Ill5SI 1

П. А. НИКОЛАЕВ
ВОЗНИКНОВЕНИЕ

МАРКСИСТСКОГО

Л НТЕРАТУ РОВЕДЕН ИЯ

В РОССИИ
(методология, проблемы реализма)
ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

1970

Печатается по постановлению

Редакционно-издательского совета

Московского университета

ВВЕДЕНИЕ
Возникновение марксистской эстетики и литератур¬

ной науки в России объясняется обычно двумя основ¬

ными причинами. Первая — та, что относится ко всем

существенным идеологическим явлениям конца XIX —

начала XX века: активизация рабочего движения и свя¬

занное с ней перемещение в Россию центра мировой ре¬

волюционной борьбы. Вторая — новые процессы в рус¬

ском искусстве, начавшем отражать данное движение:

художественный опыт русской литературы отвечал тези¬

су Энгельса о том, что поскольку полубессознательные

или сознательные попытки рабочего класса добиться

своих человеческих прав вписаны в историю, они дол¬

жны занять свое место в реализме.
Схема эта в общем верна. Однако связь между об¬

щественным движением, новой художественной практи¬

кой и ее теорией не следует, конечно, рассматривать

прямолинейно. Методологическим основанием для ана¬

лиза этой связи служат в данной работе положения

Ленина о стихийном движении пролетариата к социа¬

лизму и о правильной, научной теории социализма, воз¬

никшей как естественный, неизбежный результат разви¬

тия мысли интеллигенции. Говоря- о том, что социали¬

стическое учение к середине 90-х годов было вполне

сложившейся программой плехановской группы «Осво¬

бождение труда» и завоевало на свою сторону большин¬

ство русской революционной молодежи, Ленин охарак¬
3

теризовал положение в России: «Таким образом, налицо

было и стихийное пробуждение рабочих масс, пробужде¬

ние к сознательной жизни и сознательной борьбе, и на¬

личность вооруженной социал-демократическою теориею

революционной молодежи, которая рвалась к рабочим»1.
По аналогии можно следующим образом охарактери¬

зовать связь между новой литературой и ее теорией.

Несомненно, что искусство, возникшее на рубеже двух

веков и названное впоследствии социалистическим, ока¬

зывало воздействие на марксистскую литературную нау¬

ку, во многом определяя ее содержание. Но не случайно,

что научная теория искусства уже раньше обосновывала

неизбежность нового, социалистического пути художест¬

венного развития человечества. В частности, тот факт,

что мысль о литературе принципиально нового качества

впервые возникла в России в конце 80-х годов (в стать¬

ях Плеханова о писателях-народниках), за несколько

лет до появления произведений такой литературы, не

позволяет односторонне рассматривать указанные связи

между теорией и практикой.
Источниками подлинно научной теории искусства

служили не только новые художественные явления, но и

теоретические искания, характерные для многих домарк¬

систских литературно-эстетических систем.
Бесспорно одно: русская марксистская литературная

наука, возникшая в конце XIX века и с необыкновенной

быстротой выработавшая свои основополагающие тео¬

ретические принципы, во-первых, оказалась исторически

закономерной и своевременной, а во-вторых, решающим

образом повлияла на литературный процесс в XX веке.
Понятно, что такие немаловажные обстоятельства —

серьезное основание для того, чтобы вопрос о марксист¬

ском литературоведении того времени стал предметом

специального рассмотрения.
В настоящей работе речь идет о первом этапе в раз¬

витии этого литературоведения, связанном прежде всего

с теоретической деятельностью Плеханова, первого рус¬

ского марксиста. Но его теоретические суждения почти

по любой проблеме искусства и литературы постоянно

сопоставляются с концепциями европейских и русских

эстетиков и литературоведов, представляющих как до¬
1	В. И. JI ен И Н: Поли. собр. соч., т. 6, стр. 31.
4

марксистскую, так и марксистскую методологию. Такое

построение работы, думается, дает возможность выявить

некоторое своеобразие целого, именно первого, доле-

нинского этапа в истории русской теоретико-литератур-

ііоії мысли. Этому способствует, конечно, привлечение

материалов теоретической деятельности таких мыслите¬

лей, как Воровский и Луначарский (но только тех сто¬

рон этой деятельности, которые свидетельствовали или

о движении их мысли к марксистскому искусствознанию

или о достигнутых подлинно научных результатах).
Цель настоящего исследования — дать по возможно¬

сти полное представление о двух основных проблемах

марксистского литературоведения указанного этапа: ме¬

тодология, реализм. Осуществление этой цели объектив¬

но должно показать развитие марксистской науки о

литературе от первого к последующим этапам, что да¬

леко не всегда осознается современной исследователь¬

ской мыслью: классические положения научного литера¬

туроведения мы нередко представляем в виде готовых,

неизвестно каким историческим путем возникших фор¬

мул.
При всех просчетах русская литературная наука

марксистского направления на первом этапе обнаружи¬

ла и свое большое теоретическое богатство.
При его изучении можно решить по крайней мере две

задачи. Первая (о ней уже шла речь) —выявить истори¬

ческую потребность и неизбежность возникновения марк¬

систской науки о литературе. Здесь важно, в частности,

следующее обстоятельство. Процесс возникновения на¬

учных теорий особенно ясно демонстрирует связи мар¬

ксистского литературоведения с многочисленными разно¬

видностями материалистических и идеалистических тео¬

рий. Помимо немецкой и русской классической филосо¬

фии (прежде всего—Гегель, Белинский и Чернышев¬

ский, философско-эстетические выводы которых учтены

и работе), служившей источником для подлинной науч¬

ной эстетики, следует указать на особую роль позити¬

визма в истории эстетики и литературоведения. Без вы¬

яснения связей между позитивистской философией и

марксистской эстетикой невозможно представить полно

процесс возникновения научного литературоведения.

Очень важно при этом учитывать, что позитивизм в

эстетике — это не совсем то, что позитивизм в общефи¬
5

лософском плане: И. Тэн —это не О. Конт (еще любо¬

пытнее: критик-марксист мог быть позитивистом в фило¬

софии — Луначарский).
Изучение связей марксистского литературоведения

на раннем этапе с позитивизмом дает возможность уви¬

деть рациональное зерно в некоторых позитивистских

идеях, а, с другой стороны, констатация этих связей по¬

могает обнаружить и слабости научного литературове¬

дения на этом этапе (т. е. здесь происходит примерно

то же, что и при исследовании связи марксистской эсте¬

тики с эстетикой русской классической философии).
Так возникает проблема, по существу не затронутая

в нашей науке: проблема связи русского марксистского

литературоведения с литературоведением так называе¬

мых академических школ (философско-эстетической

основой некоторых из них был, как известно, позити¬

визм). В настоящей работе предпринята попытка дока¬

зать, что мнение большинства историков (прежде всего

буржуазных) русской общественной мысли (повторяв¬

шееся в разных вариантах многие десятилетия) о пол¬

ном антагонизме между марксистским и академическим

литературоведением весьма несостоятельно.
Вторая задача исследования — определить значение

теоретических выводов литературоведения рассматри¬

ваемого периода для современной науки. Вторую —

главную — задачу следует понимать и как установление

того, какие прежние теоретические идеи вошли в совре¬

менное литературоведение и давно стали самоочевид¬

ными истинами, и как исследование тех сторон старой

марксистской науки, которые могли бы стимулировать

развитие новых идей в литературоведении.
Знаменитое положение: кто не способен помнить про¬

шлое, тот осужден его повторять, не раз вспоминается,

когда думаешь о дискуссиях последних лет (о специфи¬

ке искусства, реализме, его типологии). Они могли быть

значительно плодотворнее, если бы отчетливо осознава¬

лись соответствующие теоретические итоги давних лет.

Уже это одно, возможно, оправдывает попытку теорети-

ко-исторического исследования данных итогов.
Особая потребность в таком исследовании возникает

тогла, когда речь идет о проблемах, которые только на¬

чинают оказываться в центре внимания современной

научной мысли, но которые были одними из главных в
6

научной литературе конца XIX века. Укажу, в частно¬

сти, на учение об общественной психологии.
Изучение прежнего научного опыта выявляет одно¬

сторонность нынешнего освещения темы: социология и

литература. Сейчас эта тема рассматривается преиму¬

щественно в плане социологического восприятия лите¬

ратуры читателями. Но какова природа социологическо¬

го восприятия писателем жизни (и, стало быть, каково

социологическое содержание литературы) — на этот

вопрос современная наука пока отвечает робко и непо¬

следовательно. Старое марксистское литературоведение

заключает для нас в этом отношении большой теорети¬

ческий урок.
Работа над этой книгой вызвана еще одним суще¬

ственным обстоятельством. Оно относится к проблеме

изучения теоретического наследства Плеханова. Это осо¬

бая проблема, судьба этого наследства в истории наше¬

го литературоведения — тоже особая 2.
В идейном развитии Плеханова очень заметна борь¬

ба двух противоположных тенденций. В определенные

периоды преобладала одна, в иные — другая тенденция.

Во второй половине своей политической и научной жнз-

ни Плеханов отдал большую дань умозрительному тео¬

ретизированию, не способному оказать полезного влия¬

ния на социальную практику. Многие его работы этих

лет можно охарактеризовать известными словами Лени¬

на: «Способ изложения своих мыслей новоискровцами

напоминает отзыв Маркса (в его знаменитых «тезах

о Фейербахе») о старом, чуждом идеи диалектики, мате¬

риализме. Философы только истолковывали мир различ¬

ным образом — говорил Маркс—а дело в том, чтобы

изменять этот мир»3. Далеко не все (считавшие себя

последователями марксизма) видели тогда это плеха¬

новское отвлеченное философствование. Л. Клейнборт

даже в 1905 году утверждал, что у Плеханова все сво¬

дилось к практике, что «он кончал своим неизменным

Carthago iqitur delend est»4.
2	См. об этом: П. А. Николаев. Эстетика и литературные

теории Г. В. Плеханова. М., «Искусство», 1968. Некоторые мате¬

риалы этой книги использованы в настоящей работе.
3	В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 11, стр. 31.
4	J1. Клейнборт. На боевом посту. «Образование», 1905,

№ 10, стр. 33.
7

Но тот же Клейнборт прав, когда в теоретических

суждениях Плеханова раннего периода находит идеи

активного преобразования мира. В самом деле, если об¬

ратиться к примеру, приводимому Клейнбортом, Плеха¬

нов, последовательно защищавший концепции детерми¬

низма, вовсе не признавал фатальной зависимости че¬

ловека от обстоятельств. Интеллигенция, говорил он в

статьях о народниках-беллетристах, ищущая возможно¬

сти разумного влияния на ход развития экономических

отношений, обязана объяснить Мишутке (сыну Ивана

Ермолаевича из очерков Г. Успенского), что он должен

освободиться от власти слепой силы экономической не¬

обходимости и научиться влиять на нее. Не случайно

основной аудиторией Плеханова тогда была не та моло¬

дежь, что остановилась, говоря словами Шелгунова, на

идеях общественного индифферентизма, а та, что внима¬

тельно изучала общественные факты, из которых логи¬

чески вытекала программа «дела».
Клейнборт заметил, что в статьях Плеханова «все

цельно, все из одного логического камня высечено»5.

Это неверно, если видеть прямую логическую связь меж¬

ду ранними и поздними работами Плеханова, но это

правильно, если говорить о содержании его трудов в

пределах определенного периода.
В целом же Плеханов является представителем пер¬

вого, доленинского этапа в русском марксистском лите¬

ратуроведении.
Эта дифференциация на два этапа вполне обосновы¬

вается исторически и теоретически.
Методология первого этапа отразила тот историче¬

ский период, когда осознание социального детерминизма

личности не отличалось всей полнотой диалектики, когда

верный в целом «монистический» взгляд на зависимость

человека от социально-исторических обстоятельств не

учитывал в должной мере обратной зависимости.
Начавшийся в конце XIX века процесс высвобожде¬

ния личности из-под власти этих обстоятельств был за¬

мечен и ранней марксистской мыслью, но она не сделала

из этих наблюдений всех методологических, а затем и

конкретных выводов, объясняющих природу политнче-
5	Л. Клейнборт. На боевом посту. «Образование», 1905,

№ 10, стр. 20.
8

ского, философского и художественного мышления, т. е.

субъективную сторону «человеческой проблемы».
Это сделал Ленин, методология которого оказалась

подлинно научной основой для понимания эстетических

критериев (благодаря чему в их интерпретации ликви¬

дировались релятивистские тенденции) и всех основных

категорий содержания произведений искусства и лите¬

ратуры, особенно тех, которые относятся к «активной»

стороне содержания — идейно-художественным и эмо¬

циональным оценкам в их многочисленных разновидно¬

стях.
В ранней марксистской мысли иногда заметны лишь

предпосылки для такого понимания. Но и они чрезвы¬

чайно важны в научном отношении и заслуживают спе¬

циального ‘рассмотрения. Тем более, что в ней есть не

одни только предпосылки.

Глава первая

МЕТОДОЛОГИЯ
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ИСКАНИЯ В РУССКОМ

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ КОНЦА XIX —

НАЧАЛА XX ВЕКА
Где исторические истоки и зародыши русской марк¬

систской теории искусства и литературы? Современные

исследователи утверждают: уже в деятельности Добро¬

любова, который к 1861 году исчерпал возможности ре¬

волюционно-демократической системы взглядов и на но¬

вом этапе своего развития шел к марксизму1. Плеханов

судил еще более категорично и обобщенно: революцион¬

ные демократы «впервые начали применять некоторые

основные положения исторического материализма к изу¬

чению истории литературы»2. Это так. Но до того, как

эстетика окончательно нашла себе опору в научном ма¬

териализме, прошло много лет, крайне неблагоприятных

для теории искусства.
Революционно-демократическая эстетика не только

не обрела нового качества, но и вообще вытеснялась

концепциями, которые были шагом назад по сравнению

с ее основными выводами. Конкретный литературно-кри¬

тический анализ еще иногда и напоминал методы Чер¬

нышевского и Белинского (в работах Михайловского,

Шелгунова, Зайцева, Ткачева), но он уже не имел пре¬

жних философско-эстетических основ. Народнические
1	См. Г. Соловьев. Эстетические взгляды Добролюбова. ;М.,

Гослитиздат, 1963.
2	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. IV. М., Соц-

экгиз, 1938, стр. 143.
J0

теоретики эстетикой в собственном смысле слова (пред¬

мет, категории) интересовались мало.
Все это очевидно.
Однако прежде чем характеризовать то, что несом¬

ненно следует считать кризисом литературно-эстетиче¬

ской мысли, необходимо предпринять попытку отыскать

в научном опыте русского, в том числе и так называе¬

мого «академического», литературоведения позитивные

элементы и даже систематизировать их. Этот путь не

является, к сожалению, традиционным для наших исто¬

рических обзоров русской литературной науки. Но, оче¬

видно, потребность во все более объективных оценках

исторического материала, которую мы ощущаем все

сильнее, должна побуждать к указанной систематиза¬

ции. Это нужно не только, так сказать, «для полноты

картины», понимаемой внешне, а, в частности, для вер¬

ного представления о марксистском литературоведении

той поры, которое пока еще изучается вне его широких

связей с русской наукой.
Теоретический аспект изучения заставляет начать

данную систематизацию с самых важных в теоретиче¬

ском отношении проблем русской литературной науки —

методологических.
В послесловии к работе Г. Лансона «Метод в исто¬

рии литературы» М. Гершензон, высоко оценивая мето¬

дологические искания французских литературоведов, за¬

метил, что для русских ученых самая мысль о существо¬

вании общих принципов истории литературы как науки—

новинка. Это — несправедливое заявление, особенно если

учесть, что оно сделано в 1911 году. К этому времени

русское литературоведение насчитывало десятки работ,

в которых специально рассматривались «общие принци¬

пы» науки. Уже в течение многих лет профессора уни¬

верситетов открывали свои историко-литературные кур¬

сы изложением общих понятий о предмете, целях и ме¬

тоде науки, почти всегда публикуя эти вступительные

лекции в научных изданиях. «История литературы как

наука», «Опыт методологического введения в историю

русской литературы XIX века», «Современное состояние

вопроса о методах изучения литературных произведе¬

ний», «Развитие истории литературы как науки, ее мето¬

ды и задачи», «Научные задачи истории литературы»—

таковы названия сочинений, составивших обширнейшую
11

серию, началом которой можно считать известную рабо¬

ту А. Н. Веселовского «О методе и задачах истории ли¬

тературы как науки» (1870).
Если рассмотреть собственные методологические со¬

ображения Гершензона (хотя бы в том же «Послесло¬

вии»), то станет понятным, почему он не увидел настой¬

чивых стремлений литературоведов сформулировать ме¬

тодологические принципы. Соглашаясь со многими

выводами и рекомендациями Лансона, Гершензон пошел

дальше французского ученого в отрицании специфично¬

сти (и значения) содержания литературы. По его убеж¬

дению, «литература, в отличие от всех других видов

словесного творчества, есть царство художественной

формы», поэтому изложение эволюции литературы «по

какому-либо другому признаку»3 не может достичь

цели.
Такой культ формы не вытекал из методологических

положений большинства крупных литературоведов ака¬

демической школы и критиков народнического направ¬

ления. Н. С. Тихонравов в статье о книге А. Галахова

«История русской словесности древней и новой» (статье,

где ученый изложил все свои основные методологиче¬

ские принципы) упрекает автора за недооценку содер¬

жания литературы XVIII века, в частности ее сатириче¬

ского пафоса, исправляет ошибку Галахова, не поняв¬

шего значение деятельности Новикова для истории рус¬

ской литературы. А. Н. Пыпин, характеризуя (в статье,

предпосланной собранию сочинений Тихонравова) мето¬

дологию Тихонравова, полностью согласился с этими

замечаниями ученого.
Но, может быть, особенно показательны не эти при¬

меры, поскольку у Тихонравова и Пыпина вообще много

точек соприкосновения и с принципами революционно-

демократической критики (не случайно, скажем, Тихо¬

нравов признавал справедливыми оценки Белинским рус¬

ской литературы XVIII — начала XIX века4) и, как уви¬

дим ниже, с марксистской эстетикой и историей литера¬

туры. Возьмем одного из активных антагонистов Плеха¬

нова— народнического теоретика Н. Кареева. Занимаясь

преимущественно экономическими и социологическими
3М. Гершензон. Послесловие. В кн.: Г. Л а н с о н. Метод

в истории литературы. М., 1911, стр. 63—64.
4	См. Н. С. Тихонравов. Соч., т. 1. М., 1898, стр. 108.
12

вопросами, он, однако, тоже отдал дань методологиче¬

ским поискам в области теории искусства и литературы.

В одной из специальных статей на эту тему Кареев, во-

первых, совершенно в духе Чернышевского (только по-

чему-то не ссылаясь на критика) определяет содержание

искусства: «общеинтересное в действительности»5, — а,

во-вторых, в соответствии с таким определением харак¬

теризует главную особенность историко-литературного

процесса: «Поэзия — главный орган воспроизведения

общеинтересного в жизни, его уяснения, приговора над

ним. Это — существенная основа содержания истории

литературы» 6.
Ясно, что Гершензон не мог включить подобные при¬

меры, говоря современным языком, в актив литератур¬

ной науки. Конечно, у него было немало единомышлен¬

ников. Некоторые из них еще с большей старательно¬

стью, чем он, пытались обосновать предпочтение худо¬

жественной форме в историко-литературных построе¬

ниях. Вот одна из типичных логических конструкций то¬

го времени. Содержание литературного произведения не

обладает нужной устойчивостью. Оно меняется вместе

с воспринимающим произведение субъектом. Устойчи¬

вым началом в искусстве является только форма, ее

особенности. Чтобы выработать самое понятие «литера¬

тура», нужно предварительно создать понятие формы.

Эта задача — всецело в ведении поэтики. И дело исто¬

рика литературы — «подготовлять материалы для это¬

го, продолжая ... изучение литературных произведений

со стороны их формы»7.
Но теоретики стали отдавать предпочтение художе¬

ственной форме столь же категорически, как и Гершен¬

зон, особенно в первые десятилетия XX века — в годы

начинающегося расцвета формалистических теорий, ког¬

да Гершензон еще не успел в должной мере оценить

методологических усилий тех, кого он мог бы считать

своими сторонниками.
С позиций же не формалистических теорий весь ме¬
5	Н. Кареев. Что такое история литературы? (несколько слов
о	литературе и задачах ее истории). «Филологические записки»,

вып. V—VI. Воронеж, 1883, стр. 14.
6	Там же, стр. 17.
7	Л. И. Пономарев. Об определении «литературы». «Уч. зап.

Казанск. ун-та», 1912, кн. II, стр. 14.
13

тодологический опыт русского литературоведения видит¬

ся иначе.
При всей необычайной пестроте научных направлений

в русском литературоведении, при его огромных методо¬

логических просчетах, при всем том, что перед возник¬

новением марксистской науки об искусстве в России на¬

ступал кризис научно-литературной мысли, разработка

методологических вопросов имела известный позитивный

смысл.
Может быть, наиболее существенно было то, что в

поисках метода часто присутствовал пафос строгой науч¬

ности литературоведческого исследования. Излагая свое

методологическое кредо, ученый, как правило, ратовал

за научную обоснованность литературоведческих выво¬

дов. Можно не принимать, например, «эволюционный»

метод В. М. Истрина (согласно которому трудно уста¬

новить принципиальные качественные изменения как в

истории, так и в литературе, поскольку главный закон

в истории — «закон преемственности», и, следователь¬

но, «настоящее есть собственно преобразованное про¬

шедшее») 3, но нельзя не увидеть, что именно благодаря

вниманию к методологии ученый смог правильно оце¬

нить плохую публицистику литературоведческих сочине¬

ний Иванова-Разумника и Андреевича (Соловьева) как

публицистику, рассчитанную на молодежь, отвыкшую от

научной работы («хлесткость фразы»9 и т. п.).
При этом изучение проблемы носило специальный

характер. Тот же Истрин, осознавая, что «изложение

самой науки» и есть «изложение ее методов», признавал,

однако, необходимость отделения (именно в целях вы¬

явления специфики понятия) методологии от науки10.

Заслуживает внимания и то, что Истрина интересует не

«учебная методология» («лаборатория науки», «техни¬

ческие приемы» исследователя), а «методология высше¬

го порядка», т. е. исходные теоретические (философские

и социологические) принципы литературоведа (скажем,

славянофильские теории и т. п.) п, и, стало быть, сте¬
8	В. М. И с т р fi и. Опыт методологического введения в исто¬

рию русской литературы XIX века, вып. 1. СПб., 1907, стр. 27.
9	Там же, стр. 31.
10	См. там же, стр. 3.
11	См. там же, стр. 4, 6, 15.
14

пень научности работы он ставит в первую очередь в

зависимость от зрелости этих исходных принципов.
Разработка методологических вопросов шла столь

интенсивно, что уже начиная с 90-х годов XIX века

предпринимались попытки разобраться в состоянии про¬

блемы и подвести некоторые итоги ее изучения. Одни из

заметных попыток такого рода — статья В. Чешихина в

«Наблюдателе» 12 и статья М. Розанова в «Русской мыс¬

ли» 13. Несколько позднее с широкими обзорами истории

вопроса не раз выступал В. Сиповский.
Любая из этих систематизаций свидетельствовала:

русское литературоведение конца XIX века складыва¬

лось под сильным влиянием позитивистской философии

искусства. Многое оценивалось высоко: и труды Кон¬

рада Геснера, «отца» истории литературы как науки

(XVI век), и весь последующий путь европейского лите¬

ратуроведения, но, по признанию большинства, теорети¬

ческое изучение литературы стало наукой прежде всего

благодаря Ипполиту Тэну. С наибольшей убежденностью

это выразил, например, В. Сиповский 14.
Есть ли положительный смысл в таком признании?

Было бы упрощенчеством ответить на этот вопрос отри¬

цательно (как и вообще зачеркнуть достижения позити¬

визма). Конечно, когда обращалось преимущественное

внимание на тэновскую апелляцию к естественным нау¬

кам и литературоведение объявлялось «родом ботани¬

ки», когда в такой апелляции видели источник литера¬

туроведческого объективизма (как и ботаника, с одина¬

ковым интересом изучающая и лавр и апельсиновое

дерево, наука о литературе не осуждает и не прощает),

это были мало перспективные заключения. Но, с дру¬

гой стороны, самое эту тэновскую апелляцию тогда рас¬

сматривали и несколько иначе — как стремление оты¬

скать объективные факторы, действующие на художни¬

ка. Тэн значительно углубил психологический метод

Сент-Бёва, ратовавшего за изучение биографии писате¬
12	См. В. Ч е ш и X и н. Главнейшие течения русской литератур¬

ной критики. «Наблюдатель», 1897, № 1.
13	См. М. Розанов. Современное состояние вопроса о мето¬

дах изучения литературных произведений. «Русская мысль», 1900,

M' 4.
14	См. В. В. С и п о в с к и й. История литературы как наука,

изд. 2. СПб., М., 1911, стр. 20.
1S

ля потому, что все дело будто бы в его личности — Тэн

обратил внимание на естественно-физиологические влия¬

ния наследственности, климата и т. д. на писателя 15. И

кроме того, дело вовсе не в одной этой апелляции.

Л\. Розанов, например, подчеркивал особую важность

широкого обращения Тэна к культурно-историческим

условиям и столь же широкого применения им прежних

психологических методов — уже не к отдельным писате¬

лям и произведениям, но к целым историческим перио¬

дам и народам 16. Когда же замечалось отступление

Тэна от широкой трактовки психологизма, оно чаще все¬

го не встречало сочувствия. Относительно тэновской тео¬

рии «господствующей способности» (объясняющей та¬

лант писателя одним главным свойством его души) тот

же М. Розанов заметил: теория неточна, ибо трудно све¬

сти к одному источнику все разнообразие психической

жизни великого писателя.
Для аналогии литературоведения с естественными

науками часто устанавливались свои пределы. Даже

столь почитаемый в России Брюнетьер вызывал к себе

критическое отношение своими попытками отождествить

литературные жанры с теми «видами», которые изучает

естественная история, поскольку при таком отождеств¬

лении литературный «вид» (роман, драма) оказывается

совершенно самостоятельным «организмом», живущим

независимо от воли писателя 17.
Поэтому, хотя в России (отчасти под влиянием Брю-

нетьера, отчасти совершенно независимо от него и даже

опережая его) были распространены «эволюционные»

теории развития литературы (Н. Кареев — «Литератур¬

ная эволюция на Западе», 1888 г., В. Плотников —

«Основные принципы научной теории литературы»,

1888 г., П. Д. Боборыкин — «Европейский роман в

XIX ст.», 1900 г., Е. Жураковский — «Симптомы литера¬

турной эволюции», 1903 г.), все-таки наиболее автори¬

тетными были не сами эти теории, а коррективы, кото¬
15	См. В. Ч е ш її X и н. Ук. соч., стр. 356.
16	См. Л\. Розанов. Ук. соч., стр. 173.
17	См. В. В. С ii п о в с к и й. Ук. соч., стр. 23. Пример этот осо¬

бенно показателен потому, что Сиповский, вообще говоря, не воз¬

ражает против указанной аналогии и считает справедливым, когда

ученый видит в истории литературы факты «борьбы за существова¬

ние», «естественный подбор» и т. д. (там же, стр. 25).
16

рые вносил в «эволюционный» метод А. Н. Веселовский,

не согласившийся с отождествлением законов истории

слова с естественными законами в природе (хотя Весе¬

ловский и пользовался словом «эволюция»). Корректи¬

вы эти были существенны — недаром Веселовский, как

мы знаем, считал историю литературы («в широком

смысле этого слова») «историей общественной мысли»18.
Метод Веселовского объявлялся «историческим» и

его отличие от «эволюционного» характеризовалось сле¬

дующим образом. В «историческом» методе заметно

стремление преодолеть схематизм историко-литератур-

ных построений. «Эволюционный» метод преимуществен¬

но ищет связи между литературными явлениями — «ис¬

торический», придавая этим поискам огромное значение,

вместе с тем изучает данные явления с точки зрения

воздействия на них внелитературных обстоятельств.

Сиповский так иллюстрировал эти различия между ме¬

тодами. Для «историка» появление «Руслана и Людми¬

лы» — факт, связанный с определенными годами жизни

Пушкина и вообще с обстоятельствами развития лично¬

сти писателя. Для «эволюциониста» «Руслан и Людми¬

ла» — это только звено в цепи эволюции определенного

типа произведения и героя, «конечный пункт эволюции

волшебного романа, столь популярного у нас в

XVIII в.»19. Это очень интересное наблюдение, развив

которое, можно прийти на первый взгляд к совершенно

неожиданным, а на самом деле закономерным выводам.

Получается так, что прямолинейное обращение к прин¬

ципам естественных наук служит методологическим

основанием для формалистических теорий в литерату¬

роведении. Но ведь известно (это будет проиллюстриро¬

вано ниже), что в подобном обращении были предпо¬

сылки и вульгарной социологии в литературоведении.

Однако парадоксального в этом, в сущности, ничего нет,

ибо, строго говоря, между вульгарной социологией и

формализмом сходства ничуть не меньше, чем различий.
«Исторический» (а применительно к Веселовскому —

«сравнительно-исторический») метод, необходимость ко¬

торого была предугадана в конце XVIII века Гердером,

не выходил за пределы позитивистской теории искусства.
18	А. Н. Веселовский. Историческая поэтика. Л., 1940,

стр. 52.
19	В. В. С и п о в с к и й. Ук. сои., стр. 36,
17

Это определяло его достоинства и недостатки. И в тех

вариантах, которые он имел в русской науке (например,

историко-культурная школа), одним из его ценных ка¬

честв все-таки следует признать свободное допущение

связей литературоведения с иными науками (как с есте¬

ственными — для анализа природы эстетического поз¬

нания, так и с общественными — для всестороннего

осмысления историко-литературного процесса). Русско¬

му литературоведению был ближе Тэн, наметивший эти

связи, чем, скажем, Лансон, воспринявший многое у

Тэна («раса», «среда», «исторический момент»), но за¬

являвший, что первые условия успеха всех наук — «их

взаимная независимость, позволяющая каждой из них

подчиняться своему объекту»20. Как понимает Лансон

специфичность науки, показывает его трактовка «объек¬

та» литературоведения. Теоретик абсолютизирует авто¬

номность этого объекта. «Литература, — пишет Лан¬

сон, — есть выражение общественной жизни: вот бес¬

спорная истина, породившая много ошибок»21. По ло¬

гике Лансона, апелляция литературоведа к другим нау¬

кам (он решительно не одобрял обращения Брюнетьера

и Тэна к естественным наукам) бесполезна потому, что

писатель воспроизводит те чувства, мечты, сожаления и

чаяния людей, что незримы, не воплощаются конкретно

в реальных фактах и в исторических документах и, ста¬

ло быть, для «проверки» полноценности этого воспроиз¬

ведения совсем не нужно обращаться за помощью к тем

наукам, которые анализируют конкретные факты и ука¬

занные документы.
Однако историко-культурный метод способствовал

серьезному обогащению представлений о литературном

процессе в России во многом именно за счет данных, до¬

бытых исторической наукой. Целеустремленная система¬

тизация исторических сведений была непременной чер¬

той большинства литературоведческих сочинений. Это

приводило к тому, что благодаря обилию таких сведе¬

ний литературоведческая работа даже независимо от

теоретических деклараций автора показывала, хотя и

не всегда последовательно, исторический детерминизм

творчества писателя. Как бы теоретически ни провоз¬
20	Г. Лансон. Метод в истории литературы. М., 1911, стр. 19.
21	Там же, стр. 28.
18

глашалась «свобода» крупного художника от условий

времени, уже самый принцип широкого и детального

освещения его биографии, определявший то, что Плеха¬

нов любил называть «моралью» труда ученого, вступал

в противоречие с теоретическим заявлением автора. Не

всегда исследователь ясно понимал «мораль» своего

труда, но несомненно, что указанное противоречие хо¬

рошо объясняет, почему литературовед, придерживаю¬

щийся марксистской методологии, мог (и должен) обра¬

щаться к подобным трудам в позитивных познаватель¬

ных целях.
Таким противоречием, вообще говоря, отмечены мно¬

гие работы историко-культурной школы. Оно было тем

удивительнее (и, следовательно, особенно заслуживает

внимания), что указанная «свобода» художника тракто¬

валась в историко-культурной школе (и не только в ней)

не очень упрощенно. Это была «свобода», так сказать,

лишь с искусствоведческой точки зрения, свобода худож¬

ника или писателя в собственном, узком, смысле этих

слов.
В данном отношении теоретическая концепция мно¬

гих русских литературоведов (Розанов, Чешихин, Си-

повский, Истрпн) напоминает следующие рассуждения

Лансона. Он готов признать исторический детерминизм

писателя как личности в целом, для него самый ориги¬

нальный художник на «три четверти составлен из эле¬

ментов, которые не ему лично присущи»22. Но чтобы

найти самого художника (и вообще мыслителя) как та¬

кового, в его своеобразии, исследователю надо отделить

эти элементы, «устранить» из Сен-Симона то, что «в нем

не Сен-Симон», ибо «чувствование, страсть, вкус, красо¬

та суть явления индивидуальные»23. Готовый признать

далее, что писатель может вбирать в себя, символизиро¬

вать собой «коллективную жизнь эпохи»24, Лансон счи¬

тает необходимым изучать эту жизнь, изучать историю

человечества. Все дело, однако, в том, что пути изучения

художника и «коллективной жизни» должны идти, по

Лансону, в «двух противоположных направлениях»25.
Так не очень сложным логическим способом констру¬
22	Г. Л а н с о н. Ук. соч., стр. 9.
23	Там же, стр. 8—9.
24	Там же, стр. 10.
25	Там же.
2*
19

ируется образ «свободного» художника и выдвигается

схема его специфического исследования. Задача диалек¬

тического соединения двух путей изучения не только не

поставлена Лансоном, но объективно им даже отрицает¬

ся (а это центральная задача, решенная марксистской

методологией, но и до сих пор не всегда хорошо осуще¬

ствляемая в историко-литературной практике).
История литературы перестает при этом быть даже

историей культуры, приобретая сугубо имманентный,

замкнутый характер. Это становится особенно ясным

после знакомства с интерпретацией идей Лансона Гер-

шензоном. Последний рассуждает: Пушкин в некотором

смысле типичнее многих Ивановых двадцатых годов, но

он смотрел на вещи субъективнее и своеобразнее дру¬

гих, и поэтому историк культуры не может прямо спи¬

сывать с Пушкина типические черты времени, не вправе

говорить, что Онегин списан с действительности и что

пушкинские убеждения характерны для его круга:

«только тогда, когда историко-литературный анализ оп¬

ределит лично пушкинский элемент в этом образе и в

этих идеях ... история культуры может использовать оста¬

ток в свою пользу»26.
Так думали тогда многие историки литературы, гото¬

вые при обращении к огромному художественному даро¬

ванию вообще отказаться от «исторической» точки зре¬

ния 27.
Многие, но не все. Литературный процесс в трактов¬

ке иных ученых представлялся не автономной областью

одной науки, а сферой изучения — на равных «право¬

вых» основаниях — историками культуры, социологами

и т. д. С полным сочувствием приводились известные

слова А. Н. Веселовского: «История литературы напо¬

минает географическую полосу, которую международ¬

ное право осветило, как res nullius, куда заходят охо¬

титься историк культуры и эстетик, эрудит и исследо¬

ватель общественных идей. Каждый выносит из нее то,
26	М. Гершензон. Послесловие. В кн.: Г. Лансон. Метод

в истории литературы, стр. 71.
27	См. цит. выше работу В. Истрина, где заявляется, что по

отношению к Толстому и Достоевскому «историческая» точка зре¬

ния окажется непрнложимой (стр. 67—68). Ниже будут приведены

аналогичные суждения Д. Овсянико-Куликовского и Н. Котлярев-

ского.
20

что может, по способностям и воззрениям, с той же эти¬

кеткой на товаре или добыче, далеко не одинаковой по

содержанию»28.
А главное — представители основных литературо¬

ведческих школ в России, если сознательно теоретически

и не всегда искали возможности соединения тех двух

путей изучения, о которых говорил Лансон, то в процес¬

се исследовательской практики часто обнаруживали, так

сказать, точки их пересечения. Так, в работах историко-

культурной школы не раз можно заметить стремление

авторов найти в литературном процессе как самое суще¬

ственное не то, что выделяло художника из эпохи, а что

связывало его с ней. Обратимся ли мы к трактовке в

них целых литературных направлений или творческих

итогов отдельного писателя, стремление это не выглядит

случайным и исключительным. Пыпин связывал возник¬

новение романтизма с идеями французской революции

XVIII века, Тихонравов упрекал Галахова в непонима¬

нии воздействия войны 1812 года на литературу, Котля-

ревский утверждал, что настоящая ценность Белинского

выявляется только в связи с его эпохой. Оговорок при

этом было немало: и что нельзя «исторический» метод

применять «со всей строгостью», ибо это будет означать

признание полной зависимости литературы от политиче¬

ской жизни (литература сама вызывает к жизни поли¬

тические события и тем «ставит политическую жизнь по

отношению к себе в служебное положение») и что надо

учитывать способность литературы отражать «идеаль¬

ные порывы», мало общего имеющие с действительной

жизнью29. Но и в этом случае, как правило, не игнори¬

ровалась идея единого изучения эпохи и писателя.

«Только при помощи тщательного и всестороннего изу¬

чения,— писал автор, опасавшийся «строгого» примене¬

ния «исторического» метода, — всего строя известной

эпохи и движения, замечаемого в массе, будут сами со¬

бою выясняться и личности великих писателей. Только

прием восхождения от общих причин и условий к
28	А. Н. Веселовский. Историческая поэтика, стр. 53. См.

ст. Е. Аничкова «Научные задачи истории литературы». «Универси¬

тетские известия». Киев, 1896, № 4, стр. 3.
29	J1. К о л м а ч е в с к и й. Развитие истории литературы как

науки, се методы и задачи. «Журнал Министерства народного про¬

свещения», 1884, № 5, стр. 8.
21

объяснению воззрений и творчества великого поэта, яв¬

ляющегося лишь продуктом неизбежного ряда общих

условий, продуктом общего развития человечества, может

считаться действительно научным»30. Другое дело, что

ученые, во-первых, не проявляли в данном отношении

твердой методологической последовательности, во-вто-

рых, неточно или слишком узко (как это было у Котля-

ревского) трактовали явления гражданской истории и

эпоху в целом — важна сама научная тенденция (повто¬

ряю, именно тенденция, а не единичные, случайные -на¬

блюдения). Это особенно интересно тогда, когда мы

имеем дело с теоретическим обоснованием литературо¬

ведами (как было у Пыпина и Тихонравова) такой тен¬

денции, но методологически значительно и в том случае,

когда такое обоснование отсутствует. Истрин был прав,

говоря, что о методологии науки можно судить по со¬

держанию науки.
Словом, при рассмотрении методологических иска¬

ний в историко-культурной школе необходимо видеть не

одни только отрицательные итоги.
Тот же принцип следует применять и по отношению

к другой школе, выросшей также в основном на почве

позитивизма — психологической, хотя ее методология

еще более уязвима.
Сначала — об ее крупных просчетах. Не отвергая

тэновской «расы», «среды» и «момента», сторонники

«психологического» изучения литературы полагали, что

знание времени, климата, состава семьи и вообще всех

внешних обстоятельств жизни писателя нужно лишь для

проверки догадок относительно психологических

свойств писателя — догадок, которые появляются после

знакомства с его сочинениями. Подтвержденные биогра¬

фией, эти догадки становятся истиной. Причем, есть пи¬

сатели, всей биографии которых и не нужно знать: на¬

пример, романтики, полно раскрывающиеся в своих

произведениях31. Чем порождены подобные соображе¬

ния? Убеждениями, что причиной возникновения худо¬
30	«Журнал Министерства народного просвещения», 1884, № 5,

стр. 17.
31	Достаточно выяснить некоторые детали внешнего облика пи¬

сателя. Например, у Гюго было сильное и острое зрение, он схва¬

тывал «резкие противоположения света и тени», что объясняет

«свойства его воображения» (3. К. Очерки теории литературной

критики. «Русский вестник», 1897, № 3, стр. 275).
22

жественных произведений является только «индивиду¬

альность автора, физическая и нравственная»32. Не уди¬

вительно, что ссылки на тэновские три условия и заяв¬

ления, будто ни один великий писатель не имел успеха,

если не соответствовал духу эпохи, в конце концов ока¬

зываются просто данью теоретической моде, ибо: насто¬

ящий писатель «стоит выше духа своего времени и сре¬

ды», он изображает «общечеловеческие мысли и чув¬

ства», «человека всех времен», а вообще «очень ориги¬

нальное произведение служит больше выражением

самого автора, чем окружающего его общества»33.
Вариантов смешения биографического и психологи¬

ческого методов было множество. Подчас цели «психо¬

логического» исследования допускали изучение даже,

например, политических взглядов писателя. Но эти цели

диктовали такое логическое построение: историк литера¬

туры будет изучать политические взгляды Пушкина во¬

все не потому, что они его интересуют — по существу

они ему безразличны, но литературовед видит в них про¬

явление душевного уклада писателя и потому будет пы¬

таться «извлечь из них то общепсихологическое указа¬

ние, какое из них может быть извлечено (например, о

чувственном отношении Пушкина к силе и принуждению

в мире...)»34.
Впрочем, указанное смешение методов, распростра¬

нившееся после литературоведческих опытов Сент-Бёва,

многими «психологами» не признавалось обязательным.

В России пользовался популярностью и Эннекен, от¬

вергавший биографизм Сент-Бёва на том основании, что

душевную организацию писателя можно определить с

помощью одного лишь эстетического анализа его произ¬

ведений. Так думал и Брандес, ученый, не менее ува¬

жаемый русскими литературоведами. Эннекен выдвинул

понятие «эстопсихологни» — психологического метода,

исследующего эстетические эмоции, которые возбужда¬

ются художественным произведением. Эннекену каза¬

лось, что «нет такой эстетической особенности, которая

не нашла бы себе соответствующей психологической

особенности»35.
32	«Русский вестник», 1897, № 3, стр. 272.
33	«Русский вестник», 1897, № 5, стр. 287.
34	М. Гершензон. Ук. соч., стр. 69.
35	Э. Эннеке н. Опыт построения научной критики. СПб.,

1892, стр. 47.
23

Трудно охарактеризовать конкретные выводы, к ка¬

ким приходили русские литературоведы, принимавшие

теоретические рекомендации родоначальника «эстопси-

хологии»: наиболее активно воспринимались идеи Эн-

некена в среде художественных критиков (и группой

психиатров, занимавшихся изучением искусства).

В 1894 году, выступая на первом съезде художников,

П. Викторов свел критерий художественности к соответ¬

ствию определенных художественных средств нормаль¬

ным эстетическим эмоциям, которые в свою очередь от¬

вечают естественному ходу человеческих представлений

(без чрезмерных эффектов, угнетающих мозг и весь ор¬

ганизм). Стало быть, художник, «создавая содержание

картины... не может нарушать законов психо-физиоло¬

гии» 36.
Были литературоведы, которые даже иронизировали

по поводу теории Эннекена, видя ее эклектичность и

эпигонский характер (окрошка из идей Буало, Сент-Бё-

ва и Тэна), что вполне естественно. Почему было не

говорить о ней: «социологический анализ а' 1а Тэн»

(Чешихин), если Эннекен под социологическим анали¬

зом имел в виду исследование лишь душевного мира по¬

читателей поэта и писателя. Иные литературоведы

(М. Розанов, Ц. Балталон) относились к концепции Эн¬

некена с серьезным вниманием, что имело отрицатель¬

ные последствия для методологического развития лите¬

ратуроведения.
Но «психологический» метод имел и другие вариан¬

ты. Будучи соединен (конечно, тоже эклектически) с

принципами социологического анализа, он неожиданно

обращал интерес исследователя к таким сторонам со¬

держания литературы, которые были специфичны для

нее и раскрытие которых разрешало многие сложные

проблемы историко-литературного процесса. Родоначаль¬

ником (а, может быть, наиболее активным сторонником)

одного из этих вариантов был Д. Овсянико-Куликов-

ский, благодаря которому в литературоведении получи¬

ло широкое распространение понятие «общественной
36	П. П. Викторов. Очерки эволюции нашей художественной

и публицистической критики в связи с переменами во взглядах на

искусство в нашем обществе. Серия первая, очерк первый. М., 1901,

стр. 5 (Викторов не случайно отнесся отрицательно к «Ивану Гроз¬

ному» Репина и «Распятию» Ге).
24

психологии», понятие, сблизившее данный вариант «пси¬

хологического» метода с подлинно научной методоло¬

гией искусствознания.
Ниже будет подробно сказано и об этом понятии

(как и о методологии Овсянико-Куликовского в целом)

и об отмеченном сближении — сейчас необходимо ука¬

зать на то, что Овсянико-Куликовский не был одинок в

данном отношении. Как эклектик (охотно принимавший

многое, даже идеи Маркса) он мог, разумеется, случай¬

но «обронить слова». В действительности же он лишь

уловил то, что носилось в воздухе, что было подготовле¬

но Тэном и сразу же корректировалось марксизмом.

Никакой случайности не было, и литературоведы, дале¬

ко не во всем согласные с Тэном и с марксизмом, при¬

нимали это понятие.
В 1899 году А. Н. Веселовский, объявляя о своем

неприятии концепции, сводящей понятие поэзии к от¬

влеченному понятию красоты, в своих итоговых рассуж¬

дениях об исторических формах поэзии говорил о том,

что последние выработаны закономерно «общественно¬

психологическим процессом»37.
Истрин связывал появление определенных художест¬

венных типов с изменением «душевной организации»

данного поколения. Когда возникают новые идеи, их с

огромным трудом воспринимает поколение со сложив¬

шимися убеждениями (надо очиститься от старых), по¬

этому ими быстрее овладевает молодое поколение. Эта

историческая ситуация и порождает художественную

коллизию: Кирсановы — Базаров. Правда, Истрин не уг¬

лубляется в проблему, теоретически не определяет «пси¬

хологию поколения» как специфическую сторону пред¬

мета литературы. Подобно Эннекену, он подвергает

«социально-психологическому» анализу преимуществен¬

но не содержание художественных произведений, а вос¬

приятие их читателями — данным историческим поколе¬

нием: «Коснемся ли мы самого нового явления, как на¬

пример, недавнего увлечения Максимом Горьким, уйдем

ли несколько глубже, например, — в период увлечения

байронизмом... — мы имеем дело с общественной психо¬
37	A. II. Веселовский. Историческая поэтика, стр. 317.
25

логией»38. Симптоматично само обращение к понятию

«общественная психология»39.
Уже при одном таком простом обращении литерату¬

роведение служило плохой опорой неокантианским тео¬

риям, которые трактовали искусство с «эстетической

точки зрения как «незаинтересованное созерцание», а с

«психологической» — как «индивидуальное творчество,

т. е. самопроявление внутреннего «я»40.
Это обстоятельство заставляет более широко и объ¬

ективно, чем было принято до сих пор, посмотреть на

психологическую школу в русском литературоведении и

не заключать, скажем, литературоведческий опыт Овся-

нико-Куликовского в рамки определения: «буржуазная

критика»41 (столь же жесткого, сколько и неясного).
Но (этих «но» впереди еще много: слишком запутан¬

ными были методологические пути русского литературо¬

ведения), как и проблема социально-исторического де¬

терминизма, вопрос о социальной психологии не был

научно разрешен в русском литературоведении.
Серьезным препятствием этому, помимо главных гно¬

сеологических причин (исходных философских предпо¬

сылок), служила известная теоретическая робость уче¬

ных, слабая вера в возможность нахождения общего

методологического ключа к познанию литературы (хотя

желание найти его постепенно росло) и вытекающее от¬

сюда объективистское отношение почти к любым из

предлагаемых методов. Этот объективизм ученые оправ¬

дывали сложностью природы искусства, множеством

особенностей его содержания и формы, бесконечным

разнообразием "условий, влияющих на литературу и тре¬

бующих разных исследовательских подходов и приемов.
38	В. Истрин. Опыт методологического введения в историю

русской литературы XIX века, вып. 1. СПб., 1907, стр. 22.
39	Примерно тогда же Плеханов писал свою статью о Горьком

«К психологии рабочего движения в России», в содержании кото¬

рой данное понятие занимало центральное место (но трактовалось,

разумеется, иначе, чем у Истрина).
40	А. М. Евлахов. Реализм или ирреализм? Очерки по тео¬

рии художественного творчества, т. 2. Варшава, 1914, стр. 396.
41	История русской литературы, т. X. М.—Л., Изд-во АН СССР,

1954, стр. 203. «Социально-генетическое» литературоведение 20-х го¬

дов, активно обращавшееся к терминам и категориям обществен¬

ной психологии, во многом скомпрометировало литературоведческий

аспект изучения данного понятия, но это не основание для прин¬

ципиального отказа от подобного аспекта.
26

В таком объективизме — основной источник методологи¬

ческого эклектизма литературоведов.
Иногда признание полного «права» какого-либо ме¬

тода на гегемонию в данном исследовании имело неко¬

торый смысл — но только если речь шла не о главной

стороне историко-литературной проблемы. В классифи¬

кации методов, произведенной М. Розановым: филологи¬

ческий, исторический, психологический, эстетический,—

первый (текстологическая критика, интерпретация тек¬

ста) и в самом деле заслуживает высокой оценки, дан¬

ной ему ученым. Но дальше позиция Розанова вызывает

несогласие. Для него все методы равны в своем значе¬

нии — стоит только учесть исследовательский аспект,

в котором они применяются. «Исторический» — хорош

потому, что надо знать генезис литературного памятни¬

ка, что он «раскладывает» художественное произведение

на разные элементы, как они сложились в душе автора

(биографические, историко-культурного характера и

т. д.). Он хорош, далее, потому, что определяет отноше¬

ние произведения к литературной традиции (следует

ссылка на теорию «литературного заимствования» Бен-

фея, нуждающаяся, будто бы, лишь в частных поправ¬

ках: не все европейские сюжеты — восточного происхо¬

ждения). Все зависит от аспекта и от имеющегося мате¬

риала. Находятся литературные параллели — и теорию

Бенфея можно считать гигантским шагом вперед в изу¬

чении литературы. Есть подробные биографические све¬

дения — и биографизм в «историческом» методе оказы¬

вается чрезвычайно важным (только биография Миль¬

тона может объяснить «мощный дух протеста и гордого

разочарования, которым проникнуты речи Сатаны в его

«Потерянном рае»42). Когда же отсутствуют биографи¬

ческие сведения, вполне уместен, по Розанову, и «эсто-

психологический» метод Эннекена. «Эстетический» же

метод (то есть преимущественный анализ формы) тем

более приемлем, ибо он отличается наибольшей «устой¬

чивостью».
Пожалуй, особенно интересной в подобном установ¬

лении «равенства» методов была попытка воспользо¬

ваться критерием исторической относительности — она

своеобразно отражала, так сказать, дух методологиче¬
42	М. Розанов. Ук. соч., стр. 171 —172.
27

ских исканий в ту пору: с идеями историзма трудно бы¬

ло не считаться.
Розанов рассуждал так. Филологическое изучение

уместнее всего тогда, когда произведение относится к

отдаленной эпохе. Психологический анализ не очень не¬

обходим при исследовании средневековой поэзии с ее

«незатейливостью душевных движений» и неизбежен,

когда рассматривается поэзия новых времен, усложнив¬

ших психическую жизнь людей. Эстетическое изучение

применимо лишь к таким явлениям, которые вышли из

первобытной стадии развития. Исследование же отноше¬

ния памятника к литературной традиции (сравнительно-

историческое литературоведение) имеет большое значе¬

ние главным образом применительно к средневековой и

народной поэзии, отличающейся «сравнительною устой¬

чивостью» содержания и формы 43.
Мысль об использовании всех методов была единой

для многих литературоведов — варьировались лишь ар¬

гументы в ее пользу. Чешихину (считавшему ее совер¬

шенно бесспорной и «простой, как колумбово яйцо»),

например, казалось, что и нельзя не пользоваться «со¬

вокупностью всех методов», выработанных в течение мно¬

гих веков, до тех пор, пока литература в своих течениях

не достигнет совершенства и «высшего порядка»44.
Для Чешихина наиболее привлекательна точка зре¬

ния Брандеса, убежденного в том, что всестороннее

«разъяснение» художественного произведения можно

осуществить только с помощью всех методов, достигну¬

тых наукой в течение трех последних столетий, и что

сама совокупность всех исследовательских принципов и

дает тот «знаменитый научный метод», составляющий

в новейших литературно-критических кружках «злобу

дня» 45.
Конечно, ученые иногда не скрывали своих симпа¬

тий к определенному методу, но, как правило, не склон¬

ны были при этом отрицать и другие методы. Это отно¬
43	М. Розанов. Ук. соч., стр. 181 —182.
44	«Наблюдатель», 1897, Лг° 1, стр. 287. Как и позднее Розанов,

Чешнхнн считает, что преимущественное использование в конкрет¬

ном случае того или иного метода зависит от изучаемого вопроса:

сюжет — сравнительно-исторический метод, связь художника с его

произведением — принципы Сент-Бёва.
45	Там же, стр. 360.
28

сится даже к сторонникам тех методов, которые находи¬

лись в процессе возникновения, завоевывали свое право

на существование и уже тем самым противостояли ут¬

вердившимся научным направлениям. Последователь,

например, «эволюционного» метода был убежден в том,

что есть группа литературных явлений, которую не мо¬

жет объяснить «историк», поскольку их нельзя опреде¬

лить хронологически (странное понимание историзма!):

обрядовая песня, реалистическая сказка и т. п. Следуя

историческому методу, нельзя написать «истории народ¬

ной поэзии», так как здесь «для истории нет точек опо¬

ры, нет хронологии», у «эволюциониста» же «перемешан¬

ные куски картины» найдут свое место в научной схеме.

«Историк, например, никогда не объяснит появление

Кольцова: только эволюционист сумеет связать его с на¬

родной и искусственной поэзией»46.
Однако эти теоретические положения не побуждали

их автора полностью отвергать исторический метод. По¬

лезность последнего обнаруживается сразу, как только

дело касается периодов, когда заметно совпадение эво¬

люционного развития литературы с историческим про¬

цессом (как, например, в древней Греции).
Таковы были формы эклектизма, являющегося одной

из причин того скептического отношения к дореволюци¬

онному литературоведению, которое утвердилось в со¬

временной литературной науке. Всякий эклектизм от¬

талкивает, особенно если дело касается сложных мето¬

дологических вопросов. Но, может быть, стоит пытаться

отыскивать рациональные начала в старых литературо¬

ведческих системах (прежде всего академической шко¬

лы), пусть иногда и эклектически соединенных (а иногда

и не эклектически)? Иначе мы не сможем понять, поче¬

му научная методология марксистского литературоведе¬

ния в процессе своего формирования была тесно связа¬

на с методологическими исканиями академического ли¬

тературоведения.
Последнее бросается в глаза, когда обращаешься к

теме, продиктованной логикой изучения исторического

материала: Плеханов и русское академическое литера¬

туроведение.
46	В. С и п о ô с к и й. История литературы как наука, стр. 38.
29

Г. В. ПЛЕХАНОВ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

АКАДЕМИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ
В известных замечаниях Чернышевского о Геннади и

Тихонравове, «знающих наизусть Сопикова и смирдин-

ский каталог с тремя прибавлениями»47, нетрудно заме¬

тить иронический оттенок. Он не удивителен, если учесть

время, когда были сказаны эти слова,— 1853 год. Чер¬

нышевский, с горечью наблюдавший тогда вытеснение

социально-активной литературной критики «чистой биб¬

лиографией», мог видеть в принципах академической

науки измену историко-литературным заветам Белин¬

ского.
Но и впоследствии, когда годы «библиографического

храпа» (Добролюбов) остались позади, революционно-

демократическая критика сохраняла некоторое недове¬

рие к академической школе в литературоведении. В этом

смысле сатирическое изображение Щедриным в «Совре¬

менной идиллии» ученого собрания, которое так и не

разрешило вопроса о пушкинской «Черной шали» («три

партии образовались»), заключало в себе серьезное

обобщение. Для такого отношения было несколько при¬

чин. Во-первых, стремление отыскать социальное содер¬

жание в любом литературном труде демократическая

мысль распространяла и на литературоведческие разы¬

скания; это было специфично для нее. Во-вторых, ака¬

демическое литературоведение стало приобретать в рус¬

ской научной и общественной мысли большой вес лишь

в последние десятилетия XIX века, когда оно, развиваясь

необычайно интенсивно, все чаще приходило к широким

обобщениям.
Его авторитету способствовало в эти годы и то, что

лучшие представители науки преодолевали односторон¬

нее отношение к тезисам революционно-демократической

эстетики и критики, часто давали им объективную оцен¬

ку.
В этих условиях марксистская литературная мысль,

во многом опиравшаяся в своих теоретических исканиях

на наследие шестидесятников и активно защищавшая

его, не пренебрегала исследовательским опытом акаде¬

мической школы. Напротив, она стремилась учесть все
47	Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., в 16-ти томах,

т. XV. М., Гослитиздат, 1950, стр. 905.
30

достижения академической науки, хотя и вносила, разу¬

меется, подчас существенные методологические коррек¬

тивы в ее выводы.
Исследовательская практика Плеханова является

хорошим примером в этом отношении.
Но понятно, что тема, как она обозначена в названии

раздела, слишком широка для освещения ее в одном

обзоре. В данном случае будет речь идти только о тех

ее сторонах, которые связаны прежде всего с непосред¬

ственным отношением Плеханова к конкретным материа¬

лам и выводам ученых, представлявших академическое

литературоведение. Разумеется, характеристика этого

отношения может иметь научный смысл лишь в том слу¬

чае, если постоянно учитываются методологические раз¬

личия между марксизмом и указанным литературоведе¬

нием со всеми разновидностями теоретических предпо¬

сылок и исследовательских приемов последнего.
Исходным моментом для понимания этих различий

может служить плехановское отношение к позитивизму,

поскольку именно это учение было философской основой

большинства литературоведческих методов академиче¬

ского направления.
И тезисы культурно-исторической школы и «психоло¬

гический» метод, а также эклектическое смешение по¬

добных принципов (в «чистом» виде они вообще были

редко представлены) — все это в большей или меньшей

степени было связано с теориями «положительного»

опыта. Иногда даже конкретная литературоведческая

классификация типов писателей осуществлялась с помо¬

щью терминов позитивизма.
Показательно в этом смысле, например, учение

Д. Н. Овсянико-Куликовского о двух формах художе-

ственого познания: наблюдении и опыте и соответствую¬

щих им двух типах художников — наблюдателе и экспе¬

риментаторе, занимающихся «опытным творчеством»48.
Сторонники «психологического» направления в лите¬

ратуроведении часто искали опору в отвлеченных рассу¬

ждениях И. Тэна о «моральной температуре», от кото¬

рых протягивались нити к признанию самодовлеющего

психологизма.
48	Д. Н. О в с я н и к о-К у л и к о в с к и й. Гоголь, изд. 2. СПб.,

1907, стр. 46.
31

А самое главное — исходные положения историко-

культурного метода непосредственно вытекали из тэнов-

ского позитивизма. Во всяком случае тот методологиче¬

ский тупик, в котором часто оказывались представители

данной школы, особенно заметен в построениях Тэна.

<Юбщее положение вещей», влиявшее, по концепции

Тэна, на искусство, включало в себя помимо имущест¬

венных и социальных явлений и такие идейные формы.,

которые были столь же производными, как и формы ис¬

кусства (например, виды религии). Так в причину вклю¬

чалось то, что было следствием. Это был очень типичный

для философской мысли того времени логический про¬

мах.
Плеханов уловил и точно охарактеризовал его.

«В самом деле, — писал он своему безымянному адре¬

сату, в котором угадывается последователь позитивист¬

ской точки зрения, — вы хотите, милостивый государь,

чтобы ход культуры определялся также и другими «фак¬

торами». Я спрошу вас: принадлежит ли к их числу ис¬

кусство? Вы ответите, разумеется, что да, и тогда у нас

получится следующее положение: ход развития челове¬

ческой культуры определяется ... развитием искусства, а

развитие искусства определяется ходом развития чело¬

веческой культуры»49.
Такой идеалистический взгляд на историю лежал в

основе и «культурно-исторического» изучения литерату¬

ры. Н. Котляревский, воспринявший позитивизм через

эклектические коррективы М. Гюйо (оказал «решитель¬

ное и благотворное влияние»50), утверждал, например,

что настоящую ценность Белинского можно выявить,

лишь только установив его связь с эпохой. Но что в ито¬

ге оказалось у Котляревского включенным в понятие

эпохи? Условия личного существования Белинского (ма¬

териальная бедность и т. д.), некоторые идейные иска¬

ния времени (романтизм, философский идеализм) 51.
Более того, у Овсянико-Куликовского можно заме¬
49	Г. В. Плеханов. Собр. соч. в 24-х томах, т. XIV. М.,

Госиздат, 1924, стр. 30 (дальнейшие ссылки на это издание — в тек¬

сте).
50	Н. Котляревский. Старинные портреты. СПб., 1907,

стр. 448.
61 См. там же, стр. 160—170.
32

тить стремление вывести личность художника-гения во¬

обще из-под влияния «времени и пространства»52.
Мы без труда представим плехановское отношение

к указанным методологическим просчетам русских лите¬

ратуроведов.
Конкретный историзм в понимании развития искус¬

ства и литературы требовал от марксиста верности тези¬

су о социально-историческом детерминизме творчества

каждого писателя, и Плеханов был последователен в

этом отношении.
Кроме того, принципиальные отличия его методоло¬

гии от методов академической школы выражались в раз¬

ной трактовке исторической преемственности идеологи¬

ческих форм. Точка зрения Плеханова такова: «В исто¬

рии умственного развития человечества — как и в исто¬

рии всякого развития — последующая фаза всегда тесно

связана с предыдущей» (X, 334). А у Овсянико-Куликов-

ского мы читаем: «Вообще в нашем умственном и обще¬

ственном развитии нет последовательной преемственно¬

сти идей, настроений, идеалов»53.
Но при оценке русского академического литературо¬

ведения вовсе не следует ограничиваться характеристи¬

кой только его методологических предпосылок (как это

было у нас до сравнительно недавнего времени). Благо¬

даря богатству своего фактического материала, глубине

анализа многих историко-литературных фактов, точно¬

сти выводов (сделанных часто вопреки методологиче¬

ским установкам) оно заслужило высокого признания и

объективного рассмотрения. Опыт Плеханова в данном

случае поучителен.
Укажу сначала на внешнюю сторону отношения Пле¬

ханова к деятельности русских ученых академической

школы. Прежде всего небезынтересно то, что он охотно

участвовал в изданиях, руководимых Овсянико-Куликов-

ским (в известной «Истории русской литературы XIX

века» он опубликовал такие свои значительные работы,

как «Герцен-эмигрант» и «Виссарион Григорьевич Бе¬
52	Д. Н. О в с я н и к о-К у л и к о в с к и й. Собр. соч., т. I. СПб.,

1909, стр. 166.
53	Д. Н. О в с я н и к о-К у л и к о в с к и й. История русской ин¬

теллигенции, ч. 1. М., 1906, стр. 7—8.
З П. А. Николаев	33

линский») 54. Причина этого не только в научной авто¬

ритетности издания, но и в некоторых привлекательных

особенностях идейного пафоса «Истории»: сочувствие де¬

мократической интеллигенции, защита реализма и лите¬

ратурной критики Чернышевского и Добролюбова55.
Еще более существенно то, что Плеханов тщательно

изучал многочисленные труды историков литературы.

Самое красноречивое свидетельство тому — сотни ссылок

на эти труды в плехановской «Истории русской общест¬

венной мысли», где имена Н. С. Тихонравова, П. П. Пе¬

карского, В. В. Сиповского, А. Н. Пыпина, Б. JI. Модза-

левского произносятся с большим уважением.
Плеханов признавался, что из книги А. Н. Пыпина

«Белинский, его жизнь и переписка» он взял (для одной

своей работы о критике) «большинство данных, относя¬

щихся к истории умственного развития Белинского»

(X, 217).
Книга Н. Котляревского о Лермонтове послужила

для Плеханова (как это видно из его статьи «Герцен и

крепостное право») материалом для существенных теоре¬

тических выводов. Сопоставляя (в той же статье) твор¬

чество Герцена и Гоголя, Плеханов опирается на наблю¬

дения А. Веселовского в его книге «Герцен — писатель»56.
Говоря о Княжнине, Плеханов отсылает читателей

к «интересной статье» Ю. Веселовского о драматурге

(XX, 229).
Но эти примеры — а они бесчисленны — достаточно

известны. Есть и другие, не отмеченные в научной лите¬

ратуре, свидетельства плехановского внимания к подоб¬

ным трудам.
В библиотеке Дома Плеханова (Государственная пуб¬

личная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина)
54	Несомненно, что и Овсянико-Куликовский дорожил участием

Плеханова в этом издании. См. «Литературное наследие Г. В. Пле¬

ханова», сб. VI. М., Соцэкгиз, 1938, стр. 108.
55	Вообще Плеханов не отмечал в русском литературоведении

того стремления к политическому консерватизму, идейной реакцион¬

ности, которыми отличалась, по его мнению, русская философская

наука академического направления (основное издание академиче¬

ских философов — журнал «Вопросы философии и психологии» —

Плеханов считал органом «торжествующей реакции» — VIII, 311).
56	В споре о том, кому принадлежали письма Дальновида (пе¬

чатавшиеся в «Почте Духов» Крылова) Плеханов — на стороне

Алексея Веселовского, который вслед за А. Пыпиным приписал их

Радищеву (XXII, 360).
34

хранятся книги русских историков литературы с много¬

численными заметками Плеханова на полях. Среди них:

«Сочинения» Н. С. Тихонравова (тт. I—III. М., 1898),

«История русской литературы» А. Н. Пыпина (т. IV,

изд. 3. СПб., 1907), «Западное влияние в новой русской

литературе» Алексея Веселовского (М., 1910), «В. А.Жу¬

ковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения»

А. Н. Веселовского (СПб., 1904), «Старинные портреты»

Н. А. Котляревского (СПб., 1907), «Литературные на¬

правления Александровской эпохи» Н. А. Котляревского

(СПб., 1907), «Литературные очерки» Ю. А. Веселовского

(т. I. М., 1900) и др.
Заметки содержательны и говорят об активном пле¬

хановском восприятии материалов и теоретических поло¬

жений в этих книгах.
Каковы же внутренние связи и расхождения (в их

конкретном научном содержании) между концепциями

Плеханова и суждениями упомянутых русских литерату¬

роведов?
Начнем с А. Н. Пыпина. Для Плеханова много зна¬

чила близость этого «очень известного теперь ученого

писателя» (V, 25) к Чернышевскому; он знал о большой

роли, которую играл Пыпин в жизни Чернышевского, осо¬

бенно в последние годы.
Интересуясь более всего работами Пыпина о Белин¬

ском и его эпохе, Плеханов солидаризуется с рядом вы¬

водов ученого. «Важное замечание», «справедливое за¬

мечание», «совершенно справедливое замечание»57 — эти

плехановские оценки типичны и они относятся к самым

различным тезисам Пыпина: о том, что понятия в фило¬

софском кружке Станкевича составляли цельную теорию,

имевшую свой метод, о том, что гегелевская философия

служила в Германии опорой «существующего порядка

вещей», о несостоятельности идеалистической эстетики.
Особенно привлекательно для Плеханова стремление

Пыпина увидеть в «примирительном периоде» Белин¬

ского (одна из основных тем в плехановских работах

о критике) перспективные теоретические начала. Утвер¬

ждение Пыпина, что каким бы отвлеченным ни было в

данном периоде «сближение» Белинского с действитель¬
67	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI. М., Соц-

экгиз, 1938, стр. 160, 162.
3*
35

ностью, оно являлось «шагом вперед» по сравнению с

«прежними уклонениями от всякого подобного сближе¬

ния»58,— надо поставить в прямую связь с концепцией

Плеханова, согласно которой Белинский принял гегелев¬

скую теорию «примирения» с действительностью потому,

что осознал бесплодность вражды своего «абстрактного

идеала» с действительностью.
Одобрение Плеханова вызывали многие теоретические

предпосылки в историко-литературных высказываниях

Пыпина. Вот один из интересных примеров. По поводу

слов Пыпина: «Гоголь поставил себе задачу, которая

была невыполнима, потому что невыполнимо было соз¬

дать произведение в духе «Выбранных мест» и сохранить

ь нем те особенности его художественного творчества,

которые дали ему славу и составляли его действи¬

тельную силу» — Плеханов пишет (на полях книги):

«Верно» 59.
Но столь же нередки и случаи несогласия Плеханова

с Пыпиным. Во-первых, расхождения в конкретных оцен¬

ках. Так, Плеханов утверждает (в статье «О Белин¬

ском»), что Пыпин составил себе неправильное представ¬

ление об отношении Белинского к народу. Так, по поводу

замечания Пыпина о полной поглощенности Белинского

до переезда в Петербург эстетическими проблемами Пле¬

ханов пишет (на полях книги): «Это не так: не только

этим»60. Еще один пример. Как известно, Пыпин высоко

оценивал русскую литературу XVIII века, богатство ее

содержания. Плеханов в целом принимал общую концеп¬

цию Пыпина, однако по поводу слов ученого: «в течение

всего XVII 1-ого столетия уровень ее (поэзии.— Я. Н.)

содержания почти не повысился» заметил (на полях

книги): «А ода «Вольность» Радищева?»61.
Во-вторых, и это существеннее всего, многие выводы

Пыпина неприемлемы для Плеханова вследствие их ме¬

тодологической уязвимости. Заявив, что он взял из книги
58	А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка, т. 1. СПб.,

1876, стр. 224.
59	Библиотека Дома Плеханова, шифр Д. 6195. А. Н. Пыпин.

История русской литературы, т. IV. СПб., 1907, стр. 519 (далее —

БДП).
60	БДП, шифр Д. 6197. А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и

переписка, т. 1. СПб., 1876, стр. 104.
61	БДП, шифр Д. 6195. А. Н. Пыпин. История русской литера¬

туры, т. IV. СПб., 1907, стр. 126 (подчеркнуто Плехановым).
36

Пыпина большинство данных, характеризующих идейное

развитие Белинского, Плеханов сделал немаловажную

оговорку: «мы только иначе группируем эти данные»

(X, 217). Сопоставив принципы анализа Пыпиным и Пле¬

хановым деятельности Белинского хотя бы в тот же «при¬

мирительный период» (например, Плеханов в отличие от

Пыпина не считает возможным игнорировать взаимо¬

связи между философскими и литературно-эстетическими

исканиями критика), можно предположить, что указан¬

ная оговорка продиктована методологическими причи¬

нами.
Но возникали и более конкретные поводы для пле¬

хановских возражений методологического характера.

Одно из замечаний Плеханова говорит о том, что он ясно

видел слабые стороны исторической концепции Пыпина.

Оно относится к тому месту в «Истории русской лите¬

ратуры» (т. IV) Пыпина, где автор объясняет разрыв

между высшими классами и народом в XVIII веке тем,

что первые приобретали образование, а массы или до¬

вольствовались остатками старой книжности, или пре¬

бывали в круглом невежестве. Плеханов считает такое

объяснение односторонним.
Плеханов не мог не заметить тех слабостей историко-

культурного метода, которые особенно ярко свидетель¬

ствовали о его глубоких внутренних противоречиях. От¬

меченное выше стремление сторонников этого метода по¬

ставить великого художника над «временем и простран¬

ством» давало себя знать и в историко-литературных по¬

строениях Пыпина. Ученый полагал, в частности, что

Лермонтова «менее всего можно объяснить предшеству¬

ющим развитием и современными условиями». Этот те¬

зис вызвал недоумение Плеханова62. Недоумение Плеха¬

нова естественно, поскольку, как мы увидим, он был

убежден, что творчество Лермонтова в целом и в его

отдельных моментах должно быть объяснено на основе

принципа исторического детерминизма.
Наконец, следует обратить внимание на ту сторону

историко-культурного метода, которая может быть оха¬

рактеризована словом «биографизм» и которая очень за¬

метна в работах Пыпина — у Плеханова, противника
62	БДП, шифр Д. 6195. А. П. Пип и п. История русской лите¬

ратуры, т. IV, стр. 551.
37

«эмпирической критики», эта сторона вызывала отрица¬

тельное отношение. Серьезные теоретические соображе¬

ния относительно «примирительного периода» Белинского

у Пыпина вдруг сменяются странными рассуждениями

о прямой связи бытовой жизни Белинского с его фило¬

софским вниманием к «реальности». Оказывается Белин¬

ский, будучи недоволен «беспорядком своей внешней

жизни», начал принимать благие решения об ее устрой¬

стве, и. хотя он не смог этого сделать, «с тех пор в нем

осталась мысль о необходимом дополнении абсолютной

жизни вниманием к реальным интересам «внешности»63.
Это было совсем не в духе исследовательских прин¬

ципов самого Белинского, который всегда возражал кри¬

тикам, старавшимся личной жизнью писателя объяснить

характер и историю его творчества. Наивны были, по

мнению Белинского, попытки этой «эмпирической» кри¬

тики представить дело так, будто «мрачный» характер

поэзии Байрона зависел от склонности ттоэта к ипохонд¬

рии. Плеханова полностью удовлетворяла такая поста¬

новка вопроса. В этом пункте расхождение Плеханова

с представителями историко-культурного метода, и в ча¬

стности с Пыпиным, замечаются легко.
Но данный метод в трудах других ученых академи¬

ческой школы приобретал более сложные варианты, чем

у Пыпина — особенно тогда, когда оказывался в причуд¬

ливом соединении с другими методами.
Последнее яснее всего видно в работах Д. Н. Овся-

нико-Куликовского, ученого, подчас склонного призна¬

вать справедливыми самые противоположные научные

системы.
Понятно, что эта эклектичность была в принципе не¬

хороша. Но ведь смешивались не только методологи¬

чески несостоятельные принципы. А, кроме того, наблю¬

дения и выводы, возникавшие в конкретной исследова¬

тельской практике, к счастью, не всегда строго соответ¬

ствовали методологическим положениям.
Все это, конечно, осложняет вопрос об отношении

марксистской литературной науки к деятельности такого

ученого, как Овсянико-Куликовский, но вместе с тем дает

возможность широкого сопоставления принципов и суж¬

дений П.теханова и Овсянико-Куликовского.
63	А. Н. Пып ii н. Белинский, его жизнь и переписка, т. I. СПб.,

1876, стр. 224—225.
38

Сочувственное отношение Плеханова к научной дея¬

тельности Овсянико-Куликовского объясняется не только

большими историко-литературными заслугами послед¬

него. Плеханов видел в ученом своего союзника в борьбе

против некоторых современных философских и эстетиче¬

ских идей. Оба они активно защищали Горького от зна¬

менитой троицы — Гиппиус, Мережковского и Филосо-

фова. Плеханов и Овсянико-Куликовский были едино¬

мышленниками в трактовке религиозных исканий рус¬

ской интеллигенции в начале XX века. Теоретик-марксист

полностью солидарен с ученым, когда тот видит в подоб¬

ных исканиях «стремление подводить религиозный фун¬

дамент под явления общественные» (VII, 337). Плеха¬

нов с удовлетворением писал о критике Овсянико-Кули-

ковским «богостроительства» Луначарского.
Овсянико-Куликовский не был материалистом, и, есте¬

ственно, в его рассуждениях о религии Плеханов мог

найти теоретическую непоследовательность и противоре¬

чивость, особенно когда речь шла о будущем религии

(«религиозность человека взойдет на высшую ступень...

рациональной созерцательности») — здесь, по Плеханову,

у Овсянико-Куликовского невозможное сочетание поня¬

тий (XVII, 338).
Обратившись к другим методологическим проблемам,

более близким к литературной науке, мы видим пример¬

но такую же картину взаимоотношений между принци¬

пами Плеханова и Овсянико-Куликовского. Наибольший

интерес здесь представляет, конечно, проблема «психоло¬

гического метода», со всеми относящимися к ней теоре¬

тическими понятиями.
Овсянико-Куликовский считается «основным создате¬

лем»64 этого метода, что вполне справедливо. Однако

совершенно несправедливо то, что факт этого создания

оценивается лишь отрицательно. В научной литературе

не выявлена суть проблемы, ошибочно отвергнуто одно

из важных понятий, выдвинутых ученым в связи с проб¬

лемой психологического метода.
Конечно, литературовед допускал серьезную теоре¬

тическую ошибку, когда одобрительно отзывался о рабо¬

тах психиатров В. Чижа и Н. Баженова65, объяснявших
64	«История русской литературы», т. X. М.—Л., Изд-во АН

СССР, 1954, стр. 190.
65	См. Д. Н. О в с я и и Kt)-K у л и к о в с к и й. Гоголь, стр. 227.
39

сатиру Гоголя патологической организацией нервной си¬

стемы писателя, а пушкинское стремление к гармонии —

идеальным здоровьем поэта. Но ведь в том же месте

Овсянико-Куликовский высоко оценивал значение «Очер¬

ков гоголевского периода русской литературы» Черны¬

шевского, особенно характеристику в них личности Го¬

голя, не имеющую ничего общего с «психологическими»

методами в русской критике. Верно и то, что сочувствие

Овсянико-Куликовского к этим методам выражалось не

только в декларативной форме. В исследовании, напри¬

мер, образа тургеневского Базарова он руководствовался

теорией так называемого «психологического ритма»: пи¬

сатель, страдающий слабостью воли, создал в противо¬

положность себе (для психологического равновесия или

ритма) образ сильной личности (ученый и собственный

приход к «психологическому методу» объяснял своим

бессознательным «психологизмом»66.
Но столь же верно и то, что Овсянико-Куликовский

не всегда стремился придать «психологизму» самодов¬

леющий характер, а часто видел в психологических свой¬

ствах, изображенных художником, общие черты многих

людей соответствующего времени. Он шел дальше, ска¬

жем, Н. Котляревского, заявлявшего, что Лермонтов дал

в Печорине не тип, не живой организм, а «реально об¬

ставленное отражение одного лишь момента в своем соб¬

ственном духовном развитии»67. Овсянико-Куликовский

ставит вопрос: не были ли «печоринские» черты принад¬

лежностью многих людей 30-х годов? — и отвечает на

него утвердительно.
В эгоизме Печорина он видел не патологию нервной

системы, а болезнь нравственную и общественную. По¬

этому он считал, что в художественном образе далеко

не всегда отражается лишь замкнутый психологический

мир писателя — «Горе от ума» он назвал «первым выра¬

жением общественного самосознания в поэзии»68.
И именно поэтому психология как предмет и содер¬

жание художественного изображения для Овсянико-Ку-
66	Д. Н. Овсянико-Куликовский. Воспоминания. СПб.,

«Время», 1923, стр. 35.
67	Н. А. К о т л я р е в с к и й. Михаил Юрьевич Лермонтов. СПб.,

1891, стр. 206.
68	Д. Н. Овсяник о-К у л її к о в с к и ii. История русской ИН'

теллнгендии, ч. I. М., 1906, стр. 36.
40

ликовского была «общественной психологией». Это поня¬

тие, употребляемое им часто, и является одним из цен¬

ных в пестрой системе теоретических понятий ученого.
Но оно же и сближает философско-эстетические и ли¬

тературоведческие принципы Овсянико-Куликовского и

Плеханова.
Теоретические искания в современной философской

науке, все чаще апеллирующей к социологии, привели

к признанию плодотворности попятий «общественная

психология», «социальная психология». Не удивительно,

что наконец-то исправлена данная ошибка в оценке пле¬

хановских суждений относительно данных понятий. Ее

надо исправить и в отношении Овсянико-Куликовского,

осуждавшегося за словосочетатия: «общественно-психо¬

логические типы» и т. п.69.
В знаменитой «пятичленной» формуле, с помощью ко¬

торой Плеханов объяснял место искусства и литературы

в структуре общества, есть положение об «определенном

состоянии духа и нравов» (VIII, 169) в данном обществе.

Это состояние и является «общественной психологией».
Рассмотрение этого плехановского учения (ниже бу¬

дет предпринята такая попытка) заставляет с должным

вниманием отнестись к понятию «общественная психоло¬

гия», даже если в его характеристике ученым (как это и

было с Овсянико-Куликовским) обнаруживаются серьез¬

ные теоретические промахи.
Относительно Овсянико-Куликовского это тем более

важно учесть, что он подчеркивал влияние классовой

идеологии на психологию личности и вообще говорил

о классовой психологии.
Но, конечно, на этом в значительной степени стихий¬

ном влечении к историко-материалистическому мышле¬

нию, собственно, и заканчивается сходство тезисов Овся-

иико-Куликовского с подлинно научной методологией.

Во-первых, социальная психология, по Овсянико-Кули-

ковскому, не зависит от экономических обстоятельств и

испытывает влияние преимущественно культурных усло¬

вий жизни класса. Во-вторых, Овсянико-Куликовский

был вообще склонен не объяснять причины различий

между психологическими типами и иногда превращал

простую констатацию в исследовательский принцип. По¬
69	«История русском литературы», т. X, стр. 191.
41

чему на смену одному поколению приходит поколение

с другим душевным укладом,— это, по Овсянико-Кули-

ковскому, «трудный вопрос общественной психологии,

для решения которого не всегда мы найдем достаточно

сведений», поэтому, говорил он, «для нашей цели в этом

труде важно не столько раскрыть причины, сколько

установить и описать самый факт коренного различия

в духовном облике двух поколений эпохи, о которой идет

речь»70.
Для Плеханова с его принципами «генетического»

исследования, с его учением о «двух актах» литератур¬

ной критики, направленном против описательной харак¬

теристики даже частных элементов художественной фор¬

мы, подобная постановка вопроса была неприемлема.
Подобные слабости он видел у многих ученых акаде¬

мического направления. Это не мешало ему относиться

с доверием и к «Истории русской интеллигенции» Овся-

нико-Куликовского, и ко многим материалам и наблюде¬

ниям в работах, скажем, Н. Котляревского, которые по-

своему подготавливали научные тезисы об общественной

психологии и месте этого понятия в системе литературо¬

ведческих категорий. Ведь именно книга Котляревского

с Лермонтове послужила для Плеханова непосредствен¬

ным поводом для такого существенного методологиче¬

ского вывода: «История нашей литературы очень мало

рассматривалась до сих пор с точки зрения обществен¬

ной психологии. А эта последняя, в свою очередь, очень

мало изучалась с точки зрения взаимных отношений и

взаимного влияния общественных классов»71 (XXIII, 278).
Но непоследовательность в аналитическом подходе

к историко-литературным фактам, свойственная некото¬

рым работам академической школы, всегда критически

осознавалась Плехановым.
70	Д. Н. О в с я и и к о-К у л и к о в с к и й. История русской ин¬

теллигенции, ч. I. М., 1906, стр. 46. ,
71	Здесь же (в статье «А. И. Герцен и крепостное право») Пле¬

ханов не раз сочувственно цитирует Котляревского. Неопубликован¬

ные заметки на полях книг Котляревского «Мих. Юр. Лермонтов»

(СПб., 1909) к «Старинные портреты» (СПб., 1907) говорят о поло¬

жительном отношении Плеханова к трудам ученого: в заметках —

и широкие литературные параллели и важные выводы (в полном

согласии с Котляревским) о предмете и назначении литературы.

(БДП, шифр Д. 6174, стр. 287, 290; шифр Д. 6172, стр. 28, 57, 63,

123).
42

Может быть, наиболее ясно замечалось им тяготение

к простой констатации в работах представителей сравни¬

тельно-исторического метода в литературоведении.
Во всяком случае, когда рассматриваешь учение Пле¬

ханова о литературных влияниях, прежде всего возни¬

кает мысль о различиях между аналитическими и описа¬

тельными сопоставлениями литературных фактов.
Плеханов не относился скептически к методам

сравнительного изучения. Последнее имело большую на¬

учную традицию.
В этом отношении «академическая» наука ничуть не

противоречила историко-литературным принципам рус¬

ских революционных демократов. Признавая относитель¬

ную самостоятельность литературных явлений, Герцен,

например, на этом основании считал вполне закономер¬

ным литературные влияния. Он не раз пытался конкрет¬

но исследовать причины каждого из замеченного им

влияния. Английские авторы, говорил, например, он, не

прибавляют, в отличие от французских, «для нравствен¬

ного равновесия» «по ангелу на каждого злодея»72, они

дают полную волю скептицизму и иронии. В этом отно¬

шении русская литература ближе всего к английской, вот

почему, заявлял Герцен, Байрон имел у нас влияние на

целое поколение писателей, в том числе на Пушкина и

Лермонтова. И впоследствии влияние признавалось не

тол-ько компаративистами. В книге, материалы которой

изучались (для целей сопоставительного анализа) Пле¬

хановым особенно пристально — «Западное влияние в но¬

вой русской литературе» Алексея Веселовского,— в ка¬

честве отправного положения использованы слова

Ф. И. Буслаева из статьи «Перехожие повести» о том, что

изолированное изучение немецкой, французской и рус¬

ской литературы стало решительно немыслимо. Это пол¬

ностью отвечало принципам Плеханова, заявлявшего, что

нельзя исследовать русскую литературу, не зная западно¬

европейской 73.
Работы, подобные книге А. Веселовского, привлекали

Плеханова не только указанной общей декларацией. Но

не потому, что он сам писал, как это видно из его «Исго-
72	А. И. Герцен. Собр. соч., в 30-ти томах, т. XII. М., Изд-во

АН СССР, 1957, стр. 327.
73	Об этом же категорически заявлял и Н. Тихонравов. См.

«Сочинения Н. С. Тихонравова», т. I. М., 1898, стр. 123.
43

рии русской общественной мысли», о западноевропейских

влияниях в русской литературе XVIII века — в этом ис¬

следовании он не оставлял без внимания почти ни одного

примера национальной самобытности литературного яв¬

ления (скажем, в разделах о творчестве Кантемира и

Фонвизина). Если бы внимание к таким примерам отсут¬

ствовало, допустим, в той же книге А. Веселовского, пле¬

хановское отношение к ней вряд ли было бы сочувст¬

венным.
Мы не учитываем подобной тенденции в работах ком¬

паративистов. Невозможно, разумеется, принять точку

зрения А. Веселовского, согласно которой «заимствова¬

ния, цитаты, переложения из Рейналя... являются фоном

русской бытовой картины»74 в радищевском «Путешест¬

вии из Петербурга в Москву». Невозможно согласиться

и с общим преувеличением подражательного характера

русской литературы, так невыгодно отличающим эту

книгу от исследований, скажем, Тихонравова и Пыпина.
Но тенденция, о которой речь шла выше, давала себя

знать в книге, например, в таких заявлениях: «...первый

русский сатирик (Кантемир.— П. Н.) занял видное место

в современной европейской словесности»75. Или: «80-е го¬

ды XIX века — время «мирного нашествия» русского

творчества на Западе»76. Сами цели исследования лите¬

ратурных влияний трактуются в книге Веселовского так:

«...изучать постепенное развитие, под воздействием опыт¬

ных чужеземных сил, самодеятельной национальной ра¬

боты» 77.
Кроме того, в книге часты обращения автора к соци-

ально-философским категориям, с помощью которых он
74	Алексей Веселовский. Западное влияние в новой рус¬

ской литературе, изд. 5. М., 1916, стр. 104.
75	Там же, стр. 52.
76	Там же. стр. 246. (Это была распространенная точка зрения

в академическом литературоведении. В. Истрин писал: «...вторая по¬

ловина XIX века видела расцвет оригинальной русской литературы,

вступившей в ряды литератур западноевропейских на одинаковых

правах с последними». Ук. соч., стр. 12).
77	Там же, стр. 6. В его книге о Герцене эта идея находит сле¬

дующее выражение: «...над зависимостью от иноземных и русских

предшественников высится большая самостоятельная творческая

сила»; Бельтов «не повторил скучающей онегинской пресыщенно¬

сти, ни демонических страданий Печорина» («Герцен-писатель». М.,

1909, стр. 49, 52).
44

определял литературное развитие и особенности миро¬

воззрения писателя («среднее сословие», «просветитель»),

что, конечно, не могло не импонировать Плеханову. Чи¬

тая книгу, он обратил, например, особое внимание на

следующие слова: «литература начинает находить опору

в нарождавшемся образованном среднем сословии»78.
Однако уже первая страница работы Веселовского

обнаруживает главную слабость методологии ученого: от¬

влеченность представления о взаимовлияниях художест¬

венных идей («вековечный принцип обмена идей»79) и

стремление к простому фиксированию этого взаимо¬

влияния.
Характеризуя в соответствующем разделе плеханов¬

ские тезисы о влияниях, мы увидим преимущества

марксистского подхода к данной проблеме.
Будучи представителем раннего этапа в истории рус¬

ской марксистской эстетики, Плеханов имел немало ме¬

тодологических просчетов и противоречий, поэтому на

его примере нельзя выявить всю сущность взаимосвязей

между марксистской наукой и русским академическим

литературоведением. Но уже приведенный материал, нам

кажется, убеждает в необходимости внимания к проб¬

леме этих взаимосвязей.
Проблема связи академического литературоведения

с марксистским имеет серьезное историческое значение.

Только поняв эту проблему, можно конкретно предста¬

вить некоторые явления в истории нашей литературной

науки, в том числе в годы возникновения советского ли¬

тературоведения.
Остановлюсь в этой связи на методологических иска¬

ниях одного из крупнейших советских литературоведов—

академика П. Н. Сакулиіна.
В годы рожден-ия научной методологии Сакулину

пришлось испытать влияние разных, подчас совершенно

противоположных философско-эстетических идей — в си¬

лу их необычайной устойчивости и распространенности

в европейской науке. Это было правилом почти для каж¬
78	БДП, шифр д. 6145. Алексей Веселовский. Западное

влияние в новой русской литературе. М., 1910, стр. 39. (Подчеркнуто

Плехановым. На полях: NB, а на титуле книги — заметка: «Ли¬

тература и среднее сословие»).
79	Алексей Веселовский. Западное влияние в новой рус¬

ской литературе, стр. 1.
45

дого ученого, овладевавшего марксистской методологией.
Тем более это естественно для Сакулина. В русских

академических школах, как говорилось выше, признава¬

лось «равенство» методов.
В этих условиях Сакулину трудно было избежать ме¬

тодологического эклектизма. Всякий эклектизм плох,

однако в данном случае стоит учесть следующее: ученый

стремился взять рациональное начало в разных систе¬

мах, а не слепо следовал им. Иначе невозможно объяс¬

нить, почему Сакулин, в одних случаях нападая, скажем,

на «эстопсихологов», склонен был искать союза между

социологией и эстопсихологией80. Идеи социального де¬

терминизма могли помешать понять личность художника

как индивидуальность.
Сакулин-литературовед формировался^ рамках ака¬

демической науки. Это обстоятельство (если мы отка¬

жемся от традиционного одностороннего взгляда на эту

науку) было одной из причин, не позволивших Сакулину

оказаться в плену социологических схем. Причину эту

помогает понять замечание Луначарского, сказавшего

о «больших заслугах» Сакулина «в области приближения

академического литературоведения к марксистскому ми¬

росозерцанию» 81. В своих исследовательских приемах

ученый оставался верен лучшим традициям академиче¬

ской школы: кропотливость, с какой собирался материал,

тщательность конкретного анализа. От этих приемов

Сакулин не отказывался даже в моменты исключитель¬

ной сосредоточенности на общих методологических проб¬

лемах.
Для самых «ортодоксальных» представителей «соци¬

ально-генетического» литературоведения личность худож¬

ника и ученого не представляла особого интереса с точ¬

ки зрения ее индивидуального своеобразия. Но вот что,

например, привлекало Сакулина в его учителе Тихонра-

вове: «При преобладании в работах Н. С. историко-куль¬

турных интересов существенное значение имели, конечно,

его личность и его миросозерцание... В его спокойно¬

научной оценке мертвящей византийской догмы или рас-
80	«По-видимому, для социологов наибольшую важность пред¬

ставляет «эстопсихология» (отдел рукописей Гос. библиотеки

им. В. И. Ленина. Архив П. Н. Сакулина, ф. 264, № 12, ед. хр. 5,

л. 15).
81	Сб. «Памяти П. Н. Сакулина». М., 1931, стр. 128.
46

колышчьего китаизма... в его замечаниях о господстве

на Руси права сильного, о нравственном принижении

женщины... во всем этом нам слышался голос свободной

научной мысли и просвещенного демократизма»82.
Видя в трудах Буслаева «целую методологическую

школу», Сакулин столь же большим достоинством уче¬

ного считал ту индивидуальную особенность, которую он

назвал «художественностью научного мышления»83.
Этому принципу он не изменял и в характеристиках

писателя. Л. Толстой, к которому сторонники «генети¬

ческих» методов любили прилагать социологические мер¬

ки и который хорошо укладывался, по их мнению, в оп¬

ределенные рамки, отличался, с точки зрения Сакулина,

необычайным своеобразием: он идет к цели, общей с

другими, но непременно своей дорогой.
Именно поэтому Сакулин писал о бесконечности

художественных исканий и выступал против «эстетиче¬

ского догматизма»84.
А отсюда в конечном счете становится понятным, по¬

чему Сакулин считал необходимым изучать не только

«каузальные факторы», но и «внутреннюю логику произ¬

ведения»85. В свою очередь это проясняет цели, которые

имел в виду Сакулин, настойчиво призывая исследовать

поэтику.
Разумеется, все это не отделяет Сакулина от «соци¬

ально-генетической» школы, а лишь подчеркивает его

особую позицию в некоторых вопросах.
Святой для него принцип «каузальности» опирался

на социологические методы исследования. Именно на их

основе он вносил существенные коррективы в выводы

«академических» школ, прежде всего историко-культур¬

ной. Его основной заботой было создание «социологиче¬

ской эстетики и поэтики», он радовался всем попыткам

в данном направлении (работы В. Фриче, И. Иоффе,

Г. Поспелова).
Сакулин повторил некоторые самые грубые ошибки

«социально-генетической» школы. Осознавая индивиду -
82	П. Н. Сакулин. В поисках научной методологии. «Голос

минувшего», 1919, № 1—4, стр. 35.
83	Там же, стр. 23.
84	П. Н. Сакулин. История новой русской литературы. Эпоха

классицизма. М., 1918, стр. 3.
85	Там же, стр. 23.
47

альное своеобразие Толстого, он мог вдруг допустить

поразительную неточность в определении социальных

истоков творчества Льва Толстого: «представитель упа¬

дочного класса», выразил «психоидеологию историческо¬

го периода» на «грани двух культур»; раннее творчество

писателя — «дворянский стиль художественного реализ¬

ма в его крупнопоместном оформлении»86.
Но хотя это было явное «злоупотребление» (научной

методологией, сводить к нему теоретические принципы

Сакулина нельзя. Отмечу еще одно обстоятельство. Уче¬

ный с сожалением замечал, как В. Фриче и В. Шуляти-

ков иногда «прямолинейно и резко заостряли методоло¬

гические принципы марксизма»87, и идея детерминизма

выступала у Сакулина в том же виде, в каком она была

известна русской философии и эстетике благодаря луч¬

шим формулировкам Плеханова.
На что следует, по Сакулину, обращать главное вни¬

мание в «социальной структуре среды», в которой разви¬

вается художественная литература? На идейно-психоло¬

гические факторы, а вовсе не на прямую зависимость

искусства от экономики, как полагал в своей «суздаль¬

ской простоте» Шулятиков, ибо таковой зависимости,

собственно говоря, не существует. Именно здесь высту¬

пает перед нами диалектика методологического мышле¬

ния Сакулина. Как помним, он писал о внимании к лич¬

ности. Применительно к историко-литературным пробле¬

мам эта его точка зрения выглядела так. Изучение

литературного процесса предполагает исследование

психологии творца. Нельзя, однако, абсолютизировать

индивидуальные особенности психологии художника. Его

психология — прежде всего коллективная, общественная.

Здесь одна из причин, почему в конечном счете худож¬

ники объединяются в группы, направления.
Конечно, это не главная причина и вообще не в этом

основная ценность тезиса об общественной психологии.

Главное — в понимании «промежуточной инстанции»

(слова Энгельса) между экономикой и искусством, а за¬

тем— в различении понятий «общественная психология»

и «идеология». Вслед за Плехановым Сакулин пытался
86	П. Н. Сакулин. Трудовая эстетика. Сб. «Эстетика Льва

Толстого». М., 1929, стр. 7, 8.
87	Отдел рукописей Гос. библиотеки им. В. И. Ленина. Архив

П. Н. Сакулина, ф. 264, № 2, ед. хр. 4, лл. 7—8.
48

конкретно определить (прежде всего в работе «Русская

литература и социализм») все специфические особенно¬

сти «не систематизированных» и «систематизированных»

взглядов. Это сохраняет живое значение и в наше время.
Сакулинское понимание общественной психологии —

не позитивистское, хотя, критикуя формалистический ме¬

тод (оба течения в нем: «формально-лингвистическое» и

«формально-философское»), он пишет о необходимости

создания «позитивно-социологической поэтики». Эту за¬

дачу не выполнила «Позитивная эстетика» Луначар¬

ского, и Сакулин сожалеет, что она была переиздана в

1923 году без изменения.
Нельзя сказать, чтобы он отвергал позитивизм пол¬

ностью; в системе Сакулина были элементы эклектиз¬

ма, недаром он смешивал философско-эстетические идеи

Плеханова и Луначарского (когда последний разделял

воззрения позитивистов и социальных дарвинистов):

«реалистическое» направление, противопоставленное Са-

кулиным «идеалистическому»,— модернизм, символизм88.
Сочувствием к позитивизму объясняется в известной

мере и высокая оценка Сакулиным историко-культурной

школы в литературоведении.
Но и здесь Сакулин занимал особую позицию. Он ни¬

когда не допускал аналогии (что делали под влиянием

позитивизма В. Фриче и П. Коган): позитивизм в фило¬

софии— реализм в литературе. Это тем интереснее и

удивительнее, что в иных случаях Сакулин допускал

терминологическое смешение: «реализм» — категория ми¬

ровоззрения 89.
Учение об общественной психологии «подсказывало»

ему другую аналогию: реализм — национальная психоло¬

гия. Он писал, что реализм больше всего отвечает психо¬

логии русского народа, и полагал, что новая русская ли¬

тература есть «сложная форма нашего национального

самосознания»90.
Последовательности здесь не было: заявив, что все

зрелое творчество Пушкина развивалось «под знаком

художественного реализма», Сакулин мог сказать об
88	См. П. Н. Сакулин. История новой русской литературы,

стр. 11.
89	См. П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм,

изд. 2, ч. I. М., 1924, стр. 520.
60	П. Н. С а к у л и н. История новой русской литературы, стр. 5.
4 п. Л. Николаев
49

«Евгении Онегине» как «усадебном романе в самом точ¬

ном значении этого слова»91. Вульгарно-социологические

тенденции были слишком сильны, чтобы им всегда мож¬

но было противостоять.
Что же позволяло Сакулину чаще всего избегать

прямолинейности позитивистских аналогий? Осознание

того, что литературоведение имеет свой специфический

предмет — литературу с ее собственными закономерно¬

стями. Изучение жизни для историка литературы, по Са¬

кулину, не цель, а средство. Эта точка зрения заслужи¬

вает особого внимания, она в основном сохранила свое

научное значение и по сию пору. Суть ее такова. Зако¬

номерность любого явления есть результат скрещения

двух моментов: детерминизма социологического, каузаль¬

ного, и внутренней логики, зависимой от природы самого

явления. Поэтому литературовед, если хочет быть диа¬

лектиком, должен рассматривать процесс художествен¬

ного творчества монистически — как часть общего, еди¬

ного творческого процесса жизни во всей его непремен¬

ной социальной обусловленности, «но обязан также

брать на учет специфическую природу явления»92.
Разные исследовательские задачи лишь диктуют раз¬

ные акценты на указанных двух моментах. Эта мысль

лежит в основе широко задуманного Сакулиным в

20-е годы цикла очерков под общим названием «Наука

о литературе». Замысел остался не осуществленным до

конца, но изданные очерки показывают, в каком направ¬

лении шла мысль ученого. Помня декартовское: «Уточ¬

няйте понятия, и вы избавите мир от половины заблуж¬

дений», Сакулин детально анализировал все категории

«каузального момента», а вместе с тем (может быть,

даже с большей тщательностью) создавал и рассматри¬

вал сложную терминологическую систему, которую мож¬

но отнести, условно говоря, к «имманентной» сфере ли¬

тературы.
В первом случае — это очерки «Социологический ме¬

тод в литературоведении», «Синтетическое построение

истории литературы»; во втором — «Теория литератур¬

ных стилей».
01	П. Н. Сакулин. Русская литература, ч. 2. М., 1929, стр. 577.
92 П. Н. Сакулин. Теория литературных стилей. М., 1928,

стр. 10.
50

На основе своего общего взгляда на искусство Саку-

лии разрабатывал принципы анализа литературного про¬

изведения во всех его содержательных и формальных

моментах. Сложность природы искусства диктует разные

пути его рассмотрения. Если, например, объект литера¬

турной критики может анализироваться как «1) само¬

довлеющее словесное искусство и 2) как социальное яв¬

ление», то отсюда следует: критик или «имманентно

остается внутри произведения» (исследуя его форму и

содержание) или «уходит из него» и, находясь на изве¬

стном расстоянии, связывает произведение с другими со¬

циальными факторами и ищет здесь критерии для эти¬

ческих, социально-политических и т. п. оценок. «Оба эти

пути по существу законны93. Эта схема поначалу ка¬

жется метафизической. Но в данном случае (как и во

всех других) необходимо вспомнить излюбленный тезис

Сакулина о синтезе. Он многопланов, универсален. Го¬

ворит ли ученый о художественном опыте великого писа¬

теля или об историческом этапе в истории культуры, он

всегда объявляет одним из главных позитивных качеств

явление синтеза. Художественный реализм Пушкина —

это некий «синтетический стиль», Пушкин «синтезировал

элементы европейской культуры в виде классицизма, ро¬

мантизма, античности и т. д.»й4.
Применительно к последующим культурным эпохам

тезис о синтезе выглядит так. Касаясь лозунга о необхо¬

димости «сбросить Пушкина с корабля современности»,

Сакулин утверждал, что культурная проблема, как она

поставлена революцией, требует очень осторожного об¬

ращения с ценностями прошлого, его использования, что,

следовательно, «и тут требуется известный синтез»95.
Разумеется, исключительная сосредоточенность на

идее синтеза могла помешать (и в действительности

иногда мешала) Сакулину полно выявить специфику но¬

вого явления, но очевидно также, что подобная идея в

ее самом широком применении (и в частности, в области

теоретико-литературных и вообще исследовательских ре¬
03	Отдел рукописей Гос. библиотеки им. В. И. Ленина. Архив

П. Н. Сакулина, ф. 264, оп. 12, ед. хр. 12, л. 4.
94	Отдел рукописей Гос. библиотеки им. В. И. Ленина. Архив

П. Н. Сакулина, ф. 264, № 2, ед. хр. 40, лл. 6, 12.
95	Там же, л. 13.
4*	51

комендаций) может предупредить против метафизиче¬

ской замкнутости.
Именно это надо иметь в виду, оценивая сакулинские

методологические замечания о критике (при этом сле¬

дует учитывать и тогдашнюю «моду» на разграничение

функций, этапов, видов литературно-критического ана¬

лиза: вспомним плехановское учение о «двух актах» кри¬

тики и аналогичные ему теории в самых разных литера¬

туроведческих школах).
Следовательно, когда Сакулин говорит о четырех ос¬

новных «типах» критики (импрессионистская, имманент¬

ная, социальная, историческая), он, в сущности, характе¬

ризует лишь разные этапы анализа и разные задачи,

осуществляемые критиком. Причем, речь идет и о кри¬

тике и об историко-литературном исследовании96. Дело

тут не только в определенной трактовке объекта крити¬

ки, но и в понимании процесса восприятия и изучения

художественного произведения. Импрессионистская и

имманентная критика связана преимущественно с пер¬

вичным актом восприятия. Последний, по мысли Саку¬

лина, необходим как «отправной пункт» аналитической

работы, он требует от ученого особой (интуитивной)

способности. Лишь затем происходит «синтетический

охват произведения или писателя во всей их художест¬

венной значимости, что составляет один из заключитель¬

ных моментов нашей работы»97.
В отличие от «социально-генетической» критики тех

лет постановка вопроса Сакулиным широка, она учиты¬

вает достижения «психологических» школ. В ряду других

моментов исследовательской работы над произведением

Сакулин устанавливает в качестве обязательного анализ

критиком своего непосредственного восприятия, пережи¬

вания.
Сакулин много размышлял о природе восприятия ис¬

кусства. Самое литературное влияние он вслед за Доб¬
96	Хотя в иных отношениях эти дисциплины, по Сакулину, и

отличаются друг от друга, ученый настаивал на точном выявле¬

нии их своеобразия. Когда, например, А. Белый выразил недоволь¬

ство современной критикой и сослался при этом на труды Д. Овся¬

нико-Куликовского и С. Венгерова, Сакулин упрекнул его в непо¬

нимании указанных различий (Архив П. Н. Сакулина, ф. 204, № 12,

ед. хр. 6, л. 6).
97	Там же, № 12, ед. хр. 6, л. 17.
52

ролюбовым ставил в решающую зависимость от психо¬

логии воспринимающего и видел в этой зависимости за¬

кономерность, ибо «не только творчество художников

представляет известные устойчивые типы, но и психоло¬

гия воспринимающих»98. Это обстоятельство, по мнению

Сакулина, объясняет, почему столь различны по нравст¬

венному и эмоциональному содержанию оценки и интер¬

претации, скажем, Венеры Милосской, нашедшие место

и в художественной литературе.
Сакулин постоянно обращался к эмоционально-чувст-

венной стороне восприятия как начальной ступени науч¬

ного познания искусства. Это не противоречит научной

методологии: вспомним известные слова Маркса о «чув-

ствах-теоретиках». Чтобы понять художника, надо «ин¬

тимно почувствовать» его — такова часто встречающаяся

мысль у Сакулина. Она, естественно, ищет опору в таких

категориях, как «воображение» и «воплощение». Эти ка¬

тегории характеризуют способность ученого к эстетиче¬

скому и нравственному «сопереживанию» вместе с

художником. Отсюда же у Сакулина огромное внимание

к такой категории, как вкус. Теоретик утверждает, что

если всякий человек должен браться за то, к чему у него

есть вкус, то за историю в целом (в том числе, стало

быть, и за историю литературы) имеет право браться че¬

ловек с «широкой амплитудой вкуса»99. Вот характер¬

ный для Сакулина тезис: «Вкус... существенная часть на¬

шего таланта как историков литературы» 10°.
Более того, говоря о важности для литературоведа

вкуса и метода 101, он склонен был иногда поставить знак

равенства между этими понятиями по их значению в ис¬

следовательской практике.
Разумеется, в этом факте нет особого научного со¬

держания, но как дополнительное свидетельство свободы

Сакулина от многих рационалистических доктрин «со-

циально-генетической» методологии он заслуживает вни¬

мания.	'
Попытки Сакулина взять рациональное в разных,

подчас противоположных научных системах не получили

тогда одобрения: в условиях, когда каждое литературо¬
98	Архив П. Н. Сакулина, ф. 264, № 12, ед. хр. 5, л. 26.
99	Там же, № 12, ед. хр. 7.
100	Там же.
101	Там же: «Нужно словеснику вкус и метод».
53

ведческое направление свято охраняло чистоту своих ме¬

тодологических доктрин, всякий намек на теоретический

«компромисс» встречался в штыки. В принципе такое

отношение справедливо, однако можем ли мы особенно

сурово судить об указанных попытках, если в последую¬

щем литературоведческом опыте (в том числе и в наше

время) они, в сущности, предпринимались постоянно?

Вряд ли мы имеем право обольщаться мыслью о полном

освобождении от принципов и приемов многих школ,

в которых Сакулин искал рациональные начала.
Вот вопрос о той же историко-культурной школе. Ко¬

нечно, уже давно стала видна уязвимость концепции

«факторов», воздействующих на литературу. Марксизм,

открывший истинные пружины исторического движения,

дал научное определение объективных «факторов»—тех,

что являются детерминантами художественного разви¬

тия. Литературоведение восприняло и попыталось при¬

менить эти идеи в своей области. Но, во-первых, оно по¬

ступило несправедливо по отношению к историко-куль¬

турной школе, сведя ее методологию к теории «культур¬

ных факторов» и игнорировав, например, мысль Пыпина

о «генетической» связи романтизма с идеями француз¬

ской революции XVIII века или, скажем, упреки Тихо-

нравова Галахову в непонимании воздействия войны

1812 года на литературу.
Во-вторых, и это главное — современное литературо¬

ведение не всегда оказывается способным установить

подлинные внутренние (причинные) связи между истори¬

ческими «факторами» и литературным процессом во всей

их диалектике. Строго говоря, эта задача еще ждет сво¬

его разрешения.
Считается аксиомой, что капитальная работа Саку¬

лина об Одоевском 102 — одна из «классических» в исто¬

рико-культурной школе. Это верно — книга издана в

1913 году, когда Сакулин еще не приступил к «социоло¬

гическому обновлению» старых методов. Но так ли уж

принципиально отличается сакулинская характеристики

исторических обстоятельств, породивших литературное

движение в первой половине XIX века, от современных

трактовок?
102	См. П. Н. С а к у л и и. Из истории русского идеализма.

Князь В. Ф. Одоевский, т. 1, ч. 1. М., 1913.
54

Вот схема в книге Сакулина. Потребности страны уже

не удовлетворяет натуральное хозяйство и крепостной

строй. Разрушается старый экономический быт. Отсю¬

да— внутренний сдвиг в стране, отражающийся в обще¬

ственной и литературной жизни. С одной стороны, уси¬

лились консервативно-националистические тенденции,

давшие аракчеевщину, с другой — появились тайные

кружки декабристов. Позднее это размежевание дало в

идейной жизни «официальную народность» и ранний со¬

циализм. Под непосредственным влиянием этих процес¬

сов во второй четверти XIX века создается националь¬

ная художественная школа: «Общий порыв к националь¬

ному самосознанию, прошедший через очистительное

горнило романтизма, выразился в создании художествен¬

ного реализма... Народность и натурализм делаются ло¬

зунгами эпохи» 103.
В современной научной (а особенно учебной) лите¬

ратуре лишь конкретизируется эта схема. Но и Сакулин

позднее шел по тому же пути. Между прочим, именно

попытки ученого преодолеть несколько абстрактный ха¬

рактер апелляций культурно-исторической школы к объ¬

ективным «факторам» заключают в себе наиболее полез¬

ный «урок» — в том смысле, что могут стимулировать

поиски еще более конкретных связей между историей и

литературой.
В исследовательском опыте Сакулина можно найти

рациональное и при типологическом изучении литера¬

турных методов и направлений. Прежде всего — само по

себе настойчивое обращение ученого к типологической

классификации. Это, как известно, сейчас одна из на¬

сущных задач литературоведческой науки.
Конечно, уже нельзя воспользоваться всеми рекомен¬

дациями Сакулина относительно сопоставления реализма

с другими методами: тут ученый разделял давнюю ошиб¬

ку русской эстетики, которая впоследствии вылилась в

формулу «реализм — антиреализм». Однако некоторые

суждения Сакулина о гносеологических корнях различных

художественных методов, а затем об идейно-содержа¬

тельных предпосылках типологии методов интересны.
103	П. Н. Сакулин. Из истории русского идеализма. Князь

В. Ф. Одоевскии, т. 1, ч. 1. М., 1913, стр. 3.
55

Думается, что современные теории романтизма как фор¬

мы отражения жизни «на основе интуиции» 104 есть в из¬

вестной степени развитие мысли Сакулина об идеалисти¬

ческой философии, «ирреализме мышления»105, являю¬

щихся основой романтического мировосприятия.
Еще более точен Сакулин в установлении самих ти¬

пов романтизма: «сентиментальный», «философский»,

романтическая народность, «индивидуалистический».

Конкретное «прикрепление» писателей к этим типам не¬

верно у Сакулина лишь относительно последнего типа

романтизма.
Особенно удачно классифицировал Сакулин разно¬

видности сентиментализма: «чувствительный» (Карам¬

зин), «дидактический» (Ф. Эмин) и «социальный» (Ра¬

дищев)— это признано современной литературоведческой

мыслью.
Аргументация в пользу такого типологического раз¬

деления отличается у Сакулина, как правило, историко-

литературной конкретностью и точностью.
Надо сказать, что пример Сакулина, подтвердивший

возможность перехода от «академических» принципов ис¬

следования литературы к марксистским, далеко не еди¬

ничен в истории русской литературной науки.
Но если была реальна возможность такого перехода,

то нельзя исключать и возможности связей между этими

научными направлениями на одном историческом этапе.

Это, в частности, и показал исследовательский опыт Пле¬

ханова.
Возвращаясь к Плеханову, .надо заметить, что изуче¬

ние его опыта очень расширяет наше представление об

источниках и связях марксистского литературоведения и

вследствие этого заключает в себе исторический интерес.

Вместе с тем пример Плеханова заставляет думать, что

критическое использование достижений старого акаде¬

мического литературоведения может удовлетворить и

некоторые практические нужды современной историко-

литературной науки.
104	У. Р. Ф о X т. Некоторые вопросы теории романтизма. В сб.:

«Проблемы романтизма». М., «Искусство», 1967, стр. 82.
105	П. Н. Сакулин. Русская литература, ч. 2. Новая литера-

т\ра. М., 1929, стр. 349.
56

КРИЗИС ЛИТЕРАТУРНО-ЭСТЕТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
Но в свете теоретического опыта Плеханова стано¬

вится ясным и другое: никакое самое тщательное — в луч¬

ших академических традициях — исследование фактиче¬

ского материала, никакие плодотворные теоретические

рекомендации (замечательные в отдельных случаях) не

могли гарантировать русской литературной науке пол¬

ного успеха, избавить ее от крупных противоречий и

помочь ей избежать методологического тупика. История

дальнейшего развития науки показала, что наиболее

убедительная картина мирового историко-литературного

процесса (хотя бы в его отдельных национальных фор¬

мах) могла быть нарисована лишь на основе такого ли¬

тературоведческого метода, предпосылками которого

явился подлинный историзм научного мышления, став¬

ший возможным в результате открытия Марксом законов

истории. Наиболее перспективные историко-литератур-

ные выводы могли быть сделаны только в том случае,

когда научная методология давала себя знать в фило-

софско-эстетических принципах, которыми руководство¬

вался исследователь художественной литературы.
Этой методологии и подобных принципов не знало

русское «академическое» литературоведение. И чем об¬

ширнее становился фактический материал, входивший в

сферу научного обращения, тем заметнее становилось

несовершенство методов его обработки. Может быть,

именно потому что историко-литературный процесс от¬

крывался во все большой сложности, исследователи все

чаще и напряженнее думали о методах своей науки.
При этом они оказывались не в силах выйти из-под

влияния тех идеалистических философско-эстетических

традиций, которые складывались столетиями. Дело тут

не только в огромной авторитетности классиков идеали¬

стической эстетики, а и в том, что их эпигоны действо¬

вали куда более активно, нежели сторонники материали¬

стической эстетики. Ни материалистические «догадки»

Гегеля, ни во многом стихийный материализм европей¬

ских позитивистов не могли ликвидировать то преувели¬

чение субъективной роли человеческого разума, которое

на примере искусства (один из высших духовных про¬

дуктов!) укрепляло вековой предрассудок относительно

первичности сознания и вторичности бытия.
57

Пока в области гносеологии не была одержана эта

победа и духовная деятельность не нашла своего подлин¬

ного места в историческом развитии человечества, тео¬

рия искусства не могла выйти из крупных противоречий.

В силу этого в периоды между расцветом антропологи¬

ческих форм материализма и окончательным формирова¬

нием научного материализма русская теория искусства

не могла не переживать кризиса.
Что заявляло о себе громким голосом?
В течение нескольких десятилетий многие журналы

(«Вестник Европы», «Вестник изящных искусств», «Сло¬

во», «Вопросы философии и психологии»), например, за¬

полнялись статьями П. Д. Боборыкина. Плодовитого

романиста сжигала страсть к отвлеченному теоретизиро¬

ванию, в философских кругах он считался крупным авто¬

ритетом в вопросах эстетики.
Определенной системы у него не было, в чем он и сам

признавался (так и не решил, на кого бы опереться: на

Сент-Бёва или И. Тэна), іно самую враждебную для себя

систему он осознавал отчетливо: теория Чернышевского.

В 90-е годы он с удовлетворением вспоминает активную

борьбу русских литераторов и философов против диссер¬

тации: и печально знаменитую брошюру поэта К. Слу-

чевского (1866 г.), цель которой — представить Фишера

титаном по сравнению с Чернышевским, и книгу А. Не-

мировского «Наши идеалисты и реалисты» (1867 г.),

автор которой категорически отвергал формулу «пре¬

красное есть жизнь» и вслед за Прудоном (чья книга

«Искусство, его основание и общественное назначение»

вышла в России в 1865 г.) считал эстетические потреб¬

ности бескорыстными, независимыми от нравственных

стремлений.
Боборыкин ее тоже отвергает, но еще последователь¬

нее и энергичнее. Мотивы?
Бытописатель-натуралист опасается, как бы иод влия¬

нием этой формулы художественному творчеству не от¬

вели подчиненную роль, не заставили служить «какою-то

олеографией, бледно воспроизводящей красоту, разли¬

тую в действительности»; он боится торжества этого

«лжереалистического принципа»106. В устах Боборыкина

это звучит смешно.
106	П. Д. Б о б о р ы к и и. Красота, жизнь и творчество. «Во¬

просы философии и психологии», 1893, январь, стр. 107.
58

Боборыкин еще признает право «критиков-моралистов»

выступать в защиту социальных и вообще «утилитарных»

идеалов в каких-то областях литературы и печати, но

только не в «эстетической области», где искусство счи¬

тается не средством, а лишь целью.
В позитивистских построениях И. Тэна Боборыкина

больше всего привлекает идея зависимости творчества

от душевного настроения художника. Ему нравится фех-

неровское «под порогом сознания», будто бы объясняю¬

щее процесс художественного мышления. Он пропаган¬

дирует работы француза Сурио («Эстетика движения»

и «Внушение в искусстве») и англичанина Найта («Фи¬

лософия прекрасного»), в которых предпринимались по¬

пытки установить связь эстетического чувства и художе¬

ственного творчества с гипнозом и внушением, найти

«психические законы прекрасного» 107.
Все это было тогда очень популярно. В начале

90-х годов Боборыкин говорил о серьезном научном,

с его точки зрения, течении, которое стояло далеко от

«риторической критики» 60-х годов (считая показателем

этого течения разрекламированную тогда (май 1892 го¬

да) лекцию С. Волконского «Художественное наслаж¬

дение и художественное творчество», где отрицался де¬

терминизм даже в тэновском смысле).
Многие из господствовавших теорий не только су¬

жали сферу эстетики как інауки, исключая вслед за Ге¬

гелем из нее прекрасное в природе, но (это уже вопреки

Гегелю) лишали эстетическое всяких объективных

свойств («В природе красоты не существует. Красота

есть чисто субъективное чувство и составляет особый род

удовольствия» 108) .
Содержание же этого чувства ни одна из бесчислен¬

ных идеалистических формул не проясняла. В этом лег¬

ко убедиться: «...космический инстинкт, красота есть

априорное чувство отрадного подчинения, заставляющее

человека сознавать себя в науке преходящим модусом

всемирной субстанции, а в религиозно-общественной

деятельности — органом божественной воли»109.
107	П. Д. Б о б о р ы к и її. Формулы и термины в области пре¬

красного. «Вопросы философии и психологии», 1894, март, стр. 120.
108	Н. А. Иванцов. Основной принцип красоты. «Вопросы

философии и психологии», 1896, май — июнь, стр. 237.
109	П. Калено в. Красота и искусство. «Вопросы философии

и психологии», 1898, ноябрь — декабрь, стр. 745.
59

Удивительнее всего, что при этом предпринимались

попытки найти объективные критерии красоты. Конечно,

слова об объективности звучали пустой фразой (хотя бы

теоретик и признавал прекрасное в природе), поскольку

вое сводилось к вкусу личности, а он не соотносился

с социальным мышлением человека. Вкус выводили или

из «нервной организации» человека или из особенностей

эстетического воспитания последнего110.
Журнал «Вопросы философии и психологии», объеди¬

нявший силы академической философской науки, был

очень заметным центром борьбы против материалисти¬

ческих идей в области эстетики и теории искусства.

Журнал, объявлявший эстетические теории Канта наи¬

более глубокими (но так «и не увидевший в них истин¬

ного рационального зерна), не хотел даже в самой об¬

щей форме признать общественно-исторический детерми¬

низм эстетических представлений. «Вечная красота»—

наука, отрицающая это понятие, сама себя отрицает.

Вот теоретико-эстетическое кредо журнала. Когда Бобо¬

рыкин заметил, что С. Волконский слишком увлекается,

говоря о «вечной красоте», и заявил, что в научной эсте¬

тике давно о ней молчат, редакция журнала тут же

заявила о своем несогласии с почтенным беллетристом.

Она никому не прощала колебаний в этом вопросе.
Абсолютизируя автономность прекрасного, патриарх

русских идеалистов той поры Вл. Соловьев отстаивал

отвлеченные тезисы о неких «эстетических эмоциях»,

изучение которых и должно составлять якобы содержа¬

ние эстетической науки. Истоки же этих эмоций у чело¬

века — в его сугубо индивидуальной психологии. Поэто¬

му и художественная деятельность (как один из резуль¬

татов эмоции) должна быть в ведении психологии; исто¬

рия, социология и этнография могут доставить лишь ма¬

териал для научной теории.
В эстетике и литературной теории находит много

приверженцев «психопатологический метод», согласно

которому сатирическое отношение Гоголя к жизни не

имело своим источником гражданские чувства писателя,

а вытекало из патологической организации его нервной
110	См. А. И. Смирнов. Эстетика как наука о прекрасном

в природе и искусстве. Казань, 1894; А. И. Смирнов. Эстетиче¬

ское значение формы в произведениях прпроды и искусства. Ка¬

зань, 1894.
60

системы, пушкинское стремление к гармонии, добру и

истине порождалось идеальным здоровьем поэта, «жест¬

кость таланта» Достоевского «болезненным складом

души писателя» ш.
В довольно известной тогда книге В. Вельямовича

«Психофизиологические основания эстетики» утвержда¬

лось, что прекрасное в художественном произведении

есть «выражение психического характера или настрое¬

ния человека» 112.
В подобных теориях были, конечно, свои оттенки, но

в целом претензии «психологов» на оригинальность были

неосновательны. Если В. Вельямович выдвигал этакий

эстетический прагматизм (степень полезности понима¬

ния автором жизни прямо определяет степень красоты

в произведении), a JI. Оболенский отрицал утилитаризм

в эстетических оценках, то это ничуть не говорило о

принципиальных различиях в концепциях «психофизио¬

логической» школы. Разница заключалась лишь в неко¬

торых акцентах: В. Вельямович больше апеллировал к

«психическому», а Л. Оболенский — к «физиологическо¬

му» («Красота есть наиболее экономическая форма от¬

дыха центральных частей нервной системы») пз.
Варианты «психологического» метода в эстетике и

критике — например, так называемая «эстопсихология»

(известная книга о ней Эмиля Эннекена была издана

на русском языке в 1892 г.)—принимались преимуще¬

ственно в той части, где речь шла об изучении художе¬

ственного произведения как символа душевной органи¬

зации автора.
С этой точки зрения оценивался весь литературно¬

критический и искусствоведческий опыт в России.
Характерное для идеалистической философии и эсте¬

тики 80—90-х годов противопоставление шестидесятни¬

кам Белинского (Боборыкин писал, что Белинский уди¬

вился бы диссертации Чернышевского) полностью при¬
1,1 В. Чиж. Болезнь Гоголя. «Вопросы философии и психоло¬

гии», 1903, кн. 67—69; 1904, кн. 70—71; М. Шайкевич. Психопа¬

тологический метод в русской литературной критике. «Вопросы

философии и психологии», 1904, май — июнь; Н. Баженов.

Психиатрические беседы. М., 1903, стр. 319—320.
112	В. Вельямович. Психофизиологические основания эсте¬

тики. СПб., 1878, стр. 134.
113	Л. Оболенский. Физиологическое объяснение некоторых

элементов чувства красоты. СПб., 1895, стр. 69.
61

нималось и сторонниками «психических» методов. Один

из авторов работ о Белинском Ц. Балталон, например,

утверждал, что знаменитый критик подготовил будущие

успехи психологии. Подтверждение этой мысли он искал

почти в любом теоретико-литературном суждении Белин¬

ского (по Белинскому, реализм, якобы предполагает

«сложный психический процесс вынашивания обра¬

зов» 114. Не удивительно, что суждения Белинского о це¬

ли искусства интерпретировались Балталоном в духе

«психологического» учения: искусство не имеет цели вне

себя (найдя соответствующие слова в работах раннего

Белинского, Балталон заявил, что критик остался им

верен до конца жизни).
Позитивизм, весьма популярный в ту пору, необосно¬

ванно претендовал на единственно верное решение про¬

блем искусства. В основе эстетики И. Тэна не было

подлинного историзма. Идея социального детерминизма

искусства защищалась Тэном непоследовательно: вдруг

возникали апелляции к неизменной человеческой «при¬

роде» как первопричине «моральной температуры», рож¬

дающей художественное творчество.
Пресловутая тэновская «теория расы», по которой

различие итогов художественного процесса обусловлено

свойствами расы, и вовсе способна была завести искус¬

ствоведческую методологию в тупик.
Немалый «удельный вес» в русской философской и

литературной жизни занимала, как известно, народниче¬

ская критика. Но надо полагать, что одной из причин,

помешавших ей даже более или менее основательно за¬

щитить революционно-демократические идеи от нападок

А. Волынского и ему подобных, было ее неуменье верно

и глубоко решать общие вопросы эстетики и искусства.
А. Скабичевский, например, мог назвать книгу А. Во¬

лынского «Русские критики» (1896 г.) «дрянной», но, по¬

добно Н. Михайловскому, Н. Энгельгардту и другим, не

захотел спорить с ней. Это станет понятным, если мы

вспомним, скажем, статью А. Скабичевского «Беседы о

русской словесности», в которой говорилось: «искусство

должно воспроизводить действительность не в том виде,
114	Ц. Балталон. Принципы критики В. Г. Белинского. М.,

1898, стр. 40.
62

как она есть сама по себе, а как она нам представляет¬

ся» 115.
А что же характеризовало философско-эстетическую

позицию Михайловского? В основе известной теории про¬

гресса субъективного социолога лежала отвлеченная

мысль о природе человека. Показателем прогресса Ми¬

хайловский считал развитие некоей абстрактной «само¬

достаточной» индивидуальности, которая ведет за собой

однородную массу. Михайловский не смог внести прин¬

ципиальные коррективы в формулу французских мате¬

риалистов XVIII века «мнения правят миром»116 — для

него главным двигателем общественного прогресса во

всех сферах жизни, в том числе и в области «изящных

искусств», оставалась лишь «умственная деятельность»

людей 117.
Личность художника также, как правило, не объяс¬

нялась Михайловским историческими причинами. Не

удивительно, что, пытаясь понять истоки творчества пи¬

сателя, он часто повторял тезисы «психологов» в эсте¬

тике (особенно в статье о Достоевском).
Михайловский утверждал, что тезисы о материали¬

стическом понимании истории, признающие художествен¬

ные явления в качестве надстройки над социально-эко¬

номическим фундаментом, совершенно не обоснованы

анализом конкретного материала, да и не могут быть

обоснованы.
115	«Отечественные записки», 1876, N° И, отдел II, стр. 12.
116	Это было характерно для всех субъективных социологов.

Так, видный народнический теоретик Н. И. Кареев, касаясь плеха¬

новской интерпретации природы человека и плехановского требо¬

вания искать причины успехов разума, трактовал действия чело¬

веческого разума вполне в духе концепций французских материалистов

XVIII века: «...проявления разума, как и всякие вообще явления,

подчинены своим законам, и эти законы суть законы психологии

и логики, законы духовного развития». Н. И. Кареев. Критика

экономического материализма (Старые и новые этюды). Собр. соч.,

т. III. СПб., 1913, стр. 157 (впервые работа была опубликована в

1896 году). А несколькими годами ранее он писал еще определен¬

нее: «Процесс истории складывается из каузального сцепления чело¬

веческих действий, но деятелей в эту непрерывную драму поставляет

процесс биологический, не зависимый от прагматического процесса

истории». И при всем этом Н. Кареев объявлял себя «детермини¬

стом» («Вопросы философии и психологии», 1890, кн. I, стр. 139).
117	См. Н. Михайловский. Полн .собр. соч., т. VIII. СПб.,

1914, стр. 307.
63

Естественно, что от Михайловского нельзя было

ждать глубоко мотивированных возражений против кри¬

тического пересмотра и отрицания в 80—90-е годы основ¬

ных выводов революционно-демократической эстетики и

критики.
Надо отдать должное редактору либеральной «Рус¬

ской мысли» В. Гольцеву, человеку большой философ¬

ско-эстетической культуры: выступая против Боборыки¬

на, он довольно энергично подчеркивал заслуги Черны¬

шевского и Добролюбова, ликвидировавших, по его сло¬

вам, «мнимо-безусловную самостоятельность» искус¬

ства118. Гольцев вполне в духе теории Чернышевского

определял предмет и задачи искусства, роль демократи¬

ческих идей в литературе, решительно отрицал фехне-

ровское «под порогом сознания» и с большим сочувстви¬

ем писал о резкой критике М. Гюйо литературы «неурав¬

новешенных и декадентов» 119.
Он решительно возражал итальянцу Пио Ферриери

(его «Лекции по теории искусства вообще и поэзии в

частности» были опубликованы в России в 1888 году),

заявлявшему, что цель искусства — возбуждать эстети¬

ческое удовольствие и что эту цель искусство осущест¬

вляет одинаково, изображая героическую смерть или

измену отечеству. По Гольцеву, цель искусства — в раз¬

витии умственных, нравственных и общественных стрем¬

лений человека, а прекрасное в художественном произ¬

ведении зависит не только от качества изображения, но

и от содержания, причем художник без всякого ущерба

эстетическим достоинствам может сознательно вопло¬

щать в произведении известную мысль или тенденцию.

Выступал Гольцев и против сужения сферы искусства,

не соглашаясь с тезисом Гартмана о прекрасном как

предмете искусства.
Он высоко оценивал принципы А. Шахова, стремив¬

шегося объяснить (в частности, в известной книге

«Французская литература в первые годы XIX в.») писа¬

теля историческими условиями.
Но никакой последовательности у Гольцева не было:

если искусство развивается исторически, то это еще не
1,8 См. В. Гольцев. Об искусстве. Критические заметки. М.,

1890, стр. 2.
119	Там же, стр. 116.
64

значит, полагал он, что оценивать художественные про¬

изведения надо исторически — «по степени их влияния

на современность, по верности, с которой в них отрази¬

лась действительная жизнь» 120.
Всплывала категория «вечного»; художественное да¬

рование писателя, эстетическую ценность Гольцев реко¬

мендовал осмысливать с помощью все того же «психо¬

логического» метода121 и вслед за Гюйо считал, что

теория Тэна приложима к талантам, но не к гениям.
Словом, можно вспомнить любое крупное имя, пред¬

ставляющее то или иное идейное направление 80—90-х

годов — выводы о состоянии эстетики и теории искусства

тех лет будут неутешительными. Не учтя этого обстоя¬

тельства, бесполезно пытаться понять роль первых рус¬

ских марксистов в истории русской литературоведческой

мысли.
ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ МЕТОДОЛОГИИ
Плеханов стремился к четкой дифференциации науч¬

ных дисциплин, понимал специфичность их задач. Но,

пытаясь осуществить универсальные цели, Плеханов в

своей научной практике часто «воссоединял» объекты и

цели разных научных дисциплин. Доминирующее нача¬

ло, однако, всегда было одно: собственно теоретическая

проблематика. Мы не поймем, например, литературно¬

критические работы Плеханова и его историко-литера-

турные наблюдения, если не сосредоточим преимущест¬

венного внимания на этом начале. Плеханов-историк

искусства и литературы — это прежде всего Плеханов-

тео ретик.
Но в пределах общих теоретических предпосылок

искусствоведческой їй литературоведческой деятельности

Плеханова указанные границы выступают довольно от¬

четливо.
Потребность в общей философско-эстетической тео¬

рии, без которой невозможно создать верные искусство¬

ведческие и литературоведческие методы, Плеханов осо¬

знал не сразу — только в 90-е годы. Это не удивительно:
120	В. А. Г о л ь ц е в. Об искусстве. Критические заметки, стр. 2.
121	«Как может, например, современный художник игнорировать

научную постановку вопроса о свободной воле, о наследственной

передаче душевных особенностей» (там же, стр. 62).
5 П. А. Николаев
65

во-первых, именно в 90-е годы идеалистическая теория

искусства, борясь с революционно-демократической фи¬

лософией, наиболее полно и отчетливо раскрыла свою

теоретическую систему, во-вторых, тогда же эстетические

идеи позитивистов получили в России особенно широ¬

кое распространение.
Среди исследовательских проблем вопрос о научном

методе казался Плеханову самым главным. И решал он

его так же, как основные научные проблемы — с пози¬

ций конкретного историзма. Самое отношение к методо¬

логическим вопросам он объяснял историческими причи¬

нами. Чем основательнее теоретическое образование дан¬

ного общества, тем серьезнее, с точки зрения Плеханова,

подобное отношение. Так он справедливо полагал, что

«мыслящие реалисты» 60-х годов вследствие недоста¬

точно глубокой философской подготовки, увлекшись

культом естественных наук, пришли к неверным выво¬

дам относительно исторического развития России, в ча¬

стности, к мысли о возможности непосредственного пе¬

рехода русской общины к коммунистической форме

общежития.
В чем логика такого заблуждения? Увлечение есте¬

ственными науками вызвало гонение на философские

«отвлеченности», что, разумеется, должно было поме¬

шать усвоению принципов диалектического мышления

самого крупного философа той поры — Чернышевского.

Не поняв его диалектического метода, самого главного

в его системе научных воззрений, последователи Черны¬

шевского сосредоточили свое внимание лишь на отдель¬

ных результатах его исследований. А это последнее и

явилось непосредственной причиной указанной народни¬

ческой концепции.
Народники 70-х годов, считавшие себя учениками

Чернышевского, оказались верными не духу, а букве со¬

чинений своего учителя. Они и не подозревали, что у их

учителя есть какой-то особый метод мышления. Если бы

они усвоили этот метод, они, вероятно, могли бы поста¬

вить «русский» социализм на твердую почву, т. е. они

смогли бы, изучив такую социальную форму, как общи¬

на, увидеть конкретные пути ее превращения. Поэтому

семидесятники и отождествили Чернышевского со всеми

теми, кто защищал принцип общинного землевладения.

Плеханов имел все основания утверждать, что автор
66

«Критики философских предубеждений против общин¬

ного владения» не мог бы сойтись во взглядах с

правоверным народником 70-х годов. «Общинный соци¬

ализм» Чернышевского, как он формулируется в этой

работе, не есть результат метафизической схемы, напро¬

тив, он опирается на такое диалектическое учение о пе¬

реходах от одних социальных форм к другим, которые

(при верном использовании) в конечном счете способны

даже опровергнуть «общинные» доктрины.
Не поняв диалектического метода Чернышевского,

семидесятники — и это не случайно — не сумели сохра¬

нить в настоящем, «чистом» виде и результатов его ис¬

следований; смешали его «общинные» теории со славя¬

нофильскими тенденциями, образовав, по словам Пле¬

ханова, «своеобразную теоретическую амальгаму, из ко¬

торой выросло потом наше народничество» (II, 152).
Для Плеханова подобная логика не удивительна, по¬

скольку он считал, что метод исследования всегда важ¬

нее результатов исследования. Он необычайно дорожил

этой мыслью, повторял ее неоднократно, ссылаясь на

серьезные философские авторитеты. В «Наших разно¬

гласиях», работе, посвященной критике народнической

методологии, Плеханов ссылался па Гегеля, придавав¬

шего очень важное значение вопросу о методе, и цити¬

ровал Энгельса: «Мы далеко не так нуждаемся в голых

результатах, как в изучении: мы знаем уже со времени

Гегеля, что без ведущего к ним развития — результаты

не имеют никакого значения; они хуже чем бесполезны,

если на них прекращается исследование, если они не

становятся посылками для дальнейшего развития» (II,

151).
Подчеркивая преимущество метода перед результа¬

тами исследования, Плеханов указывал, что ошибка в

последних будет обязательно замечена и исправлена,

если и впоследствии будет применяться правильный ме¬

тод, в то время как ошибочный метод «лишь в редких

частных случаях может дать результаты, не противоре¬

чащие той или иной частной истине» (И, 151).
Изучая теоретическое наследство Плеханова, прин¬

ципиально важно учесть замечание Плеханова о том,

что при разборе сочинений, посвященных теории, недо¬

статочно принимать в соображение только мысли и спо¬

соб изложения этих мыслей и что необходимо иметь в
б*
67

виду метод исследования, которым руководствовался

данный теоретик. Эту мысль Плеханов высказал в ста¬

тье о теоретических трудах Руссо и последовательно

здесь осуществил ее, оценив заслуги французского уче¬

ного и писателя «с методологической точки зрения»

(XVIII, 4).
В этой статье, написанной через много лет после

«Наших разногласий», Плеханов повторил свои сужде¬

ния о методе, существенно развив их. Назвав метод

«орудием, служащим для открытия истины», он вместе

с тем заметил, что метод «важен не сам по себе, а по

отношению к тем выводам, которые делаются с его по¬

мощью» (XVIII, 3). Стало быть, достоинства того или

иного метода зависят не от одного из выводов, а от со¬

вокупности правильных заключений.
С точки зрения Плеханова, историк общественной, и

в частности, религиозной, мысли должен ответить натри

основных вопроса: «1) не были ли традиционные рели¬

гиозные убеждения естественным продуктом некоторых

фаз социального развития; 2) не имели ли открытия в

области естественных и гуманитарных наук свой источ¬

ник в предыдущих фазах этой эволюции; 3) наконец, не

одна ли и та же эволюция, имевшая в одном месте или

б один период времени более быстрый, в другом месте

или в другой период более замедленный темп и видоиз¬

менявшаяся в зависимости от множества местных усло¬

вий, вызывала как борьбу между вероучениями и новы¬

ми взглядами, приобретенными современной мыслью,

так и перемирие между двумя ведущими борьбу силами,

умозрительные принципы которых переводят условия

этого перемирия іна «божественный язык» филосо¬

фии?» 122.
Легко найти самый существенный теоретический

пункт в этих требованиях. Все разновидности общест¬

венного сознания должны рассматриваться с точки зре¬

ния их социально-исторической обусловленности. При¬

рода этой обусловленности очень сложна, и задача ис¬

следователя состоит прежде всего в выяснении законо¬

мерностей и противоречий социального развития, кото¬

рые соответствующим и всегда специфическим способом
122	Г. В. Плеханов. Избр. филос. произв. в 5-ти томах, т. II.

М., Госполитнздат, 1956, стр. 174.
68

влияли на формы общественного сознания. Таковы об¬

щие представления Плеханова о научном методе вся¬

кого теоретического исследования в области истории

идеологических форм.
Свои методологические принципы Плеханов выраба¬

тывал, оценивая различные господствующие теории той

поры.	i
Вот несколько наиболее заметных теоретических кон¬

цепций, которые были или противоположны субъектив¬

ным методам, но вместе с тем были совсем не историко¬

материалистическими, или прямо опирались на субъек¬

тивистскую методологию.
Плеханов не отрицал роли того, что Гегель называл

«географической подкладкой всемирной истории»

(XVIII, 204). Он даже сожалел, что немецкий философ

достаточно не развил своего тезиса и, главное, не сде¬

лал из него надлежащих выводов, хотя последние хоро¬

шо подготавливались его отдельными наблюдениями

(например: моря и реки сближают людей, горы — разъ¬

единяют).
Русскую историческую науку давно интересовала эта

проблема—прежде всего благодаря влиянию Монтескье,

защищавшего идеи географической среды. Воздействие

природы на общество изучали Белинский и Чернышев¬

ский, хотя последний и критиковал идеи географическо¬

го детерминизма Бокля. Редкая историческая работа не

затрагивала эти идеи. Складывалась целая традиция в

их исследовании, имелись серьезные методологические

успехи в этом отношении (труды В. Ключевского, С. Со¬

ловьева, сочувственно оцененные Плехановым с этой

точки зрения). Плеханов очень внимательно осмысливал

данный опыт, помогающий понять значение природы в

духовной (и, следовательно, эстетической) жизни обще¬

ства.
Он ссылается на Дарвина, утверждавшего, что ны¬

нешние, человеческие руки появились у квазичеловека и

повлияли на его «разум» в силу некоторых особенностей

географической среды, сделавшей целесообразным фи¬

зиологическое разъединение труда между передними и

задними конечностями. Успехи умственного развития, по

мнению Дарвина, были определенным следствием этого

разделения труда. Но и впоследствии, чтобы воспользо¬

ваться успехами своего ума, человек должен был вос¬
69

пользоваться тем, что предлагала ему данная географи¬

ческая среда (материалы для обработки и т. п.).
Плеханов не раз (в работах «Современный материа¬

лизм», «Основные вопросы марксизма», «Очерки по исто¬

рии материализма») ссылается и на Маркса, видевшего

большое значение географической среды в развитии про¬

изводственных сил, которое соответственно обусловли¬

вает развитие общественных отношений. Маркс говорил,

что родина капитала — умеренный пояс, а не тропики.

Естественные продукты почвы могут служить, с точки

зрения Маркса, естественной основой общественного

разделения труда, природные условия влияют на разви¬

тие человеческих потребностей, способностей и способов

труда и — далее — на некоторые особенности характера

социальной среды. Маркс приводил пример: «Необходи¬

мость вычислять периоды разлива Нила создало египет¬

скую астрономию, а вместе с тем и господство касты

жрецов, как руководителей сельского хозяйства» (VIII,

153).
Но только подобная трактовка роли географической

среды и удовлетворяла Плеханова. Он возражал против

объяснения всей цивилизации географической средой и

не был, следовательно, «географическим материали¬

стом», как это утверждалось до недавнего времени в

научной литературе123. Посвятив специальную статью

книге JI. И. Мечникова «Цивилизация и великие истори¬

ческие реки», где защищалась подобная идея (выдвину¬

тая в свое время многими мыслителями, в том числе,

например, Монтескье), Плеханов верно определял ее

основной порок. Нельзя искать, как предлагала данная

концепция, следы влияния географической среды непо¬

средственно на свойства и характер человека, на физио¬

логию и психологию племен, и объяснять этим влиянием,

как это пытался Монтескье, многие исторические явле¬

ния. Надо найти эти следы, считает Плеханов, в соци¬

альном быте, в общественной среде, которая и опреде¬

ляет человеческий характер. Плеханов сожалел, что

Мечников не учел соответствующих выводов Маркса.
Вопрос этот представлялся Плеханову чрезвычайно
123	См., папр.: Ф. Я. Полянский. Историческая концепция

Г. В. Плеханова. «Уч. зап. МГУ». 1956, вып. 179; Л. И. Г у р в н ч.

Роль природных богатств в развитии производительных сил. М.,

Соцэкгиз, 1961.
70

важным; он возвращался к нему неоднократно. В рабо¬

те «К вопросу о развитии монистического взгляда на

историю» он с удовлетворением заметил, что француз¬

ский историк времен реставрации Сисмонди при всех

своих крупных теоретических ошибках правильно оспа¬

ривал учение об исключительной зависимости истории

от географической среды. В указанной статье о книге

Льва Мечникова Плеханов так сформулировал свою

мысль о связи этих двух факторов: «...влиянием геогра¬

фической среды нельзя выяснить всего хода истории.

Среда делает, конечно, свое дело, но создававшиеся под

се влиянием общественные отношения также имеют свою

внутреннюю логику, которая часто может стать даже в

противоречие с требованиями среды» (VII, 27).
В статье «К шестидесятой годовщине смерти Гегеля»

Плеханов повторил свое замечание об ошибочности

установления прямых связей между географической

средой и психологическими свойствами людей (Гегель

избежал этой ошибки), вновь подчеркнув, что эта среда

влияет на состояние общественных производительных

сил и «через них на все вообще социальные отношения

людей, со всеми их идеологическими надстройками»

(VII, 41). А в работе «Литературные взгляды В. Г. Бе¬

линского» он конкретизировал этот тезис уже примени¬

тельно к искусству: «Непосредственное же влияние этой

(географической. — П. Н.) среды на искусство вряд ли

существует в сколько-нибудь заметной степени. Кажет¬

ся, очень естественно предполагать, что развитие ланд¬

шафтной живописи находится в теснейшей связи с гео¬

графической средою, а между тем на самом деле связь

эта вовсе незаметна» (X, 297).
Все эти слова наиболее отчетливо разъясняют основ¬

ной методологический смысл рассуждений Плеханова о

географической среде 124. Уже здесь можно видеть осно¬

вы его методологии искусствознания и эстетики, а также

причины его решительного отрицания вульгаризаторских
124	Надо, впрочем, заметить, что Плеханов иногда преувеличи¬

вал роль географической среды в развитии общества, особенно

когда говорил о ее влиянии на производительные силы. В отличие

от Ленина он недостаточно глубоко понял значение трудящихся в

системе производительных сил. Вопрос этот освещен в кн.:

Б. А. Ч а г и и. Г. В. Плеханов и его роль в развитии марксистской

философии. Л., Изд-во ЛИ СССР, 1963, стр. 90.
71

схем Шулятикова. Самое существенное в этих рассуж¬

дениях— мысль об опосредствованном, «косвенном» вли-*

янии объективных факторов (в данном случае географи¬

ческого «момента») на идеологические формы.
Отсюда, естественно, следовал вывод о том, что глав¬

ная задача ученого заключается в правильном опреде¬

лении «пути действия» различных объективных «момен¬

тов» на человеческое общество. Плеханов именно так и

сказал об этой задаче в своем методологическом «Вве¬

дении» к «Истории русской общественной мысли» (XX,

28).
Если у представителей «географической» точки зре¬

ния на духовную жизнь человечества и были суждения,

заслуживающие внимания, то к таковым надо отнести

прежде всего критические оценки учения о расе, попу¬

лярного в конце XIX века. В той же книге JI. Мечникова

доказательно говорится о всей неопределенности и сбив¬

чивости понятия о расе. Убежденный в несостоятельно¬

сти этого учения, JI. Мечников приводит свидетельства

выдающегося антрополога Топинара, который утверж¬

дает, что нельзя, например, говорить о чистых расах,

поскольку происходило продолжительное смешение и

скрещивание различных племен. По мнению Топинара,

слово «раса» (когда идет речь, скажем, о латинской,

английской, немецкой и славянской расе) имеет значе¬

ние лишь политического термина, ибо обозначает только

случайное соединение этнических элементов. Трудно оп¬

ределить, добавляет Л. Мечников, какая из частей этой

сложной смеси дала больше или меньше мировой циви¬

лизации. В известные периоды черная раса обнаружива¬

ла большие, чем белая и желтая расы, способности к

прогрессу (история Халдеи), в другие периоды — белая

опережала черную и желтую. Но если последнее и объ¬

явить закономерностью, то все равно невозможно объ¬

яснить, почему народы, относящиеся к одной этнической

группе (например, англичане и афганцы, немцы и кур¬

ды), столь различны по своему духовному развитию,

уровню своей цивилизации и, следовательно, роли в исто¬

рии. Конечно, объяснение последнего надо искать не в

расовых признаках.
Плеханов полностью разделяет такой взгляд и в ци¬

тированной выше статье о книге Л. Мечникова подробно

излагает его.
.72

Впоследствии он возвратится к этой теории. Она вы¬

ступит в его освещении как точка зрения, претензии ко¬

торой на установление объективных источников духов¬

ного развития людей совершенно безосновательны и

ложны. Говоря в «Монистическом взгляде...» о научной

бесперспективности всевозможных апелляций к «чело¬

веческой природе» как конечной причине тех или иных

особенностей человеческой истории, Плеханов сближает

с этими апелляциями учения о расе. Суждения о том,

что различие результатов культурной эволюции обуслов¬

лено свойствами расы, заводит мысль в тупик. По сло¬

вам Плеханова, «расовая» точка зрения недалека от

взглядов мольеровского героя — доктора, изрекшего

софизм об опии, который «усыпляет потому, что имеет

свойство усыплять (раса отстала потому, что имела свой¬

ство отставать)» (VII, 166).
Несостоятельность «расовых» теорий для Плеханова

не удивительна потому, что они игнорируют социальные

категории. Неслучайны поэтому и ошибки сторонников

этих теорий в классификации черт той или иной расы.

Читая книгу Г. Лансона по истории французской лите¬

ратуры, Плеханов возражает против приписывания

«французской расе» некоторых черт («недостаток тер¬

пения и настойчивости, внезапность и изменчивость ре¬

шений») потому, что они не характерны для француз¬

ского крестьянина 125.
Все эти мысли Плеханова имеют еще более непосред¬

ственное, чем замечания о географической среде, отно¬

шение к методологии искусствознания и эстетики. Это

и естественно, поскольку многие из тех «расовых» тео¬

рий, с которыми он сталкивался, прямо касались вопро¬

сов искусства (и не только общих). Так, в работе

«О материалистическом понимании истории», посвящен¬

ной анализу философского сочинения профессора Анто¬

нио Лабриолы, Плеханов отрицает «расовую» концеп¬

цию истории первобытного искусства, которую отстаи¬

вает итальянский ученый. Лабриола не приводит соот¬

ветствующих примеров, и Плеханов легко доказывает

несостоятельность его теории. Он высказывает следую¬

щие соображения. Краснокожие племена Америки и
125	БДП, шифр Д. 6181. Г. Л а и с о и. История французской

литературы, т. I. М., 1896, стр. 26.
73

племена греческого архипелага в доисторическую эпоху

(добавим: как, разумеется, и впоследствии) не принад¬

лежали к одной расе. Однако исследования показали,

что эти различия не определили соответствующих раз¬

личий в первобытном искусстве в тот или иной период.

«Во всех частях земного шара, — пишет Плеханов, — как

бы ни отличались они одна от другой, одинаковым ста¬

диям развития первобытного человека соответствуют

одинаковые ступени развития искусства. Мы знаем ис¬

кусство каменного века, искусство железного века; мы

не знаем искусства различных рас: белой, желтой и т. д.»

(VIII, 253).
Впрочем, это отнюдь не означает, что эстетическое

сознание («идеалы красоты») первобытных художников

совершенно не испытывало влияния расовых признаков.

Плеханов заметил, опираясь на свидетельство Дарвина,

что каждая раса на ранних стадиях существования счи¬

тает себя красивее других. Но эти черты «расовой эсте¬

тики» не отличаются продолжительной прочностью: при

торжестве какого-нибудь из племен остальные племена

начинают усваивать его эстетические вкусы (как и в ци¬

вилизованном обществе). Особенности «расовой эсте¬

тики» никогда не могли изменить ход развития искус¬

ства.
Плеханов соглашается с Чернышевским, который в

примечаниях к первой книге политической экономии

Д. С. Милля писал о необходимости учитывать некото¬

рое значение расы. Мысль об этом значении Чернышев¬

ский высказал гипотетически, придав ей чисто теорети¬

ческое значение126. Предположив, что расовые элемен¬

ты играли какую-то роль (абсолютно отрицать это нель¬

зя, ибо исторический анализ еще не достиг математиче¬

ской точности), Чернышевский заявил, что признание

этого факта не должно иметь практического значения в

научном исследовании. В истории народов слишком ве¬

лика роль обстоятельств, не зависящих от природных

качеств племен, чтобы уделять большое внимание этим

качествам.
Признавая справедливой гипотезу относительно расо¬

вых качеств, Плеханов считает их значение столь ие-
126	Плеханов ошибался, говоря, что Чернышевский «интересо¬

вался вопросом о значении расы, главным образом, с практической

точки зрения» (VIII, 256).
74

большим, что интересы исследования требуют свести их

к нулю. Ссылки на расовые признаки, полагает он, пре¬

кращают исследование тогда, когда оно в сущности еще

только должно начаться. «Отчего, — спрашивает Плеха¬

нов,— история французской поэзии непохожа на исто¬

рию поэзии в Германии?» По логике «расовой» теории

ответ может быть таким: «темперамент французского

народа был таков, что у него не могло быть ни Лессин¬

га, ни Шиллера, ни Гёте» 127. Плеханов иронически заме¬

чает: «Ну, благодарим за объяснение; теперь мы все

понимаем» (VIII, 256).
Вполне возможно, что Лабриола и не согласился бы

с подобным ответом, но «расовая» методология не могла

привести ни к чему другому. Конкретное изучение ис¬

кусства вообще очень часто обнаруживает уязвимость

неверного метода, но так же часто под влиянием послед¬

него оно заходит в тупик, не давая окончательного разъ¬

яснения проблемы. Плеханов заметил, что если бы Лаб¬

риола внимательно рассмотрел историю искусства соб¬

ственной страны, он убедился бы в ошибочности своей

кажущейся на первый взгляд правильной схемы; естест¬

венная, природная среда — темперамент народа, раса—

умственное, эстетическое развитие. Естественная среда,

окружающая современных итальянцев, говорит Плеха¬

нов, осталась такой же, что и во времена древних рим¬

лян, но мало что общего можно обнаружить в «темпера¬

менте» данников Менелика (девятнадцатый век) и по¬

бедителей Карфагена. А если уж невозможно объяснить

природной средой изменения в «темпераменте» итальян¬

ского народа, то естественно (и тем более) нельзя эти¬

ми изменениями объяснить историю итальянского искус¬

ства в различные периоды. Эти соображения Плеханова

убедительно говорят о ложности, полной бесперспектив¬

ности «расовой» теории.
Как уже говорилось выше, с ее помощью нельзя не

только исследовать общие закономерности искусства, но

и объяснить конкретные явления в нем. Она не годится

в том случае, если, например, необходимо определить

социальные и психологические основы изображенного

характера, источники, в которых заключаются стимулы
127	Антонио Лабриола считал расой особенности темперамента

народа, созданные естественной средой, природой.
75

поведения того или иного персонажа в художественном

произведении. Говоря в статье «Сын доктора Стокмана»

об Иваре Карено (из пьесы Гамсуна «У врат царства»),

Плеханов обратил внимание на то, что в пьесе нет и на¬

мека на прошлую жизнь героя. Автор только сообщает,

что в жилах Карено «течет кровь маленького, непокор¬

ного народа»: предок Ивара был финн. Но этого мало,

заявляет Плеханов, ибо «дело не в расе, а в тех усло¬

виях общественной и честной жизни, которые привели

нашего героя к его человеконенавистничеству» (XIV,

246). В данном случае особенно отчетливо видна бли¬

зость «расовой» точки зрения к многочисленным домарк¬

систским воззрениям на человеческую природу.
Вопрос о человеке — в известной степени узел многих

проблем, в том числе и искусствоведческих. Такое широ¬

кое значение придавал ему и Плеханов.
Поскольку Плеханов своими суждениями о человеке

и среде создавал одну из философских основ теории

реализма, постольку цели настоящей работы требуют

рассмотрения этой методологической предпосылки.
Материалом для изучения служит, конечно, прежде

всего книга Плеханова «К вопросу о развитии монисти¬

ческого взгляда на историю». Проблема человека — од¬

на из центральных в этой работе128, на которой, по сло¬

вам Ленина, воспитывались сотніи русских марксистов.

В такой оценке Лениным книги можно увидеть косвен¬

ное признание чрезвычайной важности и данной проб¬

лемы.
В аспекте последней Плеханов сумел рассмотреть

основной философский вопрос — о взаимоотношении

бытия и сознания. Плеханов исследовал многие домарк¬

систские концепции, имея в виду главную цель: пока¬

зать их методологическую уязвимость. В них было не¬

мало рационального и перспективного, особенно в том

случае, когда поиски ответов осуществлялись на матери¬

алистических путях.
Поэтому понятно, например, почему Плеханов сочув¬

ственно излагает концепцию человека, предложенную
128	Эта книга «составила целую эпоху в истории российского

марксизма», — говорит в своих «Воспоминаниях» Р. М. Плеханова,

рассказывая о восторженном приеме, оказанном книге всеми сочув¬

ствовавшими марксистам в их борьбе с народническим движением

(Архив Дома Плеханова, АП. 13-а, л. 199, далее —АДП).
76

французскими материалистами XVIII века. Они объяс¬

няли, пишет Плеханов, все чувства и понятия человека

результатом воздействия окружающей среды, т. е. при¬

роды и общества. Плеханов справедливо считает этот

взгляд теоретической основой «новаторских требований»

(VII, 64) материалистов. Если человек зависит от сре¬

ды, то от нее, в частности, зависят и его недостатки.

Стало быть, для устранения человеческих недостатков

необходимо соответственно изменить среду. Консерва¬

торы и реакционеры считали эти их нравственные прин¬

ципы эгоистическими. Сами материалисты-просветители

говорили, что их мораль переходит в политику. Эту

оценку Плеханов считает гораздо более верной и сочув¬

ствует ей 129.
Но, к сожалению, французские материалисты не по¬

няли сущности среды, общественных отношений, ее оп¬

ределяющих. Отказавшись от изучения последних, они

даже забыли свой сенсуалистический взгляд на челове¬

ка (психическая деятельность человека — видоизмене¬

ние ощущений, стало быть, чувства и представления че¬

ловека есть результат влияния на него окружающего

мира) и, подобно всем просветителям, твердили, что мир

(т. е. общественные отношения людей) управляется

мнениями.
В этом Плеханов и видит «коренное противоречие»

материалистов XVIII века: мнения людей определяются

средой; среда определяется мнениями.
Апелляцией к «человеческой природе» просветители

пытались объяснить историю литературы и всю историю

умственного развития. Они поставили последние в зави¬

симость от общественных нужд и интересов: меняются

нужды, меняются и «искусства». Но от чего зависят пер¬

вые? От природы человека. Вновь возникает противоре¬

чие 130.
129	Впоследствии, говоря о реалистическом искусстве, Плеханов

вспомнит этот тезис (о переходе морали в политику) и в явлении,

противоположном тому, что отмечали французские материалисты

(т. е. в переходе политики в мораль: к этому сводились основные

идейные и творческие просчеты Ибсена), увидит отступление от

реализма.
130	Имея в виду подобную апелляцию, Плеханов в другом

месте писал: «Я ... не понимаю, каким образом свойства человече¬

ской природы, могли бы мне объяснить переход от живописи Буше

к живописи Л. Давида? И, наконец, я не понимаю, в силу каких
77

Попытки французских историков времен реставрации

(начало XIX века) выйти из этих противоречий оказа¬

лись безуспешными!. Характер политического устройства

они объясняли влиянием на него духа народа, психоло¬

гии людей, составляющих общество. А чем же опреде¬

ляется эта психология? Оказывается... тем же политиче¬

ским устройством. Получается заколдованный круг.

Историки этого периода не могли выйти из противоре¬

чий потому, что они, как говорит Плеханов, унаследова¬

ли от предшествующего столетия взгляд на «человече¬

скую природу», как на высшую инстанцию, в которой

решаются все «казусные дела» из области права, мора¬

ли, политики, экономии.
В чем основная причина подобного неизбежного

противоречия? Плеханов дает глубокий ответ. Чтобы

представить человеческую природу как «высшую ин¬

станцию», высшее мерило нравственности, правовых норм

и т. д., надо эту природу понять как нечто неизменное,

вечное. Так смотрели на нее и французские материали¬

сты и французские историки типа Сисмонди. Но как

можно неизменным объяснить вечно изменяющееся, т. е.

общественные отношения, правовые и политические по¬

рядки, вообще всю общественную жизнь? Сделать это

невозможно, заколдованный круг неизбежно образуется.
Просветители искали такой логический выход: по¬

стоянная величина — человек — в известных пределах

изменчива: детство, юность, зрелость. Поэтому сначала

возникали сказки, песни, затем — страсти, наконец —

размышления. Так и у всего человечества. Сюар гово¬

рит: сначал — эпос, потом — философия. Но разве мож¬

но в истории одного человека видеть историю всего че¬

ловечества? Плеханов правильно заметил, что подобные

«объяснения» ничего не объясняли, лишь придавали

«картинность» описанию хода умственного развития че¬

ловечества.
Взгляд французских социалистов-утопистов на чело¬

века— всего лишь один из вариантов подобных отвле-
свойств человеческой природы переход от живописи Франсуа Буше

к живописи Луи Давида должен был совершиться именно в конце

XVIII столетия? Человеческая природа ничего не объясняет. Обра¬

тимся к материалистическому объяснению истории искусства».

(Г. В. П л е X а н о в. О так называемом кризисе в школе Маркса.

«Летописи марксизма», 1927, т. IV, стр. 28).
78

ценных суждений. И хотя, например, Сен-Симон опери¬

ровал такими понятиями, как нужды промышленного

развития, законы производства, видя в последних при¬

чины исторического движения, он так же не смог понять

природу человека, включенного в это движение. Его схе¬

ма тоже заводила в тупик: производству нужны орудия

труда, для их изобретения нужен определенный умствен¬

ный уровень участвующих в производстве, стало быть,

развитие промышленности зависит от умственного раз¬

вития людей. Так причина становится следствием; опять:

«просвещение» правит миром. Бесплодны все попытки

Сен-Симона, установив законы «просвещения», знаний,

свести к ним своеобразие исторического движения, ибо

законы эти он видит опять-таки в свойствах человече¬

ской природы (отдельной: индивидуальный разум и об¬

щественный разум — одно и то же, разница лишь в мас¬

штабах). Непрочность этой схемы Плеханов хорошо ил¬

люстрирует следующим примером, входящим в систему

доказательств Сен-Симона. Человеку, материалистиче¬

ски рассматривавшему историю, он должен был пока¬

заться просто смешным. Речь идет о выдвинутом Сен-

Симоном законе сведения власти в общественной жизни

к нулю. Отчего это произойдет? Оказывается, потому же,

почему в раннем детстве, в низшей школе ребенок безу¬

словно подчиняется старшим, в средней и высшей школе

послушание слабее, а в зрелом возрасте оно совсем ис¬

чезает, уступая место самостоятельному действию.
В этой связи Плеханов высказывает мысль, которая

представляет двойной теоретический интерес: нельзя от¬

влеченно рассматривать человеческую природу и нельзя

становиться на позиции исторического фатализма. По

Сен-Симону (да и по логике французских материали¬

стов) получалось так, что раз дана природа человека,

значит, даны и законы исторического развития. Тем са¬

мым человек не может вмешиваться в эти законы, точно

так же, как он не может перестать быть человеком. «За¬

кон развития, — говорит Плеханов, — является в виде

провидения» (VII, 91).
Классический немецкий объективный идеализм в ли¬

це Гегеля отказался от прямого обращения к человече¬

ской природе. Он стал искать источники исторического

движения не в формах политического устройства и не в

нравах общества, а в чем-то третьем, объективном, не
79

зависимом от человека. Это третье Гегель объявил осо¬

бой идеей, принадлежащей каждому народу и являю¬

щейся ступенью в раз&итии некоей общей абсолютной

идеи. Но как возникла последняя и в чем ее содержа¬

ние? Плеханов считает ее не чем иным, как олицетворе¬

нием нашего собственного логического процесса мыш¬

ления. Почему пала древняя Греция? Гегель отвечал:

потому, что идея, составлявшая принцип ее жизни, его

дух — «идея прекрасного» — могла быть очень непро¬

должительной фазой в развитии абсолютного, всемирно¬

го духа. Но словно чувствуя отвлеченность и шаткость

такого объяснения, Гегель начинал ссылаться на имуще¬

ственные отношения в древней Греции.
Однако этот «зачаточный» материализм выглядел

инородным элементом в общей концепции Гегеля, и если

возникла потребность объяснить сами имущественные

отношения, то быстро побеждал идеализм: они объявля¬

лись следствием юридических норм и предписаний.
Гегелевская абсолютная идея — таким образом, про¬

дукт «разума», поэтому, естественно, что теория, объяв¬

ляющая ее источником общественного развития, внут¬

ренне сближается с формулой «мнения правят миром»,

с апелляцией к человеческой природе. Таковы следствия

любого заблуждения относительно природы обществен¬

ных отношений.
Но Плеханов устанавливает не только эти связи.

В «Монистическом взгляде...» он продолжает, как изве¬

стно, анализировать народнические доктрины. И деталь¬

ным исследованием исторической эволюции воззрений на

человеческую природу (в ее связях с различными обстоя¬

тельствами) он преследовал, помимо прочих, и ту цель,

которая тогда казалась ему необходимой: показать глу¬

бокие исторические корни субъективной социологии на¬

родников, в частности, их учения о «герое» и «толпе».

Он видит нити, тянущиеся от теории «мнения правят

миром» к учению о «критически мыслящей» личности,

вообразившей себя демиургом истории и на этом осно¬

вании противопоставляющей себя «толпе». Общее меж¬

ду ними состоит в выводах о том, что все серьезные об¬

щественные преобразования в конечном счете опреде¬

ляются умственной деятельностью «личности», т. е. все

той же «человеческой природой».
Для понимания методологии Плеханова важно обра-
80

їііть внимание на это его сближение субъективного ме¬

тода с теми методами, которые, будучи внешне объек¬

тивными, вследствие своей непоследовательности и мно¬

гих других причин не являются таковыми по своему

внутреннему существу.
Русская теоретическая мысль в конце XIX века чрез¬

вычайно нуждалась в подобных выводах. Дело нетолько

в том, что народнические теории мешали правильно по¬

нять проблему человека (в связи с проблемой общест¬

венного развития), дело и в том, что и самые крупные

достижения русской философской мысли в этом вопросе

были недостаточными.
Герцен серьезно эволюционировал в философском

понимании этой проблемы — от тезисов: гражданское

состояние «есть воплощенное слово», «человек — часть

природы»131, до убеждения: «Социология вырвет чело¬

века из анатомического театра и возвратит его исто¬

рии» 132. Тем не менее у него не было даже попыток

преодолеть узость антропологического материализма.

«Все явления исторического мира, все проявления орга¬

низмов основываются на физиологии, но идут дальше
НЄЄ» 133
Чернышевский, например, много писал о социальном

детерминизме человеческого характера. Отстраните па¬

губные обстоятельства, утверждал он, и просветлеет ум

и облагородится характер человека. Плеханов ссылался

на слова Чернышевского о том, чго когда человек по¬

ступает плохо, то тут часто не вина, а беда его. С его

точки зрения, чем глубже писатель осознавал социаль¬

ные импульсы человеческого поведения, тем значитель¬

нее мог быть его художественный опыт. Если же писа¬

тель достигал максимальной широты во взглядах на

обстоятельства, определившие поступки людей, то, по

Чернышевскому, это означало новый исторический этап

в развитии общественной мысли.
Именно это он имел в виду, когда говорил о преиму¬

ществе творчества Щедрина перед деятельностью Гого¬

ля; в отличие от последнего Щедрин увидел причины от¬
131	А. И. Герцен. Собр. соч., в 30-ти томах, т. 1, 1954,

стр. 59.
132	А. И. Г е р ц е и. Об искусстве. М., «Искусство», 1954, стр. 366.
133	Там же, стр. 368.
6 П. А. Николаев	81

рицательных человеческих действий в общем характере

«национального устройства» в России.
Добролюбов считал полным отступлением от реализ¬

ма изображение личности как простого олицетворения

человеческих добродетелей или пороков. Так, он недо¬

умевал, анализируя образ князя Валковского из романа

Достоевского «Униженные и оскорбленные»: откуда взя¬

лось это «собрание злодейских черт»? Мы знаем, гово¬

рил Добролюбов, что сформировало Илью Ильича Обло¬

мова или Павла Ивановича Чичикова — причины нрав¬

ственного уродства Валковского понять невозможно.
Подобные принципы оценки человеческой природы

были серьезным достоинством русской революционно-

демократической мысли; понятно, что они были перс¬

пективны и в социологическом и в эстетическом отноше¬

нии.
Но, во-первых, ни Чернышевский, ни Добролюбов не

могли верно понять природу самих общественных об¬

стоятельств (и это сближало их с французскими мате¬

риалистами и иными домарксистскими теоретиками), а,

во-вторых, они не были достаточно последовательными

в утверждении тезиса о социальном детерминизме. Ан¬

тропологизм в их материалистической теории порождал

апелляцию к человеческой природе как таковой, как к

некоему комплексу психологических качеств, имеющих

лишь имманентные, внутренние закономерности.
С одной стороны, Чернышевский, например, пытался

в романе «Что делать?» объяснить поступки Рахметова

внешними, социальными причинами, с другой — он вдруг

заявлял: главное — натура.
Подобное отвлеченное представление о человеке по¬

лучало в русской мысли свое выражение в самых раз¬

личных аспектах, коснувшись многих теоретических проб¬

лем. Оно, разумеется, должно было мешать и мешало

развитию теории реализма, в которой, как уже сказано,

проблема человека занимает одно из главных мест.
В конце концов, писаревское «разрушение эстетики»

имело своим источником тоже антропологическое пред¬

ставление о человеке. Если человек всего лишь совокуп¬

ность физических и психических качеств, данных от при¬

роды (как это следовало из концепции Писарева), то,

естественно, в человеческих чувствах и вкусах, в том

числе и эстетических, нельзя установить закономерно-
82

Стсй (каждая личность имеет свои, «природные» чувства

и вкусы). А раз так, то, стало быть, не может быть нау¬

ки об этих вкусах, ибо всякая наука, как известно,

существует только тогда, когда имеет дело с предметом,

обладающим закономерностями.
Нетрудно представить, как оказалась запутанной

проблема человека в 70—80-х годах под влиянием субъ¬

ективных теорий народников, «обновивших» на своей со-

ииологической почве концепции французских материа¬

листов относительно источников исторического движе¬

ния.
А это, в свою очередь, делает понятными и заслуги

Плеханова, рассмотревшего проблемы человека и исто¬

рического развития общества столь широко. Приняв все

позитивное в теориях революционных демократов 134, он

первым в России выявил огромное теоретическое значе¬

ние марксистского учения о человеке. В «Монистическом

взгляде...» Плеханов глубоко раскрыл суть решения

Марксом проблемы человека. Научное понимание эко¬

номического базиса и идеологической надстройки и бы¬

ло основой верного истолкования природы человека.

С точки зрения исторического материализма, последнее,

по словам Плеханова, есть «не причина, а только след¬

ствие» (VIII, 24).
В другом месте Плеханов эти мысли сформулировал

так: «Воздействуя посредством своего труда на сущест¬

вующую вне его природу, человек изменяет свою собст¬

венную природу. Следовательно, человеческая природа

в свою очередь имеет историю, и для того, чтобы понять

эту историю, надо понять, как происходит воздействие

человека на существующую вне его природу»135. Это

вполне диалектический взгляд, и он может служить ме¬

тодологическим основанием для верного исследования

многообразных связей человека с окружающим миром,

для анализа различных форм духовной деятельности.
Марксистское учение о человеке в единстве с мате¬

риалистической концепцией истории и явилось научным
134	Критика, недоброжелательно встретившая «Монистический

изгляд...», противопоставляла Плеханова шестидесятникам (Б. Г л и н-

с к и и. Молодежь и ее руководители. «Исторический вестник», 1896,

т. XII, стр. 960).
135	Г. В. Плеханов. Избп. филос. произв., в 5-ти томах, т. II,

стр. 150.
6*
83

фундаментом общей теории искусства, объясняющего

происхождение, место, роль, а в конечном итоге и спе¬

цифику этой разновидности общественного сознания.
Убедить в этом и было одной из главных задач тео¬

ретической деятельности Плеханова. Как мы увидим, он

осуществлял ее последовательно.
Но прежде чем охарактеризовать методологические

принципы эстетики и искусствознания (как их понимал

и формулировал сам Плеханов), а затем показать, как

Плеханов следовал им в своей конкретной исследова¬

тельской практике, нужно остановиться еще на одной

проблеме, побудившей Плеханова к полемическим вы¬

ступлениям.
Как помним, Плеханов прямо связал апелляцию к

человеческой «природе» с положениями народнической

субъективной социологии об исключительной роли лич¬

ности в истории. И это закономерно, ибо только непо¬

ниманием социальной «природы» человека можно объяс¬

нить признание этой исключительной роли: такова логи¬

ка умозрительного отвлеченного подхода к проблеме.

Полемизируя с народниками, Плеханов показал это убе¬

дительно.
В своей знаменитой работе «К вопросу о роли лич¬

ности в истории» он привел немало примеров, говоря¬

щих об ошибочности преувеличения личной силы людей

в истории. Психологические причины этого преувеличе¬

ния понятны, личные качества людей (особенно знаме¬

нитых) бросаются в глаза, на них обращают большее

внимание, чем на лежащие глубоко общие причины. Но

это несправедливо.
Конечно, говорит Плеханов, история делается обще¬

ственным человеком, он ее единственный «фактор», он

создает общественные отношения. Но то, что в данный

период создаются человеком именно такие, а не другие

отношения, зависит от экономических обстоятельств.
Никогда не было такого великого человека, который

был бы способен нарушить эту закономерность. Даже

один из немецких историков конца XIX века (Ламп-

рехт), тоже апеллировавший к «природе» человека и

считавший социальную психику первопричиной истори¬

ческих событий, вынужден был признать, что железный

канцлер Бисмарк не мог бы вернуть Германию к нату¬

ральному хозяйству.
84

Научное решение вопроса о роли личности намеча¬

лось еще Гегелем, который был против попыток объяс¬

нить явления истории лишь страстями и желаниями

людей. Но отмеченная выше антиномия объективного

идеалиста обнаруживалась и здесь: Гегель считал вели¬

кие личности рупорами «мирового разума».
Марксизм, поставивший решение вопроса о роли лич¬

ности в истории на материалистическую основу, открыл

пути для такого же верного понимания роли художника

в истории.
Основные направления в искусстве, утверждал Пле¬

ханов, складываются не благодаря одним лишь усилиям

крупных художников, а вследствие общих исторических

причин. Даже такие гиганты Возрождения, как Рафаэль

и Микеланджело, не создали направления, а явились

лишь лучшими его выразителями. Плеханов соглашает¬

ся с мыслью И. Тэна, что когда новый этап в истории

цивилизации вызывает новый «род» (направление) ис¬

кусства, то появляются и таланты и гении; разница

между ними только в том, что одни выражают общест¬

венную мысль «наполовину», а другие — в совершен¬

стве, но никто не создает «рода». Если бы какие-нибудь

физиологические или механические причины (не вызван¬

ные социально-историческими обстоятельствами италь¬

янской жизни той поры) убили в детстве Рафаэля или

Микеланджело, то «итальянское искусство было бы ме¬

нее совершенно, но общее направление его развития в

эпоху Возрождения осталось бы то же» (VIII, 301).

Нельзя сильно преувеличивать влияние великих людей

потому, что результат их работы, кажущийся нам вне¬

запным, на самом деле подготовлен усилиями всех, кто

жил раньше и чьи имена неизвестны.
Мадонны Чимабуэ не могли бы быть так прекрасны

и не могли бы так действовать на итальянцев, если бы

безвестные греки за тысячу лет до Чимабуэ не рисовали

Мадонну и не развивали тем самым любовь к этой ге¬

роине христианской легенды. Чимабуэ научил людей

своей эпохи тому, что они давно хотели знать. «Мы в

своем легкомыслии всегда думали, что его триумф объ¬

яснялся исключительно художественным методом, кото-

рый он ввел» (Д. Рескин) ,36.
136	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. III. М., Соц-

экгиз, 193П, стр. 345.
85

Не согласившись с французским философом и эсте¬

тиком Брюнетьером, придавшим индивидууму огромную

роль, независимую от среды, Плеханов, однако, тут же

(в «Монистическом взгляде...») подчеркнул большое

значение индивидуального своеобразия художника. Ма¬

ло того, он заметил, что одним влиянием среды нельзя,

например, объяснить всю индивидуальность гения.
Однако это положение не противоречит научной ме¬

тодологии. В рецензии на книгу Г. Лансона «История

французской литературы. XIX век». Плеханов с удив¬

лением пишет о том, что автор не может до конца при¬

мириться с мыслью об общественно-историческом детер¬

минизме литературы. Лансон считает необходимым до¬

бавить к трем условиям И. Тэна (раса, среда, историче¬

ский момент) так называемый «элемент свободы», т. е.,

очевидно, признать за некоторыми индивидуальными ка¬

чествами писателя полную «автономность». Это связано

с тем, как Лансон сопоставляет анализ литературного

явления с анализом личности писателя. Почему возник¬

ла французская трагедия — это, с его точки зрения,

объяснить можно. Но почему именно Расин и Корнель

явились ее творцами или почему, например, Лафонтен

проявил свою оригинальность именно в басне — понять

трудно; объяснить это и возможно, лишь признав «эле¬

мент свободы».
Плеханов видит в подобных рассуждениях Лансона

вопиющую путаницу понятий. Он утверждает: «... для

истории литературы важно выяснить, как и почему яви¬

лась, как и почему исчезла французская трагедия; но

почему именно Корнель, а не кто-нибудь другой написал

«Сида», это вопрос не существенный для научного объ¬

яснения литературной истории. Если бы на самом деле

«Сид» был написан не Корнелем, а «кем-нибудь другим»,

то можно было бы спросить наоборот: почему «кем-ни-

будь другим», а не Корнелем?» 137. Увлекаясь подобными

вопросами, легко уничтожить всякую науку об искус¬

стве. Ведь для того, чтобы понять, «почему именно Кор¬

нель», а не «кто-нибудь другой», необходимо перечис¬

лить решительно все обстоятельства частной жизни

драматурга. Искусствоведческая и литературная наука
137	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, 1938,

стр. 346—347.
86

сделать это не в состоянии, подобно тому, как, по сло¬

вам Плеханова, механика, определяющая траекторию

полета артиллерийского снаряда, не может точно преду¬

смотреть ни количество осколков, ни места их падения.
Сравнение может показаться неудачным, прямоли¬

нейным, но мысль, выраженная с его помощью, чрезвы¬

чайно важна. Современное искусствознание, к сожале¬

нию, недостаточно ее учитывает. Еще немало примеров,

когда акцент на «индивидуальное своеобразие» худож¬

ника приводит исследователей к малопродуктивной си¬

стематизации частных подробностей жизни художника,

что в итоге мешает им понять объективные причины его

творчества, истоки содержания последнего.
Конечно, теперь никто не защищает биографический

метод в искусствознании, но на практике ему иногда

следуют. А, кроме того, существующая вне влияния по¬

добного метода увлеченность «индивидуальным» свое¬

образием дарования художника часто не имеет опоры в

глубоком осознании указанных причин и истоков и по¬

этому имеет своим результатом весьма субъективные

выводы.
Плеханов доказывает, что влияние среды на худож¬

ника остается не только тогда, когда художник восстает

против нее, но и когда исчезают всякие внешние связи

между ними. Ибсен, покинув Норвегию, казалось бы,

имел полную возможность освободиться от воздействия

мелкобуржуазной среды и найти путь к истинной победе

над филистерством: в Германии, где оказался Ибсен,

шло движение рабочего класса. Ilo подобная возмож¬

ность для драматурга была высшей; у него уже не было

внутренней возможности познать это движение, ибо он

был слишком поглощен задачами, поставленными жиз¬

нью его родной страны.
Было бы неправильным считать теоретическую схе¬

му, предложенную Плехановым при изучении Ибсена,

универсальной: художник может и совершенно (внут¬

ренне) оторваться от среды, его породившей. Такую

возможность Плеханов предполагал. Он только считал,

что и в этом случае нельзя отказываться от тезиса об

общественном детерминизме, ибо художник все равно

испытывает воздействие среды, теперь уже новой. Судь¬

ба Ибсена для Плеханова, разумеется, лишь один из

примеров, позволяющих подтвердить данный тезис и
87

предостеречь от его упрощенного понимания. Такого ро¬

да предостережения, как увидим, Плеханов высказывал

многократно.
Наибольшее опасение вызывала у него упрощенная

и вульгаризаторская трактовка главного методологиче¬

ского вопроса в искусствознании и эстетике — о специ¬

фике искусства, его месте в общественной жизни и исто¬

рическом развитии человечества.
УЧЕНИЕ ОБ ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
Уже нетрудно видеть, что в основу плехановской ме¬

тодологии искусствознания легли тезисы Маркса о бази¬

се и надстройке, о человеке как «совокупности общест¬

венных отношений» и прочие положения исторического

материализма. Но она опиралась и на марксистскую

диалектику. Эта методология уже не позволяла ограни¬

чиваться словами об искусстве как отражении жизни.

Плеханов считал, что определение «добрыми филисте¬

рами» литературы как отражения действительности

страдает расплывчатостью. Важно знать, какова мера

отражения? Если общество развивается, то как отра¬

жается в литературе это социальное развитие? Какие

формы литературы соответствуют фазам развития обще¬

ства? Если признавать справедливыми слова об отра¬

жении, говорит Плеханов, то надо прежде всего «уяс¬

нить себе законы социального развития и скрытые силы,

следствием которых оно является» (VIII, 161).
Надо быть материалистом не только в области фило¬

софии искусства, мо и в области истории общества. По¬

зитивистская иаука в лице И. Тэна претендовала на

единственно правильное объяснение искусства. Но это

были необоснованные претензии именно потому, что

И. Тэн был идеалистом в понимании истории. «Общее

положение вещей», влиявшее, по его концепции, на ис¬

кусство, включало в себя помимо имущественных и со¬

циальных явлений и такие идейные формы, которые

были столь же производными, как и формы искусства

(например, виды религии). Так в причину включалось

то, что было следствием. Это был очень типичный для

философской мысли того времени логический промах, и

Плеханов точно уловил его.
Что же касается И. Тэна, то и у него возникает не

что иное, как антиномия материалистов XIII века с их
88

формулой «мнения правят миром». И. Тэп правильно

писал о том, что «для исследования искусства надо по¬

нять общее состояние умов и нравов времени», изучить

«моральную температуру». Тем самым он подходит к

учению об общественной психологии, важному пункту

научной методологии искусствознания. Но поскольку он

объяснил психику общественного человека его имуще¬

ственным и социальным положением (хотя противопо¬

ставлял психологию политическим отношениям 138), а по¬

следнее— той же психикой, т. е. не свел концов с кон¬

цами, его эстетика, по справедливым словам Плеханова,

оказалась лишь «наполовину ... исторической» (VIII,

165). Сделать ее «вполне исторической» можно только

с помощью научного материализма, определив, в част¬

ности, общественную психологию, т. е. субъективную

сторону человеческой жизни: чувства и мысли людей.

Это и сделал Маркс, объяснив историю идей экономи¬

ческой историей и тем самым разрешив, наконец, «чело¬

веческую проблему». Плеханов говорит, что при неко¬

тором внешнем сходстве методология Маркса отличает¬

ся от тэновской принципиально.
Особенности первой Плеханов определяет (в «Очер¬

ках по истории материализма») с помощью своей зна¬

менитой «пятичленной» формулы: «Данная степень раз¬

вития производительных сил; взаимоотношения людей в

общественном процессе производства, определяемые этой

степенью развития; форма общества, выражающая эти

отношения людей; определенное состояние духа и нра¬

вов, соответствующее этой форме общества; религия,

философия, литература, искусство, соответствующие спо¬

собностям, направлениям вкуса и склонностям, порож¬

даемым этим состоянием — мы не хотим сказать, что эта

«формула» дает ответ на все вопросы, — совсем нет —

но, как нам кажется, она имеет то бесспорное преиму¬

щество, что она лучше выражает причинную связь, су¬

ществующую между различными «членами ряда» (VIII,

169).
Эта «пятичленка» и в самом деле не разъясняет всех

вопросов, а кроме того, она страдает и отвлеченностью,

что понимал и сам Плеханов. Некоторые его замечания
138	См. об этом «Литературное наследие Г. В. Плеханова»,

сб. III, стр. 312.
89

в других работах можно считать коррективами этой фор¬

мулы, и только учтя их, можно понять глубокий смысл

последней.
В статье «О материалистическом понимании исто¬

рии» (посвященной, как помним, характеристике работы

Антонио Лабриолы) он, например, разъяснил понятие

«духа». Это как раз и есть «общественная психология»,

без уяснения которой невозможно материалистическое

исследование истории идеологий. Энгельс однажды за¬

метил: «Маркс и я виноваты отчасти в том, что моло¬

дежь иногда придает больше значения экономической

стороне, чем это следует»139. В свете этого признания

особенно заметна роль Плеханова в разработке проблем

общественной психологии 14°.
Что же такое общественная психология? Плеханов

утверждает, что для материалистов она означает не что

иное, как преобладающее состояние умов и чувств в

данном классе дайной страны. Так, в сущности, вводится

в «пятпчленный ряд» категория классовости.
Часто встречаемые в работах Плеханова выражения

«психология эпохи», «дух времени» внешне выглядят от¬

влеченными, умозрительными формулами, но Плеханов

всегда вкладывает в них конкретный социальный смысл.

Он не раз подчеркивал условный характер понятия «дух

эпохи». Мало того, с его точки зрения, нельзя в строгом

смысле слова говорить о соответствии состояния духа и

нравов данной форме общества: структура цивилизован¬

ного общества сложна — дух и нравы горожан отличают¬

ся от состояния земледельцев, психология дворянства от

чувств и мыслей пролетариата и т. п. В «Основных во¬

просах марксизма», говоря о «психологии данной эпохи»

(XVIII, 232), он указывает на «психологию француз¬

ских романтиков», которую можно объяснить лишь при

условии рассмотрения ее как «психологии определен¬

ного класса», в данном случае буржуазного — в том

характерном тогда для него состоянии, когда художники

(как и другие идеологи), принадлежавшие к этому клас¬
139	К. Маркс и Ф. Энгельс. Избр. письма. М., Госполит-

пздат, 1948, стр. 424.
140	См. Б. Д. П а р ы г и и. Вопросы социальной психологии в ра¬

ботах Г. В. Плеханова. Сб. «Проблемы общественной психологии».

М., «Мысль», 1965.
90

су, оказались в разладе со своей средой (не отрицая,

впрочем, самый принцип класса).
Поэтому учение Плеханова об общественной психо¬

логии в сущности вовсе не умозрительно, как это может

показаться на первый взгляд. Надо принять во внима¬

ние и то, что плехановская трактовка идеологий (имею¬

щих своим «общим корнем» социальную психологию —

XVIII, 232) как классовых форм сознания также усили¬

вает впечатление конкретности этого учения.
Формы сознания, возникающие под воздействием

форм бытия, так значительны и разнообразны, что под¬

линно историческая наука не может не заниматься спе¬

циально изучением «всей совокупности» первых форм,

всеми подробностями духовной жизни в соответствую¬

щую эпоху. Но, занимаясь этим, она не может не обра¬

тить внимания на моменты, господствующие в этом ду¬

ховном состоянии, т. е. на общественную психологию.

На этом основываются и искусствоведческие принципы.

Что означают слова о верности данного художественного

произведения, например, духу Возрождения? То, что это

произведение соответствует преобладающему настрое¬

нию тех классов, которые тогда влияли на обществен¬

ную «атмосферу». Меняются общественные отношения—

меняется и психология классов, что выражается в воз¬

никновении новых философских течений, религиозных

догматов, эстетических потребностей и направлений в

искусстве.
Интерес Плеханова к проблемам общественной пси¬

хологии не составлял исключения в европейской социо¬

логической мысли. Широкой известностью пользовался

капитальный труд Вильгельма Вундта «Психология на¬

родов». В духе концепции Вундта писал работы о «сла¬

вянской душе» В. Соловьев. Популярны были различные

варианты «органической теории» Г. Спенсера, причуд¬

ливо синтезировавшей социальные и психо-биологиче-

ские принципы изучения общественного развития. Марк¬

систская мысль в лице такого талантливого представи¬

теля, как Антонио Лабриола, избрала общественную

психологию в качестве одного из важнейших предметов

своего исследования. Лабриола последовательно подчер¬

кивал неосновательность биологического обоснования

психических процессов в обществе: то, что он называл

«египетским миром, греческим сознанием» и вообще
91

«психологией народов», для пего было «совокупностью

отношений» в данном обществе или классе 141.
А самое главное — основоположники марксизма соз¬

дали предпосылки для верного решения проблем обще¬

ственной психологии, хотя и не дали окончательных фор¬

мулировок и даже не выдвинули соответствующего по¬

нятия. Но уже в одной только дифференциации ими форм

сознания (теоретическое и «обыденное») можно видеть

основы научного различения идеологии и общественной

психологии. Из учения Энгельса о христианской религии

ьытекала мысль об общественной психологии как почве,

корне идеологии (крах иллюзий относительно «матери¬

ального освобождения» приводил к апатии и деморали¬

зации, и эти настроения, которые и являются существен¬

ным элементом социальной психологии — порождали в

итоге идеи «духовного освобождения, утешение в созна¬

нии», выступавшие в «религиозной форме», т. е. в фор¬

ме идеологии 142. Да и высший вопрос философии — об

отношении мышления к бытию — имеет свои корни, по

Энгельсу, в определенных, неразвитых стихийных пред¬

ставлениях людей, т. е. в их психологии.
Маркс и Энгельс дали развернутую характеристику

тех сторон психологии сословий и классов (особенно

мелкой буржуазии и пролетариата), которые впослед¬

ствии в социологической науке были названы компонен¬

тами в структуре общественной психологии, а затем —

категориями науки: интерес, настроение, привычки и тра¬

диции.
Для искусствознания имела значение та мысль Эн¬

гельса, что формы художественного развития (а затем

и философская — например, материализм XVIII века)

имели своей психологической почвой разнообразные сте¬

пени социального настроения романских народов.
Словом, нет оснований, с одной стороны, ни для уп¬

реков буржуазных идеологов в том, что марксисты игно¬

рировали вопросы психологии, а с другой — ни для за¬

явлений некоторых наших историков философии о том,

что теоретические искания Лабриолы и Плеханова в об¬

ласти общественной психологии стимулировались лишь

существованием различных «психологических» методов
141	А. Л а б р и о л а. Очерки материалистического понимания

истории. СПб., 189G, стр. 173.
142	См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 312—313.
92

в идеалистической философии и социологии в концо

XIX века ,43.
Сам Плеханов прекрасно осознавал, что марксист¬

ская методология не исключала, а, напротив, предпо¬

лагала психологический аспект изучения социально-исто¬

рических процессов. «Мы уверены, — писал он, что не

один из наших читателей будет искренне изумлен, ...что

для Маркса проблема истории в известном смысле тоже

была психологической проблемой» (VIII, 168). Послед¬

няя возникает в качестве важнейшей уже по одной той

причине, что научный материализм, претендующий на

всестороннее объяснение человеческой жизни, должен

глубоко раскрыть (если он не хочет признать приоритет

идеализма в этой сфере) и субъективную сторону этой

жизни. А последняя и является психологической сторо¬

ной: «человеческий дух», чувства и т. п. Плеханов об¬

ращает особое внимание на критику Марксом прежних

форм материализма, в том числе и фейербахианского,

рассматривавших действительность, чувственность толь¬

ко в виде объекта, но не субъективно.
Переосмысливая в свете методологии Маркса кон¬

цепцию Тэна, учитывая теоретический опыт Лабрио-

лы 14\ а также русских литературоведов «психологиче¬

ской» школы, Плеханов приходит к широкому и перс¬

пективному пониманию указанной «психологической

проблемы».
В замечаниях Плеханова об общественной психоло¬

гии есть одно место, которое на первый взгляд может

породить лишь недоуменный вопрос, но которое в дей¬

ствительности «вводит» в очень существенную особен¬

ность «пятичленки» — в ее глубокую диалектику. Речь

идет о некоторой дифференциации роли общественной

психологии в истории права и в истории искусства: в

первом случае — «необходимо считаться», а во втором—

«нельзя сделать ни шагу». Нюанс незначительный, но

имеющий основательную причину, важную для поннма-
143	Недаром В. Л. Фомина утверждала, что самим термином

«общественная психология» Плеханов стремится бнологнзировать

общественное сознание. (См. В. А. Ф о м и н а. Г. В. Плеханов о ма¬

териалистическом понимании истории. Ее же. О роли личности

в истории. «Советская книга», 1946, № 2, стр. 72.
144	К сожалению, Лабриола был непоследователен в этих своих

методологических принципах: как помним, он разделял «теорию

расы».
93

ния плехановской методологии искусствознания. Стра¬

ницей выше Плеханов заметил, что экономические отно¬

шения обусловливают надстроечные формы по-разному:

право, государственный строй, нравственность — «не¬

посредственно и прямо», а «все создания мысли и вооб¬

ражения» — искусство, наука — «уже косвенно и по¬

средственно» (VIII, 250).
Тут не все точно (как и вообще не точно его разде¬

ление идеологических форм на идеологии «низшего» и

«высшего» порядка — VII, 200). Относительно первой

группы надстроечных категорий следует определенно

сказать, что Плеханов не очень критически воспринял

схему Лабриолы. Сложнее обстоит дело и с наукой.

Чтобы найти ей место в данной системе категорий, ее

надо в свою очередь дифференцировать: общественные

и естественные науки различны по своей природе и, сле¬

довательно, занимают различное место в указанной си¬

стеме (в другой работе Плеханов это сделал). Но для

искусствознания тезис Лабриолы и Плеханова совер¬

шенно бесспорен. В нем и состоит «секрет» научной ме¬

тодологии искусствознания.
В принципе для теории искусства подобная диффе¬

ренциация идеологических форм имеет большое значе¬

ние. А в свою очередь указание на опосредствованный

характер связей между искусством и экономической

структурой общества делает ясной проблему соотноше¬

ния идеологии и общественной психологии.
В истории пауки Плеханов одним из первых поста¬

вил вопрос об этом соотношении. По его концепции,

идеология и общественная психология — две не одина¬

ковые по своему качеству и, следовательно, по месту в

социальной структуре формы общественного сознания:

идеология — более высокая форма (повторяю, он допу¬

скает терминологическую ошибку, когда «низшими» и

«высшими» объявляет виды идеологии). Общественная

психология исторически предшествует идеологии, будучи

отражением материальных условий жизни, возникает

как разновидность непосредственного и чаще всего сти¬

хийного отношения людей к окружающему. Недаром да¬

леко не всегда ее элементы (настроения, привычки, ин¬

тересы, стремления, чувства, иллюзии) приобретают

формы конкретных идей. Эти элементы в своем реаль¬

ном существовании не систематизированы.
94

Когда же возникает и конкретизация и систематиза¬

ция, тогда рождается идеология в собственном смысле

слова. Этот высокий уровень идеологии по сравнению с

общественной психологией и определил ее место в «пя¬

тичленной» формуле Плеханова. Согласно последней,

общественная психология и есть «промежуточная ин¬

станция» (если воспользоваться выражением Энгельса)

между экономической структурой и формами идеологии

(и, стало быть, искусством).
Но есть ли здесь основания думать, что Плеханов

игнорирует воздействие экономических факторов на иде¬

ологию и относит источники последней лишь к общест¬

венной психологии?
В научной литературе есть утвердительные ответы на

подобный вопрос. Объективно они объявляют Плеханова

субъективистом, т. е. теоретиком, лишающим идеологию

материальной основы, заменяющим последнюю идеаль¬

ной базой (каковой и является общественная психоло¬

гия). Разумеется, на основании таких ответов делаются

широкие выводы (вроде того, что если идеология есть

отражение общественной психологии, то применительно

к рабочему движению надо сказать, что оно само, без

посторонней помощи выработает теорию научного соци¬

ализма). Имея в виду Плеханова, Г. М. Гак пишет:

«Сказать, что идеология есть отражение психики, — зна¬

чит рассматривать идеологию как своего рода «над¬

стройку» над психологией и тем самым отрицать непо¬

средственное отражение экономической структуры в

идеологических формах» ,45.
Не касаясь здесь вопроса о том, каковы теоретиче¬

ские последствия такого тезиса для искусствознания

(науке они хорошо известны), отмечу лишь, что плеха¬

новские теоретические рекомендации вовсе не игнориру¬

ют экономические отношения в качестве одного из источ¬

ников идеологических форм. «Причинную связь» между

«членами ряда» он постоянно определяет словом «соот¬
145	Г. М. Га к. Учение об общественном сознании в свете тео¬

рии познания. М., Изд-во ВПШ и АОН при ЦК КПСС, 1960,

стр. 49. См. также: В. Н. Алексеев. Взаимодействие идеологии

и общественной психологии. В сб.: «Проблемы общественной психо¬

логии» (где, впрочем, ис раз выражено и сочувственное отношение

к тезисам Плеханова).
95

ветствие». И это соответствие отнюдь ие только между

какими-то двумя членами «ряда», скажем, между «нра¬

вами» и искусством. Думать так для Плеханова означало

бы вступить в противоречие с его общей диалектической

концепцией, согласно которой все элементы «пятичлен¬

ной» социальной структуры находятся в чрезвычайно

сложном взаимодействии. І Іспхолопія «приспособляет¬

ся» к экономике. Это так. Но, с другой стороны, психо¬

логия людей может опережать в своем развитии эконо¬

мические изменения: растущие производительные силы

ставят людей в новые положения, не соответствующие

отживающим производственным отношениям. Конечно,

не всех людей. Но всегда есть люди, ратующие за посту¬

пательное движение, и их психология видоизменяется в

соответствии с теми социально-экономическими тенден¬

циями, которые со временем заменят старые экономиче¬

ские отношения. И если случается экономическая рево¬

люция, то ей предшествует «медленная психологическая

эволюция» (VII, 200). В качестве примера Плеханов

указывает на процессы, происходящие в среде европей¬

ского пролетариата: его психология начинает «приспо¬

сабливаться» к будущим производственным (социали¬

стическим) отношениям (это было понятно не всем,

даже выдающимся, марксистам). Если бы Ф. Меринг

и П. Лафарг также понимали бы взаимодействие эко¬

номики и общественного сознания, они смогли бы, по¬

добно Плеханову, увидеть, как на основе новых психо

логических процессов уже в досоциалистическую форма¬

цию пролетариат овладевает (творит их) различными

идеологическими формами, в том числе и искусством.
Удивительно, как могло показаться ученым, что в си¬

стеме таких тезисов «соответствия» одного члена «ряда»

другому Плеханов понял прямолинейно — только как

связь между «соседними» членами. Идеология отнюдь

не теряла экономической основы: «На данной экономи¬

ческой основе роковым образом возвышается соответ¬

ствующая ей идеологическая надстройка» (VII, 200).

Общественная психология — лишь «промежуточная»

ступень в структурной иерархии элементов общества.

И только потому, что она является самой непосредст¬

венной формой отражения экономических обстоятельств,

общественная психология (особенно в ее широком исто¬

рическом содержании: «психология данной эпохи») мо¬
96

жет считаться «общим корнем» «всех идеологий» мб.
Идеология, по Плеханову, не есть «сгусток психоло¬

гии», но она не есть простое систематизирование ее

элементов. Всякая идеология и, следовательно, искус¬

ство представляют собой осмысление социальных про¬

цессов, в том числе и явлений социальной психологии.
Возьмем, к примеру, один из существенных элемен¬

тов последней (не случайно ставший важнейшей кате¬

горией общественной психологии как науки): «настрое¬

ние». В разных формах идеологии этот элемент находит

свое выражение (конечно, и в «изящной литературе» —

XIV, 183). Но как? С точки зрения Плеханова, этот эле¬

мент занимает свое место в определенной познавательной

системе. Так, в частности, говоря о настроении, относя¬

щемся к сфере религиозных чувств, Плеханов характе¬

ризует религию как «более или менее стройную систему

представлений, настроений и действий» 147 (недаром он

считал религиозное чувство более устойчивым и потому

более консервативным, нежели религиозная идея). Имен¬

но в таком соотношении религиозного чувства и религии

и заключается вообще соотношение общественной психо¬

логии и идеологии.
Не являясь первичным и тем более единственным

источником идеологии, общественная психология служит

своеобразным конкретным материалом для обобщенной

концентрированной систематизации в разных формах

идеологии, выступая в искусстве в качестве одного из его

главных предметов.
Очевидно, вопрос об источниках содержания в искус¬

стве (а в конечном счете и специфики искусства) нельзя

решать, не учитывая категории общественной психоло¬

гии. Понятие «непосредственного идеологического позна¬

ния», с помощью которого в последние годы Г. Н. По¬

спелов характеризует существенную сторону мышления

художника (а вместе с тем и мышление любого чело¬

века) и ищет здесь гносеологический и историко-мате-

риалистический ключ к выявлению специфики искусства,

целесообразно прокорректировать учением об обществен¬

ной психологии.
И тогда окажется, что хотя всякий человек в своем
146	Г. В. Плеханов. Избр. филос. произв., т. 111, стр. 180.
147	Там же.
7 П. Л. Николаев
97

отношении к миру обнаруживает свою идеологическую

природу, его «непосредственное познание» далеко не

всегда является идеологическим, а часто заключает в

себе лишь потенциальные возможности идеологии в соб¬

ственном смысле слова. Цель художественного отраже¬

ния отчасти и состоит в выявлении этих возможностей.

Последнее относится, конечно, не только к объекту (пред¬

мету) такого отражения, но и к самому художнику, мно¬

гие стороны социальной психологии которого в процессе

осмысления и воспроизведения действительности приоб¬

ретают конкретное идеологическое (в данной специфиче¬

ской форме) выражение.
В этом состоит один из философско-эстетических

«уроков» Плеханова. И не только Плеханова.
Начавшееся в последнее время изучение ленинских

взглядов на социальную психологию 148 показало, что для

дифференциации понятий идеологии и общественной

психологии суждения Ленина дают немало оснований.

Ленин не только констатировал наличие этих двух форм

общественного сознания, но и раскрыл взаимоотношения

между ними. Всякая господствующая идеология находит

множество способов воздействия на стихийное созна¬

ние— социальную психологию масс. С другой стороны,

последняя влияет на идеологов, во многом определяя

содержание их философских, художественных и иных

произведений. По логике Ленина, возможность для эле¬

ментов стихийного сознания стать содержанием идеоло¬

гического сознания заложена в самой природе со¬

циальной психологии. «Стихийный элемент», — говорит

Ленин, — представляет из себя, в сущности, не что иное,

как зачаточную форму сознательности» 149.
Поэтому, чем сильнее данная форма в сознании масс,

тем слабее влияние консервативной идеологии на их со¬

циальную психологию. Но именно уже поэтому эффек¬

тивность воздействия на нее прогрессивных идей зависит

от внутренней близости этих идей тенденциям, логике

«стихийного элемента». Это объясняет настойчивость,

с какой Ленин писал о необходимости и практической

возможности вооружения стихийного рабочего движения
148	См. В. Н. К о л б а н о в с к и й. В. И. Ленин и проблемы со¬

циальной психологии. В сб.: «Проблемы общественной психологии».
149	В. И. Лени и. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 29.
98

идеями научного социализма: тут очевидна содержатель¬

ная связь социальной психологии с идеологией.
Но это же объясняет исследовательские принципы

Ленина, применявшиеся им при изучении всех разновид¬

ностей идеологии. Историческая прогрессивность произ¬

ведений различных идеологических форм всегда обуслов¬

лена их зависимостью от сильных сторон общественной

психологии масс. Письмо Белинского к Гоголю стало

лучшим произведением демократической публицистики

потому, что оно отразило, по словам Ленина, настроение

крепостных крестьян. Тот же принцип применяет Ленин

и в анализе творчества Льва Толстого. Оно осуществило

собой самую высшую цель, какую может достигнуть

художник, — оказалось зеркалом революции, — вследст¬

вие того, что отразило все стороны стихийного сознания

основного населения России — крестьянства. Сила и сла¬

бость художественного опыта Толстого обусловлены в ко¬

нечном счете неустойчивыми и устойчивыми компонен¬

тами социальной психологии русского крестьянства: на¬

строением, чувствами и т. п. Беспощадный протест Тол¬

стого против государства и церкви «передает настроение

примитивной крестьянской демократии», в которой нако¬

пились «горы злобы и ненависти», его отрицание частной

собственности на землю «передает психологию крестьян¬

ской массы»150. По Ленину, социальная психология рус¬

ского крестьянства — основной источник содержания

толстовских произведений. Отраженная в этих произве¬

дениях, она стала системой взглядов писателя, следо¬

вательно, его идеологией, ибо, с точки зрения Ленина,

система взглядов и есть идеология 151.
Для общественной психологии как науки имеют тео¬

ретическое значение и слова Ленина о том, чтобы фило¬

софы дали «связное исследование» народного творче¬

ства, «нужного и важного для изучения народной психо¬

логии» 152.
Хотя некоторые конкретные суждения Ленина и Пле-

ханова об общественной психологии не совпадают153,
150	В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 20, стр. 20—21.
151	См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 22, стр. 304; т. 26,

стр. 50.
152	В. Д. Бонч-Бруевич. В. И. Ленин об устном народном

творчестве. «Советская этнография», 1954, № 4, стр. 118.
1,3 Например, резкие различия в оценках психологии солдат,

начавших братание в окопах.
Т
99

в принципиальной теоретической постановке вопроса

о данной проблеме они ие расходятся.
Для искусствознания перспективно то, что обществен¬

ная психология в их концепциях и наблюдениях высту¬

пает как указанная выше «промежуточная инстанция»,

а значит, и как основной источник содержания в ис¬

кусстве.
Что категория социальной психологии может занять

одно из центральных мест в литературоведении, особен¬

но отчетливо видно на примере В. Воровского. У него

почти нет статьи, где бы не шла речь о «іпсихике» писа¬

теля, литературных героев, общественных групп. Неда¬

ром он безоговорочно принимает в качестве исходного

теоретического положения слова Овсянико-Куликовского

о художнике как «аккумуляторе психической силы».

Впрочем, на практике он не во всем следовал ученому,

хотя, указывая на его известные «Вопросы психологии

и творчества», не сделал ни одного критического замеча¬

ния по поводу этой работы. В конечном счете влияние

марксистской методологии оказывалось более сильным.
Воровский чаще всего подчеркивал, что психология,

тем более если она обретает совершенно конкретные со¬

циальные свойства (может стать, скажем, «буржуазной

психикой»), является «социальной категорией»154. В ко¬

нечном счете эта мысль лежала в основе характеристики

Воровским и менее конкретного явления — психики

«лишних людей», ибо в последней Воровским прослежи¬

вались исторические источники, обладающие некоей со¬

циальной общностью. Менее определенна в данном от¬

ношении оценка «психики» Андреева и Сологуба, но ука¬

зание на мелкобуржуазный характер (типичный в ту

пору) трактовки писателями революции не допускает

предположение о признании Воровским отвлеченного

психологизма.
Еще существеннее то, что Воровский, задумывавший¬

ся над структурой общества, не исключал из нее тех

элементов, которые относятся к социальной психологии.

В развитии классового общества, по Воровскому, есть

«определенная градация: сначала складываются самые

элементарные экономические отношения, а с ними и по-
154	В. В. Воровским. Литературно-критические статьи. М.,

Гослитиздат, 195G, стр. 177.
100

•нятия; после долгой внутренней работы появляется объ¬

единяющее политическое сознание; только сложившись

в самостоятельное целое, класс вырабатывает свою науч¬

ную идеологию, и много, много пути приходится сделать

ему, пока он выдвинет собственных идеологов в области

искусства» 155. К социальной психологии здесь относится,

как это явствует из контекста статьи («Еще о Горьком»),

прежде всего идеология художника, так называемая

«творческая психика», которая при всех своих индиви¬

дуальных особенностях все же является, по Воровскому,

продуктом общественного процесса.
Этот пример, однако, показывает, как трудны были

поиски верной характеристики важнейшего элемента со¬

циальной структуры общества. Почему в «духовной

иерархии» (выражение Воровского) общества критик

установил такую последовательность: идеология поли¬

тическая, затем научная и, наконец, художественная?

Ответ на этот вопрос непременно обнаружит противоре¬

чивость теоретической позиции Воровского. Из статьи

«Максим Горький» мы узнаем, что теоретические формы

идеологии, в частности политическая,исторически обяза¬

тельно предшествуют «эстетической идеологии» в силу

того, что последняя по своим свойствам вообще «менее

всего точно отражает действительность и более всего за¬

паздывает с этим отражением» 156. Художественное твор¬

чество, будучи классовым, приобретает свои законченные

формы тогда лишь, когда класс осознает свою самостоя¬

тельность. А до тех пор на долю художника выпадает

воспроизведение неясных, расплывчатых черт обществен¬

ного движения (предчувствий, чаяний). Следовательно,

высшей целью художника является достижение того по¬

знавательного уровня, который уже характеризует мыш¬

ление политика и ученого. Такую «очередность» в раз¬

витии форм познания Воровский пытается обосновать

гносеологически — анализом специфики творческого про¬

цесса художника. Как бы ни стремились исследователи

Воровского отделить его суждения от концепций интуи¬

тивизма, в данном вопросе Воровский чрезвычайно

уязвим. С его точки зрения, «рост творческой психики

отстает от умственного процесса потому, что новые жиз¬
155	В. В. Воровский. Литературно-критические статьи, стр. 316.
156	Там же, стр. 255.
101

ненные явления всегда сначала «регистрируются и клас¬

сифицируются нашим мышлением»157, в то время как

художественная психика никогда сразу не реагирует на

эти явления. А происходит это так вследствие принци¬

пиальных различий между научным и художественным

познанием. В первом случае путь — индуктивный, мето¬

ды дробления единичных явлений, во втором — дедукция,

творческая восприимчивость лишь к целостным, закон¬

ченным явлениям, образам. Элементами творческой

психики оказываются «образы и типы, сваливающиеся

как бы готовыми». Процесс возникновения этих образов

«проходит вне сферы сознания» 158, художник не может

влиять на него. Так из верной предпосылки — художест¬

венные образы непосредственнее всего связаны с жизнью

вследствие своего конкретно-чувственного характера —

Воровский делает неверный вывод о «рабской» зависи¬

мости художника (и его психики) от жизни, зависимо¬

сти, мешающей ему сознательно управлять процессом

творческой типизации.
Следуя логике рассмотренной теоретической конст¬

рукции, можно признать и иллюстративный характер

искусства, и исключить возможность возникновения, ска¬

жем, социалистического искусства в досоциалистическую

эпоху и, кроме того, право художника на исторические

прогнозы (это, по Воровскому, приемлемо только для

ученого).
Что же касается интересующей нас в данном случае

проблемы, то эта теоретическая конструкция, давая в

общем правильное представление о социальной психо¬

логии (как низшей познавательной формы: Воровский

объявляет духом художественного творчества то, что

марксизм считает существенным элементом обществен¬

ной психологии — «доминирующее настроение», которое

не создается усилиями ума и воли), запутывала вопрос

о ее месте в «духовной иерархии», вопрос, столь важный

для теории искусства.
Противоречивость Воровского, однако, становится

особенно очевидной, когда критик не анализирует психо¬

логию художественного творчества, а просто характери¬

зует систему представлений и взглядов писателя. Здесь
157	В. В. Боровск и й. Литературно-критические статьи, стр. 314.
158	Там же, стр. 315.
102

Воровский хорошо осознает естественную логику взаимо¬

действия психологии и «сознания», единственно возмож¬

ную закономерную последовательность элементов «ду¬

ховной иерархии».
Обратим внимание, например, на исследование Во¬

ровским эволюции Горького как мыслителя. Без «сме¬

лых, сильных, свободных чувств и мыслей... психологи¬

чески немыслима сама революция»,— замечает Воров¬

ский и утверждает, что они овладели Горьким, вследст¬

вие чего «настроение» писателя стало «ярким знамением

назревавшей революции». Но Воровский делает сущест¬

венную в теоретическом смысле оговорку: «Правда, ре¬

волюционная психология М. Горького в то время была

еще мало оформлена, неупорядочена стройным мировоз¬

зрением, недисциплинирована, анархична» 159.
Такое замечание соответствует методологическим

предпосылкам научного материализма. Остается доба¬

вить, что в конкретной литературно-критической прак¬

тике, характеризуя «психический облик» писателя

(прежде всего того, кто в своем творчестве особенно ясно

выразил крайнюю незрелость своих социальных чувств

и представлений), Воровский объективно показал верное

соотношение социальной психологии и идеологии. Ему

не удалось, однако, достичь той теоретической отчетли¬

вости и последовательности, которыми характерны мыс¬

ли Ленина и Плеханова о социальной психологии. Для

этого необходимо было более ясное осознание связи и

взаимодействия между «рядами» и «элементами» в

структуре общества. Плехановской «пятичленке», несом¬

ненно не охватывающей всех частей этой структуры,

нельзя отказать во внутренней логике, благодаря чему

она могла стать одной из основ для изучения проблемы

общественной психологии.
Возвращаясь к Плеханову, необходимо заметить, что

наиболее важным «секретом» методологии, выраженной

в его «пятичленке», является мысль о сложной диалек¬

тике, об опосредственном характере связей между эко¬

номическими обстоятельствами, классовыми отношения¬

ми и искусством. К анализу самой классовой структуры

общества, многочисленных особенностей общественного
159	В. В. Воровский. Литературно-критические статьи,

стр. 257—258.
103

быта Плеханов подходил очень конкретно, возражая

против какой бы то ни было социологической «модерни¬

зации».
Вот два примера (особенно интересных тем, что они

связаны с плехановской критикой методологии историка

литературы). На полях книги В. А. Келтуялы о древней

русской литературе по поводу слов автора: «Во главе

охотничье-торговой организации стояла группа бояр-

капиталистов... предки которых в течение многих поко¬

лений занимались охотой и обменом и оставили своим

потомкам крупные денежные капиталы» — Плеханов за¬

метил: «Где виданы капиталисты в охотничьем городе?»

Объяснение В. Келтуялой кулачных боев в древнем Нов¬

городе: «Такие бои обязаны были своим возникновением

общественно-политической атмосфере Новгорода, насы¬

щенной классовым антагонизмом» — вызвало недоумение

Плеханова 160.
Противники марксизма не оставили без внимания

методологические суждения Плеханова. Так, Р. Иванов-

Разумник в ответ на критику в его адрес со стороны

Плеханова (статья «Идеология мещанина нашего вре¬

мени», 1908) и Луначарского (статья «Мещанство и ин¬

дивидуализм», 1909) заявил, что Плеханов и его едино¬

мышленники превратили социально-экономический прин¬

цип в «универсальный аршин» 161 и прямо прикладывают

его к Толстому, Чехову и Ибсену. По мнению Иванова-

Разумника, рядом с социально-экономическими крите¬

риями должны стоять философские и этические, иначе

невозможно будет объяснить человеческую личность в ее

«внутренней сущности» 162.
Но уже достаточно вспомнить плехановское учение об

общественной психологии, чтобы увидеть беспочвенность

подобных упреков Иванова-Разумника в адрес русских

марксистов.
Отношение Плеханова к одному из литературоведче¬

ских методов дает возможность конкретно представить
160	БДП, шифр Д. 6167. В. А. Келтуяла. Курс истории рус¬

ской литературы, ч. I; «История древней русской литературі,i», ки. 2.

СПб., 1911, стр. 40 и 122. Подчеркнуто Плехановым.
161	Р. И в а н о в Р а з у м н и к. Литература и общественность.

СПб., 1910, стр. 113.
162	Там же, стр. 115.
104

диалектику методологических принципов Плеханова.

Речь пойдет о сравнительно-историческом методе в ли¬

тературоведении.
СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ МЕТОД
Исследователи менее всего колебались относительно

исторической концепции Плеханова: они отвергали ее.

Единодушие тут было полное, обнаруживалось оно по¬

следовательно, чуть варьировались лишь общие опреде¬

ления плехановских «схем»: географический материа¬

лизм, позитивизм, карамзинизм и пр. Только не мар¬

ксизм.
Были ли для этого достаточные основания? Да, если

отдельные ошибки принимать за общую теорию, а глав¬

ное, если воззрения одного периода распространять на

все периоды научной деятельности Плеханова. Ошиб¬

ки же видны в следующих утверждениях.
Став меньшевиком, Плеханов действительно неверно

понял сущность революционного движения своего вре¬

мени, в частности, не увидел крестьянского характера

русской буржуазно-демократической революции. Это —

во-первых. Во-вторых — и это сейчас представляет для

нас больший интерес — плехановская схема всей русской

истории страдала отвлеченностью. Выступив против сла¬

вянофильской и народнической доктрин, игнорировавших

связи между русским и общеевропейским процессами

развития, утверждавших «особый» путь России, Плеха¬

нов иногда допускал неточные формулировки, по кото¬

рым единый всемирно-исторический процесс оказывался

почти лишенным, так сказать, национальных вариантов.

Это, конечно, уязвимая сторона его «Истории русской

общественной мысли».
Не выявив же своеобразия русской гражданской

истории, можно не понять и многих ее конкретных осо¬

бенностей. Плеханов это чувствовал. И он пытался прео¬

долеть свою нивелирующую национальные признаки

схему.
Во «Введении» к «Истории русской общественной

мысли» он писал: «...историк русской общественной мыс¬

ли, отвергая, как совершенно устаревшее, учение о пол¬

ном своеобразии русского исторического процесса, ни в
105

коем случае не может закрыть глаза на его относитель¬

ное своеобразие» (XX, 13). Но дальше указаний на то,

что Россия испытывала на себе сильное влияние азиат¬

ских «деспотий», Плеханов не пошел.
Прогресс России, по Плеханову, состоял в «европеи¬

зации»: чем больше Россия освобождалась от «азиатских

элементов», тем скорее приближалась к совершенным

социальным формам. Разумеется, это упрощенный

взгляд, и для него нельзя найти опору в суждениях

Маркса и Энгельса, никогда не противопоставлявших

столь прямолинейно Запад и Восток. Плехановская тео¬

рия «деазиатизации» России слабо учитывала смену со¬

циальных формаций, тем самым свидетельствовала об

отступлении от принципов исторического материализма,

и именно поэтому историческая наука впоследствии не

смогла воспользоваться данной теорией.
Что же касается плехановской критики теории «осо¬

бого» пути, то, строго говоря, в ней уже не было боль¬

шой необходимости: споры научных материалистов с на¬

родниками по этим проблемам закончились.
Однако для историко-литературных построений Пле¬

ханова эта критика, как увидим, имела значение.
Конечно, исторические взгляды Плеханова заслужи¬

вают критики. Но, во-первых, нельзя, отрицая общую

плехановскую схему развития России, стремиться видеть

и в конкретных наблюдениях Плеханова непременно

одни лишь заблуждения 163. Достаточно, например, обра¬

тить внимание на то, как в том же «Введении» Плеханов

устанавливает периодизацию русского освободительного
163	Приведу один из многих примеров подобной необъективно¬

сти. В работе Ф. Я. Полянского «Историческая концепция Г. В. Пле¬

ханова» («Уч. зап. МГУ», 1956, вып. 179, стр. 163—164) говорится:

«Опираясь на поэтические преувеличения поэта Н. А. Некрасова,

Плеханов пытался квалифицировать разорением для дворянства ту

самую реформу, которая была затеяна специально для его спасе¬

ния». (Понятно, что автор имеет в виду строки: «одним концом

по барину, другим по мужику» — на стр. 171 он их и цитирует.)

В поспешности такого заключения нетрудно убедиться, прочитав

статью Плеханова «А. И. Герцен и крепостное право». В ней не раз

с сочувствием оценивается позиция «Колокола», доказывавшего, что

реформа 19 февраля 1861 года не освободила крестьян, а создала

новое крепостное право, причем Плеханов подчеркивает дворянско-

помещичий характер реформы и в этой связи решительно осуждает

дворянство (его удивляют иллюзии Герцена и Огарева относительно

«образованного дворянского меньшинства» — XXIII, 322, 339 и др.).
106

движения и русской общественной мысли в XIX веке:

дворянский, разночинский и пролетарский периоды.

Правда, при этом он слишком прямо связывает эту пе¬

риодизацию с этапами развития литературы и искусства,

полагая, например, что в разночинский период и в искус¬

стве гегемония дворянства сменилась гегемонией демо¬

кратического сословия, но разве современная историко-

литературная наука, стараясь избегать прямолинейности,

не учитывает подобную периодизацию? Во-вторых, не

следует всегда механически переносить плехановскую

концепцию гражданской и экономической истории на его

концепцию истории идеологий, в частности истории ис¬

кусства и науки.
Последняя отличается своеобразием. К сожалению,

некоторые ее существенные стороны до сих пор не осо¬

знаны с точки зрения их теоретической перспективности.
Даже в 20-е годы, в период почти всеобщего сочув¬

ствия к Плеханову, его заслуги в области истории ис¬

кусства и литературы оценивались значительно ниже

исследовательских достижений других марксистов —

скажем, Ф. Меринга, который в своих работах, носив¬

ших преимущественно историко-литературный характер,

якобы в силу этого обстоятельства глубже Плеханова

анализировал общественно-исторические предпосылки

творчества художника и затем вообще основательнее ре¬

шал первую (из двух) задач критики, определенных Пле¬

хановым, уступая последнему лишь в изучении художе¬

ственной формы 164.
Начиная же с 30-х годов историко-литературные воз¬

зрения Плеханова и вовсе были противопоставлены

марксистской методологии165. Даже такой авторитетный

и серьезный исследователь марксистской философии и

эстетики, как М. Лифшиц, свел историко-литературную

концепцию Плеханова к странной схеме, действительно

не имеющей ничего общего с методом Маркса и Ленина:

сконструирована идеологическая история предмета (при¬
164	См. А. Лежнев. Рецензия на сб. статей: Ф. Мерин г.

Мировая литература и пролетариат (М., 1925). «Красная новь»,

1925, ки. третья, стр. 290- 291.
165	К числу немногих исключений надо отнести замечания

Д Д. Благого о некоторых заслугах Плеханова в изучении русской

литературы XVIII века (Д. Д. Благой. История русской литера¬

туры XVIII века. М., Учпедгиз, 1951, стр. 28).
107

чем заимствованная из буржуазной научной литературы)

и вот под этот ordo et connexio idearum (порядок и связь

идей) подводится ordo et connexio rerum (порядок и

связь вещей) — это и называлось, будто бы, отыскива¬

нием «социологического эквивалента» 166.
Упрекая Плеханова в попытках сблизить марксизм

с буржуазными теориями, исследователь в числе прочих

аргументов указывает на учение Маркса о непропорцио¬

нальности художественного и экономического (произво¬

дительные силы) развития общества, тем самым, разу¬

меется, отказывая Плеханову в понимании этой непро¬

порциональности 167.
Нетрудно понять, насколько существенно такое заме¬

чание. Но столь же нетрудно показать его полную не¬

основательность (сделать это тем более необходимо, что

справедливость его до сих пор многими учеными молча¬

ливо признается).
Плеханов говорил, что «Илиада», «Одиссея», древне¬

греческая архитектура не уступают позднейшему искус¬

ству. Это замечание вытекало из теоретических принци¬

пов. В одной из работ Плеханова (важно отметить, по

истории общественной, точнее, литературной мысли) мы

читаем: «Просветители» всех стран очень склонны были

думать, что успехам просвещения («образованности»)

всегда прямо пропорциональны были успехи всех других

сторон умственной и общественной жизни народов. Это

не так. В действительности историческое движение чело¬

вечества представляет собою такой процесс, в котором

успехи одной из сторон не только не предполагают про¬

порциональных успехов всех других его сторон, но

иногда прямо обусловливают собою отсталость или даже

упадок некоторых из них. Так, например, колоссальное

развитие западноевропейской экономической жизни, оп¬

ределив собою взаимное отношение между классом про¬

изводителей и классом присвоителей общественного бо¬

гатства, привело во второй половине XIX столетия

к духовному упадку буржуазии и всех тех искусств и

наук, в которых выражаются нравственные понятия и об¬

щественные стремления этого класса» (V, 325). Эта раз¬

вернутая формула неслучайна для Плеханова: она прямо
166	М. Лифшиц. Вопросы искусства и философии. М., Гослит¬

издат, 1935, стр. 310.
167	См. там же, стр. 145.
108

соотносится с его пониманием сложности связей между

экономикой и идеологией.
Любая сторона историко-литературной концепции

Плеханова заключает в себе (конечно, в разной степени)

этот диалектический взгляд.
Таковы известные суждения Плеханова о литератур¬

ных влияниях. Сначала они не вызывают мыслей о диа¬

лектике, что вполне понятно, если учесть мотивы, побу¬

дившие Плеханова высказать данные суждения. Этих

мотивов в основном два. Один, определяющий,— уже из¬

вестное нам стремление историко-материалистически

обосновать развитие литературы, отвергнуть мысль о ее

абсолютной автономности. Другой, производный, — же¬

лание подтвердить справедливость историко-материали¬

стической теории на примере развития России и русской

литературы. Может быть, вследствие этого мотива Пле¬

ханов в пылу борьбы против теории «особого» пути Рос¬

сии несколько преувеличил влияние Запада на русскую

литературу XVIII века, оказавшись в этом случае ме¬

нее точным, чем даже русская академическая наука, лю¬

бившая русско-европейские литературные параллели 168.
Этими мотивами вообще объясняется известная пря¬

молинейность категорически высказанного Плехановым

основного тезиса о литературных влияниях. Но послед¬

ним не ограничивается плехановская точка зрения.
Напомню этот тезис: «...влияние литературы одной

страны на литературу другой прямо пропорционально

сходству общественных отношений этих стран. Оно сов¬

сем не существует, когда это сходство равняется нулю»

(VII, 210). Последнее Плеханов иллюстрирует приме¬

ром: африканские негры до сих пор не испытывали на

себе влияния европейских литератур.
Развивая тезис, Плеханов указывает, что влияние мо¬

жет быть односторонним, когда один народ в силу от¬

сталости не может дать другому народу ни в смысле со¬

держания, ни в смысле формы, а может быть и взаим¬
168	Так, А. Н. Пыпин, признаваемый Плехановым одним из «са¬

мых серьезных наших историков литературы» (XXII, 44), в статье

«Допетровское предание в литературе XVIII в.» («Вестник Европы»,

1886, июль—август) давал материал, опровергавший теории заимст¬

вованного характера русской литературы XVIII века. См. об этом:

П. Н. Берков. Проблема национальных традиций русской лите¬

ратуры XVIII в. («Изв. АН СССР», сер. лит. и яз., 1966, т. XXV,

вып. 1, стр. 25).
109

ным — вследствие сходства общественного быта и куль*

турного развития.
В качестве примеров Плеханов отмечает в первом

случае влияние французской литературы XVIII века на

русскую и во втором — взаимное влияние французской

и английской литератур.
Несмотря на убедительность примеров 169, тезис дей¬

ствительно кажется несколько прямолинейным. Подоб¬

ная формулировка и в самом деле заставляет думать

о недооценке Плехановым самостоятельности идеологий.

В этом нет ничего удивительного: действие указанных

выше мотивов, осложненных полемикой с компаративист¬

скими теориями «филиации идей», с известными схемами

Брюнетьера, видевшего лишь влияние одного литератур¬

ного произведения на другое, могло затруднить выра¬

ботку законченной диалектической формулы.
Но диалектический характер всего учения Плеханова

о литературных влияниях станет очевидным, если обра¬

тить внимание на плехановскую аргументацию. Касаясь

брюнетьеровской схемы, Плеханов утверждает, что она

ориентирует лишь на констатацию влияний, а не на изу¬

чение их причин. Легко, конечно, увидеть, что в «состоя¬

нии умов» (нашедшем свое выражение и в литературе)

в данную эпоху и в данной стране сказываются резуль¬

таты отчасти подражания «состоянию умов» других эпох

и народов, отчасти соперничества и прямой борьбы с ни¬

ми— труднее понять, почему это происходит. (Кстати,

когда Плеханов заявляет, что, не зная «состояния умов»

в предшествующую эпоху, нельзя объяснить и современ¬
169	В научной литературе не раз предпринимались попытки

оспорить эти утверждения Плеханова, но аргументация всегда была

не очень убедительной. Из сравнительно новых примеров укажу на

соображения М. Т. Иовчука. В целом сочувственно оценивая пле¬

хановскую теорию влияний, М. Т. Иовчук не соглашается с отно¬

шением Плеханова к русской литературе XVIII века, полагая, что

последняя влияла на западноевропейскую литературу. Но доказа¬

тельства автора априорны, главным образом с помощью аналогий:

европейские физики и химики восприняли открытый Ломоносовым

закон сохранения материи и движения. Пример этот — не из сферы

идеологических влияний и потому не имеет отношения к формуле

Плеханова. Замечание же о том, что Дидро и другие французские

просветители давали высокую оценку русской литературе, также

не имеет прямого отношения к вопросу о литературных влияниях

(М. Т. Иовчук, Г. В. Плеханов и его труды по истории фило¬

софии. М., Соцэкгиз, 19G0, стр. 195—196).
110

ных идейных течений, как бы хорошо ни были поняты

современные экономические обстоятельства, уже тем са¬

мым он признает относительную самостоятельность идео¬

логии. Показательны в этом смысле, во-первых, замеча¬

ние Плеханова о том, что немецкая философия XVIII ве¬

ка, несмотря на экономическую отсталость Германии,

достигла колоссальных успехов, во-вторых, его слова о

слиянии Ибсена, представителя слабой в социально-эко¬

номическом отношении страны, на интеллигенцию высо¬

коразвитых стран).
Научная методология «подсказывает» Плеханову

единственно возможные ответы: литературные влияния

отражают глубоко лежащие взаимные влияния общест¬

венных групп, если же перед нами литературное явление,

вступившее в некоторый конфликт с предшествующим

литературным явлением, то это означает, что возникло

противоречие в реальных («фактических») общественных

отношениях.
Но и подобные причинные связи можно понять упро¬

щенно. Плеханов это предполагал. Поэтому, развивая

основную формулу, он предложил такое определение, ко¬

торое исключало социологический схематизм, поскольку

учитывало национальное своеобразие идеологических

форм, испытывавших влияние извне.
«Одинаковые по своей природе, но неодинаковые по

степени развития, общественные элементы различно со¬

четались в различных европейских странах и тем при¬

чиняли то, что в каждой из них было очень своеобраз¬

ное «состояние умов и нравов», выразившееся в нацио¬

нальной литературе, в философии, в искусстве и т. д.»

(VII, 211). Вот почему, разъяснял Плеханов, один и

тот же вопрос мог волновать французов и оставлять рав¬

нодушными англичан,' а один и тот же довод вызывать

почтение передового немца и горькую ненависть передо¬

вого француза.
Определение было перспективным и в том отноше¬

нии, что открывало возможность в конце концов выяс¬

нить, с чем же мы имеем дело: с закономерным и необ¬

ходимым влиянием, внешним малоплодотворным подра¬

жанием или просто со сходством (обусловленным един¬

ством общественных обстоятельств, стимулировавших

возникновение и развитие данных идеологических форм).

По тем самым в сравнительно-исторический метод в ли-
111

тературоведеніш (не отрицавшийся Плехановым) вно¬

сился существенный методологический корректив. Даже

выдающиеся представители этого метода не понимали

всех таящихся в нем возможностей, поскольку, подобно

Брюнетьеру, останавливались или на констатации лите¬

ратурных фактов и влияний или на самом общем объяс¬

нении их. Так, А. Н. Веселовский выдвигал не очень

ясный тезис об особом «предрасположении» писателей,

а отчасти и читателей к данным поэтическим формам,

хотя он — и это сближает Веселовского с марксистской

методологией, и в частности с Плехановым (Веселовский

и Плеханов — специальная проблема в историко-литера-

турной науке) — задумывался над задачей исследования

источников данного предрасположения.
Распространенной ошибкой сторонников сравнитель¬

ного метода, по Плеханову, является то, что они часто

устанавливают лишь черты сходства литературных яв¬

лений, но не их различий, что не удивительно при неглу¬

боких поисках скрытых причин (или тем более при не¬

желании искать последние). Понятно, что речь идет

о различиях, скрытых под внешней похожестью.
Своим известным афоризмом: «когда двое говорят

одно и то же, это не одно и то же» (XXII, 40—41), ро¬

дившимся именно в связи с данной проблемой, Плеханов

хорошо выразил ее сложность.
В «Истории русской общественной мысли», особенно

в III части, содержащей характеристику послепетров¬

ского периода, убедительно показано, что далеко не во

всех апелляциях прогрессивного русского дворянства

к идеям французских просветителей было в собственном

смысле слова просветительское начало.
Интерес к европейскому образу жизни, усилившийся

после петровских реформ, породил в итоге и увлечение

образованного дворянства Вольтером и другими фран¬

цузскими мыслителями. Но в целом как сословие рус¬

ское дворянство еще не восприняло самого главного в

освободительной философии — идею уничтожения всех

сословных привилегий. Отменять крепостное право оно

не намеревалось.
Если во Франции XVIII века наиболее активная ра¬

бота мысли осуществлялась в широких рамках буржуаз¬

ной идеологии (очень прогресивной в ту пору), то в Рос¬

сии она была ограничена дворянским горизонтом —
112

очень узким благодаря существованию крепостного пра¬

ва. Только отдельные личности стремились преодолеть

эту узость (правильно указывая на Радищева, действи¬

тельно преодолевающего эту «узость», Плеханов оши¬

бается, «переводя» его в «третье сословие»). Вот почему

даже в незначительной части западноевропейских осво¬

бодительных учений, которая усваивалась прогрессивны¬

ми русскими дворянами, были заметны, по словам Пле¬

ханова, «весьма значительные «примесы» нашего домаш¬

него «тиранства» (XXII, 41), хотя субъективно русские

мыслители и стремились очистить самодержавие от этих

«примесов». Все это отражалось и в литературе. Исто-

рико-социологический анализ огромного материала

«изящной литературы» XVIII века приводит Плеханова

к выводу о том, что последняя дальше идей просвещен¬

ного абсолютизма не пошла. Причем, из сокровищницы

западноевропейских идей она не только брала то, что

«приличествовало самодержавию», а не республике и

парламенту, но и самому понятию самодержавия при¬

давала «домашний оттенок» (XXI, 241).
Имея в виду главным образом творчество Сумаро¬

кова, Плеханов заявлял, что русская трагедия шла по

пути французской, но отказаться от идеализации абсо¬

лютизма, хотя и просвещенного, не смогла. При этом

трагедия Сумарокова содержала много высоких нравст¬

венных понятий: требования к правителям, высказывае¬

мые в ней, противоречили законам и правилам самодер¬

жавного деспотизма, по которым можно казнить и ми¬

ловать холопов. Тем не менее она ревностно и последо¬

вательно защищала ту разновидность просвещенного

абсолютизма, которую Плеханов склонен назвать про¬

свещенным деспотизмом ,7°. Видимо, именно в этом он

видит «домашний оттенок» понятия «самодержавия».

Здесь с Плехановым согласиться невозможно: термино¬
170	Это кажущееся противоречие Сумарокова удивляло некото¬

рых современных Плеханову исследователей. Ю. Веселовский, на¬

пример, считал «странным», что Сумароков, с одной стороны, писал

о хорошем положении работящего мужика на западе, а с другой —

протестовал против проектов освобождения русских крестьян. «Ни¬

чего нет странного», — написал Плеханов на полях его книги.

БДП, шифр Д. 6148. Юрий Веселовский. Литературные очерки,

т. I. М., 1900, стр. 444.
8 П. А. Николаев
ИЗ

логическая неточность становится фактической ошибкой.

Будучи убежденным монархистом, Сумароков, однако,

оказывался в оппозиции к высшей власти всегда, когда

замечал в ее действиях тиранство и деспотизм — отсюда

основные политические коллизии его трагедий («Хорев»,

«Димитрий Самозванец», «Мстислав»). Но Плеханов в

принципе прав, когда указывает на существенные раз¬

личия между политическим содержанием французской

трагедии и основными идеями русской трагедии. Его по¬

зиция методологически прочна: при изучении литератур¬

ных связей в рассматриваемом плане он твердо придер¬

живается неоднократно повторяемой мысли — «порядок

идей определился порядком вещей» (XXI, 241). А этот

«ordo rerum» в послепетровские времена был таков, что

почти исключал возможность для дворянского идеолога

выйти за пределы абсолютистских концепций. Петров¬

ские реформы не изменили соотношения общественных

сил в ущерб феодальной власти, напротив, они способ¬

ствовали ее укреплению, и в период пробудившегося

огромного интереса к западноевропейским формам жиз¬

ни сторонники западного просвещения могли усвоить л

защищать только те его стороны, которые могли быть

применимы в русских национальных условиях.
Конечно, в некоторых произведениях негодование

против тиранства, безнравственности и невежества часто

выражались в таких формах, которые заставляли думать

о крайне радикальных позициях авторов. Что это так,

хорошо подтверждают пьесы Фонвизина и сатиры то¬

го же Сумарокова. Но (о том свидетельствует и после¬

дующий опыт русской литературы) слова, звучащие

почти революционно, не всегда заключают в себе револю¬

ционный смысл. Как говорит Плеханов, имея в виду одну

из сатир Сумарокова, декларирующую идею нравствен¬

ного равенства дворян и мужиков, «язык Сумарокова

идет здесь дальше, нежели его мысль» (XXI, 226).
По Сумарокову, отечество не могло бы существовать

без дворян, «первых членов отечества». И Фонвизин не

выступает против дворянских привилегий, он только счи¬

тает (как и Сумароков), что право на них должно под¬

крепляться собственными трудами дворян.
Сопоставляя общественно-политический идеал Фон¬

визина и выводы французских просветителей, Плеханов

выявляет их принципиальное различие. В голове фонви-
114

зинского Стародума (из «Недоросля») взгляды француз¬

ских философов потеряли революционное содержание:

этот симпатичный автору герой, например, полагает, что

способы нравственного исправления людей находятся в

руках государя, который не должен выводить «в люди»

тех, кто лишен «благонравия». Ратуя за исправление

нравов, положительные герои Фонвизина в полном со¬

гласии с их автором не требуют от государей никаких

коренных реформ: было сильно убеждение, что любое

нравственное перевоспитание возможно в пределах суще¬

ствующего порядка вещей. Это, действительно, далеко

от того, что содержали в себе советы Дидро Екате¬

рине II.
Плеханов не во всем точен: увлеченный своей основ¬

ной мыслью, он не подверг всестороннему анализу пи

образы Стародума и Правдина, ни комедию в целом.

Он не заметил, в частности, того, что Стародум, сторон¬

ник допетровской старины, выступает против современ¬

ных ему французских «мудрецов», которые не очень-то

считаются с прежними «добродетелями» — это застав¬

ляет думать вообще о неправомерности прямого сопо¬

ставления в избранном Плехановым плане идей фран¬

цузских просветителей с высказываниями Стародума.

С другой стороны, Плеханов недостаточно учитывает

антикрепостническую направленность пьесы Фонвизина

и, в частности, тирады Стародума против крепостного

рабства, а в них — большие основания для сопоставле¬

ний: здесь историк общественной мысли мог бы точнее

определить и меру зависимости Фонвизина от радикаль¬

ных идей западного просвещения, и степень его идейной

оригинальности, обусловленной нашими «домашними

причинами».
Прав Плеханов по-прежнему в основном: как бы ни

были значительны некоторые совпадения в идейном со¬

держании произведений русских и западноевропейских

философов и писателей, исследователь всегда обнаружит

большие различия между ними — если он глубоко пони¬

мает преимущественную зависимость литературы и фи¬

лософии от социальных и национальных условий.
Русские сатирики XVIII века, желавшие «улучшения»

общества, но в силу общественных обстоятельств не при¬

шедшие к идее коренного социального переустройства

России, не смогли даже в самых смелых обличениях до¬
8*
115

стичь степени радикальности буржуазных идеологов171.

С ними происходило то, что будет преодолено лишь зна¬

чительно позднее, в период созревания буржуазно-демо-

кратической идеологии России. Процесс этот был впер¬

вые осознан Чернышевским, который, как помним, уви¬

дел преимущество Салтыкова-Щедрина перед Гоголем

в способности связывать каждый отрицательный факт

жизни с общим характером национального устройства

в России. Сатирические журналы 70-х годов XVIII века,

говорит Плеханов, очень смело восставали против от¬

дельных явлений русской жизни, «по-видимому, даже не

подозревая, что явления эти находились в неразрывной

связи с самыми глубокими основами тогдашнего поряд¬

ка вещей» (XXII, 60).
Плеханов имеет в виду журналы Новикова ,72. Он

чуть преуменьшает обобщающий характер сатирических

произведений знаменитого публициста173, высказывается

осторожно насчет отрицания Новиковым крепостного

права в целом (его сомнения усиливались вследствие

того, что мысль о решительности Новикова в отношении

крепостного права высказывалась исследователем дея¬

тельности Новикова проф. А. Псзеленовым, вызывавшим

у Плеханова крайнюю антипатию своими ретроградными

и бездоказательными нападками на французских про¬

светителей). Эта осторожность понятна не только пото¬

му, что Плеханову была еще неизвестна авторская при¬

надлежность Новикову знаменитого, самого радикаль-
171	На полях той же книги Ю. Веселовского против слов автора

о том, что в смелых надеждах и увлечениях русских поэтов

XVIII века было «сочувствие разумно понятому европейскому про¬

свещению» (подчеркнуто Плехановым), Плеханов написал: «не сов¬

сем разумно», стр. 496.
*72 Замечу, кстати, что напрасно Г. Макогоненко представляет

дело так, будто Плеханов изучал не журналы Новикова, а цитаты

из журналов, взяв их из книги А. Незеленова (Г. Макогоненко.

Николай Новиков и русское просвещение XVIII века. М.—Л., Гос¬

литиздат, 1951, стр. 26). Находящиеся в библиотеке Дома Плеха¬

нова журналы Новикова с пометками Плеханова убеждают в об¬

ратном (шифры Д. 6303, Д. 6301 и др.).
173	Он обращает особое внимание на такие слова в «Трутне»

(лист XVIII, «Передача», стр. 138). «Плоды невежества, глупости

и самолюбия некоторого сочинителя продаются в его доме поволь-

ною ценою». Плеханов замечает: «Пример безобидной сатиры»

(БДП, шифр Д. 6301. «Трутень», ч. 1. СПб., 1900, последняя стра¬

ница журнала).
116

ного документа, печатавшегося в «Живописце» — отрыв¬

ка из «Путешествия в ***»; и после установления этого

авторства в советском литературоведении (работы Г. Ма-

когоненко) исследователи в большинстве своем говорят

предположительно по поводу указанного отрицания Но¬

виковым крепостного права. Ведь и сняв оттенок пред¬

положения и увидев известную ориентацию Новикова на

демократические слои (что вполне правильно), нельзя не

признать справедливость только что процитированных

плехановских слов. В конце концов можно и в принципе

осудить институт рабства, называемый крепостным пра¬

вом, но если в этом осуждении больше нравственных,

чем социально-политических предпосылок, то оно еще не

вполне может свидетельствовать о преодолении указан¬

ной Плехановым слабости научного мышления.
Бесспорно, возможности понимания всего происходя¬

щего в феодальной системе куда более значительны, если

мыслитель выходит за пределы дворянской идеологии,

если он выступает за ликвидацию всех дворянских со¬

словных привилегий. Только в этом смысле И МОЖіНО

оценить методологическое значение плехановских заме¬

чаний о журналах Новикова.
Принято считать, что Плеханов, увлекшись пробле¬

мой влияний, недооценил своеобразие сатиры и вообще

критического направления в литературе XVIII века и

даже пренебрег исследовательскими достижениями Бе¬

линского и Чернышевского в этой области. Отмеченные

выше оговорки Плеханова насчет некоторой философской

и политической узости мышления писателей XVIII века

могут и в самом деле создать впечатление, будто бы в

плехановском исследовании в лучшем случае есть лишь

некое рациональное зерно — скажем, все те же методоло¬

гически полезные положения о литературных влияниях,

впрочем не очень применимые к данному периоду рус¬

ской общественной мысли и литературы.
Это не совсем так, вернее, совсем не так. Во-первых,

Плеханов постоянно помнил об опыте Белинского и Чер¬

нышевского— достаточно посмотреть начало наиболее

важной для нашей темы главы в III части плехановской

«Истории...» — «Общественная мысль в изящной литера¬

туре»: там довольно подробно рассмотрены соответст¬

вующие тезисы классиков русской критики. Во-вторых,

та же глава свидетельствует: Плеханов даже считал не¬
117

обходимым выступать против тех, кто писал о робости

русской сатиры174. Так, он довольно подробно и очень

строго рассмотрел аргументы Галахова, считавшего мо¬

ральную философию в сатирах Кантемира «стыдливой и

несмелой». По Галахову, Кантемир не преследует об¬

щественные пороки, а «только смеется» нам ними. Не¬

трудно догадаться, что Плеханов сразу же использовал

это неквалифицированное замечание о сатире, чтобы по¬

казать шаткость позиции Галахова. У сатирика нет дру¬

гого оружия, кроме смеха — главное в том, как смеется

сатирик и каков «тон» его насмешки. «Тон» Кантемира

Галахов считал «ровным». Возражая против этой харак¬

теристики, Плеханов солидаризуется с Белинским, утвер¬

ждавшим, что сатирик-публицист писал «энергически и

остроумно» (XXI, 215).
Эта небольшая полемика с Галаховым интересна еще

в одном отношении. Она лишний раз показывает исто¬

ризм в плехановской трактовке влияний. Плеханов счи¬

тает антиисторичным галаховское уподобление сатир

Кантемира сатирам Горация. Галахов отождествил ли¬

тературные явления, выросшие на принципиально раз¬

личной исторической почве. Гораций писал в эпоху Ав¬

густа, когда римляне, изверившись в идеалах республи¬

канской добродетели, часто становились индифференти-

стами. Кантемира же и его единомышленников харак¬

теризует вера в идеалы, хотя и не республиканские. Кан¬

темир в своих обличениях общественных непорядков был

далек от индифферентизма — видимо, неслучайно у Кан¬

темира преобладает тон негодования, в то время как

у Горация — тон веселой шутки (хотя его нравственная

позиция также привлекательна).
Мы видим, таким образом, как Плеханову дорог кри¬

тический (или сатирический) элемент в русской литера-
174	Кроме того, он вообще не соглашался с мыслью А. Н. Пы-

пина о том, что уровень содержания русской литературы XVIII века

не повышался. Об этом говорят, в частности, его замечания, сделан¬

ные на полях книги А. Н. Пыпина «История русской литературы»,

т. IV. СПб., 1907, стр. 126 (БДП, шифр Д. 6195). Плеханов пишет:

«А ода «Вольность» Радищева? На полях же коллективного иссле¬

дования «История русской) театра» (т. I. М., 1914) по поводу слов

«К концу века... литература в общем шагнула со времен Ломоно¬

сова очень далеко, сделала огромные завоевания и необычайные

приобретения» Плеханов пишет: «Верно» (БДП, шифр Д. 6738,

стр. 284).
118

туре. Недаром, касаясь журналистики, поощряемой Ека¬

териной II, он показывает ее мнимую сатиіричность, а об

«эстетических» принципах «Всякой Всячины» — органа,

руководимого этой «ученицей Вольтера», — пишет:

«Здесь едва ли не впервые выдвинуто было в русской

литературе всем нам хорошо знакомое учение охрани¬

телей о том, что лучше выставлять положительные типы,

нежели отрицательные» (XXII, 65).
Мы видим, далее, что своими тезисами о влияниях

Плеханов отнюдь не собирался разъяснить всю доволь¬

но сложную природу русской литературы XVIII века.

Более того, он гораздо внимательнее, чем это делали

сами писатели XVIII века (а вслед за ними Белинский),

прослеживает то, как они приспосабливали заимствован¬

ное к русским «обычаям» 175.
Это проясняет его позицию относительно взглядов

Белинского на русскую литературу XVIII века. Одобряя

его полемику со славянофилами, он приводит (в частно¬

сти, в статье «О Белинском») много его высказываний

о заимствованном и подражательном характере русской

литературы XVIII века, обусловленном якобы отсутст¬

вием «внутренних» причин для литературного развития,

о слишком робкой сатире, нападавшей на «общие поро¬

ки», которые никто у себя не мог увидеть.
Впечатление, будто Плеханов полностью сочувствует

таким высказываниям, создается благодаря аспекту, в

каком они даны — полемика со славянофилами. Это

не удивительно — вспомним, как в пылу собственной тео¬

ретической борьбы с народническими концепциями «само¬

бытности» Плеханов иногда сосредоточивал исключи¬

тельное внимание на идее зависимости русской общест¬

венной мысли от западноевропейской. Судя же по обще¬
175	См., например, его подробную характеристику пятой сатиры

Кантемира, в которой автор, по его собственным словам, следовал

Горацию и Буало, хотя многое «присваивал» к нашим «обычаям».

Плеханов показывает, что заимствованное в этой сатире почти

совсем пропадает, поскольку сатира посвящена русской обществен¬

ной жизни, и приходит к выводу: «Произведение Буало (речь идет

о его восьмой сатире. — П. Н) несравненно выше произведения

Кантемира в смысле формы. Но при этом оно беднее его конкрет¬

ным, прямо из жизни взятым содержанием» (XXI, 213). Особенно

примечательно то, что Плеханов придал этому выводу широкое

значение, тут же указав на возможность его использования для

анализа всей русской литературы XVIII века.
119

му контексту его суждений, некоторые преувеличения

Белинского не разделялись Плехановым, а объяснение

причин литературных влияний и вовсе принципиально

корректировались. Это видно в той же статье «О Белин¬

ском». Плеханов высказывается здесь в том смысле, что

Белинский не смог должным образом объяснить исто¬

рическую закономерность западных влияний в русской

литературе.
При' каких условиях Россия могла себя обогатить

заимствованием западноевропейского духовного богат¬

ства? Теперь мы знаем, как Плеханов может ответить

ка подобный вопрос. Здесь он отвечает так. Россия

должна была перенести на свою почву ту причину, ко¬

торой указанное духовное богатство и обязано своим

возникновением и развитием, т. е. соответствующие эко¬

номические и общественные условия. Этому процессу во

многом способствовали петровские реформы, хотя они

и не могли привести к общности данных условий в Ев¬

ропе и России.
Эту историко-материалистическую идею Белинский

не выработал: только в самом конце жизни он заявил,

что было бы хорошо, если бы русские общественно-эко¬

номические обстоятельства уподобились западноевро¬

пейским, но не успел развить эту мысль и использовать

в объяснении литературного процесса.
Учитывая эти (и иные) замечания Плеханова, вряд

ли следует говорить о его отступлении от историко-ли-

тературных взглядов революционных демократов. На¬

против, есть достаточно оснований, чтобы видеть новые

методологические достижения марксистского теоретика

в решении рассматриваемой проблемы.
Мысли Плеханова о сравнительно-историческом

изучении литературы, может быть, больше некоторых

других его теоретических идей нуждаются в конкретном

рассмотрении — с учетом задач, которым они отвечали.

Только при этом не возникнет представление о противо¬

речивости или тем более эклектичности историко-лите¬

ратурной концепции Плеханова.
Станет понятным, например, почему именно в статье

об «Истории новейшей русской литературы» А. М. Ска¬

бичевского Плеханов особенно категорически утверж¬

дает, что невозможно осознать историю духовного раз¬

вития одних народов, не сопоставив ее с развитием дру¬
120

гих народов, ушедших несколько вперед по пути цивили¬

зации, и.что поэтому нельзя написать дельную историю

русской литературы, не зная западноевропейской: к этой

категоричности его побуждали историко-литературные

построения народника, который в соответствии с теорией

«особого» пути России был склонен абсолютизировать

автономность русского литературного развития, прене¬

брежительно относясь к достижениям прогрессивной

мысли на Западе.
Ас другой стороны, будут правильно поняты и пле¬

хановские возражения Галахову: мысль о подражатель¬

ности, об отсутствии оригинальности Кантемира не мог¬

ла не вызвать столь решительного протеста тогда, когда

Плеханов стремился рассмотреть творчество русского

сатирика конкретно — с той точки зрения социально¬

исторической обусловленности этого творчества, которая

всегда отрицает самодовлеющее значение тезисов о под¬

ражании и заимствовании.
В целом позиция Плеханова относительно сравни¬

тельно-исторического метода в литературной науке сво¬

бодна от метафизики, она вполне диалектична.
Это видно в суждениях Плеханова не только о лите¬

ратуре XVIII века, но и о любом периоде ее развития.
Порой в русской литературе возникали явления, за¬

имствованный характер которых был преобладающим—

в силу того, что социальные отношения и взгляды, поро¬

дившие данное явление, еще не окончательно сложились

в России. Таков, например, русский декаданс. В объяс¬

нении его природы и видна плехановская диалектика:

«...если возникновение русского декадентства не может

быть в достаточной мере объяснено нашими, так ска¬

зать, домашними причинами, то это нисколько не изме¬

няет его природы. Занесенное к нам с Запада, оно и у

нас не перестает быть тем, чем было у себя дома: по¬

рождением «бледной немочи», сопровождающей упадок

класса, господствующего теперь в Западной Европе»

(XIV, 164).
Отличаются диалектикой и упоминавшиеся выше

слова Плеханова о влиянии Ибсена на интеллигенцию

стран более развитых, чем Норвегия.
С точки зрения «социально-генетического» метода

подобное влияние было бы необъяснимо, по с помощью

концепции, признающей относительную самостоятель¬
121

ность идеологии и ее воздействия, задача эта решается

легко. И при этом социальный детерминизм ничуть не

игнорируется. По Плеханову, влияние Ибсена (который

и сам испытывал воздействие извне) широко распро¬

странилось за пределами его родины по причине идей¬

ного настроения, выраженного в его произведениях, и

настроения читающей публики иных стран и националь¬

ностей. Плеханов привел примеры такого соответствия

и дал им научное объяснение 176.
Сравнительно-исторический-метод, как известно, учи¬

тывает и влияния внутри одной национальной литерату¬

ры. Плеханов это осознавал и соглашался, например, с

Алексеем Веселовским, который в романе Герцена «Кто

виноват?» видел следы гоголевской художественной ма¬

неры. Однако и здесь Плеханов не захотел ограничить¬

ся лишь данной историко-литературной констатацией —

ему важно было установить различия между идейно¬

художественными принципами писателей.
В соответствии с содержанием статьи, где идет речь

об этом («А. И. Герцен и крепостное право»), Плеханов

различает Гоголя и Герцена по их трактовке крепост¬

ного права — вернее, по тому, насколько глубоко они

понимают причинную зависимость от крепостного быта

изображаемых ими характеров. Плеханов делает такой

вывод: Герцен уступает Гоголю «в силе художественного

творчества», но «обнаруживает несравненно большую

проницательность мысли» (XXIII, 293) относительно

этой зависимости.
Снова напрашивается аналогия с той сопоставитель¬

ной характеристикой творчества и мировоззрения Гого¬

ля и Щедрина, которую дал Чернышевский. Но та же

аналогия помогает понять методологический смысл пле¬

хановского замечания о Гоголе и Герцене: как бы ни
176	См. Г. В. Плеханов. Литература и эстетика. М., Гослит¬

издат, т. 2, 1958, стр. 569—573. Методологическая значимость и

перспективность этого положения Плеханова в последнее время

начинает осознаваться все шире. Оно начинает использоваться

не только в специальных работах, но и в литературной критике.

См., например, статью И. Гринберга «Вершины гор, вершины сер¬

дец», в которой автор, используя тезисы Плеханова, объясняет все

возрастающее влияние горской поэзии тем, что настроение Кулиева,

Гамзатова соответствует настроению многих людей других нацио¬

нальностей, «отвечает потребностям нашего времени» («Москва»,

1965, N° 9, стр. 192).
122

были близки проблемно и тематически произведения, с

помощью конкретно-исторического исследования всегда

будут установлены различия между ними — если они

созданы художниками, чьи системы взглядов далеко не

тождественны, как несходны и исторические задачи,

осуществляемые их творческой практикой 177.
Плеханов использовал сравнительно-исторический

метод главным образом для целей историко-социологи¬

ческого исследования. Поэтому, говоря о влияниях, он

сосредоточивался прежде всего на выявлении их соци¬

альных причин и определении степени зависимости ли¬

тературы от последних. Естественно, что он брал охот¬

нее те примеры, где подобная зависимость была очевид¬

ной. Но именно поэтому подчас может сложиться впе¬

чатление, что Плеханов не учитывает внутрилитератур-

ных влияний.
Надо полагать, однако, что если бы он писал не

историю общественной мысли, а историю литературы, он

привел бы множество собственных литературных парал¬

лелей 178, поскольку, повторяю, он никогда не сомневал-
177	Разумеется, наблюдения Плеханова не дают никаких осно¬

ваний для выводов, которые делались в свое время представите¬

лями так называемого «социологического» литературоведения: буд¬

то бы, по Плеханову, Герцен — выразитель борьбы против крепост¬

ного права, в то время как Гоголь — всего лишь «литературный вы¬

разитель мелкопоместничества» (М. А. Яковлев. Плеханов как

методолог литературы. Л.—М., «Книга», 1926, стр. 92). Плеханов

не пытается в указанном несходстве видеть столь различные соци¬

альные предпосылки, иначе он не смог бы и объяснить черты бро¬

сающейся в глаза идейной общности в произведениях (Гоголь в

«Мертвых душах» «гениально осмеивает помещиков; в романе «Кто

виноват?» «едко осмеянные автором понятия и привычки гене¬

ральской семьи Негровых» — XXIII, 293).
178	В этом убеждают, в частности, многочисленные пометки

Плеханова на книгах (хранятся в библиотеке Дома Плеханова).

Приведу несколько примеров. На полях книги Н. Котляревского
о	Лермонтове (СПб., 1909, шифр Д. 6174) Плеханов сравнивает

художественные образы из произведении поэта-философа 30-х годов

Губера и Ибсена (стр. 287), Бенедиктова и Бальмонта (стр. 290).

На полях книги Р. Гайма «Романтическая школа» (М., 1891, шифр

Д. 6149) Новалнс сравнивается с Пшнбышевским (стр. 337). На

полях «Истории русской литературы» А. Н. Пыпина (т. IV. СПб.,

1907, шифр Д. 6195) Фонвизин — с Гоголем (стр. 96). На полях

сочинений Гоголя (т. IV. М., 1884, шифр Д. 6241)—Гоголь

с Л. Толстым (стр. 551). На полях сочинений А. Левитова (т. II.

М., 1884, шифр Д. 6282) Левитов — с Г. Успенским (стр. 509, 557),

Златовратским (стр. 734), Гончаровым (стр. 561),
123

ся в относительной самостоятельности литературы, как

и всех прочих разновидностей идеологии.
Просто в данном случае был особый аспект исследо¬

вания литературы. Но и в этом аспекте выявились силь¬

ные стороны историко-литературной концепции Плеха¬

нова.
Сравнительно недавно был резко поставлен вопрос о

пересмотре сложившихся в науке представлений об этой

концепции, о значении многих мыслей Плеханова о рус¬

ской литературе XVIII и XIX веков 179 (последние, дей¬

ствительно, значительны настолько, что вполне заслу¬

жили большого литературоведческого изучения).
Суждения Плеханова о литературных влияниях и

вообще его отношение к сравнительно-историческому

методу не получали такой отрицательной оценки, как

его историко-литературная концепция в целом, но и они

нуждаются в более сочувственном рассмотрении,

ибо, как можно было видеть, при всех частных про¬

счетах эти суждения всегда имели опорой научную

методологию.
Важно учесть при этом, что сравнительному методу

Плеханов не придавал универсального значения, по¬

скольку вообще, если воспользоваться словами Плеха¬

нова, взятыми им у Гегеля, «наука не может довольст¬

воваться понятием взаимодействия» (XXII, 165). Плеха¬

нов имел в данном случае в виду «взаимодействие» не

литературное, но слова эти звучат здесь очень обобщен¬

но (чему способствует и контекст: глава «История рус¬

ской общественной мысли», посвященная проблеме от¬

ношения России к Западу).
«...Научный анализ, — говорит далее Плеханов,—

должен проникнуть глубже: он должен выяснить проис¬

хождение тех сторон общественной жизни, взаимодейст¬

вие которых признается им за неоспоримую истину.

Такое выяснение более или менее удается только при

монистическом взгляде на историю. Эклектики принуж¬

дены довольствоваться понятием взаимодействия...»

(XXII, 165).
Руководствуясь этим монистическим (иначе говоря,

историко-материалистическим) взглядом при изучении
179	См. Б. И. Б у р с о в. Плеханов. В кн.: «История русской кри¬

тики», т. II. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 539.
124

форм общественного развития, Плеханов, естественно,

следовал ему и при исследовании литературного про¬

цесса — такова была природа его методологии.
Таким образом, возникает довольно ясное представ¬

ление об одном практическом воплощении методологи¬

ческих принципов Плеханова.

Глава вторая

РЕАЛИЗМ
МИРОВОЗЗРЕНИЕ И ТВОРЧЕСТВО ПИСАТЕЛЯ
Специфика художественного творчества так «зага¬

дочна», что в том процессе, который со времен антич¬

ной эстетики назывался «подражанием» природе или

человеческой жизни, нетрудно увидеть действие «ин¬

стинкта познания» — интуиции — и, следовательно,

творческое мышление вывести за пределы мировоззре¬

ния в собственном смысле этого слова. А затем после

такой «дифференциации» и искать, наконец, разрешения

основной «загадки» искусства.
История науки об искусстве знает подобные поиски

с бесчисленным количеством самых удивительных вари¬

антов. В искусстве видели «не совпадающими» с миро¬

воззрением художника то отдельные художественные

приемы, то основные творческие принципы (метод), а

то и творчество в целом. Эти удивительные поиски не

прекратились и после создания научной гносеологии и

теории отражения — мало того, даже полное признание

последних не побуждало многих эстетиков и литерату¬

роведов отказаться от мысли о «несовпадении» или

противоречии между мировоззрением и творчеством

художника.
Широко известны соответствующие апелляции к вы¬

сказыванию Энгельса о Бальзаке и ленинским оценкам

творчества Льва Толстого. И хотя давно доказана несо¬

стоятельность подобных апелляций и выяснено, что ни
126

Энгельс, ни Ленин не считали, что, будто бы, указанные

писатели воспроизводили правду жизни вопреки своему

«реакционному» мировоззрению, мысль о «противоре¬

чии» между творчеством (или творческим методом) и

мировоззрением существует в марксистском искусство¬

знании до сих пор (и по-прежнему со ссылкой на ле¬

нинские статьи). Один из современных исследователей

пишет: «Философы и эстетики давно уже указывают на

противоречие между мировоззрением и художествен¬

ным методом, между динамизмом художественных обра¬

зов и статикой умозрений писателя» К Автор сочувст¬

венно пишет об этом указании философов и эстетиков

и ссылается при этом на Ленина. Это — безоснователь¬

ная ссылка.
Творческий метод как категория — в конечном счете

явление мировоззренческое, связанное со всей системой

взглядов художника и имеет преимущественное отно¬

шение к содержанию (а не к форме, как явствует из

процитированных слов) художественного произведения.

Поэтому апелляция к Ленину приводит к противополож¬

ному решению данной проблемы.
Ленин, говоря о Толстом, не констатирует некое

противоречие между слабым мыслителем и сильным

художником — он видит противоречия во всей системе

воззрений Толстого как идеолога патриархального кре¬

стьянства. Века крепостного гнета накопили в крестьян¬

стве ненависть к нынешнему правительству, и этой нена¬

висти, считает Ленин, соответствовала сильная сторона

идейного содержания творчества писателя. Но вместе с

тем века рабства привели к тому, что большая часть

крестьянства, по словам Ленина, лишь «плакала и моли¬

лась», что, как в зеркале, находило свое выражение в

толстовских идеях непротивления злу насилием, вопло¬

тившихся в его художественных произведениях.
В теоретических спорах об этой проблеме упомина¬

лось и имя Плеханова, хотя и редко; вообще же в науч¬

ной и популярной литературе его соответствующие

высказывания приводились не раз, и вся его позиция в

данном вопросе получила, как правило, определенные

оценки.
1	М. Капустин. Проблемы Достоевского сегодня. «Вопросы

литературы», 1965, № 3, стр. 131.
127

Если верить некоторым из этих оценок, то Плеханов

в данном пункте своих философско-этических и теорети-

ко-литературных рассуждений особенно ошибался и

вступал в полное противоречие со своим общим истори¬

ко-материалистическим взглядом на искусство. Подобно

тем, кто считал, что Плеханов в анализе творчества

писателей иногда исходил из канонов буржуазно-дво¬

рянской идеалистической эстетики 2, некоторые исследо¬

ватели, писавшие о плехановском понимании мировоз¬

зрения и творчества, склонны были представить мысли¬

теля чуть ли не сторонником интуитивистских концепций

творчества. Но и не выражая прямо такое намерение,

большинство авторов настаивало на том, что Плеханов

отделяет художника от мыслителя.
В доказательство обычно приводились плехановские

статьи о Глебе Успенском и — еще чаще — о Льве Тол¬

стом 3.
Казалось, основания были. Плеханов не раз говорил

о несоответствии народнических воззрений Успенского

нарисованным им картинам деревенской жизни, об от¬

личии Толстого — гениального художника от Толстого—

крайне слабого мыслителя. Но основания эти чисто

внешние, связанные с условным терминологическим

обозначением Плехановым соответствующих понятий.

Условность, очевидно, не была понята, и слово «мысли¬

тель» показалось словом, обозначающим всю систему

взглядов художника, его мировоззрение в целом. Такое

заблуждение — явление, в научной литературе распро¬

страненное, от него «страдал» не один Плеханов. Но все

серьезные теоретики, в том числе и Плеханов, были

совсем неповинны в подобной ошибке.
В тех случаях, когда Плеханов говорил о противоре¬

чиях художника и мыслителя, он совсем не имел в виду

полное несоответствие между творческой практикой
2	См., например: Н. И. Соколов. Творчество Глеба Успен¬

ского в оценке Г. В. Плеханова. «Уч. зап. ЛГУ», 1954, № 173, вып. 20,

стр. 274—275. Н. Соколов тоже видит в концепции Плеханова про¬

тивопоставление художника мыслителю.
3	См. М. Лиф ui и ц. По поводу статьи И. Видмара «Из днев¬
ника». «Новый мир», 1957, № 9, стр. 224; И. И о в ч у к. Г. В. Пле¬

ханов и его труды по истории философии. М., Соцэкгиз, 1960,

стр. 165; А. Буров. Эстетическая сущность искусства. М., «Искус¬

ство», 1956, стр. 76; Б. Ч а г и н. Г. В. Плеханов и его роль в раз¬

витии марксистской философии. Л., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 205.
128

художника и его мировоззрением. Словом «мыслитель»

в этом случае характеризовалась лишь теоретическая

сторона мировоззрения художника или писателя.
В этом отношении плехановская точка зрения совпа¬

дала с замечательными суждениями Добролюбова

(в статье «Темное царство») о «теоретическом мышле¬

нии» и «миросозерцании» писателя, суждениями, пре¬

красно объяснившими противоречия писателя.
По Плеханову (как и по Добролюбову), у писателя

могут быть теоретические взгляды, которые еще не со¬

ставляют всего его мировоззрения и, естественно, могут

противоречить общей системе взглядов, которая прежде

всего и находит свое выражение в художественном

творчестве.
При изучении мировоззрения можно признавать ту

или иную теоретическую систему, разделяемую челове¬

ком, в качестве определяющей данное мировоззрение,

но, строго говоря, при всей значительности своего

«удельного веса» она никогда не может быть отождест¬

влена с ним. Непонимание этого всегда приводило к

очень серьезным ошибкам в исторических, философских

и искусствоведческих сочинениях.
На памяти, например, вина нашей исторической и

историко-философской науки перед русским народниче¬

ством 70-х годов.
Совершенно очевидно, что многие наши исследовате¬

ли под идеологией подразумевали отдельные теоретиче¬

ские взгляды, которые еще не составляют идеологии в

целом. И в итоге получилось принижение народничества

70-х годов как широкого идейного течения.
Часто цитируя слова Ленина о том, что исторические

заслуги людей надо оценивать по тому, что они «дали

нового сравнительно с своими предшественниками»4,

исследователи, однако, не использовали это важнейшее

методологическое указание при оценке классического

народничества, которое, по словам Ленина, сделало

«шаг вперед» по сравнению с шестидесятниками, поста¬

вив вопрос о капитализме в России. Решение этого воп¬

роса народниками было, как известно, реакционным, но

сама постановка его «есть крупная историческая заслуга

народничества»5.
4	В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 178.
6	Там же, стр. 531.
9 П. А. Николаев
129

Получилось так, что в народничестве стали видеть

подчас прежде всего утопические идеи, неверную докт¬

рину социализма, игнорируя его «исторически реальное

и прогрессивное историческое содержание»6.
В интересующем нас сейчас плане ошибка исследо¬

вателей заключалась в следующем.
Сводя отдельные теоретические взгляды народников

ко всей системе их воззрений, исследователи на этом

основании противопоставляли идеологию (в широком

смысле этого слова) народников и революционных де¬

мократов. В качестве доказательства указывалось на

различие лишь некоторых особенностей философского

мышления семидесятников и шестидесятников. Напри¬

мер, в «Истории СССР» говорилось о стройности и по¬

следовательности философской концепции Чернышев¬

ского и философском эклектизме народников»7.
В академической «Истории русской литературы»

(т. IX, ч. 1) утверждалось, что писатель-народник Нау¬

мов, несмотря на отрицательное влияние народнической

идеологии, в силу глубокого и искреннего демократиз¬

ма и жизненной правды своих произведений занял по¬

четное место в демократической литературе 70—80-х го¬

дов. Здесь народническая идеология выступает как не¬

что противоположное и даже враждебное демократизму

и реализму. Между тем Ленин писал: «Народничество

есть идеология (система взглядов) крестьянской демо¬

кратии в России»8. И этот демократизм народников

70-х годов Ленин считал революционным: «Вера в осо¬

бый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда —

вера в возможность крестьянской социалистической ре¬

волюции,— вот что одушевляло их, поднимало десятки

и сотни людей на геройскую борьбу с правительст¬

вом»9. Разве можно эту революционную «веру» исклю¬

чать из системы взглядов, из идеологии народников?

Концепция Ленина не предполагает подобного исключе¬

ния.
На этот пример особенно важно обратить внимание
6	В. И. Л е и и п. Поли. собр. соч., т. 47, стр. 228—229 (т. е. изу¬

чается народничество в узком смысле слова).
7	«История СССР», т. II. М., Госполнтиздат, 1954, стр. 576.
8	В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 22, стр. 304.
9	В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, стр. 271.
130

потому, что именно в оценках народничества Плеханов

близок к Ленину в данном теоретическом отношении —

в понимании системы взглядов.
Плеханов теоретически даже исторический материа¬

лизм не определял как всю систему взглядов человека —

это, с его точки зрения, «только одна часть мировоззре¬

ния» (XVII, 322).
Поэтому, конечно, в народнических доктринах Глеба

Успенского он не мог видеть единственные результаты

всего социального мышления писателя, а в религиозно¬

нравственных исканиях Толстого — весь «ум» последне¬

го. Ссылаясь на положение Белинского о том, что гени¬

альный художник может быть слабым мыслителем, он

вслед за критиком лишь констатировал все ту же спе¬

цифичность двух форм познания: у настоящего худож¬

ника обязательно — замечательная образная система,,

но не всегда — правильные и сильные теории.
В этом убеждают работы Плеханова об Успенском

и Толстом. Плеханов действительно констатировал серь¬

езное противоречие Глеба Успенского — между реали¬

стическим изображением крестьянской жизни и народ¬

ническими иллюзиями. Но он объяснил его противоре¬

чиями в самом мировоззрении писателя. Не сводя

«мысль» Успенского к этим иллюзиям, Плеханов под¬

черкнул обусловленность сильных сторон художествен¬

ного творчества писателя сильными сторонами его

миропонимания. Успенскому кажется, пишет Плеханов,

что идеализированный прежде народниками крестьян¬

ский быт разлагается от вторжения новой силы — денег.

Успенский видел, считает Плеханов, что «кулачество

представляет собой продукт внутренних отношений об¬

щины, а не внешних только воздействий на нее» (X, 18).

И хотя, оставаясь народником, Успенский старался

утверждать «новый взгляд» на вещи, т. е. сознание

«всей выгодности общинного, коллективного труда на

общую пользу» (X, 19), он сомневался и в эффективно¬

сти и даже в целесообразности такой пропаганды.
Плеханов отмечает, что Успенский в своем объясне¬

нии происхождения народных бытовых форм условиями

земледельческого труда достиг «значительного успеха»

(X, 19). Вместе с тем, по мнению Плеханова, Успенский

не понял, что «степенью развития производительных

сил определяются как взаимные отношения людей в
9*
13

производстве, так и все их общественные отношения»

(X, 24)10.
Как видим, Плеханов все время говорит именно о

противоречиях в мировоззрении Успенского, а не об

иных противоречиях. Особенно показательны в этом

отношении следующие слова: «Гл. Успенский не попал

бы в такие противоречия, если бы, придя к мысли о за¬

висимости всего склада крестьянской жизни от условий

земледельческого труда, он постарался бы выяснить са¬

мое понятие об этих условиях» (X, 27).
Думается, что это суждение Плеханова о мировоз¬

зрении писателя-народника почти совпадает с имеющей

чрезвычайно широко методологическое значение харак¬

теристикой, которую дал Ленин взглядам народниче¬

ских писателей-публицистов. Говоря об отношении на¬

роднических теоретиков «Отечественных записок» к

антагонистическим, буржуазным свойствам пореформен¬

ных народников в России, Ленин отмечал, что народни¬

ки «хотя и не умели понять этой антагонистичности, но

сознавали се и хотели бороться против самой организа¬

ции общества, порождавшей антагонистичность» 11 (кур¬

сив мой. — Я. Я.).
Сознавали, но не понимали. В этом диалектическом

определении системы взглядов — единственно надежный

ключ к правильному исследованию всякого противоре¬

чивого мировоззрения; здесь же и решение проблемы

соотношения мировоззрения и творчества многих худож¬

ников прошлого столетия. Несомненно, что осознание

проявлялось в реалистическом воспроизведении жизни,

а понимание, как правило, — в ошибочных, слабых тео¬

риях.
Плеханов решает эту проблему так же, как и Ленин:

Успенский осознал (ср.: «придя к мысли». — Я. Я.) силу

воздействия условий земледельческого труда па весь
10	Безусловно, к Успенскому относятся и следующие слова Пле¬

ханова, характеризующие одного народника — героя очерков Успен¬

ского, поскольку писатель не высказывается критически по адресу

этого героя. Этот интеллигент с умилением говорит о том, что на¬

род остается в деревне, считая ее раем, но тем не менее этот

интеллигент «прекрасно понимает, что на самом деле народную

жизнь скорее можно сравнить с адом» (X, 41).
11	В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, стр. 293.
132

склад народной жизни, по не понял сущности этих усло¬

вий (не выяснил «самое понятие» о них)12.
Плеханов не однажды подчеркивает действенный ха¬

рактер сильных сторон миросозерцания писателя. На¬

пример, он отмечает, что хотя Успенский вместе со своим

любимым героем Иваном Ермолаевичем внутренне со¬

противляется новым порядкам, идеализируя «земле¬

дельческий труд», однако соглашается с Иваном Ермо¬

лаевичем, когда тот, уступая этим порядкам, отдает,

например, своего сына в ученье (хотя автор, как и его

герой, не понимает истинной целесообразности этого

обучения, т. е. и здесь — осознает, но не понимает).

К выводам о несостоятельности основных теоретических

доктрин народничества (большая часть из которых раз¬

делялась и самим Успенским) привела не художествен¬

ная интуиция, а активная аналитическая мысль писате¬

ля («Пытливая мысль этого замечательного человека

разлагала одно за другим все главные положения на¬

родничества и подготовляла почву для совершенно иных

взглядов на нашу народную жизнь» — X, 116).
Для понимания плехановской теории искусства важ¬

но отметить: Плеханов считает, что сильные стороны

воззрений Успенского отчетливее выразились в художе¬

ственном творчестве, а слабые — в теоретических суж¬

дениях, в публицистической стороне произведений.

И это, разумеется, теоретически правомерное и плодо¬

творное соображение.
В художественном, особенно реалистическом, твор¬

честве, конечно, прежде всего отражены те взгляды, ко¬

торые составляют сильную сторону мировоззрения

художника и писателя: знание конкретных явлений

жизни. Теоретические же построения часто не опирают¬

ся на такое знание, поэтому в них прежде всего и ска¬

зывается слабость мировоззренческой позиции худож¬

ника (речь идет, понятно, о художнике, не овладевшем

истинно научной теорией).
Это и имел в виду Плеханов, говоря об Успенском-
12	Совершенно очевидно, что в слово «понимали» Ленин вкла

дывал истинно научное содержание, имея в виду марксистское по

нимание. То же можно сказать и о Плеханове. Он пишет: «Истори¬

ческие идеи Маркса внесли бы много «стройности» в миросозерца¬

ние Гл. Успенского» (X, 27).
133

теоретике и художнике. Здесь снова обнаруживается

сходство плехановской методологии с ленинской.
Характеризуя деятельность Энгельгардта, Ленин со¬

поставлял его народнические теории и его же зарисовки

в «живых, образных» 13 очерках-письмах. «Народничест¬

во Энгельгардта, — писал Ленин, — будучи выражено

чрезвычайно слабо и робко, находится поэтому в прямом

и вопиющем противоречии с той картиной действитель¬

ности деревни, которую он нарисовал с такой талант¬

ливостью, и если бы какой-нибудь экономист или публи¬

цист взял за основание своих суждений о деревне те

данные и наблюдения, которые приведены Энгельгард-

том, то народнические выводы из такого материала бы¬

ли бы невозможны» ,4.
Плеханов также видит причину победы Успенского

над народническими теориями («подписал смертный

приговор» — X, 40) в способности писателя создавать

правдивые картины деревенской жизни, легко разру¬

шающие народнические утопии.
Упреки Плеханову в защите теории стихийного, бес¬

сознательного творчества художников-реалистов опро¬

вергаются и анализом (самым общим) суждений Пле¬

ханова о специфическом для всех народников и, в част¬

ности, для Успенского изображении «сплошного»,

«массы». Плеханов говорит в данном случае не о сти¬

хийно проявившейся особенности творчества Успенско¬

го, а о сознательной установке писателя. Он приводит

слова Успенского о том, что «отделить из этой миллион¬

ной массы единицу, положим, хоть нашего старосту

Семена Никитича, и попробовать понять его — дело

невозможное» и что «Семена Никитича можно понимать

только в куче других Семенов Никитичей» (X, 32). Пле¬

ханов заявляет, что Успенский вследствие такого взгля¬

да на народ не мог нарисовать «сплошное» 15.
13	В. И. Л е и и п. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 522.
14	Там же, стр. 522. Плеханов тоже заметил в «Письмах из

деревни» Энгельгардта преодоление народнических теорий (X, 37).
15	Н. Соколов, имея в виду это место, приписывает Плеханову

своего рода эстетический «культ личности» (Ук. соч., стр. 280). По¬

чему же наш автор не приписал такого «культа» Успенскому? Ведь

Успенский даже категоричнее, чем Плеханов, говорил о «сплошном»

народе, что вызывало возражение Плеханова: «...в России нет

«однородного стомиллионного племени» (X, 32). Необходимо сде¬

лать еще одно замечание. Наши исследователи, критикуя Плеха-
134

Прослеживая то, как в творчестве Успенского вопло¬

тились подобные воззрения писателя, Плеханов тем

самым констатирует связь одной из теорий писателя с

его художественной практикой. Отрицать эту связь —

значит признать стихийность творческого процесса. Как

видим, Плеханов далек от такого признания.
В этом убеждают и его статьи о Льве Толстом. На¬

писанные двадцать лет спустя после статей о народни-

ках-беллетристах, они отнюдь не стали свидетельством

пересмотра Плехановым его прежней концепции худо¬

жественного творчества, хотя именно в них теоретик

особенно много говорил о противоречиях «художника и

мыслителя». Известно, что его первая статья из этого

цикла — «Отсюда и досюда» — самим названием гово¬

рила о стремлении Плеханова определить границы по¬

зитивного восприятия всего, что написано Толстым: ему

дорог Толстой — «гениальный художник», но не — край¬

не слабый мыслитель» (XXIV, 185).
Так писал не один Плеханов. Еще в первые годы по¬

сле публикации «Анны Карениной» А. Скабичевский,

например, высказал свое изумление по поводу «антаго¬

низма» между мыслителем и художником в этом романе

(художник «мажет кистью совершенно наперекор мыс¬

лителю»). Но Скабичевский очень упрощенно истол¬

ковал понятия — в духе идеалистической концепции

творческого процесса. Позиция же Плеханова совер¬

шенно иная.
Собственно историко-литературное значение плеха¬

новских оценок Толстого невелико по сравнению со

статьями Ленина, что объясняется и методологическими
нова за концепцию «сплошной» массы, так сказать, обижаются за

русского кретьянина той поры. Но вот Чернышевский не обижался

на Н. Успенского за его нивелировку личностей крестьян. Щедрин

в своих «Сказках» писал о народе, который одинаково «плакал и

верил, вздыхал и верил». Л. Толстой даже в тот период, когда он

оказался на позициях патриархального крестьянства, не дал четко

индивидуализированных образов крестьян. Чернышевский, правда,

писал о «рельефном» изображении Л. Толстым крестьян в «Утре по¬

мещика». Но там у Л. Толстого дифференциация осуществлялась

скорее в плане психологическом. Но как личности, решающие по-раз¬

ному общественные проблемы, толстовские крестьяне дифференци¬

рованы слабее. А ведь Г. Успенский решает общественные вопросы,

и крестьяне интересуют его в плане их общественных позиций, где

они, по его мнению, слишком одинаковы. С этим и соглашается

Плеханов.
135

причинами (Плеханов не увидел конкретных социально¬

исторических предпосылок творчества писателя, не объ¬

яснил его своеобразием первой русской революции,

хотя и пытался отыскать его объективные источники,

не понял смысла толстовского «переворота» в конце

70-х — начале 80-х годов), и преимущественным внима¬

нием Плеханова к Толстому-«мыслителю», объясняе¬

мым, в свою очередь, полемическими целями, намере¬

нием выявить несостоятельность, фальшь либеральной

и реакционной интерпретации толстовских «идей». Свою

большую роль статьи Плеханова о Толстом сыграли

прежде всего в истории публицистической мысли —

в борьбе против того, что Ленин назвал «холопским

враньем» о Толстом (Ленин сочувственно оценил эту

сторону содержания статей Плеханова: «И мы тут со¬

шлись» 16.
Но они были близки статьям Ленина не только фило¬

софско-публицистическими особенностями. Существенно

уступая ленинским статьям в указанном выше методо¬

логическом (и отсюда — историко-литературном) отно¬

шении, статьи Плеханова о Толстом, однако, внутренне

связаны с ленинским пониманием природы художест¬

венного мышления, здесь их философско-эстетическая

и теоретико-литературная ценность.
В конечном счете ничего противоречащего научной

методологии не было в словах о Толстом — «гениальном

художнике» и «крайне слабом мыслителе» (и у Ленина

мы встречаем аналогичное: Толстому-художнику нет

равного в Европе, и Толстой «смешон как пророк»).

Каков только теоретико-эстетический смысл подобного

противопоставления?
А смысл этот прост, ои легко выясняется, когда мы

видим, что для Плеханова Толстой-«мыслитель» — это

всего лишь Толстой-теоретик, автор и проповедник фи¬

лософско-религиозных доктрин. Именно в этом своем

качестве Толстой уступает и противоречит себе как

художнику и познавательными результатами и спосо¬

бами, «приемами» познания жизни и выражения мысли.

Последнее и имеет Плеханов в виду, когда в статье

«Карл Маркс и Лев Толстой», характеризуя толстовское

теоретическое мышление как метафизическое, в приме-

чании делает оговорку: «Прошу заметить, что я говорю
10	В. II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 48, стр. 11.
136

о приемах его мысли, а не о приемах его творчества.

Приемы его творчества были совершенно чужды указан¬

ного недостатка, и он сам смеялся над ним, встречая

его у других художников» (XXIV, 216).
Диалектика художественного познания и изображе¬

ния действительности, обусловленная характером по¬

следней, конечно, не имела ничего общего с отвлечен¬

ными метафизическими построениями толстовской уто¬

пии. Но что эту диалектику Плеханов не считал бессоз¬

нательной, возникшей как результат некоего «диктата

действительности», видно как раз из процитированного

примечания (Толстой смеялся над «метафизическими»

приемами художественного творчества).
Даже слова «проповедь», «проповедник» по отноше¬

нию к Толстому Плеханов употреблял в двух смыслах;

не только в узком, но и в широком. Например, он писал:

«Значение толстовской проповеди заключалось не в ее

нравственной и не в ее религиозной стороне. Оно заклю¬

чалось в ярком изображении той эксплуатации народа,

без которой не могут существовать высшие классы»

(XXIV, 230).
Важно отметить, что слово «проповедь» имеет здесь

не одно лишь метафорическое значение — как условное

обозначение смысла художественного изображения, —

нет, оно отнесено к области Толстого-«мыслителя» (Пле¬

ханов имеет в виду его публицистические произведения:

«Царство божие внутри нас», «Какова моя жизнь?»).

Стало быть, даже в публицистической деятельности пи¬

сателя, в сфере «мысли», где осуществляются преимуще¬

ственно понятийные, логические формы познания, Пле¬

ханов видит сильные стороны (правда, некоторые стра¬

ницы этих работ Толстого содержат элементы художест¬

венного повествования, но последние имеют в контексте

лишь иллюстративное значение и, следовательно, пол¬

ностью относятся к сфере «мысли» писателя). Естест¬

венно, что такую деятельность Толстого-мыслителя Пле¬

ханов не мог противопоставить творчеству Толстого-

художника 17.
17	Вот еще одно подтверждение этому. Имея в виду «Не могу

молчать», «Царство божие внутри нас», Плеханов пишет о Тол¬

стом: «Он проповедует непротивление злу насилием, а те его стра¬

ницы, которые подобны только что указанным мною (рассказы об

истязаниях крестьян губернатором и казни двенадцати кре-
137

Мысль о несоответствии возникала при сопоставле¬

нии художественной правды произведений Толстого и

отдельных сторон толстовского миропонимания. Послед¬

ние могли называться «общественными взглядами»,

«проповедями», «учением», но ни одно из этих термино¬

логических обозначений не могло претендовать на опре¬

деление толстовского мировоззрения в целом. Показа¬

тельна в этом отношении сочувственная ссылка Плеха¬

нова на оценку Чернышевским художественного даро¬

вания и общественных воззрений Толстого. Считая, что

Чернышевский «сразу и очень верно» (V, 360) понял и

определил художественное значение творчества Толсто¬

го, Плеханов, в частности, указал на то, как великий

критик определил одну из черт художественности его

произведений. В них нет, по Чернышевскому, ничего

лишнего, в них осуществляется именно та идея, которую

писатель и хотел осуществить. В этом единстве мысли

автора, осознаваемой им «идеи» произведения и всех

элементов художественной структуры и состояло, по

Чернышевскому, одно из главных требований художест¬

венности. Полностью одобряя подобное единство

(и, стало быть, все составляющие его компоненты),

Чернышевский, однако, находил в миросозерцании Тол¬

стого серьезные слабости — они относились к «общест¬

венным взглядам» писателя. Плеханов сочувственно

отметил это, указав на рецензию Чернышевского о

«Ясной Поляне» Толстого (V, 363).
Вот еще один пример. В 1908 году, отвечая на при¬

глашение Комитета по празднованию юбилея JI. Тол¬

стого принять участие в его работе, Плеханов напоми¬

нает о своей «бесконечно высокой» оценке Толстого

«как художника» и о своем несогласии с «общественны¬

ми взглядами» великого романиста, а затем, обуслов¬

ливая свое участие в работе Комитета, уточняет эту

характеристику: «лестное предложение... могло бы быть

принято мною лишь в том случае, если бы этот Комитет
стьян. — П. Н.) будят в душе читателя святое стремление выставить

против реакционного насилия революционную силу. Он советует

ограничиться оружием критики, а эти его превосходные страницы

безусловно оправдывают самую резкую критику посредством орудия.

Вот что — и только это — дорого в проповеди гр. JI. Толстого»

(XXIV, 231).
т

имел в виду чествовать Л. Н. именно как художника, а

не как публициста»! 18.
Но если в деятельности Толстого-мыслителя Плеха¬

нов не был склонен видеть одни ошибки, то и в его

художественном творчестве он замечал отнюдь не одни

достоинства. Принцип рассмотрения здесь был тот же:

всесторонний учет всего содержания. В деятельности

Толстого как художника Плеханов также констатиро¬

вал противоречия. С одной стороны, Толстой «глубоко

почувствовал... неудовлетворительность нынешнего об¬

щественного строя» и «воспользовался огромным худо¬

жественным талантом для того, чтобы наглядно, хотя,

правда, только эпизодически, изобразить эту неудовлет¬

ворительность» (XXIV, 193—194).
С другой стороны, «религиозные искания великого

художника наложили свою яркую печать на стремления

Пьера Безухова в «Войне и мире», а христианское пре¬

небрежение к грешным «мирским» интересам человече¬

ства выразилось в эгоистическом чудачестве Константи¬

на Левина в «Анне Карениной» (XXIV, 246)19.
Следовательно, художественное творчество Толстого

Плеханов не намеревался объявить автономной «обла¬

стью таланта» с тем, чтобы противопоставить ей «об¬

ласть мысли». Оно для него в принципе столь же проти¬
18	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 292—293.
19	В статье С. С. Деркача «Г. В. Плеханов о Льве Толстом»

(«Вестн. Леиингр. ун-та», 1961, № 8, сер. истории, языка и лите¬

ратуры, вып. 2) хорошо объясняются причины, которые побуждали

Плеханова прибегать к разграничению понятий «художник» и «про¬

поведник», «художник» и «мыслитель»; это были те случаи, когда

Плеханов «рассматривал творчество писателей с резко выраженным

противоречивым характером мировоззрения, и тогда осуждение про¬

поведничества означало у него не что иное, как осуждение глупости

к великим освободительным идеям своего времени, чуткость к ко¬

торым он считал одним из непременных условий истинной художе¬

ственности, ибо не сводил ее к одной только форме». Соотношение

«приемов мысли» и «приемов творчества», пишет далее автор, ана¬

лизируя концепцию Плеханова «от обстоятельства времени и места,

особенностей жизненного и творческого пути писателя и других

факторов. Разделение на «художника» и «мыслителя» не имеет, на¬

пример, смысла в отношении Пушкина, Герцена, Чернышевского, но

зато оно обязательно в отношении таких писателей, как Толстой»

(стр. 101).
Это справедливое замечание (хотя тезис о Пушкине и Черны¬

шевском нуждается в известном уточнении: «там тоже были свои

противоречия между «художником» и «мыслителем»).
139

воречивое явление, как и «проповедническая» деятель¬

ность.
Разница только в соотношении, «удельном весе»

сильных и слабых сторон в этих «двух областях»: как и

у каждого большого художника, в образной системе

произведений Толстого прежде всего и выражено «созна¬

ние» писателя, выросшее из глубокого непосредственно¬

го представления о жизни — в то время как в философ-

ско-публицистических формах воплощено преимущест¬

венно «понимание» Толстого, связанное с неясным, отвле¬

ченным теоретическим представлением о социальных и

нравственных «рецептах» для человечества.
По Плеханову, подобное соотношение специфично

не только для Толстого — и другие «гиганты в области

художественного творчества (в данном случае Плеханов

говорит, помимо Толстого, о Гоголе и Достоевском)

обнаруживают детскую слабость..., когда берутся за тот

или другой отвлеченный вопрос» (XVII, 258).
Серьезная заслуга Плеханова в истории искусство¬

ведческой мысли и состоит, в частности, именно в том,

что он, учтя наблюдения русских теоретиков (Белин¬

ского — о художниках, у которых ум уходит в талант,

а талант — в ум, Добролюбова — о «миросозерцании»

и «теоретическом мышлении»), пришел к теоретическим

выводам относительно того, почему величайший худо¬

жественный опыт классиков прошлого не только заслу¬

живал использования, но и нуждался в принципиаль¬

ном творческом переосмыслении. Исторические потреб¬

ности развития искусства требовали единства художест¬

венного «сознания» и «понимания» — воссоздания

жизни с глубоким и точным представлением о ее види¬

мых и скрытых закономерностях и перспективах. Пле¬

ханов увидел эти потребности и первым в России опре¬

делил (что будет рассмотрено ниже) пути к указанному

единству, теоретически открыв новые творческие прин¬

ципы, самые плодотворные (что и подтвердил художе¬

ственный опыт в XX веке) для развития искусства.
Собственно говоря, его суждения о «художнике» и

«мыслителе» и связаны были с теоретическими искания¬

ми новых художественных принципов, этим они прежде

всего и интересны.
Но, в свою очередь, они опирались на плехановское

понимание и содержания, и специфики искусства. С точ¬
140

ки зрения Плеханова, художественное воспроизведение

жизни — не пассивный акт, не внешнее «подражание»,

«копировка» жизни. Теоретик иногда критически оцени¬

вал тезис Чернышевского об искусстве как «учебнике

жизни» только потому, что Чернышевский придавал

ему «просветительский» характер «объясняющей» функ¬

ции искусства, — в принципе же такую функцию Плеха¬

нов не только не признавал, но и считал обязательной

для художественного творчества. Творчество не может

не быть «объясняющим» уже по той простой причине,

что в нем выражается «мысль», а не одно «чувство».

Следовательно, содержанием произведения является и

изображенный объект и «объясняющая» мысль автора

Художник, как и ученый, по Плеханову, как мы уже

знаем, тоже «убеждает». Наивно думать, будто Плеха¬

нов полагал, что в этом процессе «убеждения» не участ¬

вует сознательная мысль художника. Все дело, по Пле¬

ханову, только в том, чтобы эта мысль, во-первых, была

верной, а, во-вторых, не выступала в качестве внешнего

«добавления» к изображению, а была воплощена в са¬

мом изображении, чтобы не было «неодушевленных рас-

суждений на данную психологическую тему», возникаю¬

щих от «дурной привычки доказывать там, где надо

рассказывать, рассуждать там, где надо рисовать»20.
Так, вопрос о мировоззрении и творчестве художни¬

ка в эстетической теории Плеханова оказывался внут¬

ренне связанным с общей проблемой специфики и со¬

держания искусства, вернее, ее составной частью; его

решение уточняло ответ на главный, «вечный» вопрос:

что такое искусство. Уточняло, но лишь в некоторой сте¬

пени.
Главное состояло не в том, чтобы утвердить «мысль»

художника в качестве обязательного «компонента» его

произведения, а в том, чтобы определить самое содержа¬

ние данной «мысли» и на этой основе — содержание

всего произведения искусства.
СОДЕРЖАНИЕ И ФОРМА В ЛИТЕРАТУРЕ
Сторонники противоположных концепций специфики

искусства (один теоретики видят ее в образной форме,

другие — в содержании) сходятся, однако, в одном:
20	Г. В. Плеханов. Искусство и литература. М., Гослитиздат,

1948, стр. G18.
141

в исходном философско-эстетическом определении содер¬

жания и формы в искусстве. Знаменитое некрасовское

положение о важности в поэме «стиля, отвечающего

теме», давно служит настольным теоретическим руко¬

водством для всех искусствоведов и литературных кри¬

тиков. И как только появляется потребность в «моно¬

графическом» исследовании художественного произве¬

дения, так возникает предупреждающее: не следует

забывать о единстве содержания и формы. Но тем, кто

последовательно защищает теорию образной, формаль¬

ной специфики искусства, свойственно, как правило, на

практике забывать об этом предупреждении. В этой

непоследовательности есть своя логика — логика «об¬

щей» концепции специфики, «не считающаяся» с логи¬

кой «частной» теории содержания и формы.
Поэтому вместо того, чтобы следовать замечатель¬

ному совету Константина Федина: «Если ты видишь

ошибки формы, ищи ошибки содержания»21, — многие

художественные и литературные критики часто склонны

объяснять творческие слабости писателей и художников

недостаточностью «выделки» (словечко, полюбившееся

некоторым критикам) их произведений. В творческом

опыте классиков, к которому все охотно апеллируют,

очень часто видят противоречие между «изъянами» или

«ограниченностью» идейного содержания и превосход¬

ной «выделкой» и призывают учиться главным образом

последней. При этом не замечают, что в области формы

современное искусство во многих отношениях не усту¬

пает классическому, а современная поэзия в области,

скажем, рифмы — «ученица», давно превзошедшая

«учителя».
Эстетическое «равнение» на классиков, однако,

остается не вежливой данью традиции, а острой и живой

проблемой — но при условии: если речь идет прежде

всего о великом богатстве содержания (при конкретно-

исторической соотносительности этого понятия).
Великие художники при исторически объяснимой

ограниченности своего понимания закономерностей жиз¬

ни глубоко осознавали ее существенные конкретные

стороны. Вследствие этого они приходили в своем твор¬
21	Сб. «О писательском труде». М., «Советский писатель», 1953,

стр. 320.
142

честве к большим социальным и психологическим откры¬

тиям, а на этой основе — и к огромным эстетическим

результатам. Можно было сколько угодно спорить о

том, что «первично»: содержание или форма, но эта

художественная практика неуклонно демонстрировала

действие специфического закона в искусстве, отражаю¬

щего законы объективных явлений: обусловленность

формы содержанием.
Глубокое проникновение великого художника в пси¬

хологию изображаемой личности как социального типа

и составляло замечательную особенность идейного со¬

держания его творений, но подобное проникновение

было отличной гарантией от художественного схема¬

тизма как главной «ахиллесовой пяты» художественно¬

сти.
Многим современным художникам, которых упрека¬

ют в несовершенстве формы их произведений, не хва¬

тает (при всем превосходстве их теоретического знания

жизненных закономерностей над историко-философским

мышлением классиков) глубокого непосредственного

осознания жизии. Как это ни звучит парадоксально, они

уступают классикам в идейном содержании своего твор¬

чества (повторяю, в исторической соотносительности

этих понятий). Когда говорится, что теоретическое мыш¬

ление должно стать художественным, это надо понимать

не в том смысле, что художнику следует изучить все

внешние законы прекрасного в искусстве, а в том, что

художнику необходимо как раз широкое и максимально

углубленное непосредственное познание жизни, которое

и является специфическим источником содержания в

искусстве и от которого зависят в конечном итоге все

творческие результаты.
Можно было бы привести немало примеров из совре¬

менной творческой практики, со всей очевидностью сви¬

детельствующих о подобном «несовпадении» теоретиче¬

ского и художественного мышления. К сожалению, это

не всегда осознается ни самими художниками, ни худо¬

жественной критикой.
Возможно, что отчасти объясняется и недостаточным

вниманием к теории вопроса и к опыту классической

исследовательской мысли, выявлявшей истинную диа¬

лектику содержания и формы в искусстве.
Не используются в должной мере и исследователь¬
143

ские результаты Плеханова, хотя в последнее время

редкая работа о содержании и форме обходится без

ссылок на соответствующие положения теоретика.

Последние принимаются, за редким исключением,

безоговорочно и даже ставятся в особую заслугу

Плеханову.
Между тем, в данном случае наиболее интересны не

сами формулировки, а плехановские принципы анализа

содержания формы художественного произведения. Если

в теоретическом решении проблемы Плеханов исходил,

в общем, из понимания специфики искусства как образ¬

ной формы познания, то в исследовательской практике

он объективно преодолевал эту односторонность, подго¬

тавливая выводы о своеобразии содержания в искусстве.

В решении вопроса о содержании и форме в искусстве

Плеханов исходил из определенных гносеологических

предпосылок. Вне зависимости от того, какие конкрет¬

ные очертания приобретала его теоретико-познаватель-

ская схема (то или иное толкование «иероглифов» или

вообще обращение к другой терминологии), проблема

взаимосвязи и взаимодействия между содержанием

и формой в общем плане применительно ко всем

объективным явлениям и предметам решалась пра¬

вильно.
Большое значение для Плеханова имел и теоретиче¬

ский опыт его предшественников. В данном случае авто¬

ритет Гегеля, а у нас Белинского и Чернышевского, был

для Плеханова непререкаем. Если в вопросе о содержа¬

нии как первооснове искусства Плеханов часто считал

возможным обращаться к Гегелю, поскольку в глазах

последнего «содержание было великое дело» (X, 191),

то и относительно другой стороны произведений искус¬

ства гегелевская эстетика, по Плеханову, давала пер¬

спективные ответы.
В своей «Логике» Гегель писал: «Произведение ис¬

кусства, которому недостает надлежащей формы, не есть

именно потому подлинное, т. е. истинное произведение

искусства, и для художника, как такового, служит пло¬

хим оправданием, если говорят, что по своему содержанию

его произведения хороши (или даже превосходны), но

им недостает надлежащей формы. Только те произведе¬

ния искусства, в которых содержание и форма тождест¬

венны, представляют собой истинные произведения
144

искусства»22. Там же, в «Логике» Гегель в развитие дан¬

ной мысли высказал соображение о том, что представле¬

ние об отсутствии в той или иной книге какой бы то ни

было формы всегда иллюзорно: последняя никогда не

отсутствует, просто эта книга не имеет надлежащей

формы.
Эти положения, помимо прямого, получали и косвен¬

ное признание в работах Плеханова: в одобрительном

отношении к аналогичному закону «эстетического ко¬

декса» Белинского, который в плехановской классифи¬

кации является «четвертым» и представляет собой тезис

о взаимном соответствии идеи и формы художественного

произведения. В несколько более широком теоретико¬

познавательном смысле теория указанного соответствия

была выражена Чернышевским, и, видимо, вследствие

этого Плеханов чаще всего использовал высказывания

русского материалиста. Особо часто обращался Плеха¬

нов к знаменитому месту из «Критики философских

предупреждений против общинного владения» Черны¬

шевского: великий, повсеместный закон — вечное изме¬

нение форм, вызываемое известным содержанием пли

высшим развитием последнего.
Наконец, Плеханов постоянно ссылался и на мнения

крупных художников. В одном из примечаний в статье

«Искусство и общественная жизнь» мы читаем: «Тут я

с удовольствием сошлюсь на Флобера. Он писал Жорж

Занд: «я считаю форму и сущность... двумя сущностями,

никогда не существующими одна без другой» (XIV, 179).

Ссылка эта особенно примечательна своим контекстом:

она понадобилась Плеханову для дополнительного обо¬

снования его мысли о том, чтобы великие освободитель¬

ные идеи, способные увеличить силу художественного

таланта, вошли в «плоть в кровь» художника. После же

цитаты из Флобера Плеханов пишет о том, что всякий,

кто «ради идеи» жертвует формой, перестает быть

художником, если и был им прежде. Таков же и более

широкий контекст упомянутой ссылки: многократно

повторяемые замечания Плеханова об эстетической бес¬

плодности «тенденциозного» искусства, плохо соответст¬

вующего образной природе художественного познания,

выражают ту же мысль о единстве содержания и фор¬
22	Гегель. Соч., т. I. М.—Л., Госиздат, 1930, стр. 225.
10 П. А. Николаев
145

мы23. В некотором смысле был прав А. Федоров-Давы

дов, объяснивший пристрастие Плеханова к классиче

скому искусству тем, что в последнем (в отличие, с од¬

ной стороны, от «утилитарного» — в узком смысле

слова — искусства, а с другой — «чистого», «формали¬

стического» искусства) всегда достигался более или

менее плодотворный синтез содержания и формы24.
Опираясь на теоретические выводы философской и

эстетической мысли, на исследование исторической

эволюции европейского искусства и на результаты худо¬

жественной и литературной критики, Плеханов объявил

закон соответствия содержания форме универсальным

законом в искусстве. Все многочисленные закономер¬

ности в искусстве, по мнению Плеханова, «в последнем

счете сводятся к одному: форма должна соответствовать

содержанию... Этот закон важен для всех школ: и для

классиков, и для романтиков, и т. д.»25. Он считал этот

закон настолько всеобщим, что в его осуществлении

был склонен видеть элементы абсолютного в эстетиче¬

ском критерии, хотя и «сопротивлялся» признанию этой

абсолютности.
Но вытекая из наблюдений над историей определен¬

ного искусства, тезисы о связи и единстве содержания и

формы одновременно приобретали большой «удельный

вес» среди многих исходных теоретических предпосылок,

определивших плехановское исследование другого

(в национальном, социальном или, скажем, жанровом

своеобразии) искусства. Таково, например, их место в

историко-литературной концепции Плеханова, лежащей

в основе его изучения русской литературы XVIII — нача¬

ла XX века. В «Истории русской общественной мысли»

одним из отправных пунктов для наблюдений над лите¬

ратурными явлениями времен Кантемира и русского

декаданса XX века послужила именно мысль о связи
23	В статье о Некрасове Плеханов заметил, что в понятие «тен¬

денциозность» вкладываются два смысла. Первый — это когда тен¬

денциозность есть «искажение действительности в угоду предвзятой

идее». Второй — когда тенденциозностью называют слабость художе¬

ственной изобразительности, «недостаточную пластичность поэтиче¬

ского дарования» (X, 378—379). Плеханов отрицательно относится

к тенденциозности и во втором смысле.
24	А. Федоров-Давыдов. Марксистская история изобрази¬
тельных искусств. Иваново-Вознесенск, «Основа», 1925.
26	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. Ill, стр. 01.
146

формы с содержанием. Но изучение материала приво¬

дило к выводам о сложности данных связей. Единство

двух сторон произведения не означало их совпадения.

В современных теоретических разногласиях по вопросу

об этом единстве (можно или нельзя говорить об отно¬

шениях между содержанием и формой) к плехановским

суждениям ближе та точка зрения, которая признает

относительную самостоятельность и содержания, и фор¬

мы в искусстве. Теоретически отделить содержание от

формы (против чего так энергично выступал Б. Реизов)

не только возможно, но подчас и необходимо.
Для этого есть методологические, гносеологические

основания. Маркс говорил, что если бы форма и сущ¬

ность вещей совпадали, то всякая наука была бы из¬

лишня. «Раздвоение единого, — писал Ленин, — и по¬

знание противоречивых частей его ... есть суть... диалек¬

тики» 26.
История искусства дает немало свидетельств проти¬

воречивости указанного единства двух сторон художест¬

венного создания. Относительная самостоятельность по¬

следних подтверждается частыми случаями, во-первых,

несоответствия между содержанием и формой, а во-вто¬

рых, активным взаимодействием между ними, взаимным

влиянием.
Плеханов не только констатировал подобную проти¬

воречивость27 (ее замечали еще Белинский и Черны¬

шевский28) — он впервые в истории эстетики и искус¬

ствознания пытался дать ей историческое и социологи¬

ческое объяснение. В «Истории русской общественной

мысли», заявив, что форма тесно связана с содержанием,

Плеханов тут же делает оговорку: бывают эпохи, когда
26	В. И. JI е н и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 316.
27	Характерны, например, выводы Плеханова из его наблюде¬

ний над эволюцией французской трагедии XVIII века. Ее форма

существенно не изменялась на протяжении всего столетия, хотя

содержание отражало принципиальные сдвиги в идейном сознании

художников. Это замечалось во всей истории классицизма. В связи

с оценкой творчества Давида, продлившего жизнь классицизму,

Плеханов утверждал, что французский классицизм конца XVIII века

по форме был консервативен, а по содержанию—революционен.
28	Позднее, например, А. Н. Веселовский: «...новое творилось

бессознательно в формах старого» («Историческая поэтика». Л., 1940,

стр. 316).
10*
147

она отделяется от него в той или иной степени, когда

одно отстает ог другого. Он назвал эти эпохи «исключи¬

тельными», потому что имел в виду не частные, отдель¬

ные случаи несоответствия, а свойства целых направле¬

ний в искусстве и литературе.
В периоды возникновения прогрессивного литератур¬

ного течения закономерно, по Плеханову, отставание

формы от содержания. В качестве примера он указы¬

вает на сатиры Кантемира, которые содержат мысли,

сохранившие свое значение до XX века. Форма же сатир

оказалась исторически преходящей, вследствие чего их

чтение сопряжено с большими усилиями. Да и потом

русской литературе, по выражению Плеханова, «нужно

было долго и много поработать над собой для того, что¬

бы стать в самом деле изящной», т. е. найти своему

содержанию, которое она имела в определенный исто¬

рический момент, «подходящую форму» (XXI, 209)29.

Это относится прежде всего к литературе XVIII века,

в частности к одической поэзии, в которой Плеханов ви¬

дел серьезность содержания и выспренность стиля.
Теми же особенностями отличалась, по Плеханову,

и трагедия Сумарокова: «эстетические достоинства...

ничтожны», но в трагедии — высокие «нравственные и

политические понятия» (XXI, 235). Но подобные замеча¬

ния о трагедии ничуть не опровергали тезисы об обус¬

ловленности формы содержанием. Например, само

возникновение жанровой формы Плеханов здесь же

объяснял теми же причинами, которые определяли со¬

держание данного жанра. Ода рождена определенным

отношением к верховной власти, желанием прославить

власть и одновременно обратиться к ней с просветитель¬

скими требованиями (XXI, 231, 235). Плеханов и пре¬

жде руководствовался такими теоретическими принци¬

пами — при исследовании жанров французской лите¬

ратуры XVIII века.
Плеханов несколько преувеличил противоречия меж¬

ду содержанием и формой в поэтическом творчестве

основоположника сатирического направления в русской

литературе, но это в известной мере оправдано тем, что
29	В некотором отношении мысль Плеханова отдаленно напо¬

минает утверждения Белинского и Чернышевского о великих на¬

циональных заслугах Пушкина, который завершил искания в рус¬

ской литературе подлинно художественной формы.
14Ô

данное творчество рассмотрено в перспективе общего

исторического развития литературы в России. Тем более,

что этот взгляд имеет и методологическое значение с

точки зрения понимания природы искусства: констати¬

руя первичность содержания в процессе поступательного

«движения» искусства, Плеханов тем самым вновь выяв¬

ляет в последнем главную, «управляющую» силу, благо¬

даря чему только и можно понять специфические законы

в искусстве.
Ссылки же на литературу периода общественного

упадка можно считать «доказательствами от против¬

ного». Общественный упадок, по Плеханову, — это, ко¬

нечно, упадок определенного общественного слоя, кото¬

рый хочет выразить свои социальные и эстетические

вкусы в данном литературном направлении. К чему

ведет такое стремление? Часто совсем к иному соотно¬

шению формы и содержания, а следовательно, к нару¬

шению «законов» в искусстве, к искажению его приро¬

ды. Декадентство, футуризм и подобные литературные

направления (как и направления в изобразительном

искусстве — например, кубизм) тем больше обнаружи¬

вали свою творческую несостоятельность, чем больше

начинали отдавать предпочтение форме перед содержа¬

нием. Практика декаданса и всех его многочисленных

разновидностей, в основе которой лежал отказ от вос¬

произведения объективной действительности, была

своеобразным «культом формы». Но он разрушал и са¬

мое художественную форму. Это понимал Плеханов30.
Впрочем, мысль о подобном разрушении как будто

противоречила тезису об относительной автономности

формы, а заодно и тезису о единстве содержания и фор¬

мы: если последняя самостоятельна, то как же она мо¬

жет разрушаться при исключительном внимании к ней?

Недоумение, однако, естественно лишь для сторонников

тех искусствоведческих теорий (например, формализ¬
30	Но даже и ые «культ формы», а лишь простая попытка вы¬

разить неглубокое содержание в совершенной форме ведет к раз¬

рушению последней. В том случае, говорил Плеханов, самый хоро¬

ший стиль быстро становится манерным. Он указывал на деятель¬

ность учеников Микеланджело. Усвоив стиль учителя, они не воз¬

высились до «тех глубоких переживаний, которыми стиль этот

обязан был своим происхождением» Вместо «величественного» ом

стал «карикатурным» (XVIII, 2).
149

ма), которые абсолютизировали автономность формы,

рассматривая все ее основные элементы безотноситель¬

но к проблематике и идейному смыслу произведения.
Для Плеханова процесс гибели полноценной художе¬

ственной формы в декадентском искусстве ничуть не

опровергал, а лишь подтверждал оба положения: и о

единстве формы и содержания, и первичности послед¬

него. Существенным моментом в данном пункте рассуж¬

дений Плеханова было и то, что он считал прекрасное

(«красоту») в искусстве свойством не одной формы, но

и содержания. Логика Плеханова такова: «Литератур¬

ный упадок всегда выражается, между прочим, в том,

что формой начинают дорожить гораздо более, нежели

содержанием. Но содержание так тесно связано с фор¬

мой, что пренебрежение к нему быстро влечет за собою

сначала утрату красоты, а потом и полное уродство

формы» (XXI, 208—209). Это вполне диалектическая

логика, и смысл ее не допускает вульгаризации, прямо¬

линейности в исследовании формы.
Плеханов, видимо, осознавал всю сложность совме¬

щения точек зрения на относительную самостоятель¬

ность содержания и формы и на единство последних.

Возможно ли обусловливать любую, даже частную ком¬

позиционную и стилистическую подробность особенно¬

стями идейного содержания, — этот вопрос, конечно,

интересовал теоретика. Известно, что он, например, по¬

ложительно оценивал «технические вопросы», поставлен¬

ные художественной практикой импрессионизма. Но тем

самым естественно могла возникнуть мысль о возмож¬

ности дифференцированного подхода к художественной

форме. Ее стороны были различны по степеням своей

относительной самостоятельности: в одном случае харак¬

тер связи формы с содержанием был более или менее

непосредственным, в другом — непосредственная зави¬

симость формы от содержания не может прослеживать¬

ся. Плеханов был близок к такому заключению. Он не

выдвинул понятий «внутренней» и «внешней» формы, но

во всяком случае в области его гносеологии предпосыл¬

ки такой дифференциации были.
Например, в «Materialismus militans» Плеханов,

разъясняя смысл часто употребляемого им понятия

«вид» (как наглядное представление об объекте), заме¬

тил, что оно не является синонимом понятия «форма».
150

При этом он сослался на Гегеля, который «хорошо по¬

казал» в своей «Логике», что «форма» предмета тож¬

дественна с его «видом» только в известном и притом

поверхностном смысле: в смысле внешней формы. Более

же глубокий анализ приводит нас к пониманию формы,

как «закона» предмета или, лучше сказать, его строе¬

ния» (XVII, 35). В терминологическом переводе на язык

тех понятий, которые были введены Потебней и полу¬

чили два десятилетия спустя распространение в фило¬

софско-эстетической литературе (работы М. Григорье¬

ва31), слово «вид» здесь означает «внешнюю форму» и

«форма» — «внутреннюю форму».
Применительно же к искусству эти стороны формы и

обнаруживают различные степени зависимости от со¬

держания. Вероятно, нельзя считать случайностью или

просто проявлением хорошего вкуса и «чувства меры»

то, что Плеханов в художественно-критической и лите¬

ратурно-критической практике избегал прямолинейности

в установлении связи между содержанием и формой: тут

были теоретические основания.
Это особенно ценно потому, что подобные философ-

ско-теоретические основания не всегда гарантировали

успех критиков в трактовке содержания и формы при¬

менительно к искусству и литературе. Такая трактовка

требовала научного понимания природы искусства.
Интерпретацию русскими теоретиками общефило¬

софских положений марксизма о содержании и форме

можно было бы успешно изучать, например, по работам

Воровского (причем и по литературно-критическим).

Критик, известный своим исследованием непосредствен¬

ной зависимости художественно-эстетических просчетов

Л. Андреева и Ф. Сологуба от идейного бессилия писа¬

телей, вместе с тем прекрасно осознавал и объяснял

огромные противоречия между содержанием и форма¬

ми человеческой жизни. В статье «О М. Горьком» он

раскрыл причины, по которым возникает это существен¬

ное противоречие. В ходе свосго исторического развития

человеческая жизнь обнаруживает содержание, не¬

сравненно более богатое и разнообразное, чем те формы,
31	Хотя сам М. Григорьев в статье «Задачи критики» неверно

понимал плехановскую концепцию содержания и формы в искус¬

стве («На литературном посту», 1928, № 18, стр. 32).
151

в которые оно выливается. «С самым жестоким ригориз¬

мом укладывает она бесконечное богатство жизненных

явлений на прокрустово ложе сложившихся обществен¬

ных форм и безжалостно уродует все, что не хочет поме¬

ститься в этих тесных рамках»32.
Что же следует за таким исходным положением?

Боровский как теоретик искусства не может не видеть

некоторых специфических качеств содержания и формы.

Но, с одной стороны, он чрезмерно дифференцирует со¬

держание и форму по их генезису и по их причастности

к индивидуальному опыту художника: Боровский убеж¬

ден, что лишь содержание, идеи взяты от общества,

форма же, облекающая идеи, — личное достояние писа¬

теля (дифференциация такова, что по существу форма

и содержание нуждаются в весьма несхожих критериях

оценки, но этого Боровский не замечает). С другой сто¬

роны, имея в виду тот же пример (творчество Л. Анд¬

реева), Боровский чаще всего так анализирует форму,

что невозможно обнаружить ее «индивидуальное» нача¬

ло: все ее элементы прямо обусловлены сущностью

идей, «взятых... от общества»). И так оказывается у

Воровского почти всегда 33.
Известные «три фазы» развития творчества Андре¬

ева, установленные Воровским, демонстрируют, по мне¬

нию критика, прочную слитность двух сторон искусства.

Первый, реалистический период — «красивые, гармо¬

ничные картины»34, второй и особенно третий — господ¬

ство публицистики, поработившей художественный та¬

лант. И если Андреев и остается, скажем, «прекрасным

стилистом»35, то это преимущество в сфере публицисти¬

ки, что нисколько не повышает художественной ценно¬

сти его повестей и рассказов. Художественный стиль в

силу того, что неизбежно следует за всеми изменениями
32	В. В. Боровский. Литературно-критические статьи. М.,

Гослитиздат, 1956, стр. 55.
33	Впрочем, литературный материал (и обстоятельства литера¬

турной жизни) иногда заставлял критика отказываться от несколько

жестковатой теоретической схемы. Так, выступая против избитых

толков о «падении таланта» Горького (а вместе с тем помня и об

«Исповеди» писателя), Боровский писал: «...у Горького даже в са¬

мых неудачных вещах последнего времени вы найдете... художест¬

венные образы и ... яркие типы» (там же, стр. 312).
34	Там же, стр. 291.
35	Гам же, стр. 310.
152

мысли автора, был интересен только в первой «фазе»

творчества Андреева.
Такая концепция Воровского приводит по крайней

мере к двум ошибкам. Одна — теоретическая, связан¬

ная с непониманием условных форм в реалистической

литературе. Боровский считает хорошим художествен¬

ным стилем первой «фазы» Андреева «чисто реалисти¬

ческую трактовку тем»36, понимаемую очень внешне —

как повторение в искусстве «форм самой жизни». Худо¬

жественная условность, по Воровскому, если и может

представлять ценность, — только лишь в романтической

литературе37. Отступления же от реализма Боровский

видит в «определенном подборе и подчеркивании обра¬

зов и оборотов» и в «стилизации»38.
Вторая ошибка — фактическая. Конечно, с некото¬

рыми оговорками можно согласиться с Воровским, когда

он находит в «Жизни Василия Фивейского» и «Крас¬

ном смехе» «гипертрофию кошмарных образов»39,

однако андреевская речевая манера здесь не может

быть сведена лишь к одной стилизации. Усложненная

метафоричность «Фивейского», например (кстати, за¬

ключая в себе серьезные содержательные моменты),

имеет немалую художественно-эстетическую оригиналь¬

ность.
В свою очередь эту фактическую ошибку Воровского

можно объяснить (помимо иных причин) недифференци¬

рованным подходом критика к двум сторонам формы,

противоречие между которыми (художественный об¬

раз— характер и элементы поэтического стиля) заме¬

чается почти во всех произведениях Андреева «третьей

фазы».
Известное преимущество Плеханова в этом отноше¬

нии несомненно.
Отмеченная тенденция к дифференциации сторон

формы была неслучайной для Плеханова, что подтверж¬

дается не только его суждениями в области гносеоло-
36	В. В. Воровски й. Литературно-критические статьи,

стр. 305.
37	«...творческая работа романтика сопровождается двукратным

потенцированием линий, форм, красок, светотеней, перспективы» —

все то, что вызывает «более сильные эмоции, чем реалистические

образы», — писал Воровский о молодом Горьком (там же, стр. 256).
38	Там же, стр. 305.
39	Там же, стр. 307.
153

гми, но и историко-литературными замечаниями —

в статье о Некрасове. Плеханов был несправедлив в

оценках эстетических достоинств стихотворений поэта,

но с теоретико-литературной точки зрения эти оценки

представляют интерес. Касаясь «шипящих звуков» в

стихах Некрасова, Плеханов относит это «неблагозву¬

чие» к «внешности, так сказать поверхности поэтиче¬

ского произведения». Одновременно он замечает, что

стихи часто «не удовлетворяют художественным требо¬

ваниям даже по своему внутреннему строению»

(X, 378). Под последним теоретик имеет в виду излиш¬

нюю риторичность, прозаичность стихов, считая это

явление нередким в поэзии («Человек не справляется

со своими поэтическими образами, и поэтому в его сти¬

хотворение врывается проза» — X, 379).
Неизвестно, знал ли Плеханов теорию Потебни, но

внешней схожестью плехановская дифференциация сто¬

рон формы с потебнианской и ограничивается. Хотя

Потебня в своих методологических симпатиях тяготел

к психологической школе, его концепция могла служить

опорой и для формалистических теорий. Он писал:

«...содержание (или идея), соответствующее чувствен¬

ному образу или развитому из него понятию; внутрен¬

няя форма, образ, который указывает на это содержа¬

ние... и, наконец, внешняя форма (выше Потебня назвал

ее «членораздельным звуком» — П. #.), в которой

объективируется художественный образ. Разница меж¬

ду внешней формой слова (звуком) и поэтического про¬

изведения та, что в последней, как проявление более

сложной душевной деятельности, внешняя форма более

проникнута мыслью»40. Евлахов делал отсюда следую¬

щий вывод: содержание (идея) не имеет никакого зна¬

чения для художественного произведения41.
Убежденность большинства исследователей в том,

что Плеханов в своей искусствоведческой работе осуще¬

ствлял преимущественно социологические цели, не

позволяла сколько-нибудь внимательно рассматривать

его наблюдения над художественной формой. Если

кого-то данный вопрос и интересовал, то только в плане
40	А. А. Потебня. Мысль п язык, изд. 2. Харьков, 1892,

стр. 179—180
41	См. А. М. Евлахов. Реализм или нрреализм?стр. 218.
154

концепции единства содержания и формы: возможность

признания Плехановым некоторых имманентных

свойств и «законов» формы, заслуживающих специаль¬

ной оценки, почти не продполагалась.
Изучению этой стороны искусствоведческих взглядов

Плеханова препятствовало и то, что высказывания Пле¬

ханова о форме были часто связаны с такими его теоре¬

тическими и историко-эстетическими рассуждениями,

которые в своей основе не принимались исследователя¬

ми: учение о «социологическом эквиваленте» и «двух

актах критики», классификация законов «эстетического

кодекса» Белинского и т. п. Так сказать, если не годится

общая схема, то не может быть ничего рационального и

ни в одном из составляющих ее элементов.
Инерция же негативного (да, впрочем, и позитив¬

ного) отношения к «социологическому» искусствознанию

Плеханова, разумеется, не стимулировала изучение и

тех замечаний о форме, которые содержатся вне кон¬

текста упомянутых тезисов об «эквиваленте» и «ко¬

дексе».
Плехановские высказывания о форме — наименее

изученная часть его опубликованного литературно-эсте¬

тического наследства.
Но одновременно они же составляют наиболее инте¬

ресную часть неопубликованных материалов Плехано¬

ва. Невнимание к ней проявилось, например, даже в том,

что составители VI сборника «Литературного наследия»

Г. В. Плеханова», публикуя (почему-то далеко не пол¬

ностью) постраничный разбор Плехановым первого

тома сочинений А. И. Левитова, заявили, что отметками

и заметками Плеханова снабжен именно только этот

том. На самом же деле экземпляр второго тома Левито¬

ва, хранящийся в библиотеке Дома Плеханова, имеет

даже гораздо большее количество заметок ученого42.
О значении, которое придавал Плеханов анализу

художественной формы, мы можем судить по его учению

о «втором акте» критики.
Свой метод «материалистической критики» (XIV,

189) Плеханов имел все основания считать сложным не

потому только, что сложен ее «первый акт». Дело в том,
42	БДП, шифр Д. G282. А. И. J1 с в и т о в. Собр. соч. в 2-х то¬

мах, т. II. М., 1884.
155

что критика не может ограничиться нахождением

«общественного эквивалента». Она включает в себя

закономерно «второй акт», и его игнорирование есть

измена специфической, «собственной» природе критики.

Теоретическая мотивировка этого положения, по Плеха¬

нову, состоит в следующем. Художественные достоин¬

ства, которые определяются «вторым актом», — это те

особенности художественного творчества, которые нахо¬

дятся в тесной причинной связи с общественным на¬

строением, обусловленным в свою очередь обществен¬

ными отношениями времени.
Это соответствовало основным методологическим

принципам Плеханова, который всегда полагал, что с

точки зрения «материалистического понимания» идеоло¬

гий все специфические особенности последних объяс¬

няются общественными, историческими обстоятельства¬

ми. Как известно, например, многие жанровые явления

во французском искусстве XVIII века он связывал с

социально-историческими предпосылками. Художествен¬

ные достоинства и недостатки народнической беллетри¬

стики, как мы знаем, он объяснял в конечном счете

системой взглядов ее создателей, как она закономерно

складывалась в 70—80-е годы.
Отсюда становятся понятными причины глубоких

внутренних связей между «двумя актами» критики, при¬

чины, по которым «социология не должна затворять

двери перед эстетикой» (XIV, 189). Но Плеханов не

ограничивается констатацией и соответствующей моти¬

вировкой подобных связей. Он ставит вопрос еще

глубже.
По его концепции, «первый акт» предполагает «вто¬

рой» как свое необходимое дополнение не просто пото¬

му, что таково элементарное условие критического ана¬

лиза, учитывающего две стороны художественного

произведения: содержание и форму. Плеханов утверж¬

дает, что нельзя ограничиваться «первым актом», ибо

самодовлеющее исследование «общественного эквива¬

лента» «будет неполным, а, следовательно, и неточным»

(XIV, 189) без оценки художественного своеобразия

произведения. То есть сам «эквивалент» нельзя выяснить

до конца, не оценив художественных достоинств произ¬

ведения. Так объективно признается активность, содер¬

жательность художественной формы.
156

Это вообще характерно для теоретического понима¬

ния марксистским литературоведением той поры задач

критики, несмотря на то, что в конкретном анализе кри¬

тик сосредоточивал преимущественное внимание на

содержании (как это было и с Плехановым), а иногда

даже чрезмерно прямолинейно объяснял его особенно¬

сти качества формы, в теоретических определениях он

часто ставил форму на первое место.
Именно таково было своеобразие позиции Воров¬

ского. Под влиянием всеобщего увлечения теориями

критики он тоже стремился установить в ней некие по¬

следовательные «акты». Ему еще не было известно

плехановское учение о них, и он воспользовался одним

из вариантов, подсказанных методологией «психологов».

Прямо ссылаясь на тезис Овсянико-Куликовского о роли

художника как «аккумулятора психической силы»,

источнике «живописного» воздействия на душу, роли,

которая обязывает критика строго относиться к литера¬

турному произведению как художественному, Боров¬

ский писал (в 1903 г.): «Таким образом, чтобы оценить

данное художественное произведение, нам необходимо

приложить к нему обе мерки: во-первых, отвечает ли

оно требованиям художественности... и, во-вторых, дает

ли оно что-нибудь новое и высшее, и что именно но¬

вого» 43.
Причем Боровский не ограничился общей деклара¬

цией, а подробно раскрыл сущность первой «мерки».

Он положил в ее основу определение родовой специфи¬

ки произведений искусства (понимаемой, конечно, тра¬

диционно— по гегелевской классификации44). Мысль о

том, что художественная критика должна судить о про¬

изведении по законам его рода, была, разумеется, не

оригинальна, но для нашего понимания литературно¬

критических критериев и норм в тогдашнем марксист¬

ском литературоведении она интересна.
Отмечая известную непоследовательность и даже

противоречивость Воровского, теоретически определив¬
43	В. В. Боровский. Литературно-критические статьи, стр. 91.
44	Учитывая и впоследствии родовые различия в искусстве, Бо¬

ровский однако, не всегда точно их определял, считая, например,

лирическую поэзию «оторванной от земли сферой», «чистой эсте¬

тикой», хотя как-то и зависимой от «общественных условий» (там же,

стр. 293).
157

шего «исходную точку художественной критики» не в

соответствии со своими приемами практического анали¬

за (и вообще не в соответствии с логикой материали¬

стической эстетики), мы не можем не видеть, что дан¬

ный теоретический опыт является еще одним из аргу¬

ментов в пользу вывода: при всем различии отправных

точек зрения, теоретических мотивировок и уж тем более

приемов анализа в марксистском литературоведении

объективно не могла не признаваться активность, содер¬

жательность формы.
Плехановский анализ пьес Ибсена наиболее полно

иллюстрирует эту мысль.
Ибсен как художник обнаруживает свое пристрастие,

с одной стороны, к психологизму, а с другой — к симво¬

лам. Первое великолепно проявляется в замечательном

изображении филистерского общества, мелкого буржуа

в его обычном духовном состоянии. Образы-символы

возникают тогда, когда филистер начинает заниматься

самоусовершенствованием, «очищать свою волю». Пер¬

сонаж перестает быть психологическим типом и превра¬

щается в «назидательно скучную отвлеченность» (XIV,

228—229).
Что же достигается анализом этих двух сторон твор¬

чества Ибсена? Плеханов считает, что внимательное

изучение психологизма представляет познавательный

интерес для всякого, желающего знать особенности мел¬

кой буржуазии, и обязательно для социолога (иллюст¬

рируя эту мысль, он приводит соответствующий пример

из пьесы о докторе Стокмане). Изучение символов ме¬

нее интересно в широком познавательном смысле, но и

оно необходимо: без него трудно понять Ибсена в целом.
В соответствии со своей концепцией художественного

образа, утверждающей конкретность последнего, Пле¬

ханов отрицательно относится к образам-символам у

Ибсена, ибо они «бледны», в них мало «живой жизни»,

а есть лишь «отдаленный намек» па действительность

(XIV, 228). По в этом своем качестве они-то и обнажают

отчетливо слабости миросозерцания Ибсена: отвлечен¬

ность его позитивных программ и пр. Интересно и то,

что именно символы показывают сомнения Ибсена в

правильности указанных программ. Как часто бывало

с крупными художниками, не знавшими, что делать со

своими героями, воплощавшими отвлеченные идеалы,
158

Ибсен колеблется в выборе сюжетных путей для своих

«идеальных людей», «людей-пуделей», чаще всего обры¬

вая повествование. Плеханов справедливо замечает, что

Ибсен или опускает занавес тотчас после «просветле¬

ния» героев или сообщает об их случайной гибели.

Это — многозначительная подробность.
И только заметив и осмыслив ее, можно окончатель¬

но понять и отчетливо представить всю сложность и

противоречивость миросозерцания Ибсена. Характерное

для него соотношение беспощадного отрицания фили¬

стерства и иллюзорных упований на «просветление»

приобретало законченное выражение именно в художе¬

ственном психологизме и отвлеченных символах. Поэто¬

му исследовать последние означало изучать не только

то, как, но и то, какая сторона общественного сознания

нашла свое выражение в художественном творчестве.

В переводе на язык плехановской терминологии это и

означает, что «второй акт» критики участвует в осуще¬

ствлении задач «первого акта», существенно дополняя

его.
Недаром, охарактеризовав сильные и слабые каче¬

ства образной системы у Ибсена и найдя им соответ¬

ствие во всем миросозерцании драматурга, Плеханов

снова возвращается к социально-историческому объяс¬

нению его позиции. Но теперь, поскольку в процессе

анализа установлены связи между социальными обстоя¬

тельствами, мировоззрением писателя и особенностями

его художественного повествования, вопрос об «общест¬

венном эквиваленте» не мог бы показаться искусствен¬

ным. Он хорошо обоснован и социологически и эстети¬

чески.
Подобные случаи нередки в исследовательской прак¬

тике Плеханова. Словом, тезис о «втором акте» имеет

большое искусствоведческое значение, ибо, с одной сто¬

роны, предостерегает от вульгарного социологизма, а с

другой — от субъективистской характеристики художе¬

ственной формы.
Взгляды Плеханова на художественную форму по¬

тому представляют теоретический интерес, что они не

просто свидетельство хорошего эстетического вкуса:

в основе их — научные критерии прекрасного в искус¬

стве, критерии художественности. Не он их выработал,

но он руководствовался ими последовательно, и наше
159

современное представление о художественности во мно¬

гом опирается на аргументацию Плеханова, выдвигав¬

шуюся им в процессе изучения этой искусствоведче¬

ской категории.
Когда мы говорим, что художественность (в узком

смысле слова — не как обозначение общего признака

искусства — художественного отражения жизни) —

степень эстетического совершенства произведения, та¬

кая особенность изображения жизни, когда автором

достигнуто определенное соответствие элементов худо¬

жественной формы, обусловленной содержанием произ¬

ведения, что решение вопроса о художественности выте¬

кает из общего теоретического понимания проблемы

содержания и формы, мы лишь повторяем выводы Пле¬

ханова, обобщающие суждения его предшественников.

Но и более конкретные, «уточняющие», определения

художественности (например: это не вообще единство

содержания и формы произведения, это именно соответ¬

ствие, внутренняя организация всех основных способов

и средств художественного изображения, мотивирован¬

ная данным содержанием) опираются на его теорети¬

ческий и исследовательский опыт.
Известно, что качество этой внутренней организации

зависит от многих причин: от степени талантливости и

творческой опытности, от мастерства автора, а главное,

от идейной правдивости содержания художественного

произведения, которая и является основным критерием

художественности.
В обосновании подобного тезиса, ставшего теорети¬

ческой аксиомой, выводы и наблюдения Плеханова

сыграли непосредственную роль. В частности, прежде

всего благодаря Плеханову утвердилась та мысль, что

соотношение основных элементов формы почти никогда

не становится эстетически ценным, если в основу произ¬

ведения кладутся ложные идеи. То, что в последних слу¬

чаях даже в произведениях талантливых художников

нарушается логика повествования, главные элементы

формы теряют свою художественную целесообразность,

а иногда и перестают осуществлять задачи автора, было

выявлено особенно глубоко именно Плехановым.
В этом смысле его анализ пьесы норвежского драма¬

турга Кнута Гамсуна «У врат царства» имел отнюдь не

одно лишь историко-литературное значение. Русская
160

литературно-критическая мысль после Чернышевского,

убедительно объяснившего драматургические просчеты

Островского в комедии «Бедность не порок» (лоскут-

ность сцен и прочие композиционные недостатки) слабо¬

стью идейной — славянофильской — тенденции автора,

не знала столь категорической постановки вопроса о

прямом влиянии ложной идеи на художественные ре¬

зультаты ее воплощения45. Плеханов утверждает, что

огромные недостатки пьесы Гамсуна — закономерное

следствие «полной несостоятельности ее основной идеи»

(XIV, 153). Явившись отголоском общественной борьбы

начала XX века, драма, по Плеханову, обнаружила

неуменье автора разобраться в этой борьбе. Социаль¬

ные столкновения Гамсун осмыслил, исходя из ложных

и реакционных идейных предпосылок. В период соци¬

ального и нравственного упадка буржуазии драматургу

кажется революционером человек, являющийся по сути

дела идеологом буржуазии. Герой драмы, интеллигент-

индивидуалист Ивар Карено убежден (и это убеждение

разделяется автором), что в буржуазном обществе клас¬

сом, эксплуатирующим другие классы, выступает проле¬

тариат. Последний будто бы и препятствует «свобод¬

ным» действиям писателя и ученого. Совершенно есте¬

ственно, что Плеханов считает подобный взгляд на соци¬

альные обстоятельства реакционной утопией. Утопично,

по Плеханову, и желание Карено истребить пролетариат

как «эксплуатирующее» сословие.
Желание, однако, не только реакционно — оно полно

комизма. Но именно потому, что Гамсун положил в ос¬

нову пьесы совершенно ложную идею, которая в своем

логическом развитии вследствие непримиримого проти¬

воречия с действительностью начинает поражать своей

нелепостью, — именно поэтому попытки драматурга

насытить трагическим пафосом переживания и жизнен¬
45	Кстати, плехановский анализ этой пьесы служит, во-первых,

хорошим ответом тем исследователям, которые полагали, будто

тезис Плеханова о единстве содержания и формы не определяет

подлинного эстетического критерия, ибо носит слишком отвлеченный

характер (содержание, «вообще» и форма «вообще»). Во-вторых,

анализ свидетельствует, что «второй» закон «эстетического кодекса»

Белинского (правдивость — первое условие художественного твор¬

чества, красота — в истине) не просто констатировался, но и раз¬

делялся Плехановым.
11 П. А. Николаев
161

ные ситуации героя приводят к противоположным ре¬

зультатам, к возникновению неожиданных для автора

комических эффектов («она вызывает смех как раз в тех

местах, где по плану автора ход действия должен был

бы принять трагический оборот» — XIV, 153). Несоот¬

ветствие основной мысли драмы логике действительно¬

сти очень часто имеет своим результатом отсутствие

психологических мотивировок.
Последние для Плеханова имели особое значение.

Еще за несколько лет до написания «Искусства и об¬

щественной жизни» (где содержатся его замечания о

пьесе Гамсуна) в статье «Судьбы русской критики»

Плеханов, выражая свое понимание специфики искус¬

ства, заметил, что хотя содержанием художественного

произведения является «известная общая идея», но если

она будет представлена в «отвлеченном» виде, то в этом

случае нельзя будет обнаружить и следа художествен¬

ного творчества. Художник, по Плеханову, обязан инди¬

видуализировать то общее, что составляет содержание

его произведения. Но поскольку эта индивидуализация

проявляется прежде всего в изображении человеческих

характеров, постольку художник имеет дело с психоло¬

гическими процессами, «а тут уже не только совершенно

уместен, но и вполне обязателен и даже чрезвычайно

поучителен психологический анализ» (X, 190).
Способность к такому анализу марксистское литера¬

туроведение, особенно в лице тех его представителей,

которые настойчиво стремились материалистически

прокорректировать популярные учения о «творческой

психике», считало огромным достоинством художника.
С одинаковым пристрастием исследовал, например,

Боровский и «психическое предрасположение»46 писа¬

теля к творчеству и психологические мотивировки в

художественном произведении. Отдавая должное

JI. Андрееву, показавшему в «Моих записках» тупик

человека, жившего абстрактными формулами, Боров¬

ский видит слабость автора в нелогичности изображения

душевных мук героя, почувствовавшего вдруг ужас от

того, что вселенная для него — в рамках железной

решетки. Повествование, начавшее приобретать черты

высокого трагического пафоса, вдруг по воле автора
40 В. В. Боровский. Литературно-критические статьи, стр. 314.
162

насыщается элементами комизма и шаржа. Огромная

художественная ошибка писателя — в нарушении един¬

ства «настроения» в рассказе, отчего он не вызывает

единого эстетического впечатления («разрозненные ча¬

сти несложившегося целого»47).
Считая художественным идеалом глубокую внутрен¬

нюю связь между «психологическим обликом автора» и

душевной жизнью его героев, Боровский увидел в этой

«прочной гармонии» причину, позволившую молодому

Горькому подняться на такую «художественную высо¬

ту»48, на которую он не сумел подняться впоследствии

даже в более глубоких по социологическому содержа¬

нию произведениях. Не касаясь здесь фактической сто¬

роны в оценках раннего и позднего Горького, отметим

самый акцент критика на психологическом анализе в

литературе, акцент, который марксистское литературо¬

ведение при всех своих пристрастиях к социологии

искусства никогда не забывало.
Поэтому и Плеханов мотивировал свою высокую

оценку, например, пьесы Горького «Враги» именно тем,

что автор выступил в нем «психологом», т. е., изображая

классовую борьбу, показал, как «определяется ею

душевный склад действующих лиц, как она определяет

собою их мысли и чувства» (XXIV, 257—258). Поэтому

же и в критике Плеханов ценил уменье понимать и глу¬

боко исследовать формы психологического анализа.

В книге о Чернышевском он, например, подробно изла¬

гал мысль критика о «диалектике души» в произведе¬

ниях Толстого, об изображении великим писателем

драматических переходов одного чувства в другое, счи¬

тая, что Чернышевский тем самым верно определил ту

главную черту, которой «истинно силен и прочен» та¬

лант Толстого (V, 362).
Не удивительно, что собственное исследование Пле¬

хановым художественного своеобразия того или иного

писателя почти всегда касалось психологического ана¬

лиза.
Так было и при изучении творчества Гамсуиа, что

особенно отчетливо показывает специальная статья

Плеханова о пьесе «У врат царства» — «Сын доктора
47	В. В. Воровским. Литературно-критические статьи,

стр. 194.
48	Там же, стр. 259 - 260.
11*
163

Стокмана». Несостоятельность основной идеи драмы

даег себя знать даже в частных психологических про¬

счетах. Ивар Карено, например, утверждает, что он по¬

стиг бытие, разрешил все вопросы, но тут же прибав¬

ляет, что он пытается сломать стену между внешним

миром и людьми, высунуть голову и посмотреть. Но эта

попытка, по замечанию Плеханова, кажется странной:

ведь все вопросы уже разрешены.
Духовный «отец» Карено — ибсеновский доктор

Стокман тоже нес на себе печать идейной слепоты своего

автора. «Отвлеченности» в мировоззрении Ибсена также

имели своим художественным результатом всякие пси¬

хологические (и композиционные) несообразности. Его

доктор Стокман, по словам Плеханова (в статье «Ген¬

рик Ибсен») «беспомощно путается» в противоречиях

(XIV, 201). Но «отвлеченности» Гамсуна носят несколь¬

ко иной характер. Если ибсеновский герой, по воле авто¬

ра занимаясь абстрактным противопоставлением истины

и заблуждения, прибегает к «естественно-научным»

доказательствам своих социально-философских тезисов,

то аргументация Карено целиком относится к сфере

социального мышления. Если Стокман, защищая свою

личность, ставит еще очень неопределенную задачу

борьбы с некиим «большинством», то Карено в одном

из своих сочинений призывает (в тех же индивидуали¬

стических целях) «истребить рабочих». Это уже «опре¬

деленная» идея. А вместе с тем это еще более отвлечен¬

ная, чем программа Стокмана, идея — в том смысле,

что она есть плод совершенно утопического, искаженного

представления Гамсуна о социальных силах в современ¬

ном обществе, о характере взаимоотношений между

классами и политических целях, осуществляемых по¬

следними. Но именно поэтому в пьесе Гамсуна Плеха¬

нов обнаруживает больше психологических нелепостей,

чем в драме Ибсена. Герои Ибсена, призывавшие на

протяжении всей пьесы к «бунту, в конце ее произно¬

сили избитые и скучные «общие» фразы; тем самым

разрешение драматического конфликта, по выражению

Плеханова, оказывалось «ребяческим» (XIV, 201), что,

понятно, вредило эстетическому достоинству данной

пьесы. «Определенность» же конечных выводов Ивара

Карено, отразившая социальную слепоту Гамсуна, при¬

водила в итоге к полному уничтожению художествен¬
164

ных достоинств драмы. Здесь неубедительны не только

окончательное разрешение конфликта, но и все, так

сказать, «подготовительные» этапы. Смешна, например,

с точки зрения Плеханова, теоретическая борьба Карено

и его единомышленников против некоего «либерала в

серой шляпе», будто бы являющегося выразителем

стремлений рабочего класса и склонного по этой при¬

чине к всевозможным интригам. Смешны и нелепы

утверждения Карено, что такой «либерал» совсем не

одинок в своей «защите» пролетариата, что никакое

правительство, никакой парламент не допустят враждеб¬

ных выпадов против рабочего класса.
Несмотря на попытки автора объяснить характер

героя и тем самым мотивировать его поступки (его не¬

покорство оттого, что в его жилах течет кровь финнов,

«маленького непокорного народа»), образ Карено, по

Плеханову, все время «производит впечатление чего-то

вымышленного» (XIV, 254). Карено одержим идеей, он

не замечает ничего, что не направлено на ее осуществле¬

ние, его не интересует материальная проза жизни, и

даже его личная, семейная драма не может заставить

Карено пересмотреть свои взгляды. Но эта фанатиче¬

ская преданность идее, сама по себе, в своем отвлечен¬

ном психологическом качестве, могущая составить нрав¬

ственное достоинство человека, у Карено сказывается в

вопиющем противоречии с содержанием самой идеи —

человеконенавистнической идеи. Такое противоречие и

делает изображенный драматургом характер антихудо¬

жественным. Но поскольку этот характер — главный в

драме, постольку прав Плеханов, когда говорит, что

данное противоречие уничтожает и всю драму как худо¬

жественное произведение.
В связи с этим теоретик вновь вспомнил замечатель¬

ные слова Джона Рескина о том, что скряга не может

петь о потерянных деньгах. Гамсун слишком далеко

зашёл в своем нарушении данного закона в искусстве.

Разрушение художественной формы, которое он произ¬

вел, пытаясь идеализировать то, что, по мнению Плеха¬

нова, поддается идеализации еще меньше, чем чувство

скряги, оплакивающего деньги, коснулось всех ее глав¬

ных сторон. Помимо психологических мотивировок,

сюжетных закономерностей, разрушение распространи¬

лось и на жанровую форму, претерпевшую неожиданную
165

для автора, но вполне естественную с точки зрения со¬

держания пьесы метаморфозу.
«Не удивительно, — пишет Плеханов, — что вместо

драмы у него получилось тут особого рода слезливая

комедия, производящая впечатление колоссальной ли¬

тературной ошибки» (XIV, 254).
Детально прослеженное Плехановым на примерах

драм Ибсена и Гамсуна влияние содержания на форму

теоретик считал законом для всех видов искусства.
В статье «Пролетарское движение и буржуазное

искусство» Плеханов выступил против попыток отделить

пропастью литературу от живописи и сблизить послед¬

нюю («симфония красок») с музыкой, объяснив эти

попытки борьбой против идейности, влиянию которой

литература поддается легче, чем музыка. Исходя из этих

соображений, он и анализировал в данной статье форму

произведений современной ему живописи.
Среди картин, представленных на шестой междуна¬

родной художественной выставке в Венеции (статья по¬

священа ей), внимание Плеханова обратили те, которые

выражали определенный протест против безыдейности

в искусстве. Но это протест символистов и импрессио¬

нистов, поэтому он лишен, по мнению Плеханова, «опре¬

деленного содержания» и теряется «в тумане отвлечен¬

ности» (XIV, 77). Естественно возникшая аналогия с не¬

которыми произведениями Ибсена (и Гауптмана) побу¬

дила Плеханова к анализу картин идти тем же путем,

что и при изучении формы ибсеновских драм. Например,

он признает большое мастерство голландца Яна Тооропа

как пейзажиста («Темза») и портретиста («Старики на

морском берегу»). Но указанная неопределенность со¬

держания делает, в частности, портретное мастерство

Тооропа внешним. Старцы, сидящие на берегу моря,

иарисованы сами по себе (независимо от других компо¬

нентов содержания картины) хорошо, но их фигуры и

лица обезображены странными пестрыми полосами, про¬

изводящими комическое впечатление. Между фигурами

стариков и другими лицами, изображенными на картине,

трудно установить какую-нибудь связь. Еще более смут¬

ны и хаотичны образы в «Молодом поколении» Тооропа

(«не картина, а ребус» — XIV, 77).
Анализ Плехановым картин другого импрессиони¬

ста — Германа Англады делает понятной мысль теоре¬
166

тика о «технических вопросах», поставленными данным

художественным направлением. Действующие лица кар¬

тин — дамы парижского полусвета, изображенные при

ночном освещении, создающем всевозможные световые

эффекты. Обращение живописца к последним не может

не вызвать одобрения, поскольку они во многом опреде¬

ляют картину ночной жизни современного города. Но

беда Англады, по Плеханову, в том, что световые эффек¬

ты стали «альфой и омегой его творчества», что в своем

чрезмерном увлечении ими он, естественно, остановил¬

ся «на поверхности явлений» (XIV, 78), образы его кар¬

тин не заключают в себе серьезного познавательного

содержания.
Внимательное отношение к световым эффектам, по

Плеханову, отвечает эстетическим потребностям совре¬

менного человека; задача художников заключается лишь

в том, чтобы такое “отношение опиралось на прочную

идейно-познавательную основу. Но ее, как правило,

импрессионизм не имеет, вследствие чего художествен-

но-эстетический результат творчества художников этого

направления очень, часто противоречит (как это было у

Гамсуна) их намерениям: вместо правдивых образов —

карикатуры, производящие смешное впечатление49.
Рассматривая произведения скульптуры, представ¬

ленные на этой выставке, Плеханов высказывает такое

же отношение к художественной форме. В связи с высо¬

кой оценкой творчества бельгийских скульпторов, при¬

дававших немалое значение идейному элементу в ис¬

кусстве, Плеханов с большим сочувствием сослался на

мнение бельгийца Виктора Руссо о том, что через кра¬

сивые формы в скульптуре выражается «лиризм вели¬

кой души», вследствие чего художественное произведе¬

ние чрезвычайно «выигрывает... в своей выразительно¬

сти». Форма прекрасна своей содержательностью,
49	Следует заметить, что Плеханов не нивелирует импрессио¬

нистов. Говоря о «безыдейности», он имеет в виду лишь одну группу

художников. «Есть импрессионисты—и импрессионисты» (XIV, 80),—

говорит теоретик и в качестве положительного примера он указы¬

вает на шведа Ларссона, импрессиониста, акварели которого хо¬

роши своим идейным смыслом. И Ларссон далеко не одинок в этом

отношении. Импрессионизм «принес нам ласку освещенной солнцем

жизни» (Камилл Моклер) и за это, по Плеханову, он заслуживает

благодарности (XIV, 79).
167

эмоционально-эстетический эффект произведения усили¬

вается под влиянием глубокого чувства художника.

«Истинно прекрасное художественное произведение, —

говорит Плеханов, — всегда выражает «лиризм великой

души» (XIV, 91).
Во всех этих замечаниях видна определенная теоре¬

тическая система; они отражают представление Плеха¬

нова о методологии и приемах анализа художественной

формы. Во-первых, в них — последовательно проводи¬

мая мысль о зависимости формы от содержания. Во-

вторых — указанная выше дифференциация сторон

формы: образная структура, система образов и их внут¬

ренняя организация, непосредственно выражающая со¬

держание произведения (то, что можно назвать «внут¬

ренней формой») и внешние элементы выразительности,

присущие данному виду искусства («световые эффекты»

в живописи — то, что можно отнести к «внешней фор¬

ме»). В-третьих, существенная особенность формы —

в определенной взаимосвязи образов, объединяемых

отчетливой мыслью произведения (замечание об одной

из картин Тооропа).
Последний вывод в суждениях Плеханова о художе¬

ственной форме занимал много места, теоретически

обоснован детально. Он относится к вопросу о так назы¬

ваемом «художественном единстве», которое сильно инте¬

ресовало еще предшественников Плеханова. Настолько

сильно, что, например, эту мысль Плеханов объявил од¬

ним из «законов» «эстетического кодекса» Белинского.

По этому закону, как его сформулировал Плеханов, «все

части художественного произведения должны составлять

одно гармоническое целое» (XXIII, 156—157). В другой

статье о Белинском Плеханов, излагая мысль критика,

заметил, что в подлинно художественном произведении

не бывает ничего лишнего.
С тем же сочувствием он приводит и высказывание

Чернышевского о «художественном единстве» в произ¬

ведениях Толстого, который, всегда следуя «условиям

художественности», не говорит ничего лишнего, не

вводит сцены и фигуры, чуждые идее произведе¬

ния (V, 363).
Эти тезисы определяли существенные признаки или,

говоря словами Чернышевского, «законы художествен¬

ности» и намечали верные пути анализа специфических
168

«законов красоты» в искусстве — идейно-художествен¬

ную целесообразность всех элементов изображения,

цельность, внутреннюю связь компонентов произведе¬

ния.
То, что эти положения полностью разделялись Пле¬

хановым, подтверждается не только его сочувственным

отношением к ним, но и прямыми свидетельствами.

Интересны в этом смысле не публиковавшиеся до сих

пор его заметки на полях III тома сочинений Добролю¬

бова. Внимание Плеханова обратили (среди прочих)

следующие места книги. На стр. 424 Добролюбов гово¬

рит: «Но правда есть необходимое условие, а еще не

достоинство произведения. О достоинстве мы судим по

широте взгляда автора, верности понимания и живости

изображения тех явлений, которых он коснулся» (под¬

черкнуто Плехановым). Имея в виду подчеркнутые

слова, Плеханов пишет на полях: «А как же к ней

прийти? Устранением ненужного»50. На стр. 463 против

слов Добролюбова: «Страшная борьба, на которую

осуждена молодая женщина, совершается в каждом

слове, в каждом движении драмы, и вот где оказывается

вся важность вводных лиц, за которые так упрекают

Островского» — Плеханов пишет: «Значит, они не из¬

лишни»51.
Но, признавая большую эстетическую роль этих и

им подобных «признаков художественности», Плеханов,

однако, не в них только видел основной критерий

художественности. Заметки на полях того же тома сочи¬

нений Добролюбова (как и другие материалы) убеж¬

дают в том, что для Плеханова основой и источником

подлинной художественности всегда была жизненная

правда в искусстве52.
Многие суждения Плеханова позволяют делать вы¬

воды о том, что «законы красоты» в искусстве, назы¬
50	БДП, шифр Д. 6256. Н. А. Добролюбов. Соч., т. III.

СПб., 1885.
51	Там же. На стр. 434 Добролюбов объясняет большую роль

в пьесах Островского тех лиц, которые не участвуют в интриге:

показывают обстановку действия, рисуют положения, определяющие

смысл деятельности главных персонажей пьесы. Плеханов замечает

на полях: «Стало быть, они нужны для действия».
52	Там же, стр. 411—450.
169

ваемые художественностью, представляют внутреннее

единство глубокого осознания художником действитель¬

ности и совершенства образной формы, передающей это

осознание. Последнее же может быть выражено в искус¬

стве наиболее полно с помощью определенного -

реалистического — метода.
В годы расцвета формалистических теорий подобная

трактовка реализма и художественности имела прин¬

ципиальное значение. Укажу на тезис А. Евлахова:

«Чтобы быть художественным, искусство должно

быть ирреалистическим, т. е. далеким от действитель¬

ности» 53.
Именно поэтому представители материалистической

эстетики склонны были тогда объявлять понятия худо¬

жественной правды и художественности (эстетичности)

однопорядковыми, по существу, тождественными. Для

Воровского характерна такая оговорка: «... мы будем

касаться исключительно публицистической стороны

этих произведений («Тьма» Андреева и «Навьи чары»

Сологуба. — Я. Я.), их жизненной правды, а не их

эстетической стороны, не их художественной правды, и

это по той простой причине, что последней в сих произ¬

ведениях совершенно не имеется»54. Ошибочное с тео¬

ретико-литературной точки зрения, такое отождествле¬

ние (связанное, как мы видели, с прямолинейным истол¬

кованием связи между содержанием и формой) истори¬

чески вполне объяснимо55.
Плехановские суждения, с одной стороны, отражали

общую тенденцию в материалистической эстетике той

поры, а с другой — свидетельствовали о стремлении

мыслителя подойти к проблеме теоретически конкретно,

с учетом специфики категорий.
53	А. Е в л а X о в. У к. соч., т. 1, стр. 199.
54	В. В. Воровски». Литературно-критические статьи, стр. 160.
55	Следует отметить и то, что подобное отождествление вовсе

не мешало Воровскому чувствовать «механизм» реалистического ме¬

тода, улавливать суть отступления писателя от реализма. (Писателю

«приходилось подгонять реальный материал жизни к своим целям,

уродовать живую жизнь по нужному ему шаблону». Там же,

стр. 290).

ТВОРЧЕСКИЙ МЕТОД
Художественный метод и, в частности, реалистиче¬

ский — категория не только гносеологическая, но чтобы

понять природу реализма, нельзя игнорировать гносео¬

логический и — шире — философский аспект ее изучения.

Это важно хотя бы в связи со следующим обстоятель¬

ством. Препятствием для конкретно-исторического худо¬

жественного воспроизведения жизни (что составляет

сущность реализма) часто служило наличие утопических

или просто консервативных идей в системе взглядов

писателя, «подведомственных» философской науке. Но

при этом важно помнить и о собственных законах худо¬

жественного реализма, что и заставляет видеть внут¬

реннюю связь между художественностью и правдой в

искусстве.
Выше было сказано о многозначительной подробно¬

сти, увиденной Плехановым в финалах пьес Ибсена.

Наблюдение критика представляет интерес еще в одном

отношении: оно объединяет собой две теоретические

проблемы — художественности и реализма. Оно пере¬

ключает тем самым нас в новую, очень важную об¬

ласть литературной теории и критики Плеханова, лиш¬

ний раз доказывая, что его теоретико-литературная

система отличается внутренним единством, взаимо¬

связью тезисов.
Отношение Ибсена к своим героям вызвало у Пле¬

ханова аналогию с Тургеневым, который привел Инса¬

рова и Базарова, не зная, что с ними делать, к физиче¬

ской смерти56. По логике критика получается, что ука¬

занные колебания драматурга сказывались в реалисти¬

ческих принципах изображения и в отступлении от

них. Так, проблема художественности у Плеханова

перерастает, по сути дела, в проблему творческого

метода.
Что это естественно и типично для научного литера¬

туроведения, отчасти подтверждают только что приве¬

денные тезисы Воровского, а еще в большей степени сле-
56	Мысль о «занавесе» в пьесах Ибсена может породить многие

аналогии — заставляет, например, вспомнить финалы романов До¬

стоевского «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы».

Достоевский тоже опускал «занавес», сомневаясь и правдоподобии

картины счастливой жизни «просветленных» (как у Ибсена) героев.
171

дующее место из его статьи «В ночь после битвы». Тео¬

ретически не определяя качественного различия между

правдой, жизненной и художественной, но правильно

понимая источник эстетического совершенства произ¬

ведения, Боровский на основе такого понимания верно

характеризует природу реалистического изображения:

«...раз сотворив своих героев (а герои эти тоже должны

быть правдивы), он (писатель.—П. Н.) может заста¬

вить их действовать только согласно законам их пси¬

хики; исход определяется созданными им характерами

и их жизненной обстановкой» 57.
Боровский не сосредоточил большого теоретического

внимания на этой проблеме.
В работах же Плеханова природа такого изображе¬

ния получила развернутую характеристику.
Если бы даже Плеханов прямо и не высказывался о

реалистическом искусстве, мы бы все равно имели право

говорить о его непосредственной «причастности» к тео¬

рии этого искусства.
К ней имеют прямое отношение и плехановская за¬

щита материалистической формулы прекрасного, и его

критика кантовской теории «незаинтересованности эсте¬

тического вкуса», и отрицание им интуитивности творче¬

ского процесса, и несогласие с эстетским сужением гра¬

ниц предмета искусства, и, наконец, утверждение тен¬

денциозности, субъективности (идущей, в частности, от

сопереживания писателем изображаемого) как эстети¬

ческой «нормы» художественного произведения. Ведь

отрицание реалистического метода всегда, как правило,

вытекало из противоположного решения данных проб¬

лем. Еще раз укажу на двухтомную монографию Евла-

хова «Реализм или ирреализм?», где борьба против

реализма ведется особенно последовательно, где утверж¬

дается, что в «Ревизоре» и «Мертвых душах» — не типы

николаевской России, а «страшные тени, поднявшиеся

из душевной мрачной глубины их создателя», где в про¬

изведениях JI. Толстого видится прежде всего мистика

и «психологический параллелизм», а Золя называется

«романтиком»58. В этой книге (кстати, высмеивающей
67 В. В. Боровский. Литературно-критические статьи, стр. 164.
58 А. М. Евлахов. Реализм или ирреализм?.., т. 2, стр. 100,
149, 177.
172

марксистскую методологию) говорится о «поразитель¬

ной наивности»59 Чернышевского, сопоставлявшего

жизнь и искусство. Автор книги убежден, что если цель

искусства — «незаинтересованное созерцание», т. е.

созерцание, не заинтересованное в существовании пред¬

мета, то, значит, искусство не может быть «реалистиче¬

ским, ибо реализм исключает незаинтересованность»60.

Для Евлахова цель искусства — перенестись в «вол¬

шебный мир сказки и грез»61. Пересказав эпизод из

повести Будищева (барин застает слугу за писанием

романа. — «Из народного быта?. — Зачем, — отвечает

Васька, — там темнота, бедность. Я пишу роман из мек¬

сиканской жизни, только и отдыхаешь, что на мекси¬

канской жизни»), — Евлахов заявляет, что в словах

Васьки — «тайна искусства, его великая роль, его обая¬

ние»62. По Евлахову, реализм в настоящем искусстве и

не может быть, ибо всякое искусство субъективно и ин¬

дивидуально; субъективно — потому что изображает не

внешний мир, не реальную действительность, а лишь

внутренний мир художника; индивидуально потому, что

у каждого художника этот внутренний мир нисколько не

похож на внутренний мир другого человека.
Таково было широко распространенное тогда «теоре¬

тическое» обоснование критики реализма. Понятно, что

научное опровержение таких концепций объективно и

являлось подлинно теоретической защитой реалистиче¬

ского метода.
Добавлю, наконец, что и научные коррективы в по¬

зитивистскую методологию служили тем же целям.

Позитивизм не способствовал развитию истинной теории

реализма (естественно, и творческой практики реали¬

стов). Его ошибка состояла в том, что, защищая реа¬

лизм, позитивисты чаще всего отождествляли его с на¬

турализмом — это вытекало из самой трактовки ими

«опыта», лежащего, якобы, в основе реалистического

изображения. А. Давид-Соважо хорошо выразил это

позитивистское понимание реализма: это «система, кото¬

рая принуждает искусство к воспроизведению доступ¬

ной нашим чувствам действительности в том виде, в
69	А. М. Евлахов. Реализм или ирреалнзм?.., т. 2, стр. 234.
00 Там же, стр. 109.
61	Там же, стр. 143.
62	Там же, стр. 191 — 192.
173

каком ома познается из опыта», «система, которая вос¬

производит из действительности лишь то, что зависит

непосредственно от ощущения, т. е. внешнюю, матери¬

альную сторону людей и вещей» 63.
Отсюда ясно, какую роль для теории реализма игра¬

ла плехановская критика в адрес позитивизма.
Значение всех этих сторон философской и теоретико¬

эстетической деятельности Плеханова для развития тео¬

рии реализма, к сожалению, не учтено в современной

науке. Известные слсва В. Асмуса о том, что теперь

многие положения Плеханова воспринимаются не как

принадлежащие ему, а как простые, самоочевидные

истины, справедливы прежде всего применительно к

указанным методологическим предпосылкам теории реа¬

лизма.
В самом деле, какая трактовка реалистических прин¬

ципов изображения не начинается с тезиса об общест-

венно-историческом детерминизме искусства, о внутрен¬

них связях между законами действительности и содер¬

жанием художественного произведения! Разве бывает

так, чтобы, говоря (в связи с проблемой реализма) о че¬

ловеке как специфическом предмете искусства, теоретик

не сказал о социальной природе человека и в малейшем

нарушении принципов социальной конкретности в изо¬

бражении человека не увидел отступление художника

от реалистического метода? Но часто ли при этом вспо¬

минается «Искусство и общественная жизнь» и «Мони¬

стический взгляд...» — работы, где указанные тезисы

получили последовательную и глубокую аргументацию?

Почти никогда.
И это тем удивительнее, что с каждой новой работой

о реализме становится все очевиднее значение, во-пер-

вых, того принципа социальности в реалистической лите¬

ратуре, обоснованию которого были отданы главные

теоретические усилия Плеханова 64, во-вторых, того сопо¬

ставительного анализа логики «саморазвивавшейся»

действительности и логики художественного изображе¬
63	А. Дави д-С о в а ж о. Реализм и натурализм в литературе

и в искусстве. М., 1891, стр. 7, 10.
г’4 Показательно, например, что в кн. М. Г. Зельдовича «Вопросы

теории реализма. О принципе социальности в реалистической ли¬

тературе» (Харьков, 1957) лишь одна ссылка на Плеханова.
174

ния последней, необходимость которого также осознава¬

лась и утверждалась Плехановым 65.
Как известно, искусствоведческая наука предлагала

несколько трактовок реализма. Например: реализм —

изображение жизни в «формах самой жизни». Эта кон¬

цепция и сейчас имеет много сторонников. Однако ее

уязвимость обнаруживается сразу, как только возникает

проблема условности в искусстве или когда появляется

необходимость объяснить формулу Фейербаха (с кото¬

рой соглашался Ленин): «Искусство не требует призна¬

ния его произведений за действительность»66. На основе

подобной концепции часто происходит по сути дела,

отождествление таких понятий, как реализм и правди¬

вость, что, как показал теоретический опыт, лишает

проблему реализма научной специфики.
Другой, наиболее распространенный ответ на вопрос

о своеобразии отражения действительности в реалисти¬

ческом искусстве теоретики находят в знаменитом тези¬

се Энгельса о реализме. Правда, некоторые ученые

(в том числе и сторонники марксистской эстетики) при¬

дают этому тезису «локальный» характер, не видя в нем

общего теоретического значения и относя его к конкрет¬

ным литературным явлениям 80-х годов прошлого века,

по большинство думает иначе, и это справедливо. Мало

того, формула Энгельса разъясняет не только сущность

реализма, но и вообще природу художественнс го метода.
«Реализм подразумевает, помимо правдивисти дета¬

лей, правдивость воспроизведения типичных характеров

в типичных обстоятельствах»67, — в этих словах, как

видим, подчеркнуто специфическое качество правдиво¬

сти, достигнутой реалистическим методом.
Абсолютной неправды, говорил Добролюбов, не вы¬
65	В кн. С. Ваймана «Марксистская эстетика и проблемы реа¬

лизма» (М., 1964) название одной главы сформулировано так:

«Принцип саморазвития материального бытия — философская основа

марксистской теории реализма». В главе более сотни ссылок на

различных авторов, но ни единой на Плеханова, хотя именно ои

своими суждениями об «объективной логике» действительности,

определяющей собою в последнем счете «субъективную логику» лю¬

дей (XXIII, 18) прокладывал методологические пути к пониманию

рсалистического искусства.
66	В. И. Л е и и и. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 53.
67	«К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т. 1. М., «Искусство»,

1957, стр. 11.
175

думывает ни один художник; правдиво в той или иной

степени искусство, в котором осуществлены и нереали¬

стические принципы воссоздания, но только в реализме

есть указанная Энгельсом правдивость. В другом месте

(в письме к Лассалю) Энгельс, как известно, дал опре¬

деление типического характера, говоря о том, что дей¬

ствующие лица произведений должны быть представи¬

телями определенных классов и направлений и черпать

мотивы своих поступков не в «индивидуальных прихо¬

тях», а в «историческом потоке, который их несет»08.
Энгельс видит у Лассаля в его трагедии «Франц

фон-Зикинген» отступление от реалистического воспро¬

изведения основного действующего лица в том, что он

показан без четкой и последовательной социальной

обусловленности. Значит, изображенный Лассалем ха¬

рактер недостаточно типичен. В том же письме к Лас¬

салю Энгельс говорит о типических обстоятельствах —

в его трактовке они выступают как существенные соци¬

альные отношения в соответствующую эпоху. Лассаль

не показал социальный фон, не выявил различия клас¬

совых интересов дворян и крестьян (что требовала те¬

ма) — стало быть, не воспроизвел типические обстоя¬

тельства. И, значит, его творческий метод не оказался

реалистическим.
Из всех замечаний Энгельса следует вывод: реали¬

стический метод — это такой принцип изображения дей¬

ствительности, когда выявлены типические обстоятель¬

ства, показано их влияние на типичные характеры, когда

в произведении видна логика жизни, видно так назы¬

ваемое «саморазвитие» характеров.
Эти положения Энгельса побудили современных

теоретиков69 связывать особенности того или иного

метода с тем, в какой степени образы в художественном

произведении объективно обусловлены ходом самой

жизни, а в какой — субъективным авторским понимани¬

ем. Последнее может совпадать с логикой жизни, а мо¬

жет и противоречить ей — в зависимости от этих обстоя¬

тельств определяется своеобразие художественных мето¬

дов. Конечно, в произведении могут сталкиваться раз¬

личные творческие принципы — в этом случае победа
68	«К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т. 1, стр. 29.
69	См., например: JI. Н. Тимофеев. О понятии художествен¬

ного метода. В сб. «Творческий метод». М., «Искусство», 1960.
176

одного из них и определяет метод художника. Тартюф

у Мольера — типический характер, действия которого

мотивированы типическими обстоятельствами, но до

известного момента. Это новый тип, возникший в исто¬

рии, и ему обеспечена победа в историческом конфлик¬

те с феодальной знатыо. По логике изображаемых в

пьесе событий он и должен оказаться победителем. Но

что получается в итоге у Мольера? В последнем акте

являются представители всевидящего и справедливого

монарха и разоблачают лицемера; торжествует не исто¬

рическая правда, а отвлеченный нравственный идеал:

«добро побеждает зло», стало быть, возобладали не

реалистические, а иные (в данном случае классицисти¬

ческие) принципы изображения — они и стали основ¬

ным методом драматурга.
Опираясь на концепцию Энгельса, теоретики выяви¬

ли своеобразие реалистического метода, проявляющее¬

ся, в частности, в том, что даже индивидуальные осо¬

бенности изображаемого характера в реалистическом

произведении оказываются результатом влияния типиче¬

ских обстоятельств. Хорошим примером в этом отноше¬

нии служит анализ первой русской реалистической тра¬

гедии — «Бориса Годунова» Пушкина, осуществленный

М. Зельдовичем в указанной работе. Антагонизм между

царем и народом (что и составляет типические обстоя¬

тельства) оказывает свое воздействие на чувства и пере¬

живания царя, и от того, как развивается этот антаго¬

низм, полностью зависит острота переживаний Бориса

(народ восстает — и сильнее становятся муки совести

Бориса, убившего царевича Дмитрия). Такова специфи¬

ка «саморазвития» характера в реалистическом произ¬

ведении.
Осознание этого имеет и теоретико-эстетическое зна¬

чение — в том смысле, что позволяет понять художест¬

венную ценность произведения. Отсутствие художествен¬

ных мотивировок связано с нарушением принципа тако¬

го «самодвижения» характера. Это подтверждается и

конкретным литературно-критическим анализом, образ¬

цы которого можно встретить в трудах Маркса и Эн¬

гельса. Современная теоретическая мысль плодотворно

использовала, например, результаты наблюдений Марк¬

са над романом Сю «Парижские тайны», основной пер¬

сонаж которого, по Марксу, действует не вследствие
12 п. А. Николаев
177

естественных стремлений, вызванных конкретными со¬

циальными, жизненными обстоятельствами, а под влия¬

нием «навязчивых идей»70. Последнее, по логике

Маркса, и делает роман неправдивым, во многих отно¬

шениях антихудожественным и потому, разумеется, не¬

достойным той огромной популярности, какую он имел

в свое время.
Понятен теоретический смысл подобного наблюде¬

ния; нет реализма там, где идейная заданность играег

самодовлеющую роль, не опирается на то «саморазви¬

тие» изображаемого, которое имеет жизненные, социаль¬

ные импульсы. Реализм там, где образ не выступает

лишь иллюстрацией отвлеченной формулы, а воплощает

в себе такую закономерность жизни, которая в своем

проявлении (в искусстве — во всей внутренней струк¬

туре художественного произведения) способна опро¬

вергнуть любые формулы (или во всяком случае всту¬

пить с ними в противоречие), если они не совпадают с

данной закономерностью.
В свете подобного наблюдения и с учетом ленинского

определения противоречивого мировоззрения можно по¬

нять многие особенности реалистического искусства, в

том числе, например, «загадочное» несоответствие меж¬

ду авторским замыслом и его воплощением. При реали¬

стической типизации часто случается так, что жизнен¬

ный материал, воссоздаваемый художником, обнаружи¬

вает способность сопротивляться произволу авторской

мысли — в том случае, если эта мысль оказывается сла¬

бой, теоретически несостоятельной и находится в проти¬

воречии со всей системой взглядов автора. Происходит,

так сказать, столкновение авторского «сознания» и «по¬

нимания» (если воспользоваться ленинской терминоло¬

гией), в результате чего побеждает «сознание», ибо оно

заключает в себе конкретное представление художника

о жизненных процессах. Это происходит как раз тогда,

когда художник владеет реалистическим методом и

когда он исходит из материалистических представлений

об эстетических отношениях искусства к действительно¬

сти (хотя теоретически и не защищает эти представле¬

ния). Последнее побуждает автора при изображении

жизни учитывать ее внутренние закономерности, следо¬
70	См. С. В a ii м а п. У к. соч., стр. 151.
178

вать ее логике (идеализм, признающий имманентность

литературы, напротив, игнорирует подобную логику,

заменяя ее «логикой» вымысла). Ясно, что когда реа¬

лист захочет в определенные моменты своего правдивого

повествования выразить какую-нибудь неверную теоре¬

тическую мысль, он не сможет в целом преодолеть логи¬

ку жизни, если только вообще не откажется от реали¬

стического метода.
Такие выводы подготавливались всем теоретическим

опытом русской классической эстетики и критики, на

который опирался Плеханов. Нагляднее всего это пока¬

зывает анализ (которому до сих пор не придано в науч¬

ной литературе соответствующего значения) Герценом

противоречий тургеневского воспроизведения действи¬

тельности в «Отцах и детях».
По словам Герцена, в тургеневском романе есть

«живые» люди. Но почему они «живые»? Да именно

потому, что автор в них последовательно осуществляет

реалистические принципы изображения. «За Базаро¬

вым, — писал Герцен Тургеневу, — мастерски очерчен¬

ные лица лекаря и его жены — совершенно живые и

живущие не для того, чтоб поддерживать твою полеми¬

ку, а потому, что родились. Это — люди в самом де¬

ле»71. Это бесспорно, замечательные слова, они сущест¬

венно проясняют теоретическую позицию Герцена.

Совершенно очевидно, что там, где Тургенев рисует об¬

разы во имя одной лишь своей «полемики», там Герцен

должен констатировать отступление от реализма. Так

оно и происходит. Герцен утверждал: «Лицо Кукшиной

вообще неудачно и пошло... Тургенев слаб и даже плох

там, где он, насилуя свой талант, пишет на заданную

политическую и полемическую тему; он впадает в шарж,

и Кукшина... не тип, а карикатура»72. Но и в образе

Базарова Тургенев осуществляет полемические задачи.

Он хотел, по словам Герцена, дать «головомойку моло¬

дому поколению»73, противопоставляя его поколению

предшествующему. А вместе с тем, считает Герцен, писа¬

тель стремился дать правдивый образ шестидесятника

из числа передовой молодежи. К чему же привела эта
71	А. И. Г е р це н. Поли. собр. соч. и писем. Под ред. М. К. Лем-

кс, т. XV. Пг., Госиздат, 1920, стр. 109.
72	А. И. Герцен. Поли. собр. соч., т. XVII, стр. 84.
73	Там же, стр. 255.
12*
179

противоречивая исходная позиция автора? Конечно, к

противоречиям в художественной трактовке образа Ба¬

зарова. Открытая полемическая установка ослабила

реалистическую силу образа, уменьшила его художест¬

венную полноценность. В полемической запальчивости

и торопливости Тургенев не сказал о причинах поведе¬

ния Базарова. «Но где же объяснение, — спрашивал

Герцен Тургенева, — каким образом сделалась его

молодая душа черствой снаружи, угловатой, раздражи¬

тельной?» 74.
Не следует думать, что Герцен относит этот художе¬

ственный промах за счет авторской тенденциозности

как таковой. Это невозможно в устах такого тенденци¬

озного писателя, как Герцен. Дело просто в ложной

тенденциозности, объясняемой неверным пониманием

некоторых явлений. Это и подчеркнул Герцен, говоря о

тенденциозности Тургенева (писатель, в частности, сме¬

шал «серьезное, реалистическое, опытное воззрение» с

«грубым, хвастливым материализмом»75. Так обстояло

дело с воплощением одной, полемической, стороны за¬

мысла Тургенева. А как осуществилось намерение писа¬

теля воспроизвести тип передового человека? Реалисти¬

ческий метод обнаружил свою силу. Не «понимая» исто¬

рической роли этого типа, Тургенев «осознавал» его до¬

стоинства, что и получило соответствующее выражение

в романе, сказавшись в победе реализма. «Ты сильно

сердился на Базарова, — писал Герцен Тургеневу, —

с сердцов карикировал его, заставлял говорить нелепо¬

сти, хотел его покончить «свинцом», покончил тифусом,

а он, все-таки, подавил собой и пустейшего человека с

душистыми усами, и размазню отца, и бланманже Арка¬

дия»76. А в статье «Еще раз Базаров» Герцен эту мысль

выразил резче: «... в соприкосновении с такими жалкими

и ничтожными отцами, как Кирсановы, крутой Базаров

увлек Тургенева, и вместо того чтобы посечь сына, он

выпорол отцов»77. Можно не соглашаться с Герценом

в частностях, но в принципе его оценка «Отцов и де¬

тей» справедлива и безусловно теоретически состоя¬

тельна и перспективна.
74	А. И. Герце и. Поли. собр. соч., т. XV, стр. 109.
75	Там же.
70	Там же.
77	A. И. Г ер цен. Поли. собр. соч., т. XXI, стр. 228.
180

Наконец, можно напомнить слова Добролюбова о

жизни, которая «имеет натуральный свой смысл», и о

художнике, который, стремясь говорить о жизни на ее

собственном языке, может при этом «жертвовать даже

отвлеченной логичностью, в полной уверенности, что

жизнь, как и природа, имеет свою логику и что эта ло¬

гика, может быть, окажется гораздо лучше той, какую

мы ей часто навязываем»78. Такова была теоретическая

традиция.
В каком же соотношении с данным пониманием этих

проблем реализма находятся суждения Плеханова? Мы

уже знаем плехановскую точку зрения на указанное не¬

соответствие между замыслом и воплощением; она свя¬

зана с его трактовкой (совпадающей с революционно-

демократической и ленинской) мировоззрения и творче¬

ства художника (совпадение с Лениным обнаружива¬

лось и в конкретных характеристиках: замечания об

Энгельгардте).
Допустим на минуту, что плехановская защита реа¬

лизма была действительно стихийной, обусловленной

лишь его художественным вкусом. Логично ли в этом

случае следующее предположение: Плеханов в своем

осознании природы этого метода мог отталкиваться от

концепций интуитивизма? Логично — ведь теоретиче¬

ской характеристике почти не поддается то, что не за¬

ключает в себе определенных закономерностей, относя¬

щихся к «сфере разума». Но подобные предположения

беспочвенны: Плеханов ясно видел мировоззренческие

основы реалистического метода. Правда, он сочувствен¬

но ссылался на мысль Чернышевского о том, что корен¬

ное отрицание изображаемого общественного быта в

произведениях Гоголя возникает «без ведома автора»

(V, 306).
Нетрудно заметить совпадение этой мысли с извест¬

ными словами Добролюбова «о художественной ощупи»

Гоголя, благодаря которой писатель подходил к народ¬

ной точке зрения. Но относительно этого добролюбов¬

ского замечания теперь уже сделаны достаточно убеди¬

тельные и ясные выводы. Добролюбов лишь давал

своеобразное (не очень, конечно, точное в терминологи¬
78	II. А. Добролюбов. Собр. соч., п 9-ти томах, т. 5. М.—Л.,

Гослитиздат, 1962, стр. 28.
181

ческом отношении) определение, во-первых, степени

осознания писателем изображаемого, а во-вторых, объ¬

ективного смысла его произведении.
Критик разрабатывал теорию художественного ми¬

росозерцания, которое может иногда оказаться в про¬

тиворечии с «отвлеченными понятиями». При этом, пи¬

сал Добролюбов в «Темном царстве», «сознание жиз¬

ненной правды никогда не покидало художника». Впо¬

следствии в статье «Забитые люди» Добролюбов пошел

еще дальше в развитии своей теории. Словом, никакого

противоречия между сознанием и творчеством Добро¬

любов не видит.
Примерно также решен вопрос применительно к кон¬

цепции Чернышевского.
И точно такое же отношение должно быть к точке

зрения Плеханова. В этом убеждают прежде всего его

суждения о Пушкине и статьи о писателях-народниках.

Плеханов полагает, что точка зрения Белинского на

Пушкина излишне публицистична и отвлеченна, т. е.

критик не всегда считается с тем, что сказано поэтом.

Замечание Плеханова звучит в отношении Белинского

слишком обобщенно, и это несправедливо. Но пример,

который он приводит — оценка «Цыган», — убедителен.

Известно, что, по логике Белинского, Пушкин обнаружил

в поэме непоследовательность как романтик. Критик

высказал недоумение по поводу эпилога «Цыган»: «Но

счастья нет и между вами, природы верные сыны».

Говорить, что жизнь цыган «несчастлива» и вне зависи¬

мости от Алеко — это значит, по концепции Белинского,

отступать от логики романтической трактовки жизни

«детей природы». Пушкин, по Белинскому, должен был

гораздо последовательнее и беспощаднее судить Алеко

за эгоизм, коль скоро в поэме получилось не утвержде¬

ние нравственного достоинства человека, восставшего

против общества, а сатира на эгоиста, лишь для себя

ищущего воли.
Плеханов несколько глубже понял смысл пушкинской

поэмы. Он не упрекает Пушкина ни за эпилог, ни за

недостаточную сатиричность в изображении Алеко.

Правда, ассоциативное включение образа Алеко в ряд

романтиков типа французских поэтов, склонных к «чи¬

стому» искусству, и русских народников (восстание про¬

тив крайностей общества, но неспособность окончатель¬
182

но освободиться от его влияния) придает плехановской

трактовке налет некоторого схематизма. Но вне этих

ассоциаций его суждения об Алеко (а в связи с ним и о

поэме в целом) вполне справедливы. Оно выявляет реа*

листическую суть «Цыган»: «...поэма Пушкина далеко

не представляет собою простой сатиры на эгоизм и не¬

последовательность. Она берет вещи гораздо глубже,

она объясняет психологию целой исторической эпохи.

Алеко громит нынешние общественные порядки, но,

попав в почти первобытную среду цыган, он в своих

отношениях к любимой женщине продолжает руково¬

диться взглядами, господствующими в покинутом им

обществе. Он стремится восстановить то, что ему хоте¬

лось разрушить» (X, 291).
В чем же видит Плеханов причину художественной

правдивости поэмы? Выразилась ли эта правдивость

стихийно или сознательно?
Плеханов не дал теоретически определенного ответа,

не нашел соответствующих понятий. Но можно ясно ви¬

деть, в каком направлении шли его поиски.
В первоначальном плане цитированной статьи был

гсзис: «Непосредственный творческий элемент в Пуш¬

кине сильнее мыслительного»79 (как видим, это сродни

добролюбовским словам насчет «художественной ощу¬

пи»). В окончательном тексте статьи его нет. Здесь Пле¬

ханов в объяснении творческого успеха Пушкина обра¬

щается как раз к «мыслительному» элементу у поэта.

Романтизм, олицетворением которого является образ

Алеко, Плеханов считает определенным типом мышле¬

ния. Пушкину же, по логике Плеханова, потому и уда¬

лось схватить коренное противоречие «романтиков», что

сам поэт в значительной степени преодолел такое

мышление («хотя еще не вполне разделался с романтиз¬

мом», т. е. не смог объяснить явление «исторически» —

X, 291).
Эта важная в теоретико-литературном отношении

мысль, что реалистическое изображение — в сфере «со¬

знательного», еще более ясно видна в статьях Плеха¬

нова о писателях-народниках. Как мы уже знаем, Пле¬

ханов оценивал народничество как течение, отнюдь не
79	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. ИЗ.
183

враждебное демократизму и реализму80. Впоследствии

это породило упреки Плеханову: почему он не вывел

сильные стороны творчества семидесятников, их реализм

за пределы народничества как идейного и литератур¬

ного направления, связал их с народническим движе¬

нием? Ведь народничество якобы может породить толь¬

ко слабые стороны художественного творчества (о ка¬

ком уж тут «демократическом ядре» в народничестве

можно говорить?). Сильные же стороны могли быть

якобы связаны только с существовавшей в 70-е годы

параллельно народничеству традицией шестидесятников,

которую народничество будто бы было не в состоянии

воспринять в силу своего принципиального идеологиче¬

ского отличия от революционной демократии.
Но Плеханов, последовательно утверждавший тезис

об органической связи реализма с народничеством, за¬

метил, однако, что Г. Успенский своим творчеством про¬

изнес «смертный приговор народничеству» (X, 40).

Поэтому не удивительно, что за указанным упреком

Плеханову мог последовать еще один — в признании

интуитивизма: как же можно, находясь в пределах дан¬

ной идеологии, произнести ей «приговор»? Ведь подоб¬

ное утверждение якобы должно предусматривать сти¬

хийное, бессознательное следование реалистическому

методу.
Однако мы теперь знаем, как Плеханов рассматри¬

вал процесс художественного познания, противоречи¬

вое мировоззрение художника, и без труда поймем, ка¬

кой смысл вкладывал он в слова о художественном

«приговоре народничеству».
80	Недаром Плеханов связывал творческую эволюцию Г. Успен¬

ского с историей народничества. Три периода творчества писателя

обусловлены, по Плеханову, изменением народничества «в его не¬

которых существенных чертах» (X, 17). Сначала Успенский выступал

как бытописатель мелкочиновничьей жизни, хотя в его произведе¬

ниях иногда и встречались образы крестьян. Но это и было харак¬

терно для интересов народнической интеллигенции (в широком

смысле слова) в 60-е годы. Это не противоречит ленинской перио¬

дизации народничества. (В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 17,

стр. 88). Новый период творчества Успенского Плеханов связывает

со всеобщим увлечением интеллигенции крестьянской проблемой,

побудившим «пойти в народ» (Ленин писал о «хождении в народ»

как о расцвете «действенного» народничества): «Гл. Успенский

также идет «в народ» — конечно, с самыми мирными литератур¬

ными целями— и делает крестьянина главным героем своих произ¬

ведений» (X, 17).
184

Реализм, по логике Плеханова, это такой принцип

воссоздания действительности, который никак не может

обойтись без участия активного сознания автора.
Статьи Плеханова о писателях-народниках продол¬

жали борьбу против ошибочных народнических идей,

которую марксист осуществлял такими работами, как

«Наши разногласия», «Социализм и политическая

борьба». Пафос этой борьбы дает себя знать почти на

каждой странице плехановской статьи об Успенском,

Каронине и Наумове. Это бесспорно.
Но бесспорно и то, что в представлении Плеханова

далеко не все взгляды народников были ошибочными.

По мнению Плеханова, в этих взглядах было и то, что

позволяло говорить о народничестве как передовом

общественном течении в определенный исторический

период.
Он не сформулировал столь ясно, как Ленин, поло¬

жение о прямой связи между практической революцион¬

ной деятельностью народников и их утопиями, но к

мысли об исторической закономерности и даже целесо¬

образности этих утопий он обращался не раз. Даже в

первые годы своего теоретико-философского переворота,

когда научный материализм, казалось бы, должен был

побуждать к особенно решительному отказу от народни¬

ческих теорий, Плеханов продолжал искать в них ука¬

занную целесообразность81. Это было характерно для

Плеханова и впоследствии (за исключением тех лет,

когда под влиянием меньшевистского оппортунизма он

вообще скептически относился к народнической, кресть¬

янской идеологии).
Такая объективная точка зрения на народничество в
81	Укажу на один не известный в научной литературе пример.

Р. М. Плеханова в своих «Воспоминаниях» рассказывает, как вес¬

ной 1882 года в связи с распространившимися слухами о возмож¬

ном приезде Маркса из Лондона на Женевское озеро Плеханов

мечтал о встрече со своим великим учителем. В. Засулич и Л. Дейч

решили однажды подшутить над Плехановым, сказав, что Маркс

приехал. Плеханов поверил и направился к дому, где, по словам

Засулич и Дейча, остановился Маркс. «По дороге он затрагивал

ряд вопросов, о которых намерен поговорить с учителем; между

прочим, среди этих вопросов фигурировал крайне близкий сердцу

Г[георгия] В[алентинови]ча вопрос об русской общине, может ли

она, если сохранится от начатого разрушения, стать исходным эко¬

номическим моментом будущей социалистическом организации»

(АДП. АП, 13-а, л. 265).
185

целом (вполне совпадающая с приведенными выше сло¬

вами Ленина о народничестве) и объясняет плеханов¬

скую трактовку реалистического творчества писателей

этого направления. Мировоззренческой основой их реа¬

лизма, по концепции Плеханова, являются положитель¬

ные стороны народнической, разночинной идеологии, то

«демократическое ядро», отыскание которого Ленин

считал большой заслугой русских марксистов 80-х го¬

дов.
Наши историки общественной, литературной мысли

не смогли учесть слова Ленина, имеющие прямое отно¬

шение к данной проблеме, слова, высоко оценивающие

плехановский анализ демократического содержания

народничества: «В старой марксистской литературе

80-х годов прошлого века можно найти систематически

проведенное стремление выделять это ценное демокра¬

тическое ядро. Когда-нибудь историки изучат система¬

тически это стремление и проследят связь его с тем,

что получило название «большевизма» в первое десяти¬

летие XX века»82. Не сделали этого историки.
Не делают этого в достаточной мере и историки ли¬

тературы и критической мысли в отношении взглядов

Плеханова на литературное народничество (исключе¬

нием являются работы Н. А. Горбанева). А оно (конеч¬

но, отличаясь от народничества как социального учения,

о чем первым и написал Плеханов — X, 40) тоже имело

свое, так сказать, демократическое ядро, которое в пе¬

реводе на литературоведческий язык означает не что

иное, как реализм83.
Этот реализм, в трактовке Плеханова, входит в на¬

правление, называемое литературным народничеством,

органично, а не как инородная величина, враждебная
82	В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 22, стр. 121.
83	Среди литературоведческих работ, в которых видна попытка

отыскать в народнических утопиях рациональное зерно, нужно от¬

метить книгу Б. Мейлаха «Ленин и проблемы русской литературы

конца XIX — начала XX века» (М.—Л., Гослитиздат, 1951), являв¬

шуюся до недавнего времени в этом смысле исключением среди

других работ. Б. Мейлах, в частности, правильно писал о том, что

к оценке Лениным творчества Г. Успенского можно отнести ленин¬

ские слова о необходимости выделять из народнических утопий де¬

мократическое ядро (стр. 75). К сожалению, относительно плеха-

HOUCKIIX суждений о литературном народничестве Б. Мейлах придер¬

живается скептической точки зрения (стр. 48—49).
186

народничеству как целостному общественному явлению.
Не случайно Плеханов противопоставлял русский

реализм семидесятников французскому натурализму или

золаизму (тенденциям раннего Золя), который «служит

литературным выражением нравственной и умственной

пустоты современной французской буржуазии» (X, 15).

Именно потому, что литературное народничество выра¬

жает настроения и взгляды того слоя, который был не¬

сколько десятилетий самым передовым в России, оно

превзошло данное течение во французской литературе.

И дело тут не в объективном результате, а в субъектив¬

ных предпосылках. «Наша народническая беллетристи¬

ка, — писал Плеханов, — вполне реалистична, и притом

реалистична не на современный французский лад: ее

реализм согрет чувством, проникнут мыслью» (X, 15).
Непосредственное наблюдение над социальными и

психологическими процессами в деревне приводило на¬

роднических писателей к серьезным размышлениям

относительно народнических теоретических схем, порож¬

дая сомнения и противоречащие этим схемам оценки

данных процессов. Народники-беллетристы, например,

первыми сказали, что кулак подчас является наиболее

выдающейся личностью в деревне, и поэтому не раз рисо¬

вали его яркими красками. Много лет спустя после

написания статей о народниках-писателях, споря по

этому поводу с Ивановым-Разумником (статья «Идео¬

логия мещанина нашего времени»), Плеханов признал

и приоритет народнических писателей в утверждении

данной мысли и справедливость последней. Но вопло¬

щение этой мысли как раз и было одним из «действий»

реалистического метода.
Реалистические принципы изображения не только не

воплощаются без участия активной мысли художника—

самое совершенствование этих принципов, их качествен¬

ное преобразование прямо зависит от степени автор¬

ского понимания действительности. Ниже мы увидим,

как Плеханов, создавая теорию социалистического ис¬

кусства, будет связывать это качественное изменение

метода со способностью художника до конца понять

логику жизни.
Но позитивные изменения и в пределах классиче¬

ского реализма также зависят от глубины понимания

художником закономерностей изображаемого объекта.
187

Это подтверждается, во-первых, эволюцией русского

реализма XIX века, во-вторых, историко-литературными

наблюдениями классиков русской критики. Последние,

осознавая указанную зависимость, склонны были на

этом основании определять соответствующие этапы в

истории литературы. Вспомним еще раз сопостави¬

тельный анализ Чернышевским художественного мыш¬

ления и творческих принципов Гоголя и Щедрина. Автор

«Ревизора», по мнению критика, изображая отрицатель¬

ные явления русской жизни, не понимает закономерных

связей между ними, их обусловленности общими при¬

чинами. Двадцать лет спустя после создания комедии

писатели уже иначе смотрят на жизнь, и Щедрин, на¬

пример, хорошо понимает, что, обличая факты взяточ¬

ничества, следует поставить их в связь с общим харак¬

тером «национального устройства» в России (Черны¬

шевский).
Аналогичные сопоставления делал и Плеханов. Так,

сравнивая Гоголя с Герценом, он пишет, что уступая

Гоголю в силе художественного дарования, Герцен,

однако, обнаруживал большую проницательность мыс¬

ли: он показывал причинную связь нравственных поро¬

ков помещиков с крепостным правом в России (Плеха¬

нов имеет в виду Негрова из романа «Кто виноват?» —

XXIII, 293).
Если в реалистическом произведении не чувствуется

желание автора обнаруживать свои пристрастия, то

такого рода объективность, «невмешательство» отнюдь

не являются результатом «таинственного», имманент¬

ного действия метода, а лишь отвечает законам специ¬

фического художественного повествования, не преду¬

сматривающим обязательность прямой субъективности.

Плеханов говорил, что «художник не отвечает за смысл

речей, произносимых его героями», хотя часто и «дает

понять свое отношение к этим речам» (XIV, 154).
Словом, по логике Плеханова, творческие принципы

реалиста не имеют никакой опоры в интуитивизме84.
84	Постепенно к такому выводу в последнее время начинает

подходить исследовательская мысль. Например, С. М. Петров, от¬

талкиваясь от суждений Плеханова, пишет: «Само художественное

мышление писателя-реалиста рационально и противостоит субъектив¬

но идеалистическому интуитивизму» (С. М. Петров. Проблемы

реализма в художественной литературе. М., Изд-во Акад. под. наук

РСФСР, 1962, стр. 110).
188

Каковы же, по Плеханову, основные черты реализма?
Это прежде всего те, которые вообще присущи под¬

линному искусству. В своих многочисленных заметках

о живописи конца XIX — начала XX века, постоянно

утверждая, что «не везет теперь с реализмом в искус¬

стве»85, Плеханов объясняет последнее увлечением

художников поверхностью, скорлупой явлений. Чтобы

завоевать симпатии зрителей или хотя бы возбудить их

интерес, подобные художники часто стремятся к пара¬

доксальности внешних эффектов и вообще к культу фор¬

мы. Реализм этих художников «не весьма интерес¬

ный»86 потому, что предмет их изображения, являющий¬

ся специфическим предметом искусства, — человек —

выявлен не в его сущности, не в том общем, что состав¬

ляет его внутреннее содержание. По работе «Пролетар¬

ское движение и буржуазное искусство», где были сум¬

мированы все замечания Плеханова о современной ему

живописи, мы можем судить о том, какое значение при¬

давал он обобщающему воспроизведению глубоких

человеческих чувств. «Неинтересный» реализм — это не

просто отступление от внешнего правдоподобия (напро¬

тив, ои даже часто вполне достигает последнего), это

такой художественный принцип, который отказывается

от того изображения драматизма человеческих пережи¬

ваний, которое было достигнуто, например, в «Тайной

вечере» Леонардо да Винчи с ее библейским сюжетом.

Подобный драматизм всегда исторически конкретен, а

вместе с тем заключает в себе черты, присущие и понят¬

ные разным эпохам. В содержании произведений истин¬

ного художника всегда есть эта диалектика. Для реали¬

ста она является законом.
Вопрос этот Плехановым рассматривался в разных

аспектах. В частности, на основании подобного вывода

он определял некоторые задачи художественной крити¬

ки. Например, он с сочувствием ссылался на мысль

Белинского, утверждавшего, что критик должен найти

«общее» и «необходимое», заключающееся в произве¬

дении искусства. Из чего исходил Белинский и на чем

основывалось сочувствие Плеханова? Белинский опи¬

рался на разработанную им же теорию реализма, кото¬
85	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. III, стр. 272.
86	Там же.
189

рая в последние годы критика все теснее связывалась с

историзмом и диалектикой в теории познания Белин¬

ского.
В одной из работ о нем Плеханов процитировал сло¬

ва из статьи «Взгляд на русскую литературу 1847 года:

«Поэт должен выражать не частное и случайное, но

общее и необходимое» (XXIII, 153).
Дело тут не только в сочувственном отношении Пле¬

ханова к данным словам. Ведь в понятия «общее» и

«необходимое» можно вложить разный смысл. Так было,

в частности, и в теоретических построениях Белинского,

который за несколько лет до написания обзора литера¬

туры за 1847 год также стремился отыскать (и требовал

это от критики) в созданиях поэта «общее» и «необходи¬

мое», трактуя, однако, эти категории в духе гегелевской

абсолютной идеи. Тогда он противопоставлял общее и

частное, вечное и временное, необходимое и случайное.
Для понимания плехановской теории реализма важно

заметить тщательность, с какой Плеханов анализирует

конкретное содержание этих категорий и исследует эво¬

люцию философско-эстетических суждений Белинского.

В период увлечения «абсолютными» выводами Гегеля

Белинский, допуская указанное противопоставление ка¬

тегорий, объективно лишал теорию реализма прочного

философского обоснования. И поскольку он признавал в

поэтическом создании единственно ценным «вечное»

начало, то тем самым он объективно игнорировал со-

циально-исторический детерминизм как существенную

особенность художественного изображения. Но восстав

против «философского колпака» и начав активно и по¬

следовательно пользоваться диалектическим методом,

Белинский осознал связь «общего» с «временным», по¬

нял, по словам Плеханова, что «общее» развивается во

времени, придавая временным явлениям их исторический

смысл и их существенное содержание» (XXIII, 153). Это

повлияло на литературно-эстетические воззрения Белин¬

ского, сделав научными его историко-литературную кон¬

цепцию (чтобы разгадать загадку поэзии Байрона, надо

разгадать тайну его эпохи) и теорию реализма. Послед¬

няя действительно прониклась сильными элементами

диалектики. Вот почему Плеханов полностью принял

процитированную формулу из обзора литературы за

1847 год.
190

Ценность искусства в свете данной формулы заклю¬

чалась в таких художественных обобщениях, которые

не носили отвлеченного характера, а воплощали в себе

диалектическое единство общего и частного, представ¬

ляли особую обобщающую форму конкретно-историче¬

ского. А это и было основной ценностью и основным

своеобразием реалистического искусства.
Указанная интерпретация категории «общего» послу¬

жила для Плеханова предпосылкой для характеристики

реалистической типизации, которую Плеханов вслед за

многими теоретиками называл художественной правди¬

востью. Речь идет, разумеется, не о той правдивости,

которая сводится к внешнему правдоподобию и которую

нередко смешивали с понятием реализма.
К сожалению, и Плеханов допускал эту терминоло¬

гическую неточность, которая, как известно, может при¬

вести к теоретическим ошибкам. И хотя в конце концов

он избежал этих ошибок, дав правильную трактовку

реализма, известная непоследовательность его в этом

отношении имела место. Так, характеризуя одну из

сатир Кантемира, он пользуется понятием «реализм» в

смысле правдоподобия описания деталей («поражает...

реализм воспроизведения одного из самых непривлека¬

тельных народных «обычаев» — XXI, 212). В том же

смысле он пишет о реализме, торжествовавшем во фран¬

цузской литературе XVIII века (X, 297).
Однако Плеханов полностью разделяет взгляд круп¬

ных теоретиков прошлого, согласно которому реалисти¬

ческое искусство не только воспроизводит наиболее

характерное и общее в действительной жизни, но при

этом дает новую, особую степень обобщения. В этом было

нетрудно убедиться: постоянно была возможность сопо¬

ставить натуралистическое и реалистическое искусство.
В конце концов и натурализм имел своим предметом

отнюдь не только частные и случайные явления. Но на¬

туралистический метод, как правило, не подвергал

характерные черты изображаемого объекта той специ¬

фической идейно-художественной переработке, которая

позволяла осмыслить эти черты более широко, чем при

непосредственном, «дагеротипном» воспроизведении.

Такое осмысление — привилегия реалистического искус¬

ства. В этом и состояла причина крайне отрицательного

отношения Плеханова к натурализму.
191

Что же касается его конкретных представлении о

реалистической типизации, то судить о них можно по

многим замечаниям и, кроме того, опять-таки по сочув¬

ственным ссылкам на его предшественников русской

теоретической мысли. Приведу одно из высказываний

Добролюбова, па которое Плеханов обратил особое

внимание (эта апелляция неизвестна в литературе о

Плеханове). «В «Грозе» является перед нами лицо, взя¬

тое прямо из жизни, но выясненное в сознании худож¬

ника и поставленное в такие положения, которые дают

ему обнаруживаться полнее и решительнее, нежели как

бывает в большинстве случаев обыкновенной жизни.

Таким образом, здесь нет дагеротипной точности, в ко¬

торой некоторые критики обвиняли Островского, но есть

именно художественное соединение однородных черт,

проявляющихся в разных положениях русской жизни,

но служащих выражением одной идеи»87.
Но каким же путем достигается такое художествен¬

ное обобщение? Этот вопрос возникает перед Плехано¬

вым. Понятно, что ответ на него разъясняет главную

особенность реалистического метода.
Но понятно также, что правильность подобного от¬

вета определяется степенью его близости к формуле Эн¬

гельса, ибо только последняя достаточно убедительно и

точно выявляет различие между правдивостью и реализ¬

мом. Любая теория реализма «проверяется» сопостав¬

лением с этой формулой. Ясно, что это относится II к

плехановской теории.
И надо сказать, что последняя выдерживает такую

«проверку»88. Не будучи законченной и, как мы видели,

недостаточно последовательно развиваемая, плеханов¬

ская концепция реализма, однако, в своих главных тео-

ретико-конструктивных элементах внутренне связана с

учением Энгельса. Это особенно бросается в глаза при

сопоставлении с тезисами письма Энгельса к Лассалю,

развивающими главную формулу — о действующих ли¬

цах, черпающих мотивы своих поступков и «историче-

ском потоке, который их несет»89, т. е. о характерах, чье
87	БДП, шифр Д. 6256. Н. А. Добролюбов. Соч., т. II. СПб.,

1885, стр. 450. На полях — плехановское «NB».
88	Чтобы в должной мере оценить соответствующие высказы¬

вания Плеханова, следует заметить, что ему оталась неизвестной

формула Энгельса.
89	«К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т. 1, стр. 29.
192

развитие стимулируется и направляется конкретными

общественными обстоятельствами.
Именно в последнем и видит Плеханов суть реализ¬

ма, его принципиальное отличие от прочих методов. Об

этом говорит каждое его сравнение реалистического ме¬

тода с иными и — как доказательство от противного —

характеристика любого из нереалистических принципов

изображения.
Вот оценка Бальзака и Гюго, реалиста и романтика.

Родившаяся в полемике с Лансоном, она выросла в раз¬

вернутое и четкое определение главных творческих ме¬

тодов искусства XIX века.
«Каково бы ни было происхождение сочинений Баль¬

зака, не подлежит ни малейшему сомнению то обстоятель¬

ство, что между ним и романтиками — целая пропасть.

Перечитайте предисловия, которые писал Гюго к своим

драмам; вы увидите там, как понимали романтики за¬

дачу психологического анализа. Гюго обыкновенно

сообщает, что он в данном своем сочинении хотел пока¬

зать, к чему приводит такая-то страсть, поставленная в

такие-то и такие-то условия. Человеческие страсти «бе¬

рутся» им при этом в самом абстрактном виде и дейст¬

вуют в выдуманной, искусственной, можно сказать,

совершенно утопической обстановке... Сочинения Баль¬

зака чужды этого недостатка. Он «брал» страсти в том

виде, какой давало им современное ему буржуазное

общество; он со вниманием естествоиспытателя следил

за тем, как они растут и развиваются в данной общест¬

венной среде. Благодаря этому он сделался реалистом

в самом глубоком смысле этого слова, и его сочинения

представляют собою незаменимый источник для изуче¬

ния психологии французского общества времен рестав¬

рации и Людовика-Филиппа»90.
При всей историко-литературной конкретности, «ло¬

кальности» данных характеристик нельзя не видеть их

общего, теоретического значения. Можно, например,

свести воедино все замечания Плеханова о романтизме.

Станет ясно: с точки зрения Плеханова элементы отвле¬

ченности в определении источников человеческих стрем¬

лений и поступков присущи романтическому искусству

во все периоды его развития. Романтическая трактовка
90	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 344.
13 П. Л. Николаев
193

личности никогда не опиралась на познание объектив¬

ных законов; обстоятельства, которые мотивировали

действия романтического характера, были далеки от

совпадения с логикой действительности. Романтическая

запутанность драматического действия, преобладавшая

еще у некоторых предшественников Корнеля, обуслов¬

ливалась, по словам Плеханова, «не характерами и по¬

ложениями действующих лиц, а случайными сочетаниями

случайных причин»91. Разумеется, это далеко от полно¬

го и точного определения романтического метода.

Стремясь выявить специфику реализма, Плеханов обра¬

щал преимущественное внимание не на черты, сближаю¬

щие эти методы, а на то, что их различает. Да и само

понятие романтизма он не дифференцировал. Роман¬

тизм как творческий метод, романтика как идейно-эмо¬

циональное отношение к жизни и даже как особенность

социально-философской мысли (например, утопия на¬

родников) — все это у Плеханова (в теоретических

суждениях) не расчленялось.
Но он верно видел одну из существенных сторон

романтизма — отвлеченность, которая в любом типе

мышления, логическом или художественном, всегда ка¬

залась Плеханову большим пороком.
В художественной практике романтизма эта отвле¬

ченность, по Плеханову, иногда оборачивается даже

нарушением специфики творческого изображения: от¬

ступлением от индивидуализации. В отношении того же

Гюго (впрочем, недооцененного Плехановым) он счи¬

тал, например, «очень важной» мысль историка фран¬

цузского романтизма Пьера Лясера: «...лишь по мере

того, как наша личность приспособляется к объектив¬

ному порядку вещей, она приобретает ту непрерывность

и психическую связанность, без которых нет подлинной

индивидуальности. Гюго не заимствовал из конкрет¬

ного наблюдения, как это сделал бы Бальзак, элементы

своих персонажей. Он исходил из абстрактного и нико¬

гда не отошел от него»92.
В книге другого французского историка романтиз¬

ма — Альберта ле Руа Плеханов находил «верной» сле¬

дующую характеристику драм Гюго: «Это ряд философ¬
91	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 352.
92	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. III, стр. 364.
194

ских и исторических тем, где почти всегда отсутствует

психология личности, как и психология социальных по¬

ложений» 93.
Важными Плеханов признавал рассуждения Лясера

о том, что романтический художник умеет воспроизво¬

дить лишь собственный образец, а если берет за обра¬

зец что-то иное, то сводит эту «реальность» к «конту¬

рам» своей мечты, в результате чего его творения обла¬

дают лишь некоторой «расплывчатой» «жизненно¬

стью» 94.
Во всем этом — известные преувеличения, а следо¬

вательно, серьезная недооценка познавательных воз-

вожностей романтического искусства. Это приводило и

к прямой ошибке в определении романтизма95. Ее един¬

ственным «оправданием» может служить то, что Плеха¬

нов здесь имел в виду прежде всего не творческую при¬

роду романтизма в целом, а романтические мечты,

характеристика которых Лясером как «туманных абсо¬

лютов, блуждающихся сущностей» показалась Плеха¬

нову прекрасной96. Столь суровая оценка романтизма

несомненно диктовалась желанием утвердить реалисти¬

ческие принципы.
Приведенный выше плехановский тезис о Бальзаке

претендует быть общей формулой реализма потому, что

последний в данном определении противостоит всем не¬

реалистическим методам. Все они, по концепции Плеха¬

нова, характерны воспроизведением человеческих стра¬

стей в «абстрактном виде». Всем им свойственно

(конечно, в различной степени) преобладание теорети¬

ческой отвлеченности над тщательным и последователь¬

ным изучением того, «что есть, что дано жизнью»97.

В этом смысле показательна известная плехановская

характеристика натуралистического метода (в статье

«Искусство и общественная жизнь»).
Отвлеченность, лежащая п основе этого метода, име¬

ла свой характер, чаще всего — форму психофизиоло¬
03 «Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. III, стр. 373.
94	Там же, стр. 366.
95	Формулу Лясера: «Романтизм — это разложение искусства,

потому что он есть разложение человека» Плеханов назвал «верной»

(там же, стр. 367).
96	Там же. Подчеркнуто Плехановым.
97	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 356.
13*
195

гической трактовки личности. Ясно, что отказ от соци¬

ального аспекта рассмотрения человека мог породить

лишь иллюзию конкретности и определенности. На по¬

верку оказывалось, что, «освободив» человеческое пове¬

дение от общественных мотивов, художник должен был

апеллировать к «прирожденным» свойствам натуры

человека, которые, как правило, поддавались чисто

внешней описательной констатации, а не анализу имен¬

но в силу своей неопределенности. И, разумеется, такая

трактовка должна была препятствовать художнику

исследовать человека в его существенных социальных

связях. Взамен социальной целостности и единства той

или иной группы людей натурализм выдвигал личность

внутренне изолированную от серьезной общественной

практики, удовлетворяющуюся узкой нравственной сфе¬

рой существования. «Этот метод (натуралистический

или экспериментальный. — П. #.), — писал Плеханов,—

был теснейшим образом связан точкой зрения того ма¬

териализма, который Маркс назвал естественнонаучным

и который не понимает, что действия, склонности, вкусы

и привычки мысли общественного человека не могут

найти себе достаточное объяснение в физиологии или

патологии, так как обусловливаются общественными

отношениями. Оставаясь верными этому методу, худож¬

ники могли изучать и изображать своих «мастодонтов»

и «крокодилов» как индивидуумов, а не как членов

великого целого. Это и чувствовал Гюисманс, говоря,

что натурализм попал в тупой переулок и что ему ничего

не остается, как рассказывать лишний раз о любовной

связи первого встречного виноторговца с первой встреч¬

ной мелочной лавочницей» (XIV, 146).
Это положение говорит о существенном отличии пле¬

хановской теории реализма от «социально-генетических»

концепций реализма. В чем было содержание последних?

Оно несложно и даже в изложении наиболее крупных

представителей «социально-генетического» (иначе го¬

воря, вульгарно-социологического) метода сводилось к

элементарной схеме. П. С. Коган рассуждал так. Были

и есть «реалисты в философии» — это, естественно, по¬

зитивисты. Все они вслед за своим родоначальником

Огюстом Контом утверждают, что нашему познанию

недоступна область, находящаяся за пределами види¬

мого мира. А поскольку романтизм ищет в любом пред-
196

мете тайну, отражение иного мира, постольку основой

миросозерцания романтиков является «мистическая фи¬

лософия», постольку противоположный ему художест¬

венный метод — реализм, принципиально отказываю¬

щийся от подобных таинственных исканий, может быть

вполне уподоблен философскому позитивизму. «Реализм

был в сущности не чем иным, как позитивизмом в худо¬

жественном творчестве»98.
Отсюда для П. Когана вытекали и все конкретные

аналогии. Например, с его точки зрения, творчество

Бальзака было проникнуто теми идеями естествознания,

которые вскоре подготовили эволюционную теорию

Дарвина: для «материалиста» Бальзака развитие об¬

щества — как бы часть процесса развития органического

мира (борьба за существование и т. п.). Понятно, что

еще больший простор для подобных сопоставлений от¬

крывался при рассмотрении творческих принципов Золя

(как они формулировались самим писателем), которые

П. Коган отождествляет с методом Клода Бернара,

автора «Экспериментальной медицины». Когда Золя

подвергает своего героя различным испытаниям, чтобы

показать «механизм» подмеченной страсти героя, то в

этом П. Коган видит повторение метода Бернара, по

которому исследуемое тело подвергается опыту, ставится

в искусственные условия.
Естественно, что с помощью таких аналогий невоз¬

можно было точно определить природу реалистическо¬

го метода. Поэтому среди вульгарных социологов была

широко распространена мысль о том, что натурализм

не противоположен реализму, а есть одна из его форм

(ступеней). Мало того, В. Фриче, например, иногда

отождествлял реализм с явлениями, лежащими за пре¬

делами собственно художественного познания, а что

касается методов Бальзака и Золя, то он склонен был

называть их «естественнонаучными»99, трактуя законо¬

мерную связь между реалистическим воспроизведением

и научным познанием очень упрощенно.
Плехановские суждения действительно не имели ни¬

чего общего с этими теориями.
98	П. С. Коган. Романтизм и реализм в европейской лите¬

ратуре XIX века. М., 1923, стр. 75.
99	См. В. М. Ф р и ч с. Очерк развития западных литератур,

изд. 5. М., 1936, стр. 122.
197

Как увидим ниже, в представлении Плеханова сим¬

волизм и импрессионизм (в его не лучших вариантах)

при всем внешнем отличии от натурализма внутренне

близок последнему все той же гегемонией отвлеченно¬

сти. Она роднит все нереалистические методы 10°.
Отмеченное же Плехановым достоинство Бальзака

не есть индивидуальное свойство метода «отца реализ¬

ма» 101, а особенность вообще реалистических принци¬

пов отражения.
На основании данного суждения о Бальзаке нельзя

делать вывод о том, что Плеханов считал невозможным

с помощью нереалистических методов отражать жизнь

с той или иной степенью правдивости.
Концепция Плеханова далека от подобной прямоли¬

нейности; многие произведения, например, романтиче¬

ского искусства он считал очень правдивыми (особенно

Байрона и Шелли)102. В тезисе о Бальзаке заключалось

лишь определение специфики реалистического метода.
Специфика же эта состояла, в конечном счете, в та¬

ком воспроизведении человеческой жизни, которое

отличалось последовательной социальной детерминиро¬

ванностью. Причем эта детерминанта имела широкий

характер, т. е. объективные источники изображаемых

человеческих действий и мыслей составляли сущность

общественных отношений времени, а не отдельные, тем

более частные, элементы социальной жизни. Поэтому

при оценке его замечаний о конкретных обстоятельст¬

вах, среде и обстановке, мотивирующих поведение худо¬

жественных персонажей103, не следует предполагать,
100	Любопытно, что Плеханов одобряет оценку Флобером Гюго:

«Гюго не мыслитель; это ... натуралист». «Литературное наследие

Г. В. Плеханова», сб. III, стр. 374.
101	Так назван Бальзак. «Литературное наследие Г. В. Плеха¬

нова», сб. VI, стр. 356.
102	Как свидетельствует Л. Аксельрод, Плеханов вообще любил

выдающихся романтиков, но «что касается общего направления, то

Плеханов стоял на твердой почве реализма» («Под знаменем

марксизма», 1922, № 5—6, стр. 20).
103	А эти замечания подчас были самыми существенными и даже

единственными в литературно-критических оценках Плеханова.

В этом смысле у него было много общего с Чернышевским, лю¬

бившим постоянно подчеркивать зависимость человека от среды и

условий. Примеров много. Сошлюсь на замечания Плеханова (не¬

известные в литературе о нем) о гоголевских персонажах.
По поводу слов Чичикова: «Разве я разбойник —-... Зачем до¬
198

будто указанные конкретные источники не соотносились

в представлении Плеханова с общими социальными

обстоятельствами изображаемого времени.
Детерминизм в реалистическом искусстве Плеханов

понимал так же, как и Энгельс.
Вот еще одна аналогия. Известно, что в трактовке

Энгельса роман Гаркнесс «Городская девушка», так

сказать, недостаточно реалистичен в том смысле, что

типические характеры в нем не вполне мотивированы

типическими обстоятельствами, поскольку последние, по

сути дела, там и не воспроизведены. Явления социаль¬

ного протеста, которые стали характеризовать социаль¬

ную психологию пролетариата в 80-е годы прошлого

века (к этому времени относится действие в романе) не

нашли никакого отражения в романе Гаркнесс: В нем

допущено странное смещение времени: иногда возни¬

кает чувство, будто действие происходит в начале девят¬

надцатого столетия. Мысль Энгельса не прямолинейна:

он не требует от писательницы непременного превраще¬

ния героини в протестующую, борющуюся личность,

обязательно, однако, с точки зрения Энгельса, воспроиз¬

ведение социальной «атмосферы» конца века, опреде¬

ляемой попытками рабочего класса добиться своих

прав. Последнее и входит существенным моментом в

«типические обстоятельства».
В статье «Пролетарское движение и буржуазное ис¬

кусство» Плеханов, как мы помним, высоко оценивает

некоторые скульптурные работы современных бельгий-

цев-художников, придававших большое значение идей¬

ному элементу в искусстве. Эти работы побудили Пле-
бывал копейку? Затем, чтобы в семействе прожить остаток дней,

оставить что-нибудь жене, детям...» — Плеханов пишет: «Ср. по¬

хвальное слово Марье Алексеевне у Чернышевского».
В связи с размышлениями Чичикова о Самосвитове: «...лихач,

в плечах аршин... отличный товарищ, кутила и продувная бестия...

В военное время человек этот наделал бы чудес» — Плеханов за¬

мечает: «Ср. Чернышевского». Через несколько страниц он повто¬

ряет это замечание, прочитав рассуждения Муразова: «Как же не

защищать человека, когда знаю, что он половину зол делает от

грубости и наведения». И наконец, опять по поводу слов Муразова:

«Затруднительны положения человека... Бывает так, что, кажется,

кругом виноват человек... а как войдешь — даже и не он». Пле¬

ханов пишет: «Ср. с Чернышевским: не вина его, а беда его».

(БДП, шифр Д. 6241. Н. В. Гоголь. Поли. собр. соч., изд. 5.

т. IV. М., 1889, стр. 539, 543).
199

ханова с сочувствием привести слова одного из бель¬

гийцев о скульптуре, способной выразить «лиризм вели¬

кой души», и даже вызвали ассоциацию с творениями

Микеланджело, умевшего «страдать страданиями окру¬

жающего общества» (XIV, 91). Этой высокой меркой

критик и измеряет рассматриваемые скульптуры.
Но это искусство особой эпохи, темы его произведе¬

ний специфичны, и эти обстоятельства заставляют Пле¬

ханова выдвигать особые критерии в оценке жизненной

правды данных скульптур. Художники в большинстве

своем выразили симпатии человека рабочего сословия

и с немалой психологической глубиной воспроизвели

некоторые стороны его внутренней жизни. Но при этом

они обнаружили известную непоследовательность и, по

логике Плеханова, их реализм также не вполне «инте¬

ресный». Вот маленькие фабричные работницы Бисбру-

ка. Точные детали, превосходная «песня» бедности и

ранних лишений! Но — ни одной ноты протеста. Плеха¬

нов рассуждает в полном соответствии с принципами

Энгельса: конечно, трудно ждать протеста, да еще

сознательного, от подростков-работниц, но ведь все дело

в том, что «протеста вообще нет в лиризме этих худож¬

ников» (XIV, 92). В прекрасной гипсовой группе Брэка

«Жены рыбаков» покорная мольба женщины, стоящей

на переднем плане, звучит лейтмотивом всего произве¬

дения. Углекопы на бронзовом барельефе Менье —

олицетворение покорности. Господство подобных моти¬

вов тем удивительнее, чем освободительное движение

современного пролетариата, основной особенностью

которого является решительный отказ от рабской безро¬

потности, «не представляет собою ничего исключитель¬

ного» (XIV, 93) и что некоторые художники, по наблю¬

дению Плеханова, чувствуют этот процесс.
Констатируя подобную неполноценность реалистиче¬

ской трактовки сложной социальной темы, Плеханов

идет тем же теоретическим путем, что и Энгельс. Но он

развивает этот принцип, пытается дать, с одной сторо¬

ны, социологическое объяснение данной неполноценно¬

сти, видя в последней буржуазную ограниченность мыш¬

ления художников, а с другой — делает отсюда выводы

о необходимости и неизбежности рождения нового реа¬

листического искусства. Сочувственное пожелание обез¬

доленным «доброй ночи!» — пройденный исторический
200

этап; наступает «настоящий день» (XIV, 94), а вместе

с ним должен возникнуть и новый тип реализма, спо¬

собный отразить самое существенное в развитии проле¬

тарского движения начала двадцатого столетия.
Во всем этом — одна из предпосылок плехановской

теории социалистического искусства.
Но для понимания плехановской характеристики

нового типа русского реализма необходимо обратить

внимание на то, какими вообще принципами руковод¬

ствовался Плеханов при типологической классификации

реалистических произведений. В решении проблемы

типологии реализма существенно помогают, с одной

стороны, плехановские наблюдения над литературой

60—70-х годов, а с другой — некоторые общие методо¬

логические соображения Плеханова. В данном же слу¬

чае остановиться на этой проблеме важно и потому, что

рекомендации Плеханова относительно типологического

изучения реализма основывались преимущественно на

том литературном материале (народники-беллетристы

и Горький), который служил для теоретика Источником,

почвой для концепций социалистического искусства.

Кроме того, обращение к данной проблеме дает новую

возможность представить место Плеханова в истории

русской литературной науки.
ТИПОЛОГИЯ РУССКОГО РЕАЛИЗМА
Исследование вопроса о типах реализма перспектив¬

но в том случае, если творческий метод рассматривается

как особый принцип художественного отражения, свя¬

занный с содержанием произведения и зависимый от

всей системы взглядов писателя. Там, где осущест¬

вляются поиски общей гносеологической основы реали¬

стического отражения и философского или социально-

политического мышления художника, где вообще нет

стремления изолировать сходные, хотя и принадлежа¬

щие к разным познавательным формам явления — там

чаще всего возникает научно-содержательное определе¬

ние творческих методов в их общих или частных типоло¬

гических разновидностях. Разумеется, это происходит

тогда, когда аналогии между познавательными форма¬

ми не столь прямолинейны, как в «социально-генетиче¬

ском» литературоведении, отождествлявшим реализм в
2U1

искусстве с позитивизмом в философии. Грубое «при¬

крепление» конкретного художественного метода к кон¬

кретной системе теоретических доктрин писателя, застав¬

лявшее, например, считать, что методы Л. Толстого и

Достоевского обусловлены лишь их философией непро¬

тивленчества, а метод Чехова — позитивизмом, всегда

приводило к теоретически несостоятельной типологиче¬

ской классификации реализма. Однако как бы ни ком¬

прометировалась идея сближения разных форм позна¬

ния, она не может потерять своей плодотворности.
Игнорируя указанную идею, трудно типологически

осмыслить сложную картину, которую представляли

собой произведения русских реалистов рассматривае¬

мого периода, а тем более соответствующие теоретико¬

литературные рекомендации в тогдашней критике.
Это особенно относится к литературе народнического

направления, в которой степень художественной правды

иногда прямо определялась системой взглядов автора.
Не случайно, когда идет речь о данном направлении,

часто происходит свободное терминологическое «обще¬

ние» между разными познавательными системами.

Когда Ленин говорит о «социологическом реализме»,

противопоставляя его «сентиментальной романтике» 104,

то в обоих случаях он имеет в виду прежде всего прин¬

ципы и содержание теоретического миропонимания на¬

родников. А вместе с тем в трактовке Лениным народни¬

ческой литературы очевидна прямая соотнесенность

этих понятий с тем, что являлось у народников, с одной

стороны, художественно-правдивым воспроизведением

жизни, а с другой — отвлеченным «социальным прожек¬

терством» 105 или «реакционными ламентациями»106.

Именно таков смысл ленинского противопоставления,

например «Эигельгардта-реалиста» «Энгельгардту-ро-

мантику» 107.
В столь же широком смысле употреблялось искус¬

ствоведческое понятие реализма и в критике 70—80-х го¬

дов.
«Народный реализм», по Шелгунову, это, с одной

стороны, тип мышления (в духе писаревской «формулы
104	В. И. Л е и и н. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 539, 534.
105	Там же, стр. 539.
106	Там же, стр. 540.
107	Там же, стр. 5274
202

прогресса» — положительные знания), а с другой —

особый характер художественного изображения народ¬

ной жизни. Именно такая концепция лежала в основе

исследования критиком творческого опыта Решетникова,

одного из первых «народных реалистов» в России. В про¬

изведениях писателя воспроизведен народный реализм

как форма крестьянского мышления — не развитая

сознательная мысль, а непосредственное чувство, делаю¬

щее искания героев Решетникова смутными и неопреде¬

ленными. «Народно-реальное воззрение» героев на

социально-экономические отношения очень туманно, не

отражает народной мудрости, порожденной многовековой

практикой. В «инстинктивном» народно-реалистическом

мышлении героев Решетникова отражается «роковое»

сцепление обстоятельств, против которых бессильна воля

одного человека; в этом слабость такого мышления в

сравнении с реализмом тургеневского Базарова, отра¬

жающим процесс сознательной мысли. Не случайно

Решетников почти не пытается воспроизвести народную

философию, рисуя преимущественно материальный быт

крестьян. Отыскать подлинные основы народного реа¬

лизма и найти его параллели с реалистическим мышле¬

нием интеллигенции — эти задачи оказываются не под

силу Решетникову. Между тем, лишь определив всесто¬

ронне и конкретно естественный народный реализм

мышления, можно, с точки зрения Шелгунова, найти

истинный критерий оценки базаровского реализма. Эти

два реализма, вышедшие из противоположных источни¬

ков, могут «проверить» друг друга, но только в том слу¬

чае, если формулы того и другого будут выяснены до

конца. Думая так, Шелгунов и объявляет главным во¬

просом для прогрессивной русской мысли выяснение

«всех подробностей» народного мировоззрения и поиски

на этой основе «точки примирения» народного реализма

с «идеальным головным реализмом, идущим от Рудина

через Базарова» 108.
Такова одна сторона проблемы. Другая связана с

характеристикой уже не предмета художественного изо¬

бражения, а творческой позиции писателей. Здесь поня¬

тие реализма приобретает более специфический и науч¬
108	Н. В. Шелгунов. Избранные литературно-критические

статьи. М.—Л., «ЗнФ», 1928, стр. 135.
203

ный характер. Принципиальное различие между этими

сторонами обнаруживается в том, что реализм как фор¬

ма мышления героев и реализм как тип творчества

неодинаковы в своем позитивном значении и даже не

находятся в прямой зависимости друг от друга. Поэтому

превосходство Тургенева над Решетниковым в изобра¬

жении более высокого типа реалистического мышления

еще не означает, по Шелгунову, такого же превосход¬

ства реалистической типизации Тургенева во всех отно¬

шениях (особенно при воспроизведении народной жиз¬

ни). У Тургенева — «правда», а у Решетникова —

«новая правда». Тургеневские мужики — «живые», но

отношение писателя к ним «художественное»: они слу¬

жат для него главным образом литературным материа¬

лом. Решетников же потому создал «народный реа¬

лизм», что смотрел на мужицкую жизнь не извне.

И хотя писатель не стал большим художником («худо¬

жественным творцом эстетических картин»), его преиму¬

щество состоит именно в этой прочной внутренней связи

с народной почвой и вытекающем отсюда последова¬

тельном стремлении найти «живые, здоровые ростки

действительности» (в отличие от идеалистической фор¬

мулы прогресса, искания которой приводили к Ру-

дину)109.
Вот почему Шелгупов решил противопоставить два

направления, два типа реализма в литературе: «народ-

но-реальное» и «идеально-реальное»110, отдав предпоч¬

тение первому.
Не касаясь здесь фактической стороны дела (неточ¬

ностей в конкретных историко-литературных суждениях

Шелгунова), замечу, что указанное противопоставление

вместе с характеристикой различных форм мышления

литературных героев убедительно свидетельствуют о

стремлении (возможно, теоретически и не осознанном)

Шелгунова соединить разные понятия в одно.
Конкретные теоретические результаты такого смеше¬

ния у Шелгунова были неодинаковы по своему значению.
Культ естественнонаучных знаний, побуждавший

иногда Шелгунова к биологической трактовке человека,
109	Н. В. Ш е л г у и о в. Избранные литературно-критические

статьи, стр. 102—105.
1,0 Там же, стр. 101.
204

неизбежно приводил в подобных случаях к оправданию

натурализма в литературе. Этому способствовали и

энергичные апелляции Шелгунова к позитивистской тео¬

рии «экспериментального романа» Золя (широко обсуж¬

давшейся в русской критике), в основе которой лежала

концепция «физиологического детерминизма» Клода

Бернара. Они неудивительны, поскольку Шелгунов при¬

нимал все основные элементы позитивистского учения о

человеке, в том числе, скажем, географический материа¬

лизм (человек — продукт «климата и почвы его страны,

природы, в которой он вырос»)111 и считал возможным

полностью применять дарвиновские идеи к изучению

социальных отношений. Дарвинизм как естественно¬

научную систему Шелгунов считал настолько универ¬

сальной, что объявлял ее источником, почвой для круп¬

ных открытий в сфере идеологического познания, в том

числе художественных открытий. Он потому так горячо

и защищал теорию (и практику) Золя, что считал пер¬

воисточником французского реализма дарвинизм

(«французский реализм, вышедший из дарвиниз¬

ма...» 112).
Но понятно, что именно при этом и происходило

отождествление реализма с натурализмом. Как всегда

бывает в таких случаях, единственным рациональным

началом в защите натурализма оказалось расширение

Шелгуновым границ предмета искусства, включение в

нее «грязи жизни»113. Но при отождествлении реализма

с натурализмом подобное расширение границ предмета,

верное само по себе, приобретая самодовлеющий харак¬

тер, становилось крайностью, столь же чуждой искус¬

ству, как и эстетский пуританизм.
В изображении «грязи жизни» Шелгунов видит

единственную положительную программу писателя:

движению вперед мешает только эта «грязь», и от нее

надо освободиться. Отсюда — его «теоретическое»

объяснение симпатий к Золя; отсюда же — трактовка

литературной преемственности от Гоголя: автор «Мерт¬
111	Н. Шелгунов. Недоразумения нашего художественного

творчества (по поводу реальной теории Золя). «Дело», 1879, № 9,

стр. 318.
112	Там же, стр. 317.
113	Там же, стр. 338.
205

вых душ» дал одну «грязь», а теперь надо с такой же*

этической широтой дать другую, новую «грязь». Шелгу

нов крайне отрицательно относится к тем романистам

и поэтам, которые увлекаются идеальными стремления¬

ми, ибо он убежден, что дорогу расчистит только «созна¬

ние мерзости собственной грязи» 114.
Это узкое представление о природе реализма было

одной из причин упрощенной дифференциации Шелгу-

новым типов русского реализма, в частности односторон¬

него отношения критика ко всему «тургеневскому» в

литературе. По убеждению Шелгунова, «психологизм»

в русской классике (олицетворяемый Тургеневым) не

искал опоры в идеях детерминизма, обращаясь к чело¬

веку как к «психологической единице, продукту свобод¬

ной воли» 115.
Не говоря уже о вульгарном понимании источников

социальных и нравственных интересов писателя (если

он человек обеспеченный, то не станет задумываться над

общественными явлениями и будет заботиться о судьбе

отдельного человека), следует признать ошибочной

мысль Шелгунова, что не у Тургенева, а только у писа¬

телей «народно-реальной школы» человек — «продукт

общества» П6.
Но был и иной результат терминологического отож¬

дествления Шелгуновым разных понятий. Чем конкрет¬

нее рассматривал он литературный процесс, тем чаще

выходил за пределы позитивистской схемы Золя. Сам

творец «экспериментального» метода давал для этого

хорошие поводы. Объявляя спецификой литературы

лишь поэтический слог (до рождения последнего писа¬

тель — только ученый), Золя вместе с тем считал об¬

ласть искусства более широкой, нежели сфера естествен¬

ных наук. Еще более существенно то, что Золя (для

дополнительного обоснования плодотворности своего

метода) включал в натуралистическое направление

творчество Дидро, Руссо, Бальзака и Стендаля. Апелля¬

ция к художественному опыту такого писателя, как
114	Н. Шел гун о в. Недоразумения нашего художественного

творчества (по поводу реальной теории Золя). «Дело», 1879, N° 9,

стр. 339.
113	Н. В. Шел гун о в. Избранные литературно-критические

статьи, стр. 106.
116	Там же.
206

Бальзак, с его отчетливо выраженной социально¬

стью в трактовке человека объективно способна бы¬

ла подорвать веру в идею «физиологического де¬

терминизма».
Но важнее другое. Несмотря на указанные оговорки,

Золя в целом последовательно отстаивал данную идею.

Мы — детерминисты, говорил он, и стараемся посредст¬

вом опыта определять явления, не выходя в своих иссле¬

дованиях за рамки законов природы. «Эксперименталь¬

ный роман» раскрывает механизм естественных явлений

у человека, а если и показывает человека, живущего в

социальной среде, то исходит при этом из данных

физиологии (тем более, что, с точки зрения Золя, чело¬

век сам и произвел свою социальную среду). В точном

соответствии с учением Клода Бернара Золя считал,

что для романиста-«экспериментатора» главная зада¬

ча — изучить «механизм страсти» человека, а затем уже

рассмотреть ее проявление в общественной среде.

Поэтому Золя и мечтал строить так называемую «прак¬

тическую социологию» (которая определяет решение

многих политических проблем, в том числе проблем

социализма) с помощью методов физиологии117.
А Шелгунов в этих же целях чаще всего склонен был

обращаться к сфере общественной мысли. Поэтому в

конкретных разъяснениях своей теории «двух реализ-

мов» Шелгунов отвлекался от «физиологической» мето¬

дологии и сосредоточивал внимание на социальном со¬

держании произведений реалистов как основном типоло¬

гическом факторе. Когда он говорит о тяготении одних

писателей к отвлеченному психологизму, а других —

к социально-детерминированному изображению чело¬

века, то в данном случае он не выходит за пределы типо¬

логической схемы, которая была создана критикой

70-х годов и получила впоследствии признание в науч¬

ной литературе: «писатели-психологи» и «писатели-

социологи».
Плодотворность этой схемы может быть осознана

лишь в том случае, если творческая позиция Шелгунова

и его современников будет понята не упрощенно. Отда¬

вая предпочтение Решетникову, Шелгунов вовсе не был

беззаботен насчет того, что писатель не изображал
117	Эмиль Золя. Поли. собр. соч., т. XLVI. Киев, 1904, стр. 125.
207

сложные психологические процессы, что он больше увле¬

кался «средой» нежели «лицом». Нет, у Решетникова,

во-первых, «лицо» не исчезает, а иногда (в очерках,

рассказах) даже преобладает («среда» — в романах)^

во-вторых, пет изображения сложных внутренних про¬

цессов не по причине авторского равнодушия к ним, а

потому что они не очень характерны для его основных

героев. Решетников, говорит Шелгунов, «дает короткие

факты, внешние признаки внутренних душевных состоя¬

ний» 118.
Причем, критик не игнорирует и известную слабость

психологического мастерства писателя. В его констата¬

ции неглубокого изображения Решетниковым народного

мировоззрения, изображения, не равного по своему ка¬

честву воспроизведению «социально-экономического фа¬

тализма... судьбы»119 мужика, есть значительная доля

сожаления.
Более того, Шелгунов активно выступал против Гон¬

чарова главным образом потому, что ему казалось, буд¬

то писатель слишком увлекается мелочным внешним

описанием (обязательно сообщит читателю, что лошадь

никогда не фыркнет, не оскалив зубов, что голуби хло¬

пают крыльями, точно ладонями), часто забывая о все¬

сторонней обрисовке «живого» человека. В основе такой

критики (разумеется, неверной с фактической стороны)

лежала последовательно защищаемая Шелгуновым кон¬

цепция двух основных «приемов», «типов» художествен¬

ного изображения, между которыми «умещаются» все

остальные. Первый прием — это и есть как раз «самое

мелочное, подробное, внешнее описание», второй: «внеш¬

нее изображение отодвигается на второй план; оно

только подспорье анализа, и на первом плане — анато¬

мический процесс души... Этот способ значительно труд¬

нее, ибо требует от автора не только более сильной и

последовательной мысли, но и большого навыка в ду¬

шевном анализе» 120.
Это важно учитывать при исследовании теоретико¬

типологических рекомендаций русской критики 70-х го¬
118	Н. В. Шелгунов. Избранные литературно-критические

статьи, стр. 113.
110	Там же, стр. 115.
120	Н. В. Шелгунов. Творческое целомудрие. «Дело», 1871,

кн. 1, стр. 6—7.
208

дов. Никто из единомышленников (в теоретико-литера¬

турных вопросах) Шелгунова не отрицал психологиче¬

ский анализ — напротив, все они не забывали выразить

сожаление по поводу слабостей последнего в произве¬

дениях «социологов» — «народных реалистов».
П. Ткачев во многом был предтечей вульгарных со¬

циологов, но его выступления против эмпиризма в лите¬

ратуре оставили заметный след в истории критической

мысли.
Что же касается психологического анализа, то его

значение признавалось Ткачевым столь высоким, что

при рассмотрении содержания и формы произведения

критик предлагал руководствоваться двумя критерия¬

ми: социологическим и психологическим — на разных

основаниях (отдав эстетический критерий самим читате¬

лям, поскольку эстетический вкус субъективен)121. Он

дополняет добролюбовское учение о реальной критике

идеями «психологической» школы. С точки зрения вто¬

рого, психологического, критерия, критик должен, по

Ткачеву, исследовать «психические факторы, которые

участвовали в создании данного произведения» и оце¬

нить «достоинство этих факторов по произведенной ими

работе», а затем анализировать «выведенные автором

характеры» 122.
Недаром, относясь, как и Шелгунов, в целом отрица¬

тельно к художественному опыту Тургенева, Ткачев ста¬

рался отыскать все слабые места «психологической

правды» 123 в произведениях писателя. Проблема эта

занимала Ткачева настолько сильно, что читатели его

статьи «Неподкрашенная старина» (где он специально

исследует творчество Тургенева) меньше думают о фак¬

тических ошибках в конкретном анализе (они более

заметны в статьях Шелгунова), а заинтересовываются

преимущественно теоретической стороной проблемы.

Художественное произведение, то Ткачеву, может отве¬
121	Конечно, в действительности, говорит Ткачев, критики боль¬

ше занимаются социологическим анализом, но не потому, что он

важнее, а вследствие неразработанности в настоящее время вопро¬

сов научной (опытной) психологии, которая должна определить

объективные «нормы» оценок психологической правды в художест¬

венном произведении.
122	П. Н. Ткаче в. Избранные литературно-критические статьи.

М.—Л., «ЗиФ», 1928, стр. 57.
123	Там же, стр. 158.
14 П. А. Николаев
209

чать требованиям «психологической правды» при двух

условиях: во-первых, чтобы оно не противоречило пси¬

хическим законам человеческой природы, то есть, чтобы

художественный характер был похож на живой, реаль¬

ный характер; во-вторых, чтобы художественный харак¬

тер при всей своей индивидуальной конкретности заклю¬

чал в себе общие черты людей, близких друг другу по

специальным обстоятельствам своей жизни, то есть имел

свойства типичности.
Для общей теории художественного творчества эти

соображения не представляют особого интереса. Однако

в контексте суждений о психологизме и — далее — типо¬

логии реализма они заслуживают внимания, и вот по¬

чему. В своей известной статье «Беллетристы — мета¬

физики» Ткачев утверждает что последние, метафизики,

обращаясь к области нравственной, психологической,

«развинчивают» человеческую душу, «целостный харак¬

тер человека» на «составные частички» и, взяв одну из

них, изолировав от всего реального, превращают в нечто

абсолютно самостоятельное. Так возникают «абстракты

психологические» 124.
Литературный прогресс в середине XIX века, по Тка¬

чеву, заключался в постепенном освобождении от подоб¬

ной психологической отвлеченности, чему способствовал

общий исторический процесс преодоления противоречий

между реальной действительностью и всякого рода

абстрактами. Но и после 60-х годов, когда процесс этого

преодоления шел особенно интенсивно, абстракции во

всех областях исследования, в том числе и художест¬

венной, занимали слишком много места, чтобы не быть,

с точки зрения Ткачева, особо рассмотренными и от¬

вергнутыми. И Ткачев, впадая в крайности и преувели¬

чения, их отвергает.
Стало быть, теоретический опыт Ткачев вновь (как

и в случае с Шелгуновым) подтверждает, что при типо¬

логической классификации реализма критики 70-х годов

не противопоставляли «народному» социологическому

реализму все те явления искусства, где был психоло¬

гизм в собственном смысле слова. Речь шла лишь об

отвлеченном, самодовлеющем психологизме или о пре¬
124	П. Н. Ткачев. Избранные литературно-критические статьи,

стр. 92.
210

обладании в художественном произведении психологи¬

ческого аспекта над социологическим.
Критиков (в их число надо еще включить Щедрина,

Е. Утина, Г. Благосветлова) привлекала сосредоточен¬

ность писателей на социологических и даже экономиче¬

ских проблемах — гем более, если последние относи¬

лись к крестьянской жизни. Такова была традиция, иду¬

щая от Чернышевского, который упрекал А. Писемского

(«Очерки из крестьянского быта») за то, что, рассказы¬

вая об экономической жизни крестьян, он «не принес с

собой рациональной теории о том, каким бы образом

должна была устроиться жизнь людей в этой сфере»125.

Н. Шелгунов утверждал еще более категорично: нам

нужны не беллетристы, а писатели, способные объяснить

современный социальный быт и указать средства, бла¬

годаря которым «Россия может быть поставлена в воз¬

можно выгодное экономическое и интеллектуальное

положение» 126.
Нечто подобное можно найти и у Щедрина. Совер¬

шенно справедливо замечание исследователя, увидев¬

шего связь между оценками Щедриным, с одной сторо¬

ны, социально-экономической литературы (она «видит

истину жизни в правильной организации человеческого

труда и в равномерности распределения благ»), а с дру¬

гой — содержания его художественных очерков «Благо¬

намеренные речи» («о значении семейства в обществе,

о положении права собственности и об ожидающем его

будущем, о привлекательности или непривлекательности

труда»)127.
Но теоретические неточности были и здесь: например,

под «народным реализмом» Решетникова Шелгунов,

как мы видели, иногда подразумевает не особый твор¬

ческий принцип, а форму мышления изображенных

писателем крестьян. То есть, типологическим определи¬

телем выступает лишь одна сторона содержания произ¬
125	Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., в 16-ти томах,

т. IV, стр. 571.
126	Н. В. Шелгунов. Русский индивидуализм. «Дело», 1868,

№ 7, стр. 4.
127	В. Смирнов. Глеб Успенский и «Отечественные записки»

начала семидесятых годов. В кн.: «Русская литература семидеся¬

тых—девяностых годов», сб. 1. «Уч. зап. Уральского гос. ун-та

им. А. М. Горького», сер. филол., 1966, № 45, вып. 3, стр. 18.
14*
211

ведений. В принципе же обращение к содержанию в це¬

лях типологической классификации было исторически

закономерно и теоретически перспективно: проблемы

народной жизни стали главными в русской литературе

60—70-х годов, а давно утвердившиеся в литературе

«психологические» приемы не очень подходили для но¬

вой проблематики.
Правильно ли поступала критика, обращаясь в ука¬

занных целях к литературным явлениям, уже и тогда

воспринимавшимся как второстепенные? Она поступала

бы неправильно, если бы в ее предпочтении второсте¬

пенным писателям чувствовался лишь, так сказать, де¬

мократический нигилизм. Но большинство критиков раз¬

деляло точку зрения Е. Утина, с уважением писавшего

о старых литературных направлениях, представленных

крупными именами: ломоносовском, «сентиментально-

карамзинском», романтическом, пушкинском и гоголев¬

ском.
Она поступала правильно, потому что теоретически

осознавала полную возможность и научную правомер¬

ность типологической классификации не только по круп¬

ным художественным явлениям, а по произведениям, в

которых были видны принципиальные изменения в

структуре реалистического метода, в идейном содержа¬

нии, изменения, не зависимые от величины таланта. Тот

же Е. Утин, обосновывая сопоставление небольших

писателей 60-х годов с классиками, говорил, что направ¬

ление в литературе и степень творческого дарования

писателя совершенно разные вещи, и что дело не в дол¬

говечности одних имен и в быстром исчезновении дру¬

гих, а в способности любого направления «сослужить

свою службу» 128. Утин мотивировал выделение демокра¬

тической литературы 60-х годов в особое направление

(и в особый тип реалистического творчества) потому,

что если раньше художники иных направлений и писа¬

ли о народе, то как-то «мимоходом», а теперь — «во

всей наготе, сохраняя строгую истину, строгую прав¬

ду» 129.
128	Евг. Утин. Задача новейшей литературы. «Вестник Европы»,

1869, кн. 12, стр. 836.
129	Там же, стр. 834. Кстати, защищая это направление, Утин

с сожалением писал об отсутствии у Н. Успенского «резко очерчен¬

ных лиц, психологического анализа» (там же, стр. 848).
212

Учитывая все эти обстоятельства, мы должны соот¬

ветственно оценить еще одну социологическую схему,

которая возникла в тогдашней критике: «дворянская» и

«народная» литература (ее влияние испытал и Плеха¬

нов).
Как это особенно видно из критического опыта Щед¬

рина, писавшего о «дворянских мелодиях» в литера¬

туре, противопоставление данных типов творчества

(и в таком терминологическом обозначении) было лишь

полемической крайностью.
По существу же речь шла все о тех же акцентах на

«психологическом» и «общественном», которые тогда и

в самом деле определяли два различных типа художест¬

венного изображения. Причем, иронизируя над «вопро¬

сами психологическими» в произведениях «дворянско-

литературной школы» 130, Щедрин имел в виду, конечно,

не вообще психологизм, а лишь его узкую сферу. Имен¬

но в этом смысл его знаменитых рассуждений о необхо¬

димости изображения «типа человека, переносящего

арену своей деятельности из сферы домашней в сферу

общественности» 131.
Это было главным в теоретико-литературных кон¬

цепциях не только Щедрина, но и почти всех критиков,

противопоставлявших «новую» литературу «старой».

В статьях Е. Утина лейтмотивом проходит мысль о том,

что реформа 1861 года изменила все основы жизни,

породила новые идеи и понятия, что людей все меньше

удовлетворяют «маленькие интересы» и к писателю

нельзя отнести того, кто не умеет увидеть в современном

человеке «общественный характер» 132.
Объективно подобная концепция дополняла шелгу-

новскую теорию «народного реализма», суживающую

область художественного воспроизведения. К типу на¬

родного реализма большинство критиков, интересовав¬

шихся данной проблемой, не склонно было отнести

только те произведения, в которых изображались кре¬

стьяне. Подобное ограничение'было бы вредно для лите¬

ратуры, считал Утин. Главное, чтобы изображались
130	Н. Щедри и. По;ш. собр. соч., в 20-ти томах, т. X. А\. — Л.,

Гослитиздат, 1933—1941, стр. 358.
131	Н. Щедрин. Поли. собр. соч., т. VIII, стр. 442.
132	Евг. Утин. Литературные споры нашего времени. «Вестник

Европы», 1869, кн. 11, стр. 363.
213

«лица, не чуждые народу» и связанные «друг с другом

общественными интересами» 133.
Что же касается Щедрина, то его трактовка реализ¬

ма не только дополняла шелгуновскую, но и в известной

степени вступала в конфликт с ней. Причиной тому было

отчетливое понимание Щедриным уязвимости позити¬

вистской системы в целом и теории «эксперименталь¬

ного романа» в частности. Поэтому Щедрин в противо¬

положность Шелгунову презрительно отзывался о лите¬

ратуре, где нет «ни героизма, ни идеалов», отрицал

право такой литературы вставать под «знамя реализма»

и считал предметом подлинно реалистического воспроиз¬

ведения «всего человека», а не его «торс» («физическую

правоспособность» и «любовные подвиги»)134.
А вообще антитеза «психологизм — народный реа¬

лизм» была хороша не сама по себе, а заключающимися

в ней теоретическими возможностями. Понимаемая не

прямолинейно (чем грешило литературоведение 20-х го¬

дов), подобная антитеза может считаться предтечей

значительно более поздней (и более точной) классифи¬

кации: «психологический реализм», «социальный реа¬

лизм».
Правда, в позднейшей классификации психологизм

уже не трактовался как нечто отвлеченное, самодовлею¬

щее. Проникновение во внутренний мир человека для

писателей «психологического» течения, в современной

интерпретации, — форма познания сущности обществен¬

ных отношений времени. «Внутренний мир человека

был лишь тем разрезом действительности, при помощи

которого в «Евгении Онегине» и «Мертвых душах»

гениально была раскрыта выключенность дворянства из

общественной жизни и его историческая обречен¬

ность» 135. Однако без труда просматриваются связи

между такими выводами и давними суждениями в рус¬

ской критике о психологизме.
133	Евг. Ути п. Задача новейшей литературы. «Вестник Европы»,

1869, кн. 12, стр. 844.
134	Н. Щедрин. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 200—201. Упре¬

кая в особом внимании к внешней стороне жизни человека, Щедрин

имел в виду Золя, противопоставляя ему Жорж Саид, в некоторых

произведениях которой «подавляющий реализм идет об руку с са¬

мою горячею и страстною идейностью» (там же, стр. 201).
135	У. Ф о X т. Пути русского реализма. М., «Советский писа¬

тель», 1963, стр. 73.
214

Что же касается социального реализма, то в данном

случае подобные связи еще очевиднее. Вообще говоря,

невозможно обнаружить никаких существенных разли¬

чий в трактовках: современная точка зрения, как и

прежняя, констатируя в социальном реализме преиму¬

щественный интерес к экономическим и социальным

условиям жизни людей, вовсе не объявляет принцип

психологизма чуждым этому реализму. Все дело лишь в

удельном весе психологизма. В цитированной работе

современного исследователя очень верно, например,

говорится, что писателей социального реализма занима¬

ли прежде всего причины, порождавшие те или иные

изображаемые характеры, практическая, а не духовная

жизнь героев.
«Лишний» человек, скажем, был представлен в соци¬

альном реализме не как олицетворение противоречия

между высокими устремлениями и практической беспо¬

мощностью, а как существо, у которого противоречие

между высокими словами и низменной практикой

(образ Агарина у Некрасова). В этом течении с наиболь¬

шей силой осуществились, если следовать концепции

Чернышевского, вторая (после «воспроизведения») за¬

дача и функция искусства: «объяснение». Не случайно,

конечно, возникновение социального реализма было

связано с революционно-демократической идеологией.
Важно отметить также, что указанная антитеза

вполне подтверждается, во-первых, творческой практи¬

кой, которую осуществляли, говоря словами Плеханова,

«художники-психологи» и «художники-социологи» (X,

14)136, во-вторых, теми теоретическими суждениями в

тогдашней критике, которые вообще отрицали важность

и плодотворность реалистического метода (поскольку

скептически относились к идеям детерминизма)137.
136	Как видим, подобная классификация может возникать и по¬

мимо влияния идеи Золя: Плеханов отрицательно относился к «экс¬

периментальному» методу.
137	В «Русском вестнике» (1870, № 3) в статье Л. Нелюбова о

Полонском читаем: «...во внутреннем мире человека черты вечные

и неизменные преобладают над чертами особенными и случайными,

появление которых зависит от условий времени, страны, класса,

общества и т. п.». По мнению автора, только изучение этих «веч¬

ных» свойств и «дает пищу и силу произведениям даровитого поэ¬

та» (стр. 402). В том же журнале (1875, № 5) В. Авсеенко писал:

«Не одни только общественные формы заслуживают внимания, но
215

Но обоснование данной классификации можно искать

и в иных теоретических (философско-социологических и

литературно-эстетических) концепциях того времени.

Думается, важнейшее значение в этом смысле имеет

популярное в ту пору учение о социальной, обществен¬

ной психологии. Во всяком случае для плехановской

характеристики русских реалистов (на которую и сей¬

час литературоведение опирается в своих типологиче¬

ских определениях реализма) оно несомненно играло

решающую роль.
Оно же представляло не меньший интерес и для так

называемой «академической» науки (вспомним Д. Ов-

сянико-Куликовского!), в трудах которой понятие обще¬

ственной психологии получило широкое распростране¬

ние.
Конечно, находясь под сильным воздействием пози¬

тивизма, Овсянико-Куликовский, как мы знаем, считал,

что социальная психология испытывает влияние преиму¬

щественно культурных условий жизни общества, а не

экономических обстоятельств, и это не позволяет отно¬

ситься с полным доверием к его интерпретации данного

понятия.
Но теоретические рекомендации относительно проб¬

лемы общественной психологии, рождавшиеся тогда в

марксистской науке, следует принять во внимание.
Переосмысливая в свете методологии Маркса кон¬

цепцию И. Тэна, учитывая теоретический опыт литерату¬

роведов «психологической» школы, Плеханов приходит

к широкому и перспективному пониманию той «психоло¬

гической проблемы», какой для Маркса была в извест¬

ном смысле проблема истории. Что имело здесь прямое

отношение к вопросам искусства и литературы? Прежде

всего разграничение Плехановым понятий общественной

психологии и идеологии: оно помогает, как было сказа¬

но выше, понять источники содержания в искусстве.
Трактовка научной мыслью 80—90-х годов (как

помним, позднейшие замечания Ленина об обществен¬

ной психологии не отвергали плехановских положений)

социальной психологии как одного из источников содер¬
н те условия, под давлением которых человек живет своей внутрен¬

ней жизнью. Последние для романнста-художника представляют да¬

же более обширный материал» (стр. 402)’
216

жания в искусстве открывала широкие перспективы для

литературоведческого анализа. Об этом свидетельство¬

вали прежде всего статьи самого Плеханова о народни-

ках-беллетристах и «К психологии рабочего движения»

(о «Врагах» Горького).
Но в этой своей функции понятие социальной психо¬

логии проясняло и проблему типологической характери¬

стики искусства, если в основу ее брать содержательные

стороны последнего. Ключ к классификации — в самом

словосочетании, определяющем понятие «социальная

психология».
Бывают исторические периоды (рассматриваемый

относится к их числу), когда одни писатели тяготеют

к тому, что обозначено первым термином, а другие —

что обозначено вторым.
Г. Н. Поспелов на конференции по Типологии реа¬

лизма в ИМЛИ (в 1967 г.) возражал против той типо¬

логии реализма, которая предполагает дифференциро¬

ванный подход к «социальному» и «психологическому»:

второе есть форма первого. Однако явления, обозначен¬

ные этими словами, вовсе не тождественны, а, на¬

ходясь в единстве, могут обладать известной авто¬

номностью.
Потому-то и были правы критики 70-х годов, исхо¬

дившие чаще всего в своей классификации из непосред¬

ственных наблюдений над содержанием реалистических

произведений (конечно, теоретически мотивированных);

потому был прав и Плеханов, у которого эта же цель

осуществлялась на основе более сложных философско-

эстетических предпосылок.
Точно так же правы и современные последователи

такой типологии. Строго говоря, те перспективные тео¬

ретические рекомендации относительно типологии, кото¬

рые предлагает Г. Н. Поспелов («реализм обстоятельств»

и «реализм симптомов»), ничуть не противоречат разде¬

лению типов реализма на «социальный» и «психологи¬

ческий».	“ *
Данное разделение имеет практический смысл (не

учитывая который, не следует вообще заниматься типо¬

логией) в историко-литературных исследованиях, по¬

скольку здесь возникает ясный критерий оценки писа¬

теля. Невозможно рассматривать, например, творчество

Г. Успенского, применяя к нему критерии «психологиче¬
217

ского», тургеневского, реализма: оно не ответит этим

требованиям (а творчество Н. Успенского и Решетнико¬

ва— тем более). С другой стороны, нельзя и Тургенева

судить по типологическому закону, избранному для себя

Г. Успенским.
Плеханов, например, это отлично понимал. В том

месте, где он, сопоставляя творчество Г. Успенского с

тургеневским, отдает предпочтение последнему, он ру¬

ководствуется лишь «чисто литературной, художествен¬

ной точкой зрения» (X, 13), понимаемой в узком смысле

слова (в смысле композиции образов и т. п.). В широ¬

ком же смысле Г. Успенский в трактовке Плеханова —

художник, не уступающий Тургеневу объективностью,

жизненной правдой. Иногда, впрочем, складывается

впечатление, будто Плеханов видит крупные слабости

Г. Успенского в чрезмерном внимании к общественным

вопросам. На самом же деле критик здесь просто кон¬

статирует своеобразие мышления типичного разночинца

70-х годов, который сосредоточил свое внимание на изу¬

чении миросозерцания потребностей и положения наро¬

да. Разночинец так увлеченно занимался этим, что во¬

просы «художественные» были отодвинуты на второй

план. Он освободился от присущей некоторым шестиде¬

сятникам односторонности в оценке Пушкина, он гор¬

дился и Лермонтовым и Тургеневым, но, с восторгом

прочитав «Анну Каренину», с большим вниманием изу¬

чал социологические труды Сен-Симона, Луи Блана

и Кампанеллы. Таков же и разночинец-писатель. Беда

его, «тяжкие теоретические грехи» (X, 12) не в исклю¬

чительном внимании к «вопросам», а в том, что изуче¬

ние многочисленных трудов не дало ему настоящего

философского развития.
В частности, слабости Г. Успенского в том, что неко¬

торые общественные вопросы ставятся и решаются им

неверно, в соответствии с ложными народническими тео¬

риями. Художественное достоинство Г. Успенского (как

и других беллетристов-народников) принесено «в жерт¬

ву ошибочному общественному учению» (X, 60).
Но исключительный интерес к «вопросам» сказался

и положительным образом в художественной практике

народников. Их беллетристика, по словам Плеханова,

«ищет... не человека вообще, с его страстями и душевными

движениями, а представителя известного общественного
218

класса, носителя известных общественных идеалов»

(X, 14).
Народническая беллетристика при всем мастер¬

стве своих авторов не всегда дает «резко очерченные»

характеры, как в тургеневских романах, во многом по¬

тому, что исследует «не душевные движения личностей,

а привычки, взгляды и, главное, общественный быт

массы» (X, 14).
С некоторыми оговорками (помня о таких художест¬

венных типах, как Иван Ермолаевич у Успенского, и о

тургеневском интересе к «носителю известных общест¬

венных идеалов») мы можем принять плехановскую

трактовку народнической беллетристики. Главное, что

плехановские характеристики подчеркивают неоснова¬

тельность и бесперспективность выводов, будто самое

существенное в народнической литературе есть то, что

объединяет ее с творчеством Тургенева и Толстого (т. е.

глубокое раскрытие психологии личности). Литератур¬

но-критический опыт Плеханова предупреждает против

того стремления «подтягивать» Успенского «под Турге¬

нева», которое в итоге может лишь принизить Успенско¬

го, ибо он все-таки сильно отстает от Тургенева в изо¬

бражении «душевных движений» личности.
Следовательно, в разделении писателей на «социо¬

логов» и «психологов» заключается определенный исто-

рико-литературный смысл.
«Две правды», «два типа писателей» — обычные сло¬

восочетания в литературной критике 70—90-х годов.

И всегда под этими определениями подразумевались

прежде всего различия в содержании произведений. При

всех полемических «издержках» и социологическом схе¬

матизме некоторых выводов попытки критиков той поры

выявить разновидности реализма заключали в себе по¬

лезный теоретический урок. Несомненно, что при любой

классификации типов реализма необходимо исходить

из особенностей мышления писателей, из содержания

произведений.
Очевидно, дело не только в самой структуре метода:

«саморазвитие» характера в реалистическом произве¬

дении (основная особенность этой структуры) не обла¬

дает таким индивидуальным своеобразием, по которо¬

му можно было бы определять типологические различия

в реализме. Некоторые утвердившиеся в науке термино¬
219

логические обозначения типов реализма лишний раз

убеждают в этом. Например, «социалистический реа¬

лизм». В основе определения этого типа реализма лежит

социально-исторический принцип (чего, кстати, нельзя

сказать о «критическом реализме»: эти слова, как писал

в свое время А. Лаврецкий, не отсылают нас ни к како¬

му времени, ни к среде, ни к общественной позиции

писателя)138.
Теоретико-литературная мысль в последние годы все

чаще приходит к выводам о том, что для уяснения сущ¬

ности реалистического метода важно понять социальную

типичность, которая воплощается в типических характе¬

рах, и социальный смысл обстоятельств, которые влияют

на логику данных характеров (В. Жирмунский: Основ¬

ная особенность реализма — в «социальности», писа¬

тель-реалист — «доктор социальных наук»139), — об¬

стоятельств, которые, влияют, конечно, не внешне, иначе

бы не создавалась иллюзия «саморазвития» характеров.

Чтобы осознать «верность» воспроизведения двух основ¬

ных «слагаемых» реалистического произведения — типи¬

ческих обстоятельств и типических характеров, чтобы

понять «механизм» взаимодействия между ними, следует

правильно и полно осмыслить их социальное содержа¬

ние.
Возвращаясь к Плеханову, необходимо заметить, что

его характеристика нового искусства в сопоставлении

со «старым», объективно заключавшая в себе классифи¬

кацию двух основных типов русского реализма, была

внутренне связана с типологической оценкой реализма

в более узком смысле этого понятия: и там и здесь в

основе лежал конкретный социально-исторический прин¬

цип.
138	Подобная терминологическая неупорядоченность серьезно ме¬

шает сопоставительному типологическому изучению русского --

«старого» и «нового» — реализма, тем более, что в классической

литературе «критического» реализма есть произведения, в которых

«>дельный вес» утверждающего начала значительно превосходит

пафос отрицания («Тарас Бульба», «Что делать?»), а произведения

социалистического реализма иногда сильны (в собственно художе¬

ственном отношении) именно этим пафосом. См. об этом: П. А. Ни¬

колаев. Реализм как теоретико-литературная проблема. В сб.:

«Советское литературоведение за 50 лет». Пзд-во Д\ГУ, 1967.
139	Сб. «Проблемы реализма в мировой литературе». М., Гос¬

литиздат, 1959, стр. 448.
220

СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО
К тем страницам сочинений Плеханова, где речь идет

о социалистическом искусстве, можно было бы поста¬

вить в качестве эпиграфа его слова, обращенные к про¬

летариату: «У вас должна быть своя поэзия, свои песни,

свои стихотворения. В них вы должны искать выраже¬

ния своего горя, своих надежд и стремлений» 14°.
В подобной категоричности заявления возможно, ко¬

нечно, увидеть некоторую логическую предпосылку недо¬

оценки Плехановым значения классического искусства

в духовной жизни пролетариата. Мысль об этой недо¬

оценке проскальзывала в литературе о Плеханове. И для

нее есть кое-какие основания. Они — в той же статье,

откуда взяты только что процитированные слова («Два

слова читателям-рабочим»). В ней, как известно, Плеха¬

нов говорит о невозможности для современного рабочего

понять «внутреннее содержание» пушкинского «Евгения

Онегина»141. Теперь это звучит парадоксально, но и

прежде даже у людей, привыкших думать о Плеханове

как о вульгаризаторе, это вызывало недоумение. Поче¬

му же рабочий не поймет содержания пушкинского

романа? Потому, что о характере главного действующе¬

го лица романа, по мысли Плеханова, людям тяжелого,

«подневольного» труда даже трудно составить понятие.
Естественно, могут возникнуть два нелестных для

плехановской концепции вывода. Во-первых, Плеханов

представляет слишком замкнутым внутренний, психо¬

логический мир общественных групп, классов, предпола¬

гает непроходимость границ между ними, мешающую

возникать даже частичному взаимному интересу и по¬

ниманию. Во-вторых, создается впечатление, будто Пле¬

ханов отрицает познавательный и эмоциональный инте¬

рес одного сословия к художественному произведению,

выражающему общественные воззрения другого сосло¬

вия — тем более, что у Плеханова в той же статье есть

и прямое высказывание на этот счет: «... поэтические

произведения, очень нравящиеся одному классу или

слою общества, часто теряют почти всякий смысл для

другого» 142.
140	Г. В. Плеханов. Искусство и литература. М., Гослитиз¬

дат, 1948, стр. 485.
141	Там же, стр. 484.
142	Там же, стр. 483.
221

Не анализируя подробно теоретическое содержание

последних слов, замечу, однако, что ни они, ни звуча¬

щие наивно слова о непонятности для рабочего жизни

скучающего дуэлянта, при всей их очевидной уязвимо¬

сти, не могут все же служить прочным основанием для

выводов, будто Плеханов отрицает роль старого искус¬

ства в жизни нового класса. Только поверхностный ум,

эклектический взгляд мог бы допустить такое порази¬

тельное противоречие: настойчивая, последовательная

апелляция к наследию и... ограничение его положитель¬

ного смысла хронологическими и сословными рамками

(напомню, что апелляция эта у Плеханова была всегда

с позиций рабочего класса).
У Плеханова не было такого противоречия, и многие

внешние парадоксы его суждений оправдываются исто¬

рическим контекстом. Плеханов писал свое обращение

к рабочему читателю в 1885 году, когда, с одной стороны,

проблема нового искусства была осознана необычайно

остро и для самого Плеханова, возможно, неожиданно

(он только что отказался от народнических догм) и ко¬

гда, с другой стороны, социалистического искусства еще

в сущности не было (Плеханов в той же статье писал о

поэме Гейне «Германия. Зимняя сказка», «как о «сла¬

бом зачатке поэзии рабочих» 143).
В периоды, когда рождаются новые теории, столь

часты случаи полемической заостренности мысли (в том

числе и вызванной полемикой с самим собой), что внеш¬

няя парадоксальность тезисов бывает почти закономер¬

ной.
Но дело, конечно, не только в специфических усло¬

виях полемической деятельности Плеханова. Дело, оче¬

видно, и в том, как понимал Плеханов уровень читатель-

ского сознания рабочего класса той поры 144. Проблема
143	Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 487.
144	Да н рабочий читатель тогда только появлялся. Глеб Успен¬

ский в письме в Общество любителей российской словесности в

связи с приветственным адресом от тифлисских рабочих поздравил

русскую литературу с «новым грядущим читателем, с новым, све¬

жим «любителем словесности» (Поли. собр. соч., т. X, кн. 2, 1954,

стр. 341). Плеханов с удовлетворением напоминал эти слова Успен¬

ского (IX, 290). Впоследствии, в 1911 году, вспоминая слова Успен¬

ского, Плеханов заметил, что в 80-е годы появление «читателя-

рабочего» многим казалось «почти невероятной новостью».

(Г. В. Плеханов. Литература и эстетика, т. I. М., Гослитиздат,

1958, стр. 381).
222

читателя тогда (как, впрочем, и в иные периоды) оказы¬

вала свое воздействие на различные литературно-эсте¬

тические концепции. Это не позволяет при рассмотрении

плехановской концепции литературного наследства

(с точки зрения его роли в нравственной жизни пролета¬

риата) ограничиваться недоуменными вопросами, а,

кроме того, заставляет с сомнением отнестись к попыт¬

кам представить Плеханова этаким прародителем про-

леткультовцев 145.
Метафизичность в решении вопроса о долговечности

искусства была свойственна позитивистам. Пытаясь эк¬

лектично соединить тезисы об «имманентном развитии»

искусства и о полной зависимости последнего от «соци¬

ально-биологической» организации общества, позитиви¬

сты в вопросе о старом и новом искусстве оказывались

чаще всего во власти второго тезиса. В «Основах пози¬

тивной эстетики» Луначарского можно прочитать:

«Вырастая вместе с определенной культурой, наукой и

классом, искусство вместе с ним и падает» 146.
Позиция Плеханова диалектичнее, хотя следует, ко¬

нечно, заметить, что ему не удалось совершенно четко

определить отношение пролетариата к классическому

наследию и выработать научные принципы изучения по¬

следнего. Это сделал Ленин, создавший учение о крити¬

ческом использовании наследства, о «двух культурах»,

давший образцы исследования классических художест¬

венных явлений. Но несмотря на преимущество ленин¬

ского теоретического опыта в этом отношении перед

плехановским, последний, разумеется, не может быть

оставлен без внимания и высокой оценки, тем более, что

плехановская позиция в этом вопросе в принципе не

противоречила ленинской методологии, а была внутрен¬

не связана с ней.
Методологической основой плехановской теории но¬

вого искусства в рассматриваемом аспекте является его

историческая концепция этапов духовного развития

человечества. Она выражена в следующих замечатель¬

ных словах: «В истории умственного развития человече¬

ства, как и в истории всякого развития, последующая
145	Тем более, что хорошо известны и прямые выступления Пле¬

ханова против богдановской теории «пролетарской культуры».
146	А. В. Луначарский. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 7. М.,

«Художественная литература», 1967, стр. 95.
223

фаз'а всегда тесно связана с предыдущей и вместе с тем

всякая последующая фаза не только отличается от пре¬

дыдущей, но во многих отношениях прямо противопо¬

ложна ей. Это общее правило, которое нужно помнить

при изучении всякого процесса развития» (X, 334).
Серьезная аналитическая работа Плеханова над

историко-литературным материалом, не носящая собст¬

венно академического характера, а осуществлявшая

идеологические, «утилитарные» цели (во имя интересов

современного рабочего движения) должна была приве¬

сти и привела Плеханова к мысли о преемственных свя¬

зях между новым и старым искусством. Плеханов даже

попытался найти в старом искусстве предпосылки и исто¬

ки нового, социалистического искусства. Логика исто-

рико-литературных размышлений привела Плеханова к

такому теоретическому выводу.
Доказательства тут очевидны.
Прежде всего имеет значение тот факт, что особенно

глубоко Плеханов стал думать о социалистическом

искусстве, исследуя народническую литературу. Причем

эти размышления были отнюдь не «по контрасту». Видя

специфику нового искусства в особом содержании, в осо¬

бом познавательном моменте, Плеханов с этой точки

зрения и рассматривал его предпосылки в народниче¬

ской прозе. В этом смысле и надо понимать следующее

замечание Плеханова об Успенском. Он писал, что пи¬

сатель своим творчеством подготавливал «почву для

совершенно иных взглядов на нашу народную жизнь»

(X, 116). Определяя одну из задач своего специального

исследования народнической литературы, Плеханов под¬

черкивал намерение показать возникновение в современ¬

ной литературе (и народнической, в том числе) принци¬

пиально новых тенденций, нового направления. Литера¬

турное народничество заключало в себе огромные позна¬

вательные возможности, ибо оно возникло из стремления

образованного разночинца выяснить весь характер

народной жизни. Но вследствие неразвитости обществен¬

ных отношений и при плохом знакомстве разночинца-

писателя с западноевропейским рабочим движением эти

познавательные возможности не могли осуществиться в

полной мере. Дальнейшее изучение народной жизни

показало, с одной стороны, несостоятельность народни¬

ческих беллетристов найти правильный ответ на вопрос,
224

что должен делать разночинец для народа, а с другой —

б каком направлении искать правильные ответы. Народ¬

ническая беллетристика, однако, в силу своего реализма

помогала осознавать это направление. В конце 1887 года

Плеханов писал С. М. Кравчннскому: «Я отдам нашим

народникам должную им дань уважения. Вместе с тем

я покажу, что в нашей беллетристике начинается, хотя

еще и робко и почти бессознательно, новое направление,

которое должно, наконец, ввести нашу общественную

мысль в ее зрелый период» 147.
Но это только одна сторона плехановской концепции

социалистического искусства, которая станет особенно

ясной, когда пойдет речь о трактовке Плехановым кон¬

кретных особенностей «нового направления».
Другая — в ней заключается наиболее существенная

особенность методологии Плеханова — состояла в соци-

ально-историческом обосновании этого направления.

Это конечно, естественно: нельзя предположить, чтобы

смена литературных направлений представлялась мар¬

ксисту имманентным явлением.
Такое обоснование закономерно вытекало из общей

плехановской концепции развития общественной мысли

во всех ее специфических формах. Красноречивым под¬

тверждением этому может служить его фундаментальная

«История русской общественной мысли». К сожалению,

в ней, как известно, не получили систематического осве¬

щения последние десятилетия XIX и первые годы XX ве¬

ка. Но судя по сохранившемуся плану последних глав

исследования, указанный принцип историзма оставался

для Плеханова всегда незыблемым. Тема настоящего

раздела заставляет с интересом обратить внимание, на¬

пример, на план двух (из последних девяти) глав

«Истории...» Глава XIV: «Развитие русской общест¬

венной мысли под влиянием роста рабочего движения»;

Глава XVI: «Освободительные идеи русской изящной

литературы 1881 — 1...» (лист оборван, очевидно, —

1905 г.)148.
147	«Историческим архив», 1956, N° 6, стр. 8.
148	Содержание глав: «Рабочее движение первой половины 90-х

годов. Кружки сознательных рабочих. Стачки. Их влияние на само¬

сознание рабочего класса и настроение интеллигенции. Широкое

распространение идеи Маркса в России. Литературные органы «ле¬

гального марксизма». Нго слабые стороны - «Союз борьбы за осво-
15 П. А. Николаев
225

Плеханов продолжал ту теоретическую деятельность,

начало которой было положено выступлениями Маркса

и Энгельса. Основоположники научного социализма,

обобщив опыт европейского искусства XIX века, пришли

к выводу о неизбежности принципиальных перемен в

этом искусстве. Они первыми поняли и определили эсте¬

тические принципы художников, близких к социалисти¬

ческой идеологии. Сложный процесс нового искусства

Маркс и Энгельс изучали с огромной заинтересованно¬

стью и активностью. Недаром свои знаменитые теорети¬

ческие суждения о реализме они высказали, рассматри¬

вая творчество «социалистических писателей» (Лас-

саль — «Франц фон-Зикинген», Каутская — «Старые и

новые» и т. д.). Современные исследователи убедительно

показали несостоятельность прежних представлений о

том, что Маркс и Энгельс лишь оставили «эстетическое

завещание», в котором якобы говорили только о воз¬

можности возникновения нового, социалистического ис¬

кусства 149. Нет, они обобщили реальные исторические

явления.
В этом отношении Плеханов следовал своим учите¬

лям.
В 80-е годы Плеханов не раз пишет о том, что «в Рос¬

сии начинается такое историческое движение», которое

способно вдохновить самого великого художника. Он

уточняет эту мысль: не весь исторический процесс капи¬

тализации страны, а лишь его положительные стороны,

то есть движение пролетариата. Закономерность подоб¬

ного плехановского предположения подтверждалась мно¬

гими обстоятельствами, подобно тому, как исторически

обосновывались тогда же слова Энгельса о том, что

полусознательные и сознательные попытки рабочего

класса добиться своих человеческих прав должны за¬

нять свое место в области реализма (ибо эти попытки
бождение рабочего класса». — «Изящная литература». — Влияние на

(нее) реакции восьмидесятых годов. — Новые мотивы художествен¬

ного творчества. — Отражение в беллетристике девяностых годов

идейной борьбы марксистов с народниками. — Беллетристы «Буре¬

вестника». — Новый оттенок буржуазного индивидуализма. (Его)

влияние на русскую художественную литературу. — «Русские дека¬

денты». (План «Истории русской общественной мысли» — АДП,

Ко 6243 ед. хр. Р. 36. 1-а, лл. 21—26).
149	См. об этом в кн.: А. Н. Иезуитов. Вопросы реализма в

эстетике Маркса и Энгельса. М., «Искусство», 1963, стр. 136.
226

уже «вписаны в историю»)150. Это осознавалось тогда и

многими крупными художниками Запада, что происхо¬

дило в значительной степени под влиянием социалисти¬

ческих идей, распространявшихся с необычной интен¬

сивностью 151.
В специфических условиях общественной, идеологиче¬

ской жизни России препятствием для такого художест¬

венного опыта, с точки зрения Плеханова, могли быть

только народнические догмы. Под влиянием последних

беллетристы «пока еще... охотнее изображают гибель ста¬

рого, чем появление нового» 152, упорно поворачиваясь к

будущему спиной. Поэтому он и связывал расцвет ново¬

го направления в литературе с освобождением от этих

догм, с глубоким пониманием позитивных моментов

исторического процесса. «Надо надеяться,.— писал

он, — что с исчезновением народнических предрассуд¬

ков у нас явятся писатели, сознательно стремящиеся к

изучению и художественному воспроизведению положи¬

тельных сторон этого процесса. Это будет большим ша¬

гом вперед в развитии нашей художественной литера¬

туры. И чтобы сделать такой шаг, художникам не нужно

заглушать в себе то сочувствие к народной массе, кото-

рое составляло самую сильную и самую симпатичную

сторону народничества. Совсем нет. Характер сочувст¬

вия, конечно, будет уже не тот. Но от перемены он толь¬

ко усилится» (X, 131).
Третья особенность рассматриваемой теоретико¬

эстетической концепции Плеханова состоит в признании

возможности возникновения и расцвета нового искус¬

ства в досоциалистическую формацию. Эта мысль имела

принципиальное значение.
Далеко не все русские марксисты признавали такую

возможность. Ее отрицал, например, Боровский, исходя

из своих представлений о социальной психологии и двух

формах познания: научной и художественной. Будучи
150	К. Маркс н Ф. Энгельс об искусстве, т. 1, 1957, стр. 11.
При исследовании плехановских взглядов подобное обстоя¬

тельство заслуживает внимания, ибо в нем заключался один из ис¬

точников веры Плеханова в социалистическую литературу. Соответ¬

ствующий материал впервые хорошо систематизирован в кн.:

С. М. Петров. Проблемы реализма в художественной литературе,

стр. 195—200.
152	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 245.
15*
227

убежден, что «эстетическая идеология» возникает после

политической — тогда, как класс осознает себя и рож¬

дается «творческая психика» этого класса, Боровский

отрицал существование в начале XX века пролетарской

литературы: пролетариат пока составляет незначитель¬

ную культурную силу, в его среде не созрела «творче¬

ская пролетарская психика» ,53. Сомневаясь в том, что

до своей «эстетической идеологии» дорос пролетариат

европейский, Боровский не колебался в этом вопросе

относительно русского: «... если бы у нас появился вдруг

крупный, чисто пролетарский талант, это был бы очень

интересный феномен» 154.
Известно, что и западноевропейские марксистские

теоретики искусства Поль Лафарг и Франц Меринг сом¬

невались в том, что новое искусство может развиваться

до возникновения нового общества 155. Это был крупный

теоретический просчет. Он вытекал из прямолинейного,

упрощенного понимания социального детерминизма

искусства и всех надстроечных, идеологических катего¬

рий, которые, как известно, совсем не обязательно долж¬

ны вырастать на основе определенной социально-эконо¬

мической формации. Они могут предшествовать ей.
153	В. В. Воронений. Лнтсратурио-критические статьи,

стр. 316.
154	Там же. Мысль о возникновении идеологической формы на

основе, так сказать, количественных показателей, с учетом «удель¬

ного веса» того класса, об идеологии которого идет речь, была

«ахиллесовой пятой» многих русских марксистов. В сущности имен¬

но указанная мысль была одной из причин колоссальной ошибки

Плеханова в 1917 году — но уже относительно политической идео¬

логии (революция не приведет к диктатуре пролетариата, ибо по¬

следний не составляет большинства в русском обществе). В области

«эстетической идеологии» Плеханов не оказался таким метафизи¬

ком.
155	Характерны в этом смысле слова Лафарга: «Пролетарии,

сделавшиеся придатком крупных индустриальных механизмов, утра«

тили прекрасный дар поэтического выражения, дар, которым обла¬

дают варвары-дикари, а также полуцивплизованные крестьяне...

(Поль Лафарг. Литературно-критические статьи. М., 1930,

стр. 214). Аналогична мысль Меринга: «Пока кипит горячая борьба,

из его (пролетариата. — П. Н.) утробы не может родиться и не ро-

дится великое искусство» (Франц Меринг. Литературно-критиче¬

ские статьи. М.—Л., 1964, стр. 408). Впрочем, Меринг вовсе не отри¬

цал значение этой борьбы для искусства: «...разгорающееся пламя

рабочего движения» бросает на искусство свой «отсвет» (там же,

стр. 342).
228

Укажу в этой связи на одно из замечаний Плеханова,

относящееся к его учению об общественной психологии:

процесс, переживаемый в конце XIX века европейским

пролетариатом, состоит в том, что «его (пролетариа¬

та. — П. Н.) психология уже приспособляется к новым

будущим отношениям производства» (XII, 200). Отме¬

ченная выше ошибка родственна той, которая отрицает

развитие теории, если не развита соответствующая

практика. Такая концепция могла бы, например, отри¬

цать самую возможность существования в XIX веке

цельного марксистского искусствознания, поскольку

тогда не было развитого социалистического искусства.

Однако для правильного анализа процесса возникнове¬

ния в конце XIX века научной теории искусства есть

верные методологические основания. Это положения

Ленина (в его книге «Что делать?») о стихийном дви¬

жении пролетариата к социализму и о правильной, науч¬

ной теории социализма. Ленин писал: «...в России тео¬

ретическое учение социал-демократии возникло совер¬

шенно независимо от стихийного роста рабочего движе¬

ния, возникло как естественный и неизбежный резуль¬

тат развития мысли у революционно-социалистической

интеллигенции» 156.
То же самое можно было сказать и относительно раз¬

вития в этот период новой литературы и ее теории.
Несомненно, что основным источником научной тео¬

рии нового искусства были прежде всего общие идеи

научного социализма. Что же касается вопроса о влия¬

нии художественной практики на указанную теорию, то

здесь можно воспользоваться такой аналогией. Подоб¬

но тому, как в старых идеологических системах сущест¬

вуют предпосылки для новых, в досоциалистической

литературе были такие тенденции и особенности, которые

могли наталкивать мысль на необходимость принципи¬

альных перемен в художественном изображении дейст¬

вительности. Такие тенденции существовали как в лите¬

ратуре, далекой от идей научного социализма, но за¬

ключавшей в себе высокую степень художественной

правдивости, так и в литературе, художественно менее

глубокой, но некоторыми сторонами своего содержания

(скажем, доктринами утопичесокго социализма) прибли¬
156	В. И. Л с и и її. Поди. собр. соч., т. 6, стр. 31.
229

жающейся к научно-социалистической идеологии. Из¬

вестно, что на таком материале (творчество народников

и Л. Толстого) Ленин развил идеи, которые имеют пря¬

мое отношение к теории новой литературы (прежде всего

его концепция «сознания» и «понимания»: по логике

Ленина, устранение противоречий между этими сторо¬

нами мировоззрения приводит к научному историзму

мышления, без чего художник не может достичь высше¬

го типа реализма).
В этом смысле имеет принципиальное значение и тот

факт, что концепция пролетарской литературы (так ча¬

ще всего называлась тогда социалистическая литера¬

тура) создавалась в России в конце 80-х годов — именно

в статьях Плеханова о народниках-беллетристах —

за несколько лет до появления первых произведений

этой литературы.
Если же и в целом рассматривать плехановскую тео¬

рию нового искусства в свете ленинской методологии, то

можно будет увидеть, что ей свойствен историзм и что

она внутренне противостоит поверхностным схемам.
В чем же конкретное'содержание этой теории? Ответ

надо искать прежде всего в указанных статьях о народ-

никах-писателях, где Плеханов выступил провозвестни¬

ком пролетарского этапа в истории русской литературы.
Как мы знаем, теперь сняты упреки Плеханову в том,

что он будто бы механически противопоставлял две

стороны мировоззрения писателя: теоретическую и соб¬

ственно художническую. Анализ показал, что Плеханов

занимался не механическим противопоставлением, а

определением двух специфических форм общественного

сознания писателя и что есть основания видеть сходство

плехановской методологии с ленинской. Он обнаружил

противоречия Г. Успенского в решении многих проблем,

заметив при этом, что сильная сторона взглядов Успен¬

ского, определяемых знанием конкретных сторон дейст¬

вительности, всегда находит свое воплощение в реали¬

стических принципах изображения, а слабая — в теоре¬

тических построениях, как правило, не опирающихся на

конкретное знание действительности 157.
157	Собственно, в этом состояла одна из интересных теоретнче-

:ких особенностей историко-литературной концепции Плеханова,

легко обнаруживающаяся в его суждениях не толі,ко о Льве Тол¬

стом, но даже и о Чернышевском.
230

Мы уже знакомы с этими положениями Плеханова,

но здесь их было необходимо еще раз напомнить пото¬

му, что в них и заключается теоретическая предпосылка

его конкретных представлений о писателе нового типа и

о литературе нового направления.
Что ограничивало, с точки зрения Плеханова, худо¬

жественное познание русскими писателями действитель¬

ности? Отсутствие последовательности и историзма в

понимании ее. Историческая задача, вставшая перед

русской литературой в конце XIX века, могла быть осу¬

ществлена до конца в том случае, если бы писателям

удалось преодолеть противоречия своего миропонима¬

ния.
Разумеется, для Плеханова единственной действен¬

ной возможностью в этом отношении мог быть только

исторический материализм.
Еще Луначарский обратил внимание на мысль Пле¬

ханова о том, что художник может перейти на сторону

пролетариата, отказавшись, скажем, от буржуазной

идеологии, только в том случае, если он овладеет теоре¬

тическим пониманием всего хода исторического движе¬

ния 158.
В «Монистическом взгляде...», разъясняя Н. Михай¬

ловскому задачи «новой исторической теории», Плеха¬

нов воспользовался для обозначения общественных от¬

ношений тем термином, которому идеолог народничества

придал иронический оттенок: «экономическая струна».

Трудная проблема научного истолкования исторического

процесса, по мысли Плеханова, начинается с выяснения

особенностей именно этой «струны». Высказанная в той

же работе надежда на появление совершенно нового

типа художника опиралась на убежденность как раз в

том, что такой художник будет понимать «железные за¬

коны» движения «струны» (VII, 237).
Все это, конечно, аксиомы исторического материа¬

лизма, приложимые к любому акту познания общест¬

венной жизни. Дело, однако, в том, что у Плеханова есть

искусствоведческие и теоретико-литературные аспекты

подобных историко-материалистических рассуждений.
158	См. А. В. Луначарский. Критика и критики. М., Гослит¬

издат, 1938, стр. 256. К сожалению, он неверно интерпретировал эту

мысль.
231

Плеханов понимает, во-первых, диалектику, специфич¬

ность связей между «струной» и ее надстроечными, идео¬

логическими категориями, а во-вторых, самое специфич¬

ность этих категорий. В том же месте «Монистического

взгляда...», где он выражает надежду на появление мно¬

гих художников, могущих понимать «законы струны»,

Плеханов заявляет, что это лишь одна сторона дела.

Другая, по его словам, состоит в том, чтобы понять и

показать, «как на струне», и именно благодаря ее дви¬

жению, вырастает «живая одежда» идеологии» (VII, 237).

Плеханов ссылается на мысль Маркса о необходимости

строго различать экономическое состояние эпохи и со¬

стояние ее идей. Лишь эклектики легко решают этот

вопрос при помощи тезиса о «взаимодействии», понято¬

го упрощенно.
Это трудная проблема, и в области искусства здесь

не обойтись без специфических, художественных момен¬

тов познания. Художник, исследующий, изображающий

человеческую психологию, не может не показать, как

она «приспособляется» к экономической «струне». Это

так. Но это приспособление, с точки зрения историче¬

ского материализма, есть чрезвычайно сложный процесс.

Чтобы понять его ход и наглядно его представить, нуж¬

ны, по словам Плеханова, «талант художника», «поэти¬

ческая фантазия», «фантастичность догадок» (VII,

237) 159. Тут можно говорить лишь о терминологической

неточности, но не об уступке идеализму. Мы просто

встречаемся с естественным желанием избежать вуль¬

гарно-социологической ошибки. Суть же дела, по Пле¬

ханову, состоит в конечном счете в том, что как бы

глубоко художник ни понял исторические закономерно¬

сти, как бы ни осознал социально-экономический детер¬

минизм человеческой психологии, он не достигнет серь¬

езного творческого результата, если это понимание

останется лишь теоретической стороной его мировоззре¬

ния.
Плеханов писал: «...можно с уверенностью сказать,

что всякий сколько-нибудь значительный художествен¬

ный талант в очень большой степени увеличит свою
159	Интересна и ссылка Плеханова на И. Тэна: «Отметить здесь

его соображения о необходимости художественного чутья для оцен¬

ки исторических эпох». «Литературное наследие Г. В. Плеханова»,

сб. III, стр. 312.
232

силу, если проникается великими освободительными

идеями нашего времени. Нужно только, чтобы эти идеи

вошли в его плоть и в его кровь, чтобы он выражал их

именно, как художник» (XIV, 178—179).
Эта мысль, конечно, имеет значение для всех этапов

развития искусства, в том числе и для современного.
Когда речь идет об идейно-художественных просче¬

тах наших современных писателей, то часто возникает

единственно верное объяснение их причин: хорошая

осведомленность этих писателей в истинно научных тео¬

риях не повлияла на глубокое и конкретное осознание

жизненных ситуаций, которые писатели захотели изоб¬

разить, теоретическое мышление, если возможно так

сказать, не стало мышлением художественным. Только

при органическом единстве двух форм сознания возмож¬

но наиболее полное торжество реалистических принци¬

пов изображения и высокая художественность.
Подобные выводы вытекают из рассуждений Плеха¬

нова, касающихся и досоциалистической и социалисти¬

ческой литературы.
В первом случае мы встречаемся с распространенным

явлением: из негативных оценок вырисовывается пози¬

тивная теоретическая программа.
С литературоведческой точки зрения Плеханова, не¬

которые художественные слабости народнической бел¬

летристики обусловлены не преобладанием у авторов

интересов к общественным вопросам над собственно

литературными, а преимущественно тем, что вопросы

были поставлены неверно. Плеханов пишет: «художест¬

венное достоинство произведений названных (т. е. народ¬

нических.— П. Н.) беллетристов принесено было в жерт¬

ву ошибочному общественному учению» (X, 60).
Одна из этих художественных слабостей имеет изве¬

стное историческое оправдание. Отсутствие резко очер¬

ченных характеров, тонкого психологического рисунка в

народнической прозе Плеханов объясняет народниче¬

ским взглядом на крестьянство как на нечто «сплош¬

ное». А подобный взгляд вполне мог возникнуть тогда,

когда личности, ставшие предметом художественного

изображения, не достигли высокой ступени умственного

и нравственного развития, когда они еще не живут, по

выражению Плеханова, «исторической жизнью». То есть,

как говорит Плеханов, «сплошной» характер земледель-
233

чесного населения не дает большого простора для раз¬

маха художественной кисти» (X, 60).
Такое объяснение и в самом деле звучит некоторым

оправданием творческих слабостей народников-беллет-

ристов. Но это, разумеется, лишь частичное и, так ска¬

зать, условное оправдание. «Сплошное» переставало

быть «сплошным», и необходимо было увидеть в про¬

цессе расслоения в деревне положительные явления,

ведущие к духовному развитию личности. Народники

не поняли подобных явлений, отчего и пострадало худо¬

жественное достоинство их произведений.
Именно так, литературоведчески, в теоретико-лите¬

ратурном плане, а не в аспекте «чистой» социологии,

ставит вопрос Плеханов. Его интересуют поиски точки

зрения, которая «могла бы примирить требования худо¬

жественности с... интересом к общественным вопросам»

(X, 60). Но имеют ли все эти рассуждения отношение

к вопросу о новом искусстве? Конечно, самое прямое.

Из подобной теоретической предпосылки следует, что

для Плеханова социалистическая литература не могла

отличаться от старой лишь верной теоретической «до¬

бавкой». Из нее следует, что новое искусство должно

представлять единство принципов художественности и

теоретических представлений художника. И не просто

единство, а новое соотношение. Основной эстетический

критерий художественности, выраженный Плехановым

наиболее отчетливо в статье о В. Быстренине (нельзя,

чтобы действующее лицо в произведении было «неоду¬

шевленным рассуждением на данную психологическую

тему», плохо, когда в действиях героев «совсем нет внут¬

ренней необходимости» 160, оставался, конечно, неизмен¬

ным и тогда, когда формировалось представление о но¬

вом искусстве. И самые верные теории не могли гаран¬

тировать творческий успех художника — это элементар¬

ная истина.	- ~
Существеннее то, что этот неизменный эстетический

критерий Плеханов, говоря о новом искусстве, дополнил

важными теоретическими соображениями.
Выше шла речь о поисках Плехановым точки зрения,

которая могла бы «примирить требования художествен¬

ности с... интересом к общественным вопросам». Разу¬
100 Г. В. Плеханов. Искусство п литература, стр. 618.
234

меется, он нашел ее, эту «точку зрения интересов про¬

летариата» (X, 61), к которой и должна была бы

примкнуть разночинная интеллигенция 80-х годов.

И только в этом случае писатели могли бы понять

«смысл нашей поворотной эпохи» и — как следствие та¬

кого понимания — «придать своим произведениям высо¬

кое общественное и литературное значение» (X, 61).
Но в данном случае интересна не сама по себе эта

точка зрения. Важен теоретико-литературный аспект ее

освещения у Плеханова.
В конце статьи о Г. Успенском Плеханов детально

анализирует рассказы из цикла, являющегося в сущно¬

сти повестью С. Каронина «Снизу вверх», где главное

действующее лицо — молодой крестьянин Михаил Лу¬

нин. Пристальный интерес Плеханова к последнему вы¬

зван тем, что взгляды Лунина во многом отличаются от

воззрений таких персонажей Успенского, как знамени¬

тый Иван Ермолаевич. Причина этого различия — в иму¬

щественном положении Михаила, который близок к

полному разорению. Но последнее обстоятельство

является в известной степени и крупным преимуществом

Михаила, для которого невозможность спокойно зани¬

маться «земледельческим трудом» оказывается причи¬

ной для размышлений о собственной судьбе.
Стало быть, как это ни звучит парадоксально, у Лу¬

нина более основательные, чем у Ивана Ермолаевича,

предпосылки для духовного самосознания. В этом

смысле положительную роль играет и процесс деклара¬

ции, который проходит Михаил, покидающий после

столкновения со старшиной и кулаком, деревню. Поло¬

жительную— потому, что этот процесс не завершает

социальную судьбу Лунина, а является лишь переход¬

ным периодом в ней. Лунин в конечном итоге оказы¬

вается в таком сословном положении, которое для Пле¬

ханова, разумеется, куда выше крестьянского — в про¬

летарском. Плеханов чрезвычайно внимательно, с уди¬

вительным пристрастием выявляет все преимущества,

все интеллектуальные и нравственные последствия та¬

кой социальной эволюции крестьянина. Городской

неземледельческий труд не поглощает всей мысли, всего

духовного существа человека; возникают интересы, ле¬

жащие вне сферы его труда, пробуждаются многие

духовные потребности, ибо, как говорит Плеханов, ссы¬
235

лаясь на мысль Маркса, «жизнь рабочего начинается

только тогда, когда оканчивается его работа» (X, 55).
Духовное развитие Михаила Лунина приводит его к

вопросу, над которым билась и интеллигенция: что

делать, чтобы избавить трудящийся люд от материаль¬

ной бедноты и нравственных унижений? «В лице Михай-

лы, — пишет Плеханов, — сам народ, «снизу вверх»,

подошел к этому роковому вопросу» (X, 59). Это, дейст¬

вительно, замечательная нравственная эволюция. И, ко¬

нечно, Плеханов с большим сочувствием отнесся к ее

изображению.
Но как же ответил на вопрос «что делать» Михаил

Лунин, а вместе с ним и сам автор?
Размышляя над этим, Плеханов пришел к неутеши¬

тельным выводам относительно теоретических взглядов

и творческих принципов Каронина. Здесь-то и была по¬

ставлена Плехановым проблема, представляющая тео¬

ретико-литературный интерес.
Исследование логики развития характера Михаила

Лунина приводит Плеханова к следующему предполо¬

жению.
Деятельная натура, человек, осознающий свой долг

перед народом, Михаил мог бы снова оказаться в де¬

ревне, что вполне отвечало бы желанию самого автора.

Но что бы делал Михаил в деревне? Совсем не то, что

от него ожидали бы народники, и автор, в том числе,

ибо они не поняли до конца, что с ним произошло.
Плеханов сомневался в том, что этот новый интелли¬

гент, уже давно видевший деревенскую «безурядицу»,

может восхищаться, подобно народникам, «стройностью

крестьянского миросозерцания». Сделавшись развитым

человеком, говорит Плеханов, Лунин не захотел бы не¬

сти в народ то учение, которое в лице своего самого

даровитого представителя пришло к безотрадному вы¬

воду: «остановить шествие цивилизации не можешь, а

соваться не должен». Напротив, он захотел бы бороться

против этой цивилизации, но непременно воспользовав¬

шись ее плодами. То есть он стал бы, заключает Плеха¬

нов, «передовым борцом пролетариата» (X, 59).
Такова логика характера главного героя повести, та¬

ков ее объективный смысл, или, как пишет Плеханов,

ее «мораль». Беда, однако, в том, что сам автор не по¬

нимает этой логики, этого смысла, чему причиной,
236

конечно же, народнические представления Каронина.

И это непонимание сузило его художественные возмож¬

ности, помешало нарисовать картину более исторически

содержательную и правдивую, чем та, что нарисована.

Говоря об объективном смысле, «морали» повести Ка¬

ронина, Плеханов пишет: «...как обогатилась бы его

художественная деятельность, если бы он сознал эту

мораль!» (X, 59). Но правоверному народнику, каким

является Каронин, сделать это, конечно, трудно. Поэто¬

му естественно, что Каронин как художник не пытается

подчинить свое изображение Михаила Лунина логике

развития этого характера. Напротив, он готов высту¬

пить против этой логики.
Соответствие между теоретической и художественной

мыслью автора и закономерностями изображаемой им

жизни наблюдается до определенного момента, до тех

особенностей жизни, которые могут быть осмыслены

лишь с позиций научного социализма. Это вообще ха¬

рактерно для классического реализма. Наступающее за¬

тем, с указанного момента, несоответствие говорит об

исторической ограниченности прежних реалистических

принципов.
Констатировав подобное несоответствие и заботясь

об его устранении, Плеханов тем самым в сущности

определяет новые принципы реалистической типизации.

Естественно искать в логике его рассуждений ключ к

познанию метода такого реализма, который впоследст¬

вии получил название социалистического или утверж¬

дающего. Современная теоретическая мысль, ищущая

определений этого метода, может получить опору в кон¬

цепции Плеханова. Да так оно подчас вольно или не¬

вольно и происходит.
Теоретическое определение метода (именно метода,

а не вообще особенностей) нового реализма некоторые

исследователи верно ищут, анализируя логику утверж¬

дения положительных идеалов и характеров в художест¬

венном произведении.
Если это утверждение происходит по законам «само¬

развития» идеалов и характеров, а не по теоретической

«норме» автора, то есть основания говорить о торжестве

реалистических принципов. По в классическом реализме

подобная «нормативность» была правилом, что и приво¬

дило к отступлению от реализма, ибо «норма» не была
237

научной, не выражала понимание художником подлин¬

ных перспектив исторического развитии общественной

жизни, ее положительных тенденций.
Когда же полностью исчезает противоречие между

такой «нормой» и закономерностями изображаемой

жизни, тогда и возникает новый художественный метод

или, вернее, новое (принципиальное новое) качество

реалистического метода. Строго говоря, одним из самых

главных признаков метода утверждающего или социа¬

листического реализма, отличающих его от классиче¬

ского, является такое изображение положительных ха¬

рактеров, которое исторически правдиво, находится в

полном соответствии с их внутренней логикой, законо¬

мерностями развития.
Ясно, что при этом любая из данных «норм» стано¬

вится иной: она всегда связана с верным пониманием

перспектив развития жизни.
Интересен в этом смысле, например, сравнительный

анализ Плехановым реализма и символизма. Плеханов

не отрицает возможности для художника выйти «за пре¬

делы данной действительности» (XIV, 197). Но он не

считает приемлемым для этих целей путь символов, по¬

скольку он ведет в область абстракций, которые, с од¬

ной стороны, обескровливают художественный образ, а

с другой — и вообще плохо осуществляют познаватель¬

ные задачи. Выйти за пределы данной действительности

и произнести «волшебные слова, вызывающие образ бу¬

дущего» (Гегель) можно лишь тогда, говорит Плеханов,

когда понят «смысл данной действительности» и опреде¬

лено «направление ее развития» (XIV, 198).
Способность нонять смысл общественного развития—

признак силы определенного класса. Символизм же —

«нечто вроде свидетельства о бедности». «Когда мысль

вооружена пониманием действительности, ей нет надоб¬

ности идти в пустыню символизма» (XIV, 198).
Как видим, Плеханов вновь связывает воедино тео¬

ретико-познавательные возможности художника с его

творческим методом. Поскольку же здесь в сущности

символизм сопоставляется не только с классическим

реализмом, а и с новым его качеством, то получается,

что новая, высшая форма реализма соответствует по¬

знавательным потребностям нового, самого сильного в

истории класса.
238

Суждения Плеханова о новом методе имеют широ¬

кое искусствоведческое значение, затрагивая самые раз¬

личные стороны искусства. В частности, они касаются и

вопроса о художественности. Суждения Плеханова поз¬

воляют делать вывод, что хотя новый метод не порож¬

дает автоматически более высокую художественность 161,

он является ее прочной основой. Во всяком случае 'не¬

способность художника овладеть такіим методом тогда,

когда многое, казалось бы, подготавливает это, ограни¬

чивает творческие возможности писателя, уменьшает

художественное достоинство его произведений.
В этом смысле и можно понять рассуждения Плеха¬

нова о Каролине (и отчасти о Г. Успенском), прежде

всего замечание о том, что если писатель не поймет

«мораль» своей повести, это повредит его дальнейшей

литературной деятельности.
Так, в процессе исследования народнической литера¬

туры вырабатывалось у Плеханова представление о но¬

вом реалистическом искусстве, с качественными измене¬

ниями его метода, с иными критериями художественно¬

сти. Оно, это представление, не вылилось в теоретиче¬

ские формулировки, но хорошо подготавливало их.
Много лет спустя, когда в России появилась проле¬

тарская литература и Плеханов активно ее воспринял и

приветствовал, его суждения об особенностях нового

реализма не изменились. Он лишь повторил их — что

было дополнительным подтверждением целостности и

последовательности данной концепции Плеханова.
Разумеется, вследствие известной эволюции своих

политических воззрений к меньшевизму Плеханов не

смог быть до конца объективным в оценке некоторых

сторон содержания произведений Горького (неприятие

горьковского одобрения большевистской тактики). Эта

эволюция помешала Плеханову понять историческую

роль Горького столь же глубоко, как понял ее Лёнин,

но она, эта эволюция, к счастью, не помешала все же

Плеханову увидеть в Горьком большого художника.

Лучше всего это показывает его оценка горьковской

«Жизни Матвея Кожемякина», в которой «мастерскою

рукою» изображен процесс «брожения» в русском об¬
161	Так полагает В. Назаренко в статье «Идейность и художе¬

ственность». «Звезда», 1962, № 2—8.
239

ществе. Книга вызвала у Плеханова аналогично с неко¬

торыми романами Бальзака, воспроизводящими психо¬

логию французского общества в первые десятилетия

XIX века (XXIV, 341).
Вообще отношение Плеханова к Горькому, как ху¬

дожнику, оставалось неизменным даже тогда, когда

Плеханов резко критиковал писателя за «богостроитель¬

ские» її ідей. Это особо подчеркивал и сам Плеханов.

Р. М. Плеханова вспоминает: «Алексей Максимович

дружественным тоном сказал Георгию Валентиновичу:

«Строго Вы, Георгий Валентинович, отнеслись к моей

«Исповеди». Здорово пробрали меня. На что Георгий

Валентинович ответил, что,.ставя высоко его художест¬

венный талант, он считал своей обязанностью решитель¬

но восстать против того, что он считал вредным в идео¬

логических взглядах его как социалиста»162. А далее,

как явствует из того же свидетельства, Плеханов заявил

о своей готовности отметить в печати отказ Горького от

его «мистической» точки зрения.
Все эти примеры интересны в том смысле, что побу¬

ждают пересмотреть существующую в нашей научной

литературе точку зрения на плехановскую оценку миро¬

воззрения и творчества Горького 163.
Принято, например, считать, что в марксистской кри¬

тике той поры наиболее объективна концепция Воров¬

ского. Последняя и в самом деле представляет научный

интерес. Допустив преувеличения в оценках публицисти¬

ческой, «пропагандистской» стороны «Матери» Горького,

будто бы плохо аттестующей роман как художественное

произведение, Воровский, однако, не выразил сомнения

в его идейной правдивости. В этом принципиальное пре¬

имущество критики Воровского перед плехановским
162	АДП, № 11478, ед. хр. 12.2, л. 8.
163	М. Лифшиц, не предпринимая никакой попытки анализиро¬

вать материал, отказал Плеханову в способности правильно оценить

позицию Горького после 1905 года. Основание — чисто априорное:

«Ведь для него (Плеханова. — П. //.) расчет между философской

тенденцией писателя и художественным опытом всегда был... пря¬

мым и однозначным, всегда складывался в пользу теоретического

мышления, если не говорить © чисто формальном мастерстве»

(М. A. Л и ф пі и ц. Вместо введения в эстетику А. В. Луначарского.

В кн.: А. В. Луначарский. Собр. соч., т. 7. М., 1967, стр. 605).

Очень это похоже на чистейший логизм, в котором любили в 30-е

годы (в том числе и Лифшиц) упрекать Плеханова.
240

суждением, объясняемое прежде всего тем, что Боров¬

ский осознавал (в отличие от Плеханова) категорию пар¬

тийности в ее высшем историческом содержании. Это

объясняет и своеобразие анализа Воровским горьков¬

ской «Исповеди».
Если в плехановском пафосе отношения к «Матери»

и «Исповеди» есть много общего, то для Воровского

«Исповедь» — свидетельство резкого отхода писателя от

идей революционного романа. Более того, самый факт

создания «Матери» для Воровского — одна из гарантий

возвращения Горького на прежний активный путьидей-

ного развития, источник убеждения, что «богостроитель¬

ство» Горького — явление временное.
Вот это убеждение (а в сущности предположение164)

противопоставляют иногда позиции Плеханова. Истина,

однако, в том, что, считая главной ошибкой Горького в

«Исповеди», естественно, не отказ от большевистской

тактики, а «богостроительство» кт таковое — в фило-

софско-идеалистическом содержании понятия, Плеханов

так же, как и Боровский, видел в этом не последова¬

тельно защищаемую концепцию, а временное заблуж¬

дение писателя. Иначе были бы невозможны приведен¬

ные выше плехановские оценки Горького.
Словом, и в этом вопросе Плеханов не очень расхо¬

дится с тогдашней марксистской критикой, с воззрения¬

ми русских социал-демократов той поры 165.
164	«Является ли это новое настроение автора (Горького.—

П. Н.) прочным и длительным или оно лишь переходная ступень к

какому-нибудь новому повороту мысли... на эти интересные вопро¬

сы сможет ответить только будущее» (В. В. В о р о в с к и й. Лите-

ратурно-крнтические статьи, стр. 271).
165	Не является исключением и его скептическая характеристика

раннего Горького, вернее, некоторой романтической поэтизации бо¬

сячества в рассказах молодого писателя (АДП, инв. № 1052. В. 6.37,

л. 3). Воровский обычно в Э7'ом случае объявляется критиком, отри¬

цавшим идеализацию босячества Горьким. Однако точка зрения Во¬

ровского сложнее. Он много сделал, чтобы доказать несостоятель¬

ность такой трактовки рассказов, которая сводила весь их пафос

к «неудержимому культу босяков» («Литературно-критические ста¬

тьи», стр. 257). Но он же и писал, что Горький «разделался со

своей идеализацией босячества» (там же, стр. 273).
Это не должно нас удивлять. По отношению к рассказам моло¬

дого Горького, отличавшимся остротой проблематики, социал-демо¬

кратам было трудно проявить достигнутую лишь в наше время

историко-литературную объективность. Укажу на авторитетное сви¬

детельство В. Д. Бонч-Бругвпча. Та «точка зрения пролетариата»
16 П. А. Николаев
241

Важно и другое. Не изменив своего отношения к

Горькому-художнику, Плеханов вместе с тем остался

верен многим прежним теоретико-литературным поло¬

жениям. И здесь он был далек от вульгарного социоло¬

гизма Шулятикова. Мысль Плеханова о новой литера¬

туре по-прежнему опиралась на понимание специфики

искусства.
Как свидетельствовал сам Плеханов (в письме

А. М. Коллонтай от 9 января 1909 г.), его интерес к ли¬

тературным вопросам в эти годы усилился166. Естест¬

венно, это касалось и пролетарского искусства. Обстоя¬

тельства идейно-литературной жизни первого десятиле¬

тия века и новый художественный материал, однако,

побуждали Плеханова сосредоточить внимание на но¬

вых сторонах проблемы пролетарского искусства.
Это было время, когда в определенных кругах интел¬

лигенции пользовались популярностью идеи знаменитой

«троицы» — Гиппиус, Мережковский, Философов. «Это

нечто очень слабое, хаотичное, ничтожное, — писала
А.	М. Коллонтай Плеханову в ответ на его письмо,— и

успех их объясняется только вообще повышенным инте¬

ресом к «религиозным исканиям». Если б Вы что-нибудь

написали на эту тему, если бы Вы внесли трезвую, науч¬

ную ноту в этот «мистический» детский лепет...» 167.
На этот призыв Плеханов отвечал тщательным ис¬

следованием социально-философских основ русского де-

каденса.
Рассматривая различные формы русского «богосочи-

нительства» и, в частности, те, к которым тяготела упо¬

мянутая «троица», Плеханов увидел в них особенно не

приемлемые для себя идейные предпосылки (статья

<Ю так называемых религиозных исканиях в России»).
(обычная формула того времени), с какой вообще смотрела тогда

революционная интеллигенция на литературу, применительно к горь¬

ковским рассказам конкретно выглядела в освещении Бонч-Бруевича

так: «Челкаш» привлек этих читателей новизной, свежестью манеры

изображения, великолепными картинами жизни, но их отталкивало

чрезмерное сочувствие писателя люмпен-пролетарию, и в результате

они видели в «Челкаше» даже «апологию разнузданности страстей».

«Коновалов» нравился больше, ибо в герое — «рабочая сила»

(В. Д. Бонч-Бруевич. Воспоминания. М., Гослитиздат, 1968,

стр. 98—100).
166	АДП, N° 5137, ед. хр. А. 86, 4, л. 1.
167	АДП, N° 2380, ед. хр. В. 220, 12, л. 1.
242

Здесь философская проблематика имела прямое от¬

ношение к тем вопросам литературного развития, которые

теперь стали главным в плехановской теории нового

искусства: вопрос о социально-психологической природе

рабочего, его идеала, о философской трактовке личности

из пролетарского сословия.
В утверждениях Мережковского, будто пролетариат

не имеет никакого нравственного интереса, кроме уме¬

ренности и сытости — этой религии мещан, — Плеханов

видит лицемерие и ложь, характерные для буржуазных

воззрений на рабочий класс. По Мережковскому, социа¬

листический переворот приведет к торжеству мещан¬

ства. Суть же концепции Плеханова в следующем: даже

борьба за одни экономические требования воспитывает

в рабочем чувство достоинства, мужество, преданность

общему делу.
Буржуазные мыслители и прежде не поднимались

до признания классовой борьбы как источника нравст¬

венного развития личности — у русских декадентов по¬

добная позиция обернулась вообще неверием в положи¬

тельные нравственные возможности человека, если он

остается в своих стремлениях социальной личностью.
Человек «вообще», человек, ищущий разрешения во¬

проса о «личном бессмертии» — вот главный предмет

внимания декадентов, главная тема их литературного

творчества. И хотя они сами осознают (как о том крас¬

норечиво свидетельствуют стихотворения 3. Гиппиус),

что эти «молитвы» непонятны для человеческого мира,

они усиленно ищут на небе «общего бога», оставаясь на

земле индивидуалистами.
Был, впрочем, и чуть «усложненный» вариант дека¬

дентской концепции «личности». Он принадлежал Фило-

софову. Этот мистик и «теоретик» декаданса в отличие

от Мережковского готов был даже признать пролета¬

риат способным к положительным идеалам. В чем же

они? Оказывается, в бессознательных «чисто религиоз¬

ных» стремлениях. А последние будто бы и говорят о

том, что рабочие могут быть «внеклассовыми личностя¬

ми», поскольку религиозное сознание, как и всякий

«идеализм» (в смысле «идеальных стремлений»), всегда

внеклассово.
В специальной статье о книге Философова «Слова и

жизнь» Плеханов характеризует и этот вариант «теоре-
16*
243

тнческого» декаданса как повторение взглядов тех бур¬

жуазных сочинителей, что придумали миф о «внеклас¬

совой личности».
Целью Плеханова было доказать, что все эти «отвле¬

ченности» отнюдь не безобидны ни с социальной, ни с

эстетической точки зрения: они есть форма выражения

буржуазного индивидуализма, а когда «вводятся» в ху¬

дожественную практику, то оказывают на нее губитель¬

ное действие. Тем более они неприемлемы для искусства

пролетариата. Были и иные причины, заставлявшие

Плеханова пристально интересоваться проблемой героя

в литературе. Был Гамсун, который не искал в проле¬

тариате «религиозности», а объявлял его причиной тра¬

гических страданий мыслящего «свободного» человека.

Гамсун предлагал свою трактовку «положительной»

личности.
Наконец, само пролетарское искусство в начале века

обращало на себя внимание прежде всего новым ге¬

роем.
В конкретных литературно-критических высказыва¬

ниях Плеханова этого времени немало неточностей. По¬

мимо известных ошибок относительно некоторых горь¬

ковских персонажей (особенно из «Врагов»), следует

напомнить о его переоценке плохого романа В. Ропшина

(Савинкова) «То, чего не было» (Плеханов написал о

нем специальную статью), где были не живые характе¬

ры, а «марионетки» 168. Проблема нравственного оправ¬

дания революционной борьбы, по верному замечанию
В.	Кранихфельда, вовсе не решена Ропшиным, ее при¬

думал и решил за автора сам Плеханов.
Несколько односторонне рассматривал Плеханов

творчество JI. Андреева (что, впрочем, было характерно

для марксистской критики той поры). Все это так. Но

сейчас нас интересуют плехановские тезисы о новом ге¬

рое. А они, несомненно, имели теоретическое содержание

и отвечали потребностям рождавшейся социалистической

литературы.
168	Вл. К р a ii и X ф е л ь д. Ответ Г. В. Плеханову. «Современ¬

ный мир», 1913, февраль, стр. 103. Вероятно, Плеханова привлекло

стремление Ропшина избежать подражания декадентам, облечь свое

повествование в традиционную форму (он писал «под «Войну и

мир»); Плеханов ошибочно увидел в этом эпигонстве плодотворный

протест против модернистских форм.
244

Если народнические писатели полагали, что трудно

из миллионной массы выделить единицу, и в своей бел¬

летристике представляли крестьянское общество как

нечто «сплошное», то и пролетарская литература вос¬

производит психологию рабочего движения как психо¬

логию массы. Это и естественно, ибо,, с точки зрения

Плеханова, «освободительная борьба пролетариата есть

массовое движение» (XXIV, 258).
Но это особая масса. Личности, ее составляющие,

вследствие специфического характера своего труда и

социальных условий постепенно осознают свою зависи¬

мость от обладателя средств производства, от капита¬

листа. Затем у них возникает потребность освободиться

от такой зависимости. Все это ведет к тому, что проле¬

тарий осознает свое собственное достоинство и, стало

быть, развивается как индивидуальность.
С точки зрения Плеханова, социальный прогресс, тем

более осуществление социалистических идеалов, и выра¬

жается, в частности, в развитии личности. Суждения

буржуазных идеологов о том, что воплощение этих идеа¬

лов неизбежно сопровождается подавлением и обезли¬

чиванием человека, вызывали у Плеханова протест.

Когда в книге Д. Философова «Слова и жизнь» Плеха¬

нов прочитал слова: «Культ человечества — имеет своих

мучеников, своих подлинных святых. И надо признать,

что это один из самых жестоких культов. Идея будуще¬

го, счастливого устроения человечества на земле — ка¬

кой-то Молох, который беспощадно пожирает своих де¬

тей. Человека, личности для него не существует. Люди—

частицы материи, бесследно погибающие», — он напи¬

сал на полях книги: «Ложь» 169.
Умственное и нравственное развитие личности из на¬

рода открывало новые возможности для литературы.

В свое время, анализируя народническую беллетристи¬

ку, Плеханов писал, что сам Шекспир остановился бы в

недоумении перед крестьянской толпой с ее «сплошны¬

ми» мыслями и что такой «характер жизни», когда для

старосты Семена Никитича (герой Г. Успенского) окру¬

жающая обстановка служит выражением не его собст¬

венной, а чьей-то чужой воли, невыгодно отражается на
169	БДП, шифр Д. 6220. Д. В. Философов. Словл и жизнь.

Литературные* споры новейшего времени (1901 — 1908 гг.) СПб,

1909, стр. 112.
245

характере художественного творчества народников.

В этих замечаниях ие было ничего обидного для Гл. Ус¬

пенского и народнических писателей. Н. Успенский,

столь высоко оцененный Чернышевским, тоже воспроиз¬

водил, как говорилось выше, крестьянские личности как

очень нивелированные. Щедрин в своих «Сказках» писал

о народе, который одинаково «плакал и верил, вздыхал

и верил». Л. Толстой также не дал четко индивидуали¬

зированных образов крестьян. Чернышевский, правда,

говорил о «рельефном» изображении J1. Толстым кре¬

стьян в «Утре помещика». Но там дифференциация осу¬

ществлена в очень узком психологическом плане. С точ¬

ки же зрения их «общественного» самосознания они, как

и крестьяне у Гл. Успенского, слишком одинаковы. Сло¬

вом, была своеобразная литературная традиция, конец

которой мог быть связан лишь с появлением в истории

нового общественного типа и, следовательно, нового

«характера жизни».
Уже в статье о Гл. Успенском Плеханов выразил уве¬

ренность в возникновении такой личности и сформули¬

ровал положение о ее роли и месте в искусстве: «Худо¬

жественному изображению хорошо поддается только та

среда, в которой личность человеческая достигла уже

известной степени выработки. Торжеством художествен¬

ного творчества является изображение личностей, при¬

нимающих участие в великом прогрессивном движении

человечества, служащих носительницами великих миро¬

вых идей» (X, 35).
Понятно, что Плеханов имеет в виду революционного

рабочего.
Создание художественного типа рабочего неизбежно

по двум причинам: во-первых, оно диктуется историче¬

ской необходимостью, во-вторых, оно подготовлено пред¬

шествующим художественным опытом в изображении

революционера из «интеллигентской» среды — напри¬

мер, созданием образа Рахметова, «совокупность харак¬

тера» которого оставалась «верной действительности»

(V, 121).
Развитие же индивидуальности из рабочего сословия,

по убеждению Плеханова, прямо пропорционально тяго¬

тению рабочего к массе: в этом логика его социального

прозрения и социального действия.
Но в этом и специфика развитой индивидуальности
246

из пролетарского сословия, становящейся предметом

изображения в социалистической литературе. Здесь ко¬

ренится одно из существенных отличий социалистиче¬

ской литературы от буржуазной, где индивидуум, «ге¬

рой» противопоставлен «толпе».
Буржуазные идеологи утверждали, что подлинным

героем искусства может быть только исключительная

личность и только ее изображение создает настоящий

художественный, эстетический эффект. Эстетическую по¬

зицию Плеханова нельзя понять, не осознав его враж¬

дебного отношения к подобным тео-риям. Приведу одно

свидетельство такого отношения.
В архиве Дома Плеханова хранится записная книж¬

ка Плеханова, содержащая подготовительные заметки

к рецензии на книгу махиста и ницшеанца Рудольфа

Гольцапфеля «Панидеал. Психология социальных

чувств» (СПб., 1909). В библиотеке Дома Плеханова

имеется экземпляр этой книги с пометками Плеханова.

На стр. 60 книги против большого абзаца стоит плеха¬

новское «NB». Вот этот абзац: «Ложные эстетические

теории, нехудожественные тенденции и привычки неред¬

ко ведут к тому, что даже высокогениальные художни¬

ки занимаются изображением мало развитых натур, что

не может ни удовлетворить в достаточной степени их

мощным потребностям в творчестве, ни в достаточной

мере содействовать их развитию. Даже для негениаль¬

ного, но значительно развитого индивидуума подобного

рода произведения недостаточны ни в отношении эстети¬

ческого удовлетворения, ни в отношении способствова¬

ния его развитию. Может, в будущем появится поколе¬

ние художников, которые высшей и достойнейшей темой

своего творчества будут считать психологию положи¬

тельно единственных по развитию и положительных ге¬

ниев по развитию. Произошел бы величайший переворот

в искусстве».
В записной книжке, указав на этот абзац, Плеханов

написал: «Реакционный вздор» 17°.
Плеханов видел принципиальное отличие героя со¬

циалистической литературы от героя буржуазной лите¬

ратуры.
Это отличие возникает закономерно. Его причины —
170	АДП, Ко 11767, ед. хр. Т. 185, л. 1.
247

в понимании художником человеческой природы вооб¬

ще, в понимании, которое находит свое воплощение в

творческих принципах художника, в его методе. Есть

глубокая связь, например, между психо-физиологической

трактовкой личности и натуралистическим методом, ко¬

торый, как помним, Плеханов охарактеризовал очень

глубоко. Ясно, что писателям, владеющим этим методом,

естественно изображать личность как социально изоли¬

рованную, если им трудно понять общественные им¬

пульсы человеческого поведения. Плеханов это хорошо

понимал.
Его характеристика данного метода имеет прямое

отношение к концепции нового искусства. Плеханов го¬

ворит, что натуралистический метод мало пригоден для

художественного изучения и воссоздания великих обще¬

ственных движений. Под последним же он подразуме¬

вает социалистическое движение. Говоря о Золя, Пле¬

ханов высказывается в том смысле, что противоестест¬

венно для художника, склоняющегося к социализму,

пользоваться «экспериментальным» методом. Но в его

словах о натуралистическом методе сейчас нас должна

заинтересовать не общая мысль о перспективности реа¬

листического метода, а одна подробность, касающаяся

героя литературы. Это — слова о героях, которых сле¬

дует изображать как «членов великого целого».
Истоки героизма такой личности — отнюдь не в чув¬

стве собственной исключительности; они в глубоком

убеждении, что (если воспользоваться приводимыми

Плехановым словами шиллеровского героя Штауффахе-

ра) «в союзе и слабые сильны» (XXIV, 260). Такая лич¬

ность олицетворяет идею объединения, а не разъедине¬

ния людей. Это специфический герой пролетарской лите¬

ратуры, содержание его мыслей и поступков соответ¬

ствует главному содержанию последней. По Плеханову,

произведения буржуазных художников только тогда слу¬

жили средством общения между людьми, когда бур¬

жуазия, добившаяся своего освобождения от ига аристо¬

кратии, была революционным классом. Когда же инте¬

ресы буржуазии стали приходить во враждебное столк¬

новение с интересами трудящихся масс и, в частности,

пролетариата, чрезвычайно сузили пределы общения

между людьми, осуществляемого различными средства¬

ми, в том числе и искусством. Все чаще в основу произ¬
248

ведений буржуазного искусства кладутся ложные идеи,

и по этой причине все чаще можно видеть потерю внут¬

ренней ценности такого искусства. Если сила освободи¬

тельного движения рабочих в их солидарности, а пафос

их борьбы в самоотверженности, то, по мнению Плеха¬

нова, и героев произведений новой литературы должны

отличать прежде всего эти качества.
Герой социалистической литературы, выступающий

как «часть великого целого», выражает собой наиболее

прогрессивные тенденции развития искусства, обуслов¬

ленного общим историческим развитием. Поэтому пле¬

хановская апелляция к такому герою, призыв к тщатель¬

ному исследованию его характера заключали в себе

большой положительный смысл.
По концепции Плеханова, специфическая особенность

характера нового человека — его яркое, индивидуальное

своеобразие, не уничтожающееся тяготением человека к

массе, его слитностью с нею — оказывается основой не¬

обычайной активности нового человека. Плеханова

больше всего привлекало в творчестве Горького утвер¬

ждение активного начала в человеке. И он всячески

подчеркивал это даже в тот период, когда решительно

осуждал религиозные мотивы в произведениях Горького,

«богостроительство» последнего. Прочитав в книге

Д. Философова «Слова и жизнь» слова: «На все тре¬

вожные, неразрешимые человеческими усилиями запро¬

сы «Человек» Горького безмятежно отвечает:

«Вырастешь, Саша, узнаешь», а пока довольствуйся

и молчи», — Плеханов написал на полях книги

«Неправда!» 171.
Активность нового человека Плеханов считал столь

значительным свойством, что по умению воссоздавать

его Плеханов был склонен оценивать творческий успех

писателя. Так, отметив высокую степень индивидуализа¬

ции героев в пьесе Горького «Враги», Плеханов увидел

преимущество этой драмы перед пьесой «На дне» втом,

что во «Врагах» нарисованы активные, сознательные

пролетарии.
Исследователи Плеханова подробно рассмотрели его
171	БДП, шифр. Д. 6220. Д. В. Философов. Слова и жизнь.

Литературные споры новейшего времени (1901 — 1908 гг.), стр. 45

(подчеркнуто Плехановым).
249

конкретную оценку персонажей «Врагов» (как и других

произведений Горького) 172.
Давно было верно показано, как Плеханов, будучи

меньшевиком, использовал пьесу «Враги» отчасти для

обоснования своего тезиса о том, что интеллигенция, а

вместе с ней и большевики в отличие от рабочих, слиш¬

ком спешат с революцией (статья «К психологии рабо¬

чего движения»).
Ему казалось нелогичным думать, что героизм рабо¬

чих, который изображен Горьким, может отвечать инте¬

ресам «романтических оптимистов», тех интеллигентов,

которые слишком «торопят» события.
Стало быть, и активность рабочих, изображенных

Горьким, он интерпретировал по-своему, в свете своих

представлений о тактике. Тут его ошибки очевидны.
Но понимая, что Плеханов выводит из пьесы не ту

«мораль», которую видит в ней сам автор, важно обра¬

тить внимание на плехановскую трактовку героизма

горьковских рабочих. Для Плеханова, может быть, глав¬

ный «социально-психологический» смысл пьесы в том,

как в ней выявлена природа героизма «сознательных

рабочих». Эта природа — в простоте, в убежденности

рабочего, что он жертвует собой не потому, что он луч¬

ше других, а потому, что другие лучше его. Такой чело¬

век свободен от всякого чувства исключительности, ха¬

рактерной для тех исторических личностей, которые, по¬

добно шиллеровскому Вильгельму Теллю, были убеж¬

дены, что «сильный наиболее оилен в одиночку». Отсю¬

да— и «психологические условия» пролетарской такти¬

ки: для революционного рабочего, как он дан в пьесе,

страшна не его гибелъ, а неудача того дела, которому

он отдался. Именно этой стороной своего содержания

прежде всего пьеса и была для Плеханова-социолога

«откровением». Обычно в своих оценках не прибегавший

к помощи эмоциональных эпитетов, он утверждает здесь,

что пьеса может называться «замечательным художест¬

венным произведением» (XXIV, 276) за одно то, что в

ней последовательно противопоставляется революцію«-
172	«История русской критики», т. IT. М.—Л., Изд-во АН СССР,

1958; М. Розенталь. Вопросы эстетики Плеханова. М., 1939;

П. И. 3 6 а н д у т о. Г. В. Плеханов - критик А. М. Горького. «Т|».

Одесского гос. ун-та нм. II. И. Мечникова», сер. филол. наук, т. 152,

вып. 13, 1962.
250

ная нравственность пролетариата проповедям морали¬

стов из «высших классов» насчет «блага», которое мож¬

но сотворить, лишь отойдя от «зла». Главное же для

Плеханова, конечно, в том, что пьеса своим содержа¬

нием соответствовала историко-материалистическому

учению о личности и народе. И не просто соответство¬

вала, а «наглядно» подтверждала его справедливость в

многообразных психологических аспектах, неизвестных

«самым ученым» социологам.
Теоретико-эстетическое значение плехановского ана¬

лиза «Врагов» 'И в том, что он показывает: раскрытие

мотивов поведения «сознательного рабочего» под силу

художнику-«психологу», способному глубоко понять со¬

циальную психологию современного рабочего движения.

Таким художником и выступает, по мысли теоретика,

Горький, таким и должен быть подлинный художник,

взявшийся за освещение новых исторических процессов.

Это верно, что активность рабочих, изображенных Горь¬

ким, Плеханов интерпретировал по-своему, в свете сво¬

их ошибочных представлений о тактике.
Но само положение об активности характера рабо¬

чего, рисуемого художником, как непременной черте ге¬

роя пролетарской литературы сохраняло свое теоретиче¬

ское значение. Такое положение призывало пролетар¬

ского художника к глубокому проникновению в диалек¬

тику изображаемого характера.
Теоретический смысл содержит и замечание Плеха¬

нова о том, к каким эстетическим последствиям привело

Горького глубокое художественное исследование харак¬

тера рабочих: «А каким языком говорят все эти проле¬

тарии Горького! Тут все хорошо, потому, что тут нет ни¬

чего придуманного, а все «настоящее» (XXIV, 276).
Говоря о том, что освободительное движение рабо¬

чего класса оказывается стремлением к подлинной сво¬

бодной жизни, к «художественной человечности», Пле¬

ханов высказывал веру в великий расцвет искусства в

социалистическом обществе. Всегда боровшийся за вы¬

сокоидейное, содержательное искусство, Плеханов был

убежден в том, что социалистическое общество оконча¬

тельно утвердит именно такое искусство. Он писал:

«В социалистическом обществе увлечение искусством

для «искусства сделается чисто логически невозможным

в той же самой мере, в какой прекратится опошление
251

общественной морали, являющейся теперь неизбежным

следствием стремления господствующего класса сохра¬

нить свои привилегии» (XIV, 175). Это превосходные

слова. Они с особенной силой показывают близость суж¬

дений Плеханова эстетическим идеям нашего времени.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Стремление к внимательному и объективному изуче¬

нию теоретической деятельности Плеханова мотивирует¬

ся тем, что она дает наиболее полное представление о

своеобразии первого этапа в русском марксистском ли¬

тературоведении.
Этот первый этап (как любой начальный период в

истории общественной мысли), будучи сопоставлен с по¬

следующими, даст возможность увидеть, какими путями

шли поиски верной методологии. Данный процесс пред¬

ставлен в работах Плеханова не столько в виде эволю¬

ции его теоретико-эстетических взглядов (хотя отчасти

и в ней — под прямым воздействием общих идейных

перемен мыслителя), а в виде постоянных обращений к

выводам самых различных теоретических школ—с бес¬

прерывным необходимым пересмотром этих выводов.
В таких многосложных и явно видимых связях (свой¬

ство любого раннего этапа!) — один из источников тео¬

ретического богатства первого этапа. Но в них же таи¬

лась и известная методологическая опасность. Послед¬

нее мы видим в теоретико-эстетических результатах

апелляции марксистского критика Луначарского к наи¬

более популярной тогда философии позитивизма. Кос¬

венное влияние позитивистской эстетики (а в большей

степени — общефилософских концепций позитивизма)

сказалось в некоторых литературно-критических сужде¬

ниях Воровского. В конечном счете не без воздействия

ее (хотя приоритет здесь — за другими идеологическими

факторами) Плеханов обнаружил «академичность» в

худшем смысле этого слова относительно проблем идей-

но-художестве.нного отражения новых общественных про¬

цессов в начале XX века.
Но полное освобождение от позитивизма (влияние

которого марксистское литературоведение испытывало

в 20-е годы, да иногда испытывает и сейчас), осущест¬

вленное на позднейших этапах литературной науки, было
252

подготовлено на первом этапе. В преодолении очень

сильных традиций историко-культурной школы (добав¬

лю: как и в использовании некоторых достижений этой

и других русских академических школ, опиравшихся на

позитивизм) немалую роль сыграла плехановская оцен¬

ка позитивистских направлений в философии, эстетике

и литературоведении.
Плеханов раскрыл противоречивость «наполовину

исторической» (VIII, 165) эстетики позитивизма, с одной

стороны, искавшего социальную детерминанту художе¬

ственного творчества, а с другой — не сумевшего избе¬

жать антиномии материалистов XVIII века.
Его поиски подлинно научного объяснения искусства

и литературы могут быть в итоговых замечаниях охарак¬

теризованы следующим образом.
Решив «проверить» верность и плодотворность мате¬

риалистического понимания истории на материале ис¬

кусства раннего периода, Плеханов обратился с этой

целью к эстетике и определил ее особенности как обще¬

ственной науки. Опираясь на достижения предшествен¬

ников научного материализма, он признал объективный

характер основной категории эстетики — прекрасного.

Развивая, уточняя взгляды своих предшественников,

Плеханов определил содержание человеческих понятий

об этом прекрасном. Он установил сложную связь эсте¬

тических понятий с другими сторонами человеческого

сознания и увидел в такой связи источник содержания

эстетического творчества людей. А охарактеризовав ран¬

ние формы последнего, Плеханов смог подойти к пра¬

вильному исследованию искусства позднейших эпох и

пониманию специфической природы искусства.
Плеханов принял положения классической эстетики

об образной специфике искусства, что, помимо всего

прочего, оправдано в известной степени теоретически:

образность и в самом деле — существенная черта специ¬

фики искусства. Чтобы прийти к более глубокому осо¬

знанию специфических, «видовых», свойств искусства,

необходимо было широко осмыслить, всесторонне оха¬

рактеризовать его общие «родовые» свойства как под-

строечного, идеологического явления. Потребность в та¬

ком «дедуктивном» подходе к проблеме мотивировалась

исторической логикой сложившихся научных представ¬

лений о природе художественного познания.
253

Плеханов и шел этим путем. Он не завершил иссле¬

дования проблемы до конца. Но его детальное изучение

«механизма» жизни, «управляющего» законами искус¬

ства, учение о классовости последнего, вносившее прин¬

ципиальные коррективы в тезисы классической, в том

числе и материалистической, эстетики, положение об

«общественном эквиваленте» литературы подготавлива¬

ли будущие научные определения специфики искусства

во всех — не только формальных, но и содержатель¬

ных— особенностях последнего. Слова Плеханова: «За¬

дача искусства заключается в изображении всего того,

что интересует и волнует общественного человека»

(XIV, 83), — если учесть тот смысл, который он вкла¬

дывал в понятие общественного человека, — составляли

целую теоретическую программу исследования природы

искусства.
Существенно и то, что Плеханов объективно (гораз¬

до больше, чем его предшественники) по сути дела пре¬

одолевал теорию образной специфики искусства и лите¬

ратуры, хотя теоретически и не осознавал этого преодо¬

ления. Это проявилось в том, как Плеханов определил

зависимость образной формы от содержания в литера¬

туре, как он вообще решал данную проблему.
Защищая тезисы об относительном критерии красо¬

ты, Плеханов одновременно стремился преодолеть реля¬

тивизм и очень часто склонен был видеть в поступатель¬

ном развитии искусства все более сильное выражение

элементов эстетически абсолютного. Он замечал их в

разнообразных проявлениях закона соответствия содер¬

жания и формы в искусстве. Он глубоко понял диалек¬

тическую связь между этими двумя сторонами в лите¬

ратуре. Но постоянно помня об ошибочности рассмот-#

рения литературы только как 'имманентного явления/

Плеханов увидел высшую эстетическую ценность не во¬

обще в соответствии содержания и формы, а в соответ¬

ствии наиболее глубокого содержания и современной

формы.
Это было одним из обоснований высшего типа искус¬

ства — реалистического — ш вместе с другими теорети¬

ческими соображениями мыслителя достаточно убеди¬

тельно отвергает тезис о том, что Плеханов был за реа¬

лизм лишь в силу своего художественного вкуса. Отри¬

цательное отношение к интуитивистскпм концепциям
254

творчества позволило ему правильно осознать природу

художественного метода. Понимание же эволюции этого

метода, возможности качественных изменений в реализ¬

ме, в результате которых литература может соответство¬

вать научно-социалистической идеологии — составляет

особую заслугу Плеханова в истории русской литера-

турно-эстетической мысли.
Все это оказалось возможным для Плеханова вслед¬

ствие его верных методологических исканий, в частно¬

сти, явилось результатом его последовательного стрем¬

ления отгородиться от вульгаризаторов марксизма.

Именно в полемике с ними Плеханов показал, что опора

на исторический материализм отнюдь не предполагает

игнорирование всей сложной специфики искусства.

Впервые в русской эстетике установив зависимость ис¬

кусства от того «механизма» жизни, который наконец-то

был правильно определен научной социологией, Плеха¬

нов сказал о «промежуточных инстанциях» между эко¬

номическими условиями, классовыми отношениями и

искусством и выразил тем самым глубокое понимание

специфики художественного отражения. Он выяснил

исторические причины, по которым одни связи между

социально-экономическими обстоятельствами и художе¬

ственным творчеством могли иметь непосредственный

характер, а другие — чрезвычайно усложнялись указан¬

ными «инстанциями».
Критика субъективистских теорий приводила Плеха¬

нова подчас к противоположным крайностям — к ошиб¬

кам, например, такого рода. Высказывая верную мысль

о том, что классовость и объективность в мышлении ху¬

дожника могут и совпадать, Плеханов, однако, иногда

недооценивал значение авторской субъективности в про¬

изведении искусства и склонен был ограничивать идей¬

ную активность историческими рамками: оно непосред¬

ственно выражает определенную идею будто бы лишь

в революционные периоды истории. Осложненная поли¬

тическими ошибками Плеханова в годы первой русской

революции и позднее, эта мысль о пассивности искус¬

ства (противоречащая художественно-критическому опы¬

ту Плеханова) привела его к заблуждениям относитель¬

но некоторых особенностей творчества Горького, и, в

конечном счете, помешала осознать такую важнейшую

категорию эстетики, как коммунистическая партийность.
255

Но и допуская серьезные теоретические просчеты,

Плеханов оставался, во-первых, материалистом и про¬

тивником субъективизма, а во-вторых, глубоким и от¬

нюдь не беспристрастным судьей и исследователем

буржуазной идеологии.
Итак, что же можно считать наиболее ценным в тео¬

ретическом опыте русского марксистского литературо¬

ведения первого этапа?
Объективное отношение к исследовательским резуль¬

татам литературоведения академических направлений.

Характеристика общественной психологии как одного из

источников содержания искусства, как существенного

элемента в духовной «иерархии» общества.
Исследование взаимодействия теоретической и худо¬

жественной форм мышления («мысли» и «творчества»),

углубляющее наше представление об объекте и познава¬

тельной функции литературы.
Учение об «общественном эквиваленте» литературы,

заключающее в себе перспективные теоретические реко¬

мендации относительно изучения содержания и формы

художественного произведения.
Концепция «внутренней формы», проясняющая во¬

прос о той стороне структуры литературного произведе¬

ния, где происходит специфическое взаимодействие всех

содержательных и формальных элементов.
Трактовка реалистического метода как одного из ос¬

новных принципов художественного отражения, в основе

которого лежит закон «саморазвития» характера, детер¬

минированного социально и психологически.
Типологическая классификация реалистических про¬

изведений на основе социально-исторического принципа

с учетом категорий содержания и его источников, в ча¬

стности, понятия общественной психологии.
Теоретические рекомендации относительно исследо¬

вания нового, социалистического этапа в развитии лите¬

ратуры, конкретное выяснение специфических изменении

в методе реалистического отражения.
Несомненно, что использование этого теоретического

опыта русского марксистского литературоведения ран¬

него этапа принесет немалую пользу нашей современной

науке о литературе и искусстве.

ПРИЛОЖЕНИЕ*
Плеханов о Николае Успенском
В библиотеке Дома Плеханова (Государственная

публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)

под шифром Д. 6341 хранятся «Сочинения Н. В. Успен¬

ского» в четырех томах (М., 1883) с многочисленными

заметками Плеханова на полях. Ни один из исследова¬

телей творчества писателя-демократа (а в последнее

время появилось немало работ о Н. Успенском) почему-

то не ввел в научный оборот эти заметки. Это тем уди¬

вительнее, что некоторые из авторов хорошо осознают

и высоко оценивают роль Плеханова в научном изуче¬

нии Н. Успенского.
Заметки же эти представляют определенный истори¬

ко-литературный интерес.
В литературных спорах о писателе (им активно ин¬

тересовались и народники, и Достоевский, и Л. Толстой)

Плеханов был полностью на стороне Чеірньїшевского,

который в своей знаменитой статье «Не начало ли пере¬

мены?» раскрыл поистине историческое значение первых

рассказов и очерков Н. Успенского. Плеханов неодно¬

кратно (в работах о Чернышевском и в статье о книге

А. Скабичевского) защищал и разъяснял формулу

«правда без прикрас», с помощью которой Чернышев-
* В «Приложении» даются материалы (из архива и библиотеки

Дома Плеханова), характеризующие литературно-эстетические взгля¬

ды Г. В. Плеханова.
17х/2 И. А. Николаев
257

ский охарактеризовал принципиальное достоинство очер¬

ков молодого писателя. Он зищищал ее, как известно,

от народнического критика А. Скабичевского, не одоб¬

рявшего ни очерков, ни статьи Чернышевского. Скаби¬

чевский писал: «Что удавалось Н. Успенскому мельком

увидеть или услышать, он передавал в том сыром и кон¬

кретном виде с единственною целью показать, как рус¬

ский мужик невежественен, дик, смешон, загнан и забит,

как тонет в грязи невежества, суеверий, пошлости. За¬

битость, тупоумие, отсутствие всякого человеческого

образа и подобия в героях Н. Успенского одуряют вас,

когда вы читаете его очерки» *. Отсюда критик делал

вывод о том, что очерки Н. Успенского могут служить

хорошим материалом для приверженцев крепостного

права: разве можно предоставлять крестьян самим себе,

ведь они могут погибнуть по глупости, съедят друг дру¬

га.
Но Чернышевский, как подчеркивал Плеханов, в от¬

рицательных свойствах изображенного Успенским мужи¬

ка не видел оснований для пессимистического взгляда

на народ. Дело тут не только в том, что художественная

«правда без прикрас» объективно должна была и могла

способствовать пробуждению сознания крестьян, айв

том, что Успенский рассказывает о мужиках как о лю¬

дях, которых «он сам считает и читатель его должен

считать за людей, одинаковых с собою»2. Следователь¬

но, в очерках не могли не быть отмечены черты истинной

человечности в «простолюдинах».
Чернышевский не сосредоточил на них особого вни¬

мания. Но Плеханов, выступая против односторонней

трактовки Скабичевским творчества Успенского, посто¬

янно имел в виду и эти черты. Однако в его статьях нет

соответствующего материала, возражения Скабичевско¬

му часто носят слишком общий характер. (Замечу по¬

путно, что и в современной научной литературе подобный

материал представлен очень бедно.)
Знакомство с плехановскими заметками на полях

книг Н. Успенского позволяет судить об аргументах, ко¬

торыми располагал Плеханов, и более конкретно пред¬
1	А. Скабичевский. История новейшей русской литературы

1848—1896 гг. СПб., 1900, стр. 209—210.
2	Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч. в 16-ти томах,

т. VII. М., 1950, стр. 889.
258

ставить то, что в очерках могло служить источником

оптимистических воззрений на народ.
Заметок слишком много, и ниже приводятся даже не

все, относящиеся к теме настоящего сообщения3.
Вот наиболее характерные подробности в очерках, не

замеченные, по мнению Плеханова, Скабичевским (на

полях: «Этих сцен Скабичевский не заметил», «этого рода

сцен не заметил Скабичевский», «ср[авни] отзыв Скаби¬

чевского», «этого не заметил Скабичевский»,- «ср[авнн]

Скабич[евского» и т. д.].
Том первый. Рассказ «Старуха». «Припомнила я,

Еот так-то одна останусь, каждый день все так-то будет:

все никого нет да нет. Старик не надежен. Петруша ско¬

ро сокроется с моих глаз — и замер-ещилось мне тут: как

его повезут, покатит он невесть куда, в дальнюю сторо¬

нушку... давай я плакать; вытираю чугун и голошу, вы¬

тираю и голошу...» (стр. 22—23).
Рассказ Сельская аптека». «— Ну, что ты?—крикнул

фельдшер. — Кормилец... начала баба, едва переводя

дух: — что ж, родной... болезнь — то моя... полечи, каса-

тик... — Я вам не раз говорил, что туберкулезных я не

лечу: нет спасения... Баба смотрела в землю и кашляла;

фельдшер заключил: — Дом тебе пора строить, — дом!..

— Какой, родимый? — Из четырех досок... сосновый...

Фельдшер пошел. Баба, закрыв глаза тряпицей, зары¬

дала» (стр. 174).
Драматические сцены «Странницы». «Настасья...

(после некоторого молчания подавая Маланье половину

пряника): Спрячь... внучкам своим, Маланья. — Что это

ты касатка! Ведь внучков у меня нетути. Настасья (за¬

ставляя взять пряник): Кому-нибудь... сынку своему»

(стр. 321). Маланья (дрожит) (берут ее сына в солда¬

ты.— П. H.): Сокол мой! (всматривается. Вдали раз¬

дается заунывный, однообразный марш. Являются бу¬

дочники). Будочники (сдерживая входящий народ):

Назад, назад! (Невдалеке слышится плач, кто-то причи¬

тает: «дружочек ты мой! голу-у-убчик ты мой...» (Плач

слышится ближе и ближе) (стр. 323). Степанида (выни¬

мая из печерки тряпицу и разнимая ее зубами): Матуш¬
3	В «Литературном наследии Г. В. Плеханова» (сборник VI.

М.. Соцэкгиз, 1938) опубликовано несколько заметок на полях вто¬

рого тома сочинений Н. Успенского. Но они касаются лишь так на¬

зываемых «антинароднических» мест в очерках писателя.
259

ка! неровно долго проходишь... у меня есть гривна...

возьми ты ее себе на дорогу... хлебца где, бывает, ку¬

пить (подает гривну и помогает Маланье подпоясывать¬

ся (стр. 343).
То, что Успенский не ставил своей единственной це¬

лью отрицательное изображение крестьян, подтверж¬

дается и сценами, в которых писатель смеется над дере¬

венскими «властями». На полях первого тома (рассказ

«Змей») Плеханов пишет: «Тут насмешка не над одним

народом» (стр. 150). Сцена такова: «Становой дал на это

особое приказание: «положите вы девку на ночь с тою

целию, чтобы змея приманить, и не болтать никому про

мое распоряжение, не то, говорит, я вас!» Апроська ви¬

дит, обступили ее мужики с дубинами, возмечтала, что

ее убить хотят. Шум подняла. Ее кладут на телегу, а она

кричит: «лежи, девка, становой велел» подчеркнуто

Плехановым).
Народническая критика помимо упреков Н. Успен¬

скому в нежелании показать, что крестьяне — люди и

что они, например, могут страдать по-человечески, от¬

рицала художнические способности писателя. Чернышев¬

ский и в этом отношении был более объективен, сказав,

что у Успенского «немало... коротеньких описаний, очень

художественных»4.
Плеханов и здесь солидарен с Чернышевским. Вслед

за П. В. Анненковым5 он говорит о сходстве Н. Успен¬

ского с известным фламандским художником XVII века

Тенирсом Давидом Младшим (Анненков и Плеханов

пишут: Теньер). Он не во всем согласен с Анненковым:

Успенский не занимает такого места в русской литера¬

туре, как Теньер, он не равен Теньеру по таланту и

«совсем иначе... относился к изображаемой... действи¬

тельности» (V, 345). Тем не менее Плеханов отметил в

очерках Успенского немало «теньеровских» мест. Имя

Теньера Плеханов, видимо, вспоминает не только пото¬

му, что его упоминал Анненков, но и по причине отрица¬

тельного отношения Скабичевского к «фламандскому»

началу в демократической литературе 60—70-х годов.
Вот эти подробности в очерках Успенского, побудив¬
4	Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч. в 16-ти томах,

т. VII, стр. 856.
5	П. Анненков. Русская беллетристика в 1863 г. «С.-Петер¬

бургские Ведомости», 1873, No И.
260

шие Плеханова довольно высоко оценить изобразитель¬

ное мастерство писателя (на полях: «Теньер»).
Том первый. «Сцены из сельского праздника». «Ка¬

кая-то разбитная баба низенького роста стала на среди¬

ну круга, подперлась руками и начала выплясывать с

приговорками: «Что ты, что ты говоришь, меня со смеху

моришь? Не трошь, не ворошь! у меня муж не хорош».

Недалеко от места игр, близ господского сруба, на брев¬

не только что поместились дворовые девки. Все они до¬

стали из своих карманов подсолнечники и бережно при¬

нялись грызть» (стр. 100). «Баба принялась подсевать,

повиливая хвостом своей понявы, и продолжала: «Кума¬

чу я не хочу, китайки не надо. Наши в поле не робеют

и на печке не дрожат». А мужик в белой рубахе, быстро

и часто перекрещивая свои ноги, то повертывался кру¬

гом, то приседал до самой земли, и тоже приговаривал:

«Ах, теща моя, доморощенная! Задавай трепака на четы¬

ре пятака» (стр. 105)
«Сельская аптека». «Перед сумерками в Черепахине

шел проливной дождь, заставивший фельдшера сидеть

в своей аптеке. К нему снова прибегал мальчик от лес¬

ника и просил посмотреть ушибленную ногу. Фельдшер

обещался придти, как скоро дождь перестанет. Он сидел

у окна и смотрел на улицу. Против аптеки под поветью

крестьянского сарая стояли две мокрые бабы, захватив

полы своих зипунов, и молча глядели на ручьи по доро¬

ге; среди улицы на траве мокнула спутанная кляча с

хвостом, похожим на горсть пакли. Широкая река усея¬

лась частыми брызгами, у плотины дружно рылись утки,

уткнувши носы в воду; вдали на горе, будто в тумане,

дремали леса, один другого темней; все имело скучный,

пасмурный вид» (стр. 173).
Однако подобно же Чернышевскому Плеханов не

склонен был и преувеличивать художественное дарова¬

ние Успенского. Судя по заметкам на полях, Плеханов

особое внимание обращал на те места, где Успенский

был, так сказать, художественно непоследователен, от¬

ступал от стиля «народного реализма», если воспользо¬

ваться термином Н. Шелгунова. Он иногда замечает:

«Народный тон не выдержан», «не выдержан тон». Вот

примеры.
Первый том. Рассказ «Змей». «Антошка сказал: «Не

плачь. Видишь ли: помолились мы... следовательно, что ж
17 П. А. Николаев
261

тут? И разговаривать нечего: ведь Заступница, она, брат,

того... спасает; а твое дело, вестимо, правое». За обедом

Антошка советовал двум дьячкам затянуть погрустней,

как можно: «зряща мя безгласна». На пиршество смотрел

народ, стоял у дверей избы» (стр. 142).
<гПрикащик в картузе стоял и поплевывал назад, не¬

редко попадая в бороду бурмистра» (стр. 146) (подчерк¬

нуто Плехановым). «известно, мужик копается долго,

когда достает деньги; будто о чем-то раздумье его бе¬

рет)» (стр. 148, подчеркнуто Плехановым).
Одобряя в целом характерное для Н. Успенского

стремление к юмору, Плеханов вместе с тем не раз под¬

черкивает отсутствие у писателя чувства художественной

меры в этом отношении. Подражание Гоголю (которое

отмечает Плеханов на полях — например, на стр. 390

первого тома) иногда у Успенского оказывается очень

поверхностным. По поводу следующей сцены (том вто¬

рой, рассказ «Иван Великий» — дворничиху уговари¬

вают— Я тебе по душе говорю, тетенька! — убеждал го¬

родовой:— не упирайся! это не хорошо! вон что! — Из¬

вестно, не хорошо, сказал дворник. — Да от началь¬

ства, что ли, приказано? — спросила дворничиха» —

стр. 383) Плеханов пишет: «Это анекдот. У Гоголя это

было бы хорошо, потому что у него анекдот приобрел бы

свой широкий смысл». Дальнейшая сцена в рассказе

(дворничиху силой тащут на колокольню) оценивается

Плехановым так же: «анекдот» (стр. 384).
Анекдотичной кажется Плеханову и концовка рас¬

сказа «Свадьба регента» (том второй, стр. 159). «Сом¬

нительная острота», — замечает он, прочитав в очерке

«Пчелобиты» следующее: «...так называемые пчелобиты,

которые, хотя и напоминают трилобитов, членских жи¬

вотных силурийской эпохи, и, может быть, разделяют

с ними одно и то же значение, как произведения приро¬

ды, но отличаются от силурийских трилобитов тем, что

они, как показывает их название, занимаются битьем

пчел на пасеках» (том второй, стр. 151).
Но, конечно, чаще всего, стремясь найти аргументы

против народнической критики, Плеханов с удовлетворе¬

нием отмечает множество сцен, свидетельствующих одно¬

временно и об исторической правдивости содержания

очерков Успенского (их «антинароднический» характер)

и о художественной силе писателя. «Все это положитель¬
262

но бесподобные вещи», «эта сцена положительно] потря¬

сающая и должна была нравиться просветителям»,—

такие заметки на полях (первый том, повесть «Саша»,

стр. 464, 470) наиболее характерны для Плеханова.
А,	главное, Плеханов искал и находил в рассказах

и очерках совсем не тот взгляд на крестьян, который

приписал Успенскому Скабичевский. Из заметок на по¬

лях мы узнаем, что утверждение нравственного достоин¬

ства, внутренней содержательности крестьян составляет

одну из идейных тенденций произведений Н. Успенского.

Так, на полях повести «Саша» (том первый, стр. 483)

против слов:
«Рассматривая беспорядок в избе, грязный земляной

пол, чад по всей избе, Петр Григорьевич никак не мог

согласиться, что здесь жили такие же люди, как он. Ему

даже ни с кем не хотелось говорить; хозяев казармы

(дом на засеке. — П. Н.) он ставил не выше животных.

А на самом деле было вовсе не так; эти люди были пол¬

ны своей внутренней жизни и не так рабски зависели от

окружающей их обстановки, как заехавший к ним петер¬

буржец, привыкший поддерживать чистым полом, сияю¬

щей мебелью, пышными занавесками свое душевное рас¬

положение, готовое изменяться с переменой погоды и вы¬

говором начальника» Плеханов пишет: «Тенденция]

Н. Усп[енского]».
Все это является существенным уточнением и разви¬

тием оптимистических выводов Чернышевского относи¬

тельно героев Успенского.
Плехановские заметки на полях могут помочь исто¬

рикам литературы более широко и полно охарактеризо¬

вать идейно-художественное своеобразие произведений

Николая Успенского, одного из замечательных писателей

той поры, когда, по словам Плеханова, «началось все¬

стороннее исследование народной жизни» (X, 9).
Плеханов о Левитове
В работах Плеханова мы не встретим имени А. И. Ле¬

витова. Только однажды, в статье «В. Г. Белинский»,

Плеханов указывает на «знаменательный» пример влия¬

ния Белинского на разночинцев 50—60-х годов (и Леви¬
17*
263

това в том числе)1. Конечно, это не могло стимулировать

поиски исследователями творчества Левитова соответст¬

вующих плехановских материалов, хотя, вообще говоря,

уже давно появились основания предполагать, что Пле¬

ханов думал о специальной статье, посвященной писа¬

телю2.
Это предположение укрепляет хранящееся в библио¬

теке Дома Плеханова (Государственная публичная биб¬

лиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина) под шифром

Д. 6282 «Собрание сочинений» А. И. Левитова (М., 1884)

н двух томах с многочисленными заметками Плеханова

на полях.
В указанном VI сборнике «Литературного наследия

Г. В. Плеханова» говорится, что «только I том снабжен

отметками и заметками Плеханова»3. Это ошибка. На

самом деле второй том содержит даже гораздо большее,

чем первый, количество заметок. Они заслуживают об¬

зора и хотя бы частичной (всего заметок на полях двух

томов около семидесяти) публикации.
Существенно то, что некоторые из заметок могут быть

восприняты в качестве историко-литературных рекомен¬

даций, расширяющих и уточняющих наше представление

о месте Левитова в литературе.
То, что Левитов — шестидесятник, сформировавшийся

под влиянием критики Чернышевского и Добролюбова

(тезис, давно ставший основным в научной и популярной

литературе о писателе) подтверждают и плехановские

заметки. На полях одного из рассказов («Девичий гре¬

шок», т. 2, стр. 505) встречаем запись: «Стремление

к правде, [отвеченное Чернышевским у Н. В. Успен¬

ского». Что Плеханов имеет в виду? «Вот эти отступле¬

ния, имеющие в виду начертить глубокую ложь плени¬

тельных декораций тех пейзанских местностей, из кото¬

рых на потеху художественных душ выпрыгивают счаст¬

ливые Иваны, скача и чудодействуя на разные ма¬

неры...»
На нолях того же рассказа он конкретизирует это

свое понимание левитовской «правды без прикрас». Чи¬

тая слова: «Почти до такой же безнадежной степени
1	Г. В. Плеханов. Соч., т. X. М.—Пг., Госиздат, стр. 323.
2	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI. М., Соц-

экгиз, 1938, стр. 239—240.
3	«Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. VI, стр. 239.
264

была измучена и простая душа шедшей женщины. Урож¬

денна описываемой местности, она самым лучшим обра¬

зом знала, что люди, в силу веками созданных обычаев,

за постигшее несчастье покроют ее нестираемым позо¬

ром, нисколько не взирая на то, что несчастье это при¬

вели на ее молодую голову сами же обычаи», Плеханов

констатирует: «Жестокость среды идет рядом с темно¬

той» (стр. 507). Вот еще один вариант такой правды

у Левитова: «Земля проклята в делах своих» (стр. 545).

Запись выше: «Звериная» жизнь народа» (рассказ «Мос¬

ковский профиранец», т. 2, стр. 498), и т. д.
Интереснее, однако, то, что Плеханов допускает воз¬

можность сопоставлений Левитова с народнической ли¬

тературой и народнической идеологией в целом: совре¬

менные исследователи не учитывают эту возможность,

для них проблематика произведений Левитова полностью

в пределах идеологии шестидесятников. Дело не только

в том, что внимание Плеханова останавливают типы на¬

родников у Левитова (например, рассказ «Счастливые

люди», т. 2, стр. 238 — Плеханов пишет: «Народник»),

айв более широких связях его произведений с литера¬

турным народничеством.
Левитов не стал народником, но строки из неосуще¬

ствленного романа «Говорящая обезьяна» «Отзовись! —

говорил молодой человек, снимая со стены какой-то

портрет и освещая его в одно и то же время и друже¬

ской и какой-то особенно танкой, саркастической улыб¬

кой.— Здравствуй, брат, вечно трудившийся на других,

вечно, как Филарет милостивый, отдавший всем все на

том основании, что ведь «как же быть-то иначе? Ведь

не умирать же человеку от каких-нибудь пустяков!» Не

в моей бы галерее тебе, по-настоящему висеть следовало,

но ничего!» побуждают Плеханова сказать: «Все это на¬

поминает подобные писания у Златовратского» (т. 2,

стр. 734). Попутно замечу: оказывается, довольно вы¬

сокая оценка, которую дал Плеханов в своих статьях

Златовратскому как одному из «беспристрастных иссле¬

дователей нашей народной жизни»4, не исключала для

критика «снижающих» характеристик некоторых страниц

этого «народника-классика» 5.
4	Г. В. Плеханов. Соч., т. IX, стр. 157.
5	Там же, стр. 173.
265

Плеханов замечает, как в рассуждениях героя «Гово¬

рящей обезьяны» (это его монолог вызвал у Плеханова

ассоциацию с «писаниями» Златовратского), которому

несомненно сочувствует Левитов6, возникают элементы

народнических теорий. Правда, не сразу. Иногда герой

симпатизирует такому человеческому поведению, в кото¬

ром еще мало специфически народнического. Так, он

вспоминает одного из своих прежних знакомых: «Как

водолаз, бесстрашно нырял он по самым мрачным сто¬

личным глубинам, где гнездились многоразличные чело¬

веческие страдания, и много оттуда вытаскивал на бо¬

жий свет. И теперь еще есть люди, которые с его легкой

руки живут по-человечески и поминают его юность, ко¬

торая спасла их». Плеханов пишет по поводу этих слов:

«Тут еще полная неопределенность стремлений, до на¬

стоящего народничества еще далеко» (т. 2, стр. 742). Но

порой, ожесточаясь против некоторых принципов, герой

обнаруживает свою внутреннюю близость к собственно

народническим воззрениям. Он так характеризует идей¬

ную метаморфозу своего прежнего знакомого и ему по¬

добных: «...они настроят науку таким образом (да уж

и довольно успели в этом), что она концом, венчающим

ее усилия, будет считать возможность как можно удоб¬

нее и легальнее взмоститься на чужие, неученые плечи!».

Отсюда новая реплика Плеханова: «Вот эт[ого] и не

хо[тят] народники» (т. 2, стр. 743).
Но, как известно, Плеханов широко смотрел на на¬

родничество, особенно литературное, видя в нем не толь¬

ко слабые стороны, поэтому недостатки Левитова в иных

случаях он мог замечать там, где писатель не подни¬

мался на уровень лучших образцов народнической лите¬

ратуры. Естественно, речь должна была идти прежде

всего о Г. Успенском, творчество которого, по Плеханову,

было в рамках народнического направления. Сравнения

Левитова с Г. Успенским встречаются не раз. Многое из

того, что начал Левитов, получило развитие у Г. Успен¬

ского— вот основной пафос замечаний Плеханова. Так,

в связи с рассказом Левитова о студенте, занимавшемся

просветительской деятельностью, Плеханов делает за-
6	По свидетельству Златовратского, то, о чем говорится в мо¬

нологе героя, было пережито самим Левитовым (H. Н. Злато-

в р а т с к и и. Воспоминания. М., Гослитиздат, 1956, стр. 296—297).
266

ітись: «Зачаток темы: интеллигенция и народ, впослед¬

ствии хорошо разработанной Г. Успенским» (т. 2, рассказ

«Девичий грешок», стр. 509). И далее образы «просвети¬

телей» у Левитова вызывают у Плеханова ассоциацию

с Г. Успенским (т. 2, очерк «Сказка и правда», стр. 554;

запись Плеханова: «Просветители. Ср. Г. Успенского) 7.
Разумеется, то, что Левитов был свободен от основ¬

ных народнических доктрин, должно было определять

иногда его преимущество перед Г. Успенским, и Плеха¬

нов, естественно, не мог этого не заметить. Видимо, не

случайно, что ясно сформулированный тезис Левитова

(по поводу «(протеста» деревенских людей против

поезда — очерк «Сказка и правда»): «Но и этот протест,

начавшись испуганным мычаньем и нелепым намерением

остановить непобедимого богатыря, скача около самого

его железного пламенного носа, оканчивался всегда та¬

кою картиною, которая... отучала село от веры в сомни¬

тельные силы сказочных «водяных, леших» и приучала

его к вере в правдивую науку, оживотворяющую пар и

железо» заставил Плеханова сделать вывод: «Г. Успен¬

ский говорит уже не так» (т. 2, стр. 557).
Но Г. Успенский, по мнению Плеханова, превосходит

Левитова большей аналитичностью в художественном

изображении народной жизни. На одной из страниц, осо¬

бенно характерных описательностью, встречаем следую¬

щую плехановскую заметку: «Именно так он изображает

жизнь, в которой плещутся Иваны, Успенский старается

объяснить ее органически» (т. 2, стр. 504; подчеркнуто

Плехановым).
Бесспорно, такого рода заметки ориентируют на бо¬

лее исследовательское отношение к творчеству Левитова,

чем то, которое наблюдается чаще всего в современной

литературе о писателе. Дело, конечно, не только в сопо¬

ставлениях Левитова с народнической литературой, а в

принципиальном стремлении отыскивать связи произве¬

дений Левитова (хотя бы отдельных мотивов, элементов

содержания) с литературой его времени (Плеханов, на¬

пример, по поводу одного из левитовских персонажей,

который «гордым и сильным шагом расхаживает по зем¬

ле, защищая видимость, правду и опыт», говорит: «Что ж,
7	О «просветительстве» у Левитова Плеханов говорит; т. 2,

стр. 558, 559, 560.
267

это Штольц»,—т. 2, рассказ «Сказка и правда», стр. 561).

Плехановские заметки выявляют многие черты индиви¬

дуального своеобразия Левитова как мыслителя и худож¬

ника. Прежде всего — активность его идейной и нравст¬

венной позиции и как результат ее — лиризм левитовской

прозы. «Точка зрения Левитова», — так оценивает Пле¬

ханов известную концовку рассказа «Расправа»: «Гроз¬

ный, как эта грозно царящая ночь, грянет некогда суд на

людей и обстоятельства, которые заслепили столько глаз,

не видящих чужого несчастья, которые притупили столь¬

ко душ, не благоговеющих теперь перед светлым лицом

природы, перед этим вечным храмом истинного бога жи¬

вого» (т. I, стр. 256—257).
«Собственная] характеристика»,— замечает Плеханов

в другом месте (т. 2, рассказ «Московский профиранец»,

стр. 496), что особенно интересно, поскольку здесь по

поводу рассуждений персонажа Плеханов говорит: «Да

это положительно психология революционера» (стр. 496).

Рассуждения таковы: «Мне самому даже очень видны

односторонность и ошибочность моего мышления, дея¬

тельность которого так долго возбуждалась все одним

и одним, хотя и бесконечно широким, видом людских

страданий; но тем не менее я вовсе не расположен

исправлять эту ошибку моей мысли, потому что тот су¬

ровый мир, в котором она вращалась и вращается, без

остатка выгнал из моего сердца все те злые движения,

руководствуясь которыми, человек эгоистически около

одного себя группирует как можно больше жизненных

благ, увеличивая тем массу всеобщего зла».
Лирический элемент в рассказах Левитова столь си¬

лен, что не всегда бывает легко отличить позицию героя

от авторской. Понятно, что эти «крайности» лиризма не

есть достоинство и порой могут вызвать недоуменные

вопросы вроде плехановского: «Что это: перенесение соб¬

ственной психологии на народ?» (т. 2, стр. 571; текст

такой: «Разреши, разреши! — молил Картузов. — Я не

мудрствую... Один только у меня предел во всей жизни

остался — пути Его... А с людьми не могу... Ничего я от

них не добился, ничем: ни смиренством, ни любовной по-

слугой... Помоги ты, отец, — неправде моей, — помолись

за меня. Рвется у меня сердце, помимо воли моей, быть

с ними око за око, зуб за зуб... Это злой дух искушает

меня... Грешник я, грешник!...»).
268

Но в принципе левитовский лиризм — явление заме¬

чательное в демократической прозе — 60—70-х годов.
Плеханов очень симпатизирует личности Левитова.

Его привлекает оптимистический взгляд писателя на бу¬

дущее России (в этом оптимизме он видит левитовскую

«любовь к родине» — т. 1, стр. CXXIX). Он подчеркивает

места, раскрывающие содержание гуманизма Левитова.

«Сочувствие к страданиям», — читаем запись на стр. 755

второго тома. «С какой любовыо он описывает всегда

детские лица»,— замечает Плеханов (т. 2, стр. 497). При

этом он с удовлетворением констатирует художественную

полноценность тех мест в рассказах, где речь идет о де¬

тях: «Превосходно изображены детские годы» (т. 1, рас¬

сказ «Дворянка», стр. 272), «Прекрасная сцена» (т. 1,

повесть «Накануне Христова дня», стр. 201, 202), «По¬

этическое место» (там же, стр. 205).
Вообще же художественное мастерство Левитова в

плехановских заметках оценивается довольно высоко.

Особенным вниманием критика пользуются пейзажные

зарисовки писателя, которыми, как мы знаем, Левитов

выделяется в демократической прозе своего времени.
Известно, что шелгуновская теория «народного реа¬

лизма» требовала социального содержания в художест¬

венных описаниях природы8, и Левитов отвечал этим

требованиям. Но «социологизаторство», которое чувство¬

валось в суждениях некоторых критиков об этой пробле¬

ме, ему было чуждо. В его «социологизации» пейзажа

нет иллюстративности: он следовал классическим тради¬

циям. Левитов стремится «связать» человеческие и пей¬

зажные мотивы, что вызывает такую плехановскую ха¬

рактеристику: «Горю людскому соответствует у него

унылая местность, хотя вообще он очень любит

р[исо]вать природу яркими красками» (т. 2, стр. 506).

Заключая в себе «человеческое» содержание, левитов¬

ский пейзаж вместе с тем почти всегда выполняет вполне

самостоятельную художественную функцию, то есть

остается правдивым изображением природы. Именно в

этой своей завершенности, цельности пейзажные подроб¬
8	«Описание природы имеет смысл настолько, насколько рисует

ум или глупость коллективной жизни человека, силу и власть чело¬

века над природой» (Н. Шел гун о в. Талантливая бесталанность.

В сб.: Избранные литературно-критические статьи. М.—Л., 1928.

стр. 43).
269

ности в рассказах Левитова и обратили на себя внима¬

ние Плеханова (т. 1, стр. 43, 70, 249, 387, 427, 429, 430, 596).
Плехановым рассмотрены и другие элементы художе-

ственной формы левитовских рассказов, очерков и пове¬

стей. Помимо указанных — например, некоторые компо-

зиционно-стилистическне особенности. Поучителен ана¬

лиз, например, построения рассказа «Девичий грешок»

с его «запутанностью плана» (т. 2, стр. 512, 514, 515, 516).

Точны характеристики иносказательной образности в

очерке «Московские уличные картины» (записи Плеха¬

нова: «Здесь олицетворение удачно» — т. 2, стр. 389;

«Здесь удачно» — т. 2, стр. 392; «Тут олицетворение ме¬

нее удачно» — т. 2, ст:р. 391). Подобные замечания (ука¬

заны не все) помогают, хотя и в небольшой степени, по¬

чувствовать меру эстетической требовательности Плеха¬

нова. Специальный анализ соответствующих страниц

левитовских сочинений, отмеченных Плехановым, непре¬

менно подтвердит это.
А в целом заметки Плеханова действительно расши¬

ряют наше представление об историко-литературных ин¬

тересах и наблюдениях выдающегося марксистского тео¬

ретика искусства.
Исследователей же Левитова плехановские заметки

могут побудить к более широкому и точному выявлению

идейно-художественного своеобразия творчества писа¬

теля и его места в литературе 60—70-х годов.
Г, В. п леханов. План „Истории русской

общественноЗ мысли*4 —1912 г. (выдержки)
АЦП, инв. № 6243, ед. хр. Р.36. Iа
«Развитие русской общественной мысли под влия

нием роста рабочего движения... Рабочее движение пер¬

вой половины 90-х годов. — Кружки сознательных рабо¬

чих.— Стачки. — Их влияние на развитие самосознания

рабочего класса и на настроение интеллигенции. Широ¬

кое распространение идей Маркса в России. Литератур¬

ные органы «легального марксизма». Его слабые сторо¬

ны.— «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»...

Основание российской социал-демократической рабочей

партии и дифференциация в лагере «русских учеников
270

Маркса». Дальнейшая дифференциация в русском

марксизме... Дальнейший рост рабочего движения до

9-го января 1905 г... Настроение крестьянства и по¬

степенное возрождение социальных идей семидесятых го¬

дов (вариант: «Настроение крестьянства в период 1881 —

1900 гг. и возрождение старых революционных идей

революционного народничества»)... Политический ин¬

дифферентизм крестьянства... Рост земского либера¬

лизма под влиянием роста движений в пролетариате и

в крестьянстве... Демократическая интеллигенция как

один из факторов освободительного движения... Осво¬

бодительные идеи русской изящной литературы 1881 —

(1905?) (вариант: «Отражение освободительного движе¬

ния... в изящной литературе»)... Изящная литература.—

Влияние на [неё?] реакции восьмидесятых годов.— Новые

мотивы художественного творчества.— Отражение в бел¬

летристике девяностых годов идейной борьбы марксистов

с народниками. Беллетристы «Буревестника», новый от¬

тенок западноевропейского буржуазного индивидуализ¬

ма, [его?] влияние на русскую художественную литера¬

туру. — Русские декаденты».
Г. В. Плеханов. Иа черновых вариантов статьи

„Судьбы русской критики“
АДП, инв. № 5995, ed. хр. Р.19.5-а2
«Пока идеалистическая философия упражнялась в

приурочении духовного развития человечества к свойст¬

вам абсолютной идеи, в литературе...»
«Научная эстетика не дает искусству никаких пред¬

писаний...; вечные законы, действием которых обуслав¬

ливается его историческое развитие».
Г. В. Плеханов. Иа письма А. М. Коллонтай.
Женева, 9 января 1909 г.
АДП, инв. № 5137, А-86.4 (фотокопии)
«Думаю возобновить свой «Дневник». Что вы на это

скажете? И намерен посвятить много внимания литера¬

турным вопросам. Но вот тут-то мне и нужна Ваша по¬
271

мощь. Вы обладаете большой чуткостью. Напишите мне,

о чем теперь говорят; что думают об Андрееве и о Гам-

суне. Я собираюсь писать о драме «У царских врат» и

о «Моих записях». Что думают об этих произведениях

у Вас в Питере? Я буду весьма благодарен Вам, если

Вы будете высылать мне литературные новинки, о кото¬

рых много говорят в публике. Я сейчас же приму меры

к тому, чтобы «общественная польза» покрывала Ваши

расходы, сейчас мне хотелось бы иметь книгу Венгерова
о	новейших литературных течениях».
А.	Колдонтай. Из письма Плеханову. 19 января

1909 г. Берлин.
АДП, инв. № 2380. В. 220, 12, л. 1
«...вообще же Петербург, насытившись эротическим

настроением, с увлечением дебатирует теперь религиоз¬

ные вопросы. Наибольшее количество публики, и не толь¬

ко «буржуазной интеллигенции», но и «наших» встретите

в религиозно-философских обществах; наибольшей попу¬

лярностью пользуются знаменитая «троица» — Гиппиус,

Мережковский и Философов. Это нечто очень слабое,

хаотичное, ничтожное, и успех их объясняется только

вообще повышенным интересом к «религиозным иска¬

ниям». Если б Вы что-нибудь написали на эту тему,

если б Вы внесли трезвую, научную ноту в этот «мисти¬

ческий» детский лепет. Сейчас эта тема — наиболее за¬

хватывающая нашу читающую публику. Мне кажется,

что возобновление Ваших «Дневников», где Вы бы от¬

зывались на все подобные «трепетания» нашей интелли¬

генции,— было бы делом крайне полезным и важным.

Что касается Гамсуна, то его читают «все», понимают

немногие и любит лишь определенный круг лиц. «У врат

царства» занимал общество больше с точки зрения «те¬

атральной постановки», серьезной критике эта вещь не

подвергалась, сколько я знаю. О «Драме жизни» гораздо

больше писали, говорили и спорили. Разумеется, если

Вы скажете свое слово о ней — это возбудит интерес, но,

повторяю, само по себе это произведение не заставило

общество «искать сокрытых в нем глубин». Андреев —

по-прежнему кумир, хотя к его двум последним романам

«Дни нашей жизни» и «Черные маски» публика и кри¬
272

тика отнеслись строже и многие остались неудовлетво¬

ренными. К Горькому — несколько остыли. «Исповедь»

подняла опять некоторый интерес к нему, но опять-таки

в связи с религиозными вопросами. В зените сейчас

все же Андреев...»
И. И. Аксельрод. Иа письма Плеханову.

1	августа 1907 г. Берн.
ЛДП, инв. № 1052, В.6.37, лл. 1—3
«Я очень благодарна Вам за Ваше письмо и за ука¬

зание на недостаток моих литературных статей... Считаю

все же нужным объяснить, почему моя критика «Es lebe

das Leben» вышла такой снисходительной. Когда я

прочла это произведение, я была страшно возмущена

Зудерманом. Но потом узнала, что наши социал-демо¬

краты раскрывают семейные драмы буржуазии и поль¬

зуются ими как агитационным средством пред выборами.

Быть может, я неправа, но мне лично подобное

средство для агитации так же не по душе. Поэтому моя

критика Зудермана и вышла в этом пункте мягкой. Во

всяком случае постараюсь исправить этот недостаток и

статью о Горьком переделаю согласно Вашим указа¬

ниям. «Мать» Горького (уже читаю), большое спасибо

за желание выслать мне это произведение. Прочла уже

больше половины. Мне «Мать» также не нравится. Резо¬

нерство было именно таким элементом, который мне

сильно не нравился в произведениях Горького первого

периода. Но если резонер босяк был еще несколько вы¬

носим, то резонер рабочий производит неестественное

впечатление».
И. И. Аксельрод. Из письма Плеханову.
21 июля 1912 г.
АДП, инв. № 1194, В.11. 137а
«О Вашей духовной жизни имею представление по

Вашим работам, которые, конечно, всегда читаю по их

выходе в свет с неизменным захватывающим интересом
273

и большой пользой. Какая превосходная статья о Гер¬

цене! Насколько мне пришлось говорить о ней, я слы¬

шала одни только восторженные отзывы».
В. Я копе он (Председатель Комитета общества
русских студентов в Женеве „Наука и жизнь“).
Из письма Плеханову. 22 апреля 1912 г.
АДП, инв. № 4036. Г.42.1. лл. 1—2
Общество организовало литературный суд над Саш¬

кой Жегулевым по одноименному произведению Л. Ан¬

дреева. Общество, как явствует из письма Якопсона, от¬

казывается от «всякой юридической оценки деятельности

Жегулева» и отодвигает на второй план литературно¬

художественную сторону; «общество целью «Суда» ста¬

вит критический разбор героя Андреева с точки зрения

общественной морали».
В основу «Суда» положены 3 главных вопроса:
«1. Имел ли моральное право Жегулев уничтожать

жизнь других людей или вынуждала ли его к тому об¬

щественная необходимость?
2.	Каковой представляется деятельность Жегулева с

точки зрения экономии и разумно-планомерного приме¬

нения общественно-революционных сил, особенно кре¬

стьянства?
3.	Какие последствия имела жизнь и деятельность

Жегулева для окружающей его среды — как для его

близких людей, так и для общества?»
Якопсон просит Плеханова высказаться по этим,

а также и по другим вопросам в связи с Жегулевым.
В.	Келтуяла. Из письма Плеханову

9 июня 1913 г.
АДП, инв. № 2285. В.205.1. лл. 1
«Очень Вам признателен за Ваше высокое мнение

о моем «Курсе». Не знаю, составит ли он эпоху в исто¬

рии обработки древней русской литературы или нет, но

с ним, кажется, нельзя будет не считаться. Меня лично

особенно радует то, что он приобретает влияние... на

учебные пособия по истории древней литературы. Не¬
274

давно вышел «Краткий курс» древней русской литера¬

туры и XVIII в. Саводника. Автор хорошо проштуди¬

ровал мой «Курс», усвоил целый ряд моих выводов и

обобщений, хотя всецело отрешиться от общепринятого

мировоззрения оказался не в силах».
В.	Д. Бонч-Бруевич. Иа письма
Р. М. Плехановой. 13 октября 1931 г.
(АДП, В. 62, 21, лл. 1—3)
«Я и мои товарищи, к величайшему нашему горю и

глубочайшему сожалению идейно и политически разош¬

лись с Георгием Валентиновичем в последние годы его

жизни, но из этого отнюдь не следует, что кто-либо из нас

перестал уважать или преклоняться перед таким вели¬

ким для нас именем. Как бы мы резко — учась этому

у самого Георгия Валентиновича—ни полемизировали с

ним идейно... мы никогда, никто из нас, старых больше¬

виков, не принизит себя не только к третированию Геор¬

гия Валентиновича, как Вы пишете, но даже к каким бы

то ни было несерьезным и неуважительным отношениям

к его научным, литературным и философским работам.

Совершенно понятно, что жизнь идет вперед, что теория

отстает, что могут быть те или иные поправки к тем или

иным теориям, уточнение их, углубление, но это, конеч¬

но, совсем не то, о чем сообщили Вы мне. Нам так бы

хотелось, чтобы работы Георгия Валентиновича, которые

остались почему-либо неопубликованными в свое время,

недопущенными и запрещенными цензурой, касалось ли

это искусства, философии, всевозможной полемики И Пір.

и т. п., — чтобы все это было напечатано в самом непри¬

косновенном виде. Конечно, также важна и всевозмож¬

ная переписка с теми или другими литераторами и това¬

рищами.
...Вы знаете, до какой страстности доходила полемика

между покойным Владимиром Ильичем и покойным

Георгием Валентиновичем? Но я знаю наверное, что до

самых последних сознательных дней своих Владимир

Ильич очень бережно относился и к памяти Георгия Ва¬

лентиновича и ко всему, что он написал. В разгар спора

с анархистами в 20-е годы Владимир Ильич лично мне

говорил: «Надо сейчас, немедленно переиздать брошюру
276

Георгия Валентиновича об анархистах. Я лично для него

подыскивал статьи из старой «Искры», на которые он

указывал как на образчик в идеологическом и в литера¬

турном смысле. Наконец, я наверное знаю, что Владимир

Ильич часто перечитывал произведения Георгия Вален¬

тиновича и вслух высказывался и в эти годы о величии

ума и проникновенности творческого таланта Георгия

Валентиновича. Я об этом уже писал и собираюсь еще

и еще писать, чтобы как можно больше рассказать мо¬

лодежи все, что я знаю о Георгии Валентиновиче и о том

изумительном отношении Владимира Ильича к Георгию

Валентиновичу, которое у него оставалось до последних

дней его жизни».
Р. М. Плеханова. Моя жизнь (воспоминания)
АДП, АП, 13-а (выдержки)
«Незадолго до нового 1895 г. на русском книжном

рынке появилась новинка — книга Бельтова «К вопросу

о развитии монистического взгляда на историю»... Эта

книга составила целую эпоху в истории российского

марксизма. «Бельтов принес, наконец, с горы Синая де¬

сять заповедей Маркса и вручил их русской моло¬

дежи»,— говорил об этом событии молодой революцио¬

нер Ганелин, и эти слова повторялись из уст в уста, как

сообщали нам впоследствии приехавшие из России еди¬

номышленники, сочувствовавшие марксистам в их борьбе

с народническим движением» (стр. 397).
«Лучшие специалисты по легочным болезням пред¬

сказывали близкий конец (речь идет о 1886—1887 гг.—

П. Н.)... Но он (Плеханов.— П. Н.) работу не оставлял,

а останавливался на более легкой, готовил свои статьи

по искусству, по литературе, оставляя философские тру¬

ды на то время, когда он поправится и температура

сделается нормальной» (стр. 410).
«Это движение (экономизм.— П. Н.) он находил вред¬

ным для социал-демократической партии и видел в нем

отклонение на путь реформизма, что он считал гибель¬

ным для революционной партии. Он, сколько мне пом¬

нится, выступил против этого отклонения в первом №

«Рабочей газеты», вышедшей в Киеве, сделал следующее

предупреждение: в настоящее время наши русские това¬
276

рищи не всегда помнят ту чрезвычайно важную мысль

Маркса, что всякая классовая борьба есть борьба поли¬

тическая» (стр. 411).
Р. М. Плеханова. Италия и Горький
(АДП, инв. № 11478. ед. хр. АП.14.2)
«Алексей Максимович дружественным тоном сказал

Георгию Валентиновичу: «Строго Вы, Георгий Валенти¬

нович, отнеслись к моей «Исповеди». Здорово пробрали

меня». На что Г[еоргий] Валентинович] ответил, что,

ставя высоко его художественный талант, он считал сво¬

ей обязанностью решительно восстать против того, что

он считал вредным в идеологических взглядах его как

социалиста. Г[еоргий] Валентинович] тут же прибавил:

«Вы, Алексей Максимович, изменили, бросили свою ми¬

стическую точку зрения на задачи человечества и проле¬

тариата. Если да, то развейте Вашу теперешнюю точку

зрения, я напишу об этом, отдам должное Вашему тепе¬

решнему миросозерцанию». На это Горький ответил: «Не

надо, пусть так» (стр. 8—9).
«В 1912 году мы впервые познакомились с другим

гениальным самородком нашей великой страны, Федором

Шаляпиным. Плеханов очень увлекался его игрой, любо¬

вался блеском его рассказов, но не мог вынести его ко¬

ленопреклонения перед Николаем 11, и тут он был беспо¬

щаден» (стр. 10). Плеханов — о Горьком: «Меньшевиков

он ненавидит с фанатизмом ничего не понимающего в

политике человека. Мне он наговорил много комплимен¬

тов, назвал своим учителем и т. д.» (стр. 17).
ЗАМЕТКИ ПЛЕХАНОВА НА ПОЛЯХ КНИГ
А. Н. Радищев. Путешествие на Петербурга

в Москву. СПб., 1905.
Шифр Д. 6338
<гТеперь я прощусь с городом

навеки. Не въеду николи в сие

жилище тигров. Единое их ве¬

селие грызть друг друга; от-
25.
Ср. Пушкина:

Цыгане.
И народники.
277

43—44.

Сам Радищев,

Екатерина II,

сам Радищев.
Разгадка его

поступка.
56.
Исторический
идеализм.
(на последней стр.)

71.
Замечательно.
83.
Ср. Чацкого
37.
Сентиментальность

Карамзина

(заметка — на

титуле книги).
80.
Программа
278
рада их — томить слабого до

издыхания и раболепствовать

власти» (подчеркнуто Плеха¬

новым) .
«Если из среды народные

возникнет муж, порицающий

дела твои, ведай, что той есть

твой друг искренний... Блюдись

и не дерзай его казнити, яко

общего возмутителя. Призови

его, угости его яко странника...

Но таковые твердые сердца

бывают редки; едва един в це¬

лом столетии явится на свет¬

ском ристалище» (подчеркнуто

Плехановым).
По поводу тезиса о «муже

твердом», который «восстает на

истину», после чего следует

«премена царств», «премена в

исповеданиях».
«Я видел (да и может ли

быть иначе), что закон судит
о	деяниях, не касаясь причин,

оные производивших» (под¬

черкнуто Плехановым).
«Все отвращали от меня

свои очи... Неприметно удали-

лися они, как от зараженного

смертоносною язвою» (подчерк¬

нуто Плехановым).
H. М. Карамзин. Письма рус¬

ского путешественника. Том

первый. СПб., 1900, шифр

Д. 6943.
«Иногда, думая о вас, вдох¬

ну; но легкий ветерок струит

воду, не возмущая светлости

её (подчеркнуто Плехановым).
<гВеликодушный Маркиз По¬

за, друг Принцов, пробуждаю-

Карамзина

(заметка — на

титуле книги).
щий в нем ревность к доброде¬

тели и к героическим делам»

(подчеркнуто Плехановым).
„Кошелек“. Еженедельный журнал Н. И. Новикова.

СПб., 1900 (копия издания 1774 г.)
Шифр Д. 6303
42.
Эстетика Новикова

(заметка — на

титуле книги).
«Нет нужды в том, что в них

(комедиях для народа.—П. Н.)

не будут сохранены театраль¬

ные правила (разрядка в

«Кошельке») лишь бы замы¬

калось в оных нравоучение, и

почаще представлялись бы

примеры, к подражанию на¬

родному годные: то есть доб¬

рый слуга, честный купец, тру¬

долюбивый хлебопашец и сим

подобные. Сие было бы весьма

не худо (подчеркнуто Плеха¬

новым).
Русская поэзия. Кантемир. Тредьяковский.

Ломоносов. Под редакцией С. А. Венгерова.

СПб., 1893.
Шифр Д. 17071
Кантемир. Сатира VI.
34.	«Господскую сносить спесь,
Ср. Чацкого:	признавать, что родом
служить бы	моложе Владимира одним
рад и т. д.	только годом.
Хоть ты помнишь, как отец

носил кафтан серый,

кривую жену его называть

Венерой» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
35.
Ср. Пушкина:
На свете счастья

нет.
«и своя мне воля

Всего драгоценнее»

черкнуто Плехановым).
(под-
279

История русского театра, т. I. М., 1914.

Шифр Д. 6738.
Верно.
284.
286.
Важно
(заметка — на

последней стра¬

нице обложки)
«... отмеченный сейчас двой¬

ственный характер «Ябеды»

Капниста — широкое общест¬

венное содержание и значи¬

тельные недостатки с чисто

художественной стороны —

были и вообще характерны:

именно такой двойственный

характер носила в значитель¬

ной доле вся русская лите¬

ратура конца XVIII века.

К концу века эта литература

в общем шагнула со времен

Ломоносова очень далеко,

сделала огромные завоевания

и необычайные приобретения;

но при всем том ей многого

еще нехватало».
По поводу характеристики

комедии И. Соколова «Судей¬

ские именины»—1871 г. Про¬

стые люди рисуются более

привдекательными, чем госпо¬

да; язык комедии — живой, по¬

лон народных выражений.
Русские повести XVII—XVIII вв. Под ред.

и с предисловием В. В. Сиповского СПб., 1905.
Шифр Д. 6206
142.	На полях «Истории о Але-
Сентиментализм	ксандре Российском дворяни¬
не» в том месте, где Александр,

лишившийся «любезной Элео¬

норы», повелел написать (как

просила она) на крышке гроба

трогательные слова.
280

История русской словесности. Часть II.

Составил И. Порфирьев. Казань. 1904.

Шифр Д. 6191
185.

Ср. Кант.
186.

Ср. Канта.
229.

К тактике

(на обложке)
Жуковский («Послание к

Нине») :
«Ужели ни тени земного
блаженства

С собою в обитель небес

не возьмем?»
«Что было в сем мире
предчувствием неба,

Ужели то бездна могилы

пожрет?»
Вяземский («У страха глаза

велики»):
«В глазах рябит, в ушах

звенит
Им свечка — зарево
пожара,
І	Іабатом — каждый шум
звучит,

Предупредительность их

мучит.
...Они ложатся тяжкой

льдиной

На каждый доблестный
порыв»
(подчеркнуто Плехановым).
А. С. Грибоедов. Полное собрание сочлнений.

Том первый. СПб., 1911.
Шифр Д. 6246
LXXV.	Грибоедов — письмо Бегиче-
Ср. Герцена	ву из Тифлиса 9 декабря
1826 г.:
«Мученье быть пламенным

мечтателем в краю вечных

снегов».
18 п. А. Николіев	281

A. H. Веселовский. В. A. Жуковский.
Поэзия чувства и „сердечного воображения“.
СПб. 1904.
Шифр. Д. 6138
6.	А. Веселовский цитирует
Славянофильство	О. Сомова: «Необходимо иметь
(заметка — на	свою народную поэзию, не
последней стра-	подражательную и независп-
нице книги).	мую от преданий чуждых...
Пусть же в их песнях высоких

отсвечиваются, как в чистом

потоке, дух народа и свойства

языка богатого и великолеп¬

ного».
П. Е. Щеголев. Пушкин. СПб., 1912.
Шифр Д. 6225
100.	П. Щеголев, имея в виду
Это очень	пушкинских героев, пишет:
часто бывает.	«taKiiM образом, литература,
создавая героев, прежде всего

влияла па жизнь, вызывая

подражание в фактической

жизни».
М. Ю. Лермонтов. Сочинения, Изд. 7, т. I.

СПб., 1889.
Шифр Д. 6283
235.	«История души человече-
Sic!	ской, хотя бы самой мелкой
души, едва ли не любопытнее

и не полезнее истории целого

народа» (подчеркнуто Плеха¬

новым) .
336.	«Не люблю останавливаться
NB	на какой-нибудь отвлеченной
мысли; и к чему это ведет?»

(подчеркнуто Плехановым).
282

И. В. Киреевский. Полное собрание сочинений.

М., 1861, т. I.
Шифр Д. 6273
23.
NB
24.
Крайне важно.
64.
Очень важно

Ср. Герцена
219.
Ср. со взглядами

народников
«Поэт для настоящего, что

историк для прошедшего: про¬

водник народного самопозна¬

ния».
«Литература наша (соеди¬

нившая «филантропизм фран¬

цузский и немецкий идеа¬

лизм»)... — в стремлении к луч¬

шей действительности. Пушкин

выразил его сначала под свет¬

лою краскою доверчивой на¬

дежды, потом под мрачным по¬

кровом байроновского негодо¬

вания к существующему».
«Семена желанного будуще¬

го заключены в действительно¬

сти настоящего» (подчеркнуто

Плехановым).
Резко отрицательная оценка

Киреевским немцев.
т. II.
«... не в шуточных мыслях

своих обращает он интерес ума

уже не к частным элементар¬

ным истинам, -не к азбучным

понятиям нравственности; но...

он прямо приступает к самым

высшим, самым отвлеченным

вопросам любомудрия; ищет

постигнуть их внутреннюю

связь и внешние отношения к

жизни, не ограничивая любо¬

пытства своего интересом ко¬

рысти, или применяемостью

мысли к житейским пользам».
18*
283

306.	«... не только вера утрати-
Ср. Герцена	лась на Западе, но вместе с ней
погибла и поэзия, которая без

живых убеждений должна бы¬

ла обратиться в пустую заба¬

ву».
С.	Ашевский. Белинский в оценке его

современников. СПб., 1911.
Шифр Д. 6131
63.
Удивительно глуп

отзыв Киреевского

(заметка — на

обложке книги)
64.
Белинский неосно¬

вателен?
(на обложке)
66.
Как и Герцена

74.
А вы поняли?
82.
Самый верный от¬

зыв о Белинском

(на обложке)
Иван Киреевский о Белин¬

ском и «Отечественных запис¬

ках»: «Отечественные записки»

«проповедуют системы уже ус¬

таревшие... стремятся унизить

все наши известности, стара¬

ясь уменьшить литературную

репутацию Державина, Карам¬

зина, Жуковского, Баратын¬

ского, Языкова, Хомякова и на

место их превозносят И. Турге¬

нева ii А. Майкова».
С.	Ашевский: Самарин

«дельно защищает от его (Бе¬

линского. — П. Н.) не всегда

основательных нападков на

славянофильство» (подчеркну¬

то Плехановым).
Ашевский пишет, что Акса¬

ковы и Ю. Самарин не поняли

заслуг Белинского.
Ашевский пишет, что Плет¬

нев не понял силы и значения

Белинского.
П. А. Вяземский: «Да разве

баррикадники, которые ломают

мостовую, разве они деятели?

Белинский был не что иное, как

литературный бунтовщик, ко¬

торый за неимением у нас ме-
284

128.
Счастье иметь

врагов (на об¬

ложке)
142.
Гончаров умно

отзывается о Бе-

линском-критике

(на обложке)
158.
Замечательно
ста бунтовать на площади,

бунтовал в журналах» (под¬

черкнуто Плехановым).
Ашевский приводит цитату

Белинского (из письма к Гого¬

лю) о «счастье приобрести се¬

бе ожесточенных врагов».
И. Гончаров о Белинском:

его крупные «недостатки

были, может быть, неизбежны

при той роли, какая выпала

ему на долю. Ему, как какому-

то апостолу отрицания, приш¬

лось разыграть в сфере кри¬

тики и публицистики то же

самое, что другими способами

и приемами разыграл в искус¬

стве Гоголь, и что, иначе уже,

конечно, продолжало потом и

продолжает разыгрываться

или доигрываться почти всеми

литературными деятелями до

сих пор».
Гоголь — Анненкову (12 авг.

1847 г.) о Белинском. Гоголь

огорчен не столько оскорбле¬

ниями Белинского, сколько во¬

обще его чувством ожесточе¬

ния. «Последнее сокрушитель¬

но для его здоровья. Вы теперь

при нем: отводите от него все

возмущающее дух его. Убедите

его прежде всего в той непре¬

ложной истине, что излишество

теперь удел всех, кто только

сколько-нибудь имеет сердце

небесчувственное к делам мира

сего, какой-нибудь характер и

какое-нибудь убеждение» (под¬

черкнуто Плехановым).
285

257.
А у Чернышев¬

ского нет?
296.

О Тургеневе

неверно (на

обложке)
Кавелин — против утвержде¬

нии Пыпипа, что между Белин¬

ским, Чернышевским и Добро¬

любовым не было различий во

взглядах. «К нему (Белинско¬

му.— Я. Н.) вполне приме¬

няется замечание, что нена¬

висть есть оборотная сторона

любви... Именно потому, что

Белинский имел идеалы, вно¬

сил их в свою деятельность,

влияние его и было так силь¬

но».
Ашевский высоко оценивает

«Воспоминания» Тургенева о

Белинском.
Н. Котляревский. Михаил Юрьевич Лермонтов.

Личность поэта и его произведения, 3 изд.

СПб., 1909.
Шифр Д. 6174
287.
Ср. Ибсена

(Бранд)
290.
Бальмонт
Стихи Э. Губера, поэта-фи-

лософа 30-х годов:
«За мной, под небеса родные!

Па горы, темные, на родину
громов!
Туда, где бури вековые

Свивают тучи громовые

Из влажной ткани облаков!

Вперед, вперед!...»
Котляревский о Бенедикто¬

ве: «В погоне за этим блеском

(выше: «внешний блеск рифм и

размера». — Я. Н.) Бенедик¬

тов на свой страх создавал но¬

вые слова и новые обороты ре¬

чи, и часто та искра поэзии,

которая в его душе горела, гас¬

ла под риторикой вычурных

сравнений и слов».
286

П. В. Анненков. Литературные воспоминания.

СПб., 1909.
Шифр Д. 6127
300.	Лннспксв относит следую-
Высказывание	щие рассуждения Белинского
Белинского	к 1847—1848 гг.: «Чтоличность
<:ще в 41 году	в отношении к идее человека,
то народность в отношении к

идее человечества. Без нацио¬

нальностей человечество было

бы мертвым "этическим абст¬

рактом».
Н. А. Котляревский. Литературные направления

Александровскон эпохи. СПб., 1907.
Шифр Д. 6176
47.
Ср. наших

народников
48.
Фейербах

(заметка —

на титуле)
189.
Л Скалозуб?

Л Молчалин?
Котляревскиіі о Жуковском:

«Россия, — мечтал он, — долж¬

на вступить в особенный, са¬

мим промыслом ей проложен¬

ный путь: она не будет Евро¬

па, не будет Азия, она будет

Россия — самобытный великий

мир».
Котляревский	излагает
взгляды Жуковского на раб¬

ство («любить рабство есть

низость») и на государя, отца

подданных, не любящего раб¬

ство.
Котляревский: «Мы можем

подметить в людях фамусов-

ские, молчалинские, репетилов-

ские наклонности, более или

менее ясно обнаруженные, но

с грибоедовскими героями едва

ли судьба нас свести может».
287

Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей

литературе. Герцен. Милль. Парижская коммуна.

Ренан. Штраус. СПб., 1882.
Шифр Д. 6214
83.
А разочарование

Жорж Занд?
125.
Оригинальности?
А славянофилы-то?
Страхов о Герцене: «Это

первый наш западник, отчаяв¬

шийся в Западе».
Страхов о Герцене: нп в од¬

ном из его воззрений нет

«столько оригинальности и си¬

лы (подчеркнуто Плехановым),

как в герценовском отрицании

европейских начал».
Н. Котляревский. Стар:і ільїг портреты.

СПб., 1907.
Шифр Д. 6172
28.
Субъективный
метод.
57.
Очень хорошо.
«Не странно ли — кончает

Баратынский свои рассужде¬

ния — не странно ли писать

рассуждение об истине, когда

доказываешь, что каждый из

нас имеет собственные свои

истины».
«Открывались новіле области

жизни и духа, и они нелегко

поддавались художественному

обобщению. В некоторых из

них было даже очень много

оскорбительного для тонкого

слуха и зрения поэта (Ба.ра-

тынского.—П. Н.)\ век стано¬

вился материальнее или, вер¬

нее, материальная подкладка,

которая всегда каждому веку

присуща, стала яснее высту¬

пать наружу. Казалось с виду,

что «духовное» и «небесное» в

жизни испарялось, тогда как
288

на самом деле оно распростра¬

нялось на большее количество

житейских явлений, за которы¬

ми раньше поэт не признавал

никакой духовной или поэтиче¬

ской ценности» (подчеркнуто

Плехановым).
63.	Котляревский цитирует Ба-
Ср. Мор[иса]	ратынского: «Поэзия индиви-
Барреса	дуальная одна для нас естест¬
венна, эгоизм наше законное

божество, ибо мы свергнули

старые кумиры и еще не уве¬

ровали в новые. Человеку, не

находящему ничего вне себя

для обожания, должно углу¬

биться в себя. Вот покамест

наше назначение» (подчеркну¬

то Плехановым).
(Плеханов считал Мориса

Барреса «одним из самых вид¬

ных идеологов буржуазии», —

XIV, 160).
123.	Котляревский цитирует Ти-
Да!	ка: «Зачем искусству прино¬
сить пользу государству, обще¬

ству? Когда великое и краси¬

вое столь себя унизило, чтобы

приносить пользу?... Разве все

должно иметь своей конечной

целью еду, питье и одежду?

Истинно высокое не может и

не должно быть полезно: такая

полезность противна его боже¬

ственной природе» (подчеркну¬

то Плехановым).
Н. С. Тихонравов. Сочинения, т. 2. М., 1898.

Шифр Д. 6217
171.	Тихонравов о Тверитинове
Разница	(«Московский вольнодумец»
с Базаровым.	начала XVIII века): «Человек,
289

1'^-	неглупый в политике, Твери-
Как Чичиков	типов любил серьезно потолко¬
вать и поспорить о предметах,

особенно его занимавших. Из

споров он привык выходить

победителем. Самые враги ле¬

каря признавались, что он

«имеет понравие уклонное, мяг¬

кое и весьма льстивое, так что

уж и телом своим не може г

быть не уклонен, не уступчив,

не прегибателен на тот бок ч

на другой» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
548.	То же, т. 3, часть первая.
Что комедия	Слова Гоголя о комедии
без правды и

злости (на

титуле книги)
Алексей Веселовский. Западное влияние

в новой русской литературе. М., 1910.

Шифр Д. 6145
39.
Литература и

среднее сословие

(на титуле)
59.
Паши передовые

примыкают к от¬

сталым (на титуле

книги)
«Мало-помалу возникает дея¬

тельность в различных мелких

умственных центрах Германии;

литература начинает находить

опору в нарождавшемся обра¬

зованном среднем сословии»

(подчеркнуто Плехановым).
«Отец нашей трагедии (Су¬

мароков. — П. Н.) защищал

псевдоклассические приемы в

ту самую пору, когда родина

Буало и Расина уже изменяла

их традициям для мещанской

драмы».
290

A. H. Пыпин. Белинским. Его жизнь и переписка,

т. I. СПб., 1876.
Шифр Д. 6197
104.	Пыпин: «На много лет, до
Это не так:	самого переезда в Петербург,—
не только этим	где начался новый период его
мысли, — Белинский весь был

поглощен тем стремлением

«утвердить на мысли и разуме

все самые тонкие эстетические

ощущения человека», которое

отличало вообще кружок Стан¬

кевича и наконец доходило до

крайностей, шутливо описывае¬

мых автором «Былого и дум».
А. Н. Пыпин. История русской литературы,

т. IV. СПб., 1907.
Шифр Д. 6195
96.	О «Недоросле»: «Публика
Ср. Гоголя	восхищалась смешным, не за¬
мечая, что иногда оно бывало

деланное и натянутое, но ей

нравилось и поучение: сам

Фонвизин говорит в «Письме к

Стародуму», что успехом «Не¬

доросля» обязан его особе.

Черта — весьма любопытная и

исторически важная».
126.	«... в течение всего XVIII сто-
А ода	летия уровень ее (поэзии. —
«Вольность» Ради-	П. Н.) содержания почти не
щева?	повысился» (подчеркнуто Пле¬
хановым).
519.	«Гоголь поставил себе зада-
Верно.	чу, которая была невыполни¬
ма, потому что невыполнимо

было создать произведение в

духе «Выбранных мест» и со¬

хранить в нем те особенности
291

его художественного творче¬

ства, которые дали ему славу

и составляли его действитель¬

ную силу».
551.	«... Лермонтова менее всего
Да?	можно объяснить предшеству¬
ющим развитием и современ¬

ными условиями».
Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинении,

Изд. 5, т. IV. М. 1884.
Шифр Д. 6241
539.
Ср. похвальное

слово Марье

Алексеевне у

Чернышевского
543.
Ср. Чернышев¬

ского
547.
Ср. Чернышев¬

ского
549.
Ср. с Чернышев¬

ским: не вина его,

а беда его.
551.
Ср. Толстого
Из второго тома «Мертвых

душ». Чичиков: «Я разве раз¬

бойник? От меня разве постра¬

дал кто-нибудь?... Трудом и

кровным потом добывал ко¬

пейку. Чтобы в семействе про¬

жить остаток дней, оставить

что-нибудь жене, детям...».
Чичиков: «Самосвитов, ли¬

хач, в плечах аршин, ноги

страшные, отличный товарищ,

кутила и продувная бестия...

В военное время человек этот

наделал бы чудес».
Муразов: «Как же не защи¬

щать человека, когда знаю, что

он половину зол делает от гру¬

бости и неведения?»
Муразов: «Затруднительны

положения человека, ваше сия¬

тельство, очень, очень затруд¬

нительны. Бывает так, что, ка¬

жется, кругом виноват чело¬

век... а как войдешь — даже и

не он».
Муразов: «Поверьте-с, Павел

Иванович, что покамест, брося
292

все, из-за чего грызут и едят

друг друга на земле, не поду¬

мают о благоустройстве душев¬

ного имущества, — не устано¬

вится благоустройство и земно¬

го имущества» (подчеркнуто

Плехановым)..
Н. А. Добролюбов. Сочинения, т. III. СПб., 1885.
Шифр Д. 6256
13.
Крайне важно
411.
Это-то верно.

Ср. 450
450.
«Точно так же реальная кри¬

тика не допускает и навязыва¬

ния автору чужих мыслей.

Пред ее судом стоят лица, соз¬

данные автором и их действия»

(подчеркнуто Плехановым).
«В развитии драмы должно

быть соблюдаемо строгое един¬

ство и последовательность; раз¬

вязка должна естественно и не¬

обходимо вытекать из завязки;

каждая сцена должна непре¬

менно способствовать движе¬

нию действия и подвигать его

к развязке; поэтому в пьесе не

должно быть ни одного лица,

которое прямо и необходимо не

участвовало бы в развитии дра¬

мы» (подчеркнуто Плехано¬

вым).
«В «Грозе» является перед

нами лицо, взятое прямо из

жизни, но выясненное в созна¬

нии художника и поставлен¬

ное в такие положения, кото¬

рые дают ему обнаруживаться

полнее и решительнее, нежели

как бывает в большинстве слу¬

чаев обыкновенной жизни. Та¬

ким образом, здесь нет дагеро¬

типной точности, в которой не-
293

NB
Ср. 411.
420.
Но ведь сюжет-то

развивается и

этими случайно¬

стями.
Ср. 424 и 463
424.
А как же к ней

прийти?
Устранением не¬

нужного
463.
Значит, они не

излишни
которые критики обвиняли

Островского; но есть именно

художественное соединение од¬

нородных черт, проявляющих¬

ся в разных положениях рус¬

ской жизни, но служащих вы¬

ражением одной идеи».
«Автор, решающийся отбро¬

сить в сторону все эти случай¬

ности, в угоду логическим тре¬

бованиям развития сюжета,

обыкновенно теряет среднюю

меру и делается похож на че¬

ловека, который все измеряет

на maximum» (подчеркнуто

Плехановым).
«Таким образом, признавая

за литературою главное значе¬

ние пропаганды, мы требуем от

нее одного качества, без кото¬

рого в ней не может быть ни¬

каких достоинств, именно —

правды... Но правда есть необ¬

ходимое условие, а еще не до¬

стоинство произведения. О до¬

стоинстве мы судим по широте

взгляда автора, верности пони¬

мания и живости изображения

тех явлений, которых он кос¬

нулся» (подчеркнуто Плехано¬

вым).
«Страшная борьба, на кото¬

рую осуждена молодая жен¬

щина, совершается в каждом

слове, в каждом движении дра¬

мы, и вот где оказывается вся

важность вводных лиц, за ко¬

торые так упрекают Остров¬

ского».
294

434.

Стало [быть],

он и нужны для

действия
«И вот почему мы никак не

решаемся считать ненужными

и лишними те лица пьес Ост¬

ровского, которые не участву¬

ют прямо в интриге... Эти лица

столь же необходимы для пье¬

сы, как и главные: они показы¬

вают нам ту обстановку, в ко¬

торой совершается действие,

рисуют положения, которыми

определяется смысл деятельно¬

сти главных персонажей пье¬

сы».
«Сообразно с широтою

взгляда и силою чувства авто¬

ров будет разниться и способ

изображения предметов, и са¬

мое изложение у каждого из

них».
Н. А. Добролюбов. Сочинения, Изд. 2,

т. IV. СПб., 1871.
Шифр Д. 6255
425.

Не всегда
364.
Толстой-Розен-

гейм (заметка —

на обложке книги)
Розенгейм: Если зол ты на

свет, точно правду любя,

То не тронь в нем порядок
вещей;
Но исправь-ка сперва, мой

почтенный, себя.

Отучи от неправды людей».
А. М. Скабичевский. История новейшей

русской литературы. 1848 —1898 г. изд. 4. СПб.. 1900.

Шифр Д. 6211
«Сообразно этим теориям

(старым «метафизическим». —

П. Н.) искусство имеет совер¬

шенно особенную, свою само¬

стоятельную область (подчерк¬

нуто Плехановым), вполне ис¬

черпывающую все его значе¬

ние. Область эта — прекрас¬

ное».
57.
?
Прекрасное

(заметка — перед

титулом книги)
295

76.
Определение
публицистической
критики.
Чем она отличает¬

ся от социологиче¬

ской (перед

титулом)
26.
Никакого отрица¬

ния здесь нет
79.
Ср.: «Русский

человек на

«rendez-vous»

(перед титулом)
Скабичевский	трактует
взгляды Добролюбова на кри¬

тику: она «была чисто публи¬

цистическая, имея дело с ана¬

лизом не самих произведений,

а тех фактов жизни, которые

в произведениях изображают¬

ся».
Скабичевский цитирует и из¬

лагает Анненкова, который

требует, чтобы философская и

«педагогическая» мысль в ху¬

дожественном произведении пе¬

редавалась в специфической

форме — через «наблюдения

душевных оттенков, тонких ха¬

рактерных отличий, игры бес¬

численных волнений человече¬

ского нравственного существа».

Анненков: «Где есть в рассказе

присутствие психологического

факта и верное развитие его,

там есть настоящая и глубокая

мысль». Скабичевский пишет:

«Это отрицание философских

и всяких других мыслей в

изящных произведениях, кро¬

ме одной психологической

правды, и требование, чтобы

критика на первом плане ста¬

вила чисто эстетическую оцен¬

ку, в свою очередь шли совер¬

шенно в разрез и с духом вре¬

мени, и с существенным значе¬

нием новой литературной шко¬

лы» (подчеркнуто Плехано¬

вым).
Скабичевский цитирует Доб¬

ролюбова: «Предложите им са¬

мое простое средство, — они

скажут: «да как же это так

вдруг». Непременно скажут,
296

83.
Да Бородкин —

купец, а не

«простой чело¬

век»
потому что Обломовы иначе

отвечать не могут... Продол¬

жайте разговор с ними и спро¬

сите: «Что же вы намерены

делать? — Они вам ответят

тем, чем Рудин ответил Ната¬

лье: «Что делать? Разумеется,

покоряться судьбе».
Скабичевский критикует

Добролюбова, говоря о его

противоречиях — в связи с

оценкой образа Бородкина у

Островского: «... какое же зна¬

чение имеют все речи Добро¬

любова о преимуществе народа

перед интеллигентными людь¬

ми относительно силы, чистоты

и деликатности чувств простых

людей, способных и любить, и

ненавидеть, и прощать с боль¬

шою непосредственностью и

беззаветностью, чем интелли¬

гентные люди» (Скабичевский

имеет в виду сомнения Добро¬

любова в том, что Бородкин

может великодушно простить

измену любимой девушки).
А.	Л. Волынский. Русские критики.
Литературные очерки. СПб., 1896.
Шифр Д. 6143
571.	Волынский пишет, что Писа-
Какой же это	рев довел «до крайних выводов
последователь	главные мысли Чернышевско-
Чернышевского?	го» (568). И далее: «В рассу¬
ждениях Писарева о драме

Островского, совпадающих с

его рассуждениями о «бедной

русской мысли», публицистиче¬

ская идея, вытеснившая окон¬

чательно все чисто критические
19 П А. Николае
297

приемы, приводит его к такому

бессодержательному индивиду¬

ализму, который оставляет без

какого бы то пи было разреше¬

ния социальный вопрос».
628.	Волынский излагает В. Ман-
Не совсем так	кова: «Идеи, влагаемые худож¬
ником в его творения, суть те

же самые идеи, которые разра¬

батываются в науке, приводят¬

ся в систему в философии, ко¬

торые становятся дидактиче¬

скими в сухом логическом рас¬

суждении. Выраженные в поэ¬

тической форме, они получают

как бы живое индивидуальное

существование и говорят одно¬

временно и воображению, и

чувству, и разуму».
Иван Николаевич Крамской. Его жизнь, переписка

и художественно-критические статьи. 1837 — 1887.

СПб., 1888.
Шифр Е. 7093
117.	Крамской — Ф. Васильеву
Очень хорошо	(1 янв. 1873): «... есть вещи,
которые слово выразить реши¬

тельно не может. Он («всякий

неглупый человек». — П. Н.)

знает, что выражение лица

именно приходит на выручку в

такое время — иначе живопись

не имела бы места. Если бы

всё можно было сказать сло¬

вом, то зачем тогда искусство,

зачем музыка?»
254.	Крамской — И. Репину
Ср. Л. Бенуа	(16 мая 1875): «Стараться о
смысле, искать значения—зна¬

чит насиловать себя: верней¬

шая дорога не получить пн то-
298

го, ни другого. Надо, чтобы

это лежало натуральным пла¬

стом в самой натуре. Надо,

чтобы эта нота звучала есте¬

ственно, ненамеренно, органи¬

чески».
Д. В. Философов. Слова и жизнь.

Литературные споры новейшего времени

(1901 - 1908 гг.) СПб., 1909.
Шифр Д. 6220
29.
Что верно, то

верно (заметка

на титуле)
35.
Да есть ли она?
45.
Неправда
45.
Да он совершает¬

ся в каждую вели¬

кую критическую

эпоху
79.
Вашими руками?
«О, конечно, не мистическо¬

му анархизму внести свет в это

темное царство. Идеология но¬

вейшего направления русской

литературы пока беспомощнее

старых интеллигентских идео¬

логий».
«Теперь настало время под

знаками современной культуры

найти их вечную религиозную

основу».
«На все тревожные, неразре¬

шимые человеческими усилия¬

ми запросы «Человек» Горько¬

го безмятежно отвечает: «Вы¬

растешь, Саша, узнаешь!», а

пока довольствуйся и молчи»

(подчеркнуто Плехановым).
«... если пути человеческому

нет конца, нет освобождающе¬

го и все завершающего конца,

нет страшного суда истории и

человечества, то где же челове¬

ку черпать силы для действия,

где ему искать смысла жизни?»

(подчеркнуто Плехановым).
«С Плехановым нельзя спо¬

рить. Не за что уцепиться»

(подчеркнуто Плехановым).
19*
299

89.
Ложь
112.
Ложь
138.
Верно
(на обложке)
«Современная Франция, та

«престарелая кокотка», кото¬

рая вызвала справедливый

гнев Горького, покоится как

раз на философии, которую за¬

щищает Горький. Пролетариат

только еще пробуждается и он

бессознательно берет на веру

эту, как дурную болезнь уна¬

следованную от буржуазии,

философию» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
«Культ человечества имеет

своих мучеников, своих под¬

линных святых. И надо приз¬

нать, что это один из самых

жестоких культов. Идея буду¬

щего, счастливого устроения

человечества на земле — какой-

то Молох, который беспощадно

пожирает своих детей. Челове¬

ка, личности для него не суще¬

ствует. Люди — частицы мате¬

рии, бесследно погибающие.

Бессмертно лишь человечество,

и нет такой жертвы, которой

не стоило бы принести ради

этого идола».
«Миф творится не как иллю¬

зия, а как реальность, которая

подлинными, а не литератур¬

ными мифотворцами ощущает¬

ся именно как реальность, объ¬

ективно существующая. Созна¬

тельно творить миф, именно
как миф, есть
отвлеченнейшее измышление

мечтателей — что отлично по¬

нимают западные модернисты.

Поэтому они отнюдь не претен¬

дуют на то, чтобы творить миф,

они присоединяются к мифу

уже сотворенному...».
300

171.
Важно.

Декадентство

(на обложке)
230.
Фантазия
Философов смешивает марк¬

систов, позитивистов, модерни¬

стов, называя всех «позитиви¬

стами», и пишет, что, по мне¬

нию позитивистов, «все губит

«живую активность», кроме аг¬

ностицизма».
«Фетишизм», слепое прекло¬

нение перед идолом прогресса,

как будто в прогрессе всё свя¬

то— после Толстого стало про¬

сто невозможным. Хоть на одну

секунду, но люди останови¬

лись, пережили точку «неде¬

лания».
В.	А. Келтуяла. Курс истории русской

литературы. Часть I. Книга первая. СПб., 1906.

Шифр Д. 6167
25.
Немного богданов-

щина.
Ср. стр. 338
338.
Опровергает теорию

Богданова, которой

держится Келтуяла.

Ср. стр. 25
680.
Богданов
В любом предмете или явле¬

нии «человек патриархально¬

родового периода предполагал

действие организующего нача¬

ла, духа в пассивной восприни¬

мающей среде».
В период просвещения в

Киевской Руси благодаря ред¬

кости населения и обилию да¬

ров природы трудовая деятель¬

ность человека была проста и

несложна: «она не требовала

особенного искусства, умствен¬

ного напряжения, изобрета¬

тельности» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
«Келтуяла цитирует митро¬

полита Никифора (XII век):
«Как ты, князь, сидя на сво¬

ем престоле, действуешь чрез

воевод и слуг по всей своей

стране, а сам ты — господин и
301

VIII.
Это неверно.

Ср. IX.
IX.
XI.
Не то
40.
Где виданы капи¬

талисты в охот¬

ничьем городе?
88.
Возвращение

к теории «героев»
122.
Кулачные бои?

302
князь, так а душа действует

по всему телу чрез пять слуг

своих, т. с. через пять чувств:

зрение, слух, обоняние, вкус и

осязание» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
То же, книга вторая. СПб.,

1911.
«... все роды и виды устного

творчества зародились не в на¬

родной массе, а в ее верхах»

(подчеркнуто Плехановым).
Келтуяла пишет о «традици¬

ях и формах устных произве¬

дений», которые <гвливали но¬

вое содержание простонародно¬

демократического содержания»

(подчеркнуто Плехановым).
«В том, что значительная

часть народной массы усвоила

обломки древнерусской арис¬

тократической культуры и соз¬

данного ею мировоззрения,

нельзя не видеть исторической

силы последней».
«Во главе охотничье-торго-

вой организации стояла группа

бояр-капиталистов..., предки

которых в течение многих по¬

колений занимались охотой и

обменом и оставили своим по¬

томкам крупные денежные ка¬

питалы» (подчеркнуто Плеха¬

новым) .
«Князь — крупный вотчин¬

ник-капиталист, источник раз¬

вития общественного труда»

(подчеркнуто Плехановым).
«Такие бои (кулачные. —

П. Н.) обязаны были своим

возникновением общественно-

политической атмосфере Нов¬

города, насыщенной классовым

антагонизмом» (подчеркнуто

Плехановым).
70.
Я. Берман. Диалектика в свете современноЗ

теории познания. М., 1908.
Шифр Б. 3614
57.	«Только в одном пункте Ге-
Пеправда	гель пошел значительно даль¬
ше своих предшественников:

он порвал окончательно с фор¬

мальной логикой и поставил на

место ее логику противоречий»

(подчеркнуто Плехановым).
«... основной мотив творче-

Верно	ства Гегеля, по которому все
сущее есть лишь формы раз¬

вития абсолютной идеи, или,

иначе, действительный мир

есть лишь отражение идеаль¬

ного мира; напротив, для вся¬

кого эмпирика идея есть лишь

образ, отпечаток, снимок, опи¬

сание, схема, изображение и

т. д. реального» (подчеркнуто

Плехановым).
16-	«Как это ни странно, но ни
у одного из серьезных теорети¬

ков марксизма мы не найдем

не только вполне разработан¬

ной в научном смысле теории

диалектики, .но сколько-нибудь

точного обоснования тех идей,

совокупность которых они на¬

зывают диалектикой».
Отметив это место на полях

книги, Плеханов пишет в за¬

писной книжке: «В мой ого¬

род» (АДП, инв. № 11767, ед.

хр. т. 185, л. 9).
303

Р. Гай м. Романтическая школа. Вклад в историю

немецкого ума. М., 1891.
Шифр Д. 6149
367.
NB
321
Горький и Дицген
373.
Сущность роман¬

тизма (заметка —

на титуле)
337.
Ср. Пшибышев-

ского
420.
Лунача,рскому

(на титуле)
«Шлегели требовали, чтоб

всякий критический разбор на¬

стоящего художественного

произведения сам был художе¬

ственным произведением».
Гайм — о Новалисе: «Его

любимая тема — «чудотворная

сила фикции»; он говорит:

«Всякая вера чудотворна. Бог

существует в тот момент, когда

я верую в него», и в другом ме¬

сте: «Если человек внезапно

проникнется искренним убеж¬

дением, что он добродетелен,

он действительно сделается

добродетельным».
«Сущность романтического

направления заключалась, как

нам уже известно, в том, что

оно вносило в современное об¬

разование усиленный субъек¬

тивизм и идеализм, присоеди¬

няя к ним то влечение к изя¬

ществу и к гармонии, которое

всего яснее сказывалось в ли¬

тературной деятельности Фр.

Шлегеля».
Гайм цитирует Новалиса:

«... любовь есть высшая реаль¬

ность, есть коренная основа,

все романы, в которых описы¬

вается истинная любовь, суть

сказки, магические происше¬

ствия» (подчеркнуто Плехано¬

вым).
Гайм цитирует Шлейермахе-

ра: «уже пора основать новую

религию» (подчеркнуто Пле¬

хановым).
304

441.
Славянофильство

(на титуле)
Новалис: «Основано царство

вечности; в любви и мире кон¬

чается борьба».
Г. В. Плеханов. Материалы к рецензии на книгу

Р. Гольцапфеля „Панидеал“. СПб., 1909 (книга —

в БДП, шифр. Б. 3648. Материалы (записная

книжка)— в АДП, инв. Ns 11767, ед. хр. Т. 185)
60.
Реакционный

вздор (замет¬

ка — в записной

книжке, л. 1)
106.
Верное замечание

и весьма «своевре¬

менное» в России
Гольцапфель: «Ложные эсте¬

тические теории, нехудожест¬

венные тенденции и привычки

нередко ведут к тому, что даже

высокогениальные художники

занимаются изображением ма¬

ло развитых натур, что не мо¬

жет ни удовлетворить в доста¬

точной степени их мощным по¬

требностям в творчестве, ни в

достаточной мере содейство¬

вать их развитию. Даже для

негениального, но значительно

развитого индивидуума подоб¬

ного рода произведения недос¬

таточны ни в отношении эсте¬

тического удовлетворения, ни в

отношении способствования его

развитию. Может, в будущем

появится поколение художни¬

ков, которые высшей и достой¬

нейшей темой своего творче¬

ства будут считать психологию

положительно единственных по

развитию и положительных ге¬

ниев по развитию. Произошел

бы величайший переворот в

искусстве».
«Наслаждение собственными

и чужими переживаниями или

произведениями, искусством и

природой может быть в высо¬

кой мере увеличено устранени-
305

(заметка — в запис¬

ной книжке, л. 2)
209.
Верно, хотя и вар

варски выражено

(в записной книж¬

ке, л. 7)
ем «сострадания» возбуждае¬

мого недоступностью этого на¬

слаждения для других».
«Художник слова, жертвую¬

щий высказываниями звуков—

звуками высказываний, т. е.

символикой слов — их ритму и

мелодии, действует совершенно

антихудожественно, потому что

он, поступая так, жертвует

преднамеренными более слож¬

ными ассоциациями непредна¬

меренным и, следовательно,

приближает свое художествен¬

ное произведение к минимуму

эстетического совершенства».

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Авсеенко В. Г. 215

Аксельрод Л. И. 198, 273

Алексеев В. Н. 95

Аиглада Г. 166, 167

Андреев Л. Н. 100, 151—153,

162, 170, 244, 272—274

Анненков П. В. 260, 285, 287,
296
Асмус В. Ф. 174

Ашевский С. 284—286
Баженов Н. 39, 61

Байрон Д. 38, 43, 190, 198

Балталои Ц. 24, 62

Бальзак О. 126, 193—195, 197,
198,	206, 207, 240

Бальмонт К. Д. 123, 286

Баратынский Е. А. 284, 288, 289

Баррес М. 289

Бегичев С. Н. 281

Белинский В. Г. 5, 10, 12, 21,

32, 35—38, 61, 62, 69,

71, 99, 117—120, 140, 144,

145, 147, 148, 155, 161, 168,

182, 189, 190, 263, 284—287,
291
Белый А. 52
Бенедиктов В. Г. 123, 286
Бенуа А. 298
Бен фей Т. 27
Берков П. Н. 109
Берман Я. 303
Бернар К. 197, 205, 207
Благой Д. Д. 107
Благосветлов Г. Е. 211

Блан Л. 218
Боборыкин П. Д. 16, 58—61, 64

Богданов А. А. 301

Бокль Г. Т. 69
Бонч-Бруевич В. Д. 99, 241,

242, 275

Браидсс Г. 23, 28

Брэк П. 200
Брюнетьер Ф. 16, 18, 86, 112

Буало Н. 24, 119, 290

Будищев А. Н. 173

Буров А. И. 128

Бурсов Б. И. 124

Буслаев Ф. И. 43, 47

Буше Ф. 77, 78

Быстренин В. П. 234
Ванман С. 175, 178

Васильев Ф. 298

Вельямович В. В. 61

Венгеров С. А. 52, 272, 279

Веселовский Ал-р Н. 12, 17, 20,

21, 25, 34, 35, 43, 44, 112,
147,	282
Веселовский Ал-й Н. 35, 43—

45, 122, 290

Веселовский Ю. А. 34, 35, 113,

116
Вндмар И. 128

Викторов П. П. 24

Волконский С. М. 59, 60

Волынский А. Л. 62, 297, 298

Вольтер Ф.-М.-А. 112, 119
307

Воровским В. В. 5, 100—103,

151 — 153, 157, 162, 163,

170—172, 227, 228, 240, 241,

252

Вундт В. 91
Вяземский П. А. 281, 284
Гайм Р. 123, 304

Гак Г. М. 95
Галахов А. Д. 12, 21, 54, 118,

121
Гамзатов Р. Г. 122

Гамсун К. 76, 160—167, 244,

272
Гаркиесс М. 199

Гартман Н. 64

Гауптман Г. 166

Ге H. Н. 24
Гегель Г.-В.-Ф. 5, 57, 59, 67,

69, 71, 79, 80, 85, 124, 144,

151, 190, 238, 303

Гейне Г. .222

Геннади Г. Н. 30

Гердер И. Г. 17

Герцен А. И. 34, 42—44, 81, 106,
122,	123, 139, 179, 180, 188,
274,	281—284, 288

Гершензон М. О. И—13, 20, 23

Гете И. В. 75
Гиппиус 3. Н. 39, 242, 243, 272

Глинский Б. Б. 83

Гоголь Н. В. 34, 36, 40, 60, 61,

99, 116, 122, 123, 181, 188,

199, 206, 262, 285, 290—292

Гольцапфель Р. 247, 305

Гольцев В. А. 64, 65

Гончаров И. А. 123, 208, 285

Гораций 118, 119

Горбанев Н. А. 186

Горький А. М. 39, 101, 103,

151 — 153, 163, 201, 217,

239—242, 249—251, 255, 273,

277, 299, 300

Грибоедов А. С. 281

Григорьев М. С. 151

Гринберг И. Л. 122

Губер Э. И. 123, 286

Гурвич Л. И. 70

Гюго В. 22, 193, 194, 198

Гюнсманс Ж. 196

Гюйо М. 32, 64, 65
Давид Л. 77, 78, 147

Давид-Соважо А. 173, 174

Дарвин Ч. 69, 74, 197

Дейч Л. Г. 185

Державин Г. Р. 284

Деркач С. С. 139

Дидро Д. 110, 115, 206

Дицген И. 304
Добролюбов Н. А. 10, 30, 34,

52, 64, 82, 129, 140, 169,

175, 181, 182, 192, 264, 286,

293, 295—297

Достоевский Ф. М. 20, 61, 63,
82,	127, 140, 171, 202, 257
Евлахов А. М. 26, 154, 170, 172,

173
Екатерина II 115, 119, 278
Жирмунский В. М. 220

Жуковский В. А. 35, 281, 282,

284, 287

Жураковский Е. 16
Зайцев В. А. 10

Засулич В. И. 185

Збандуто П. И. 250

Зельдович М. Г. 174, 177

Златовратский H. Н. 123, 265,

266
Золя Э. 172, 187, 197, 205—207,

214, 215, 248

Зудерман Г. 273
Ибсен Г. 77, 87, 104, 111, 121 —

123, 158, 159, 164, 166, 171,

286
Иванов-Разумник Р. В. 14, 104,

187
Иванцов Н. А. 59

Иезуитов А. Н. 226

Иовчук М. Т. 110, 128

Иоффе И. 47
Истрин В. М. 14, 19, 20, 25, 26,

44
Кавелин К. Д. 286

Каленов П. 59

Кампа нелла Т. 218
308

Кант И. 60, 281

Кантемир А. Д. 44, 118, 119, 121,
148,	191, 279

Капнист В. В. 280

Капустин Л\. 127

Карамзин H. М. 56, 278, 279,

284
Кареев Н. И. 12, 13, 16, 63

Каронин С. (Петропавлов¬

ский H. Е.) 185, 235-237,
239
Каутская М. 226

Келтуяла В. А. 104, 274, 301,

302
Киреевский И. В. 283, 284

Клейнборт Л. М. 7, 8

Ключевский В. О. 69

Княжнин Я. Б. 34

Коган П. С. 49, 196, 197

Колбаповский В. Н. 98

Колл опта и А. М. 242, 271, 272

Колмачевский Л. 21

Конт О. 6, 196

Корнель П. 86, 194

Котляревский Н. А. 20—22, 32,

34, 35, 40, 42, 123, 286—
289
Кравчинский (Степняк) С. М.

225
Крамской И. Н. 298

Кранихфельд В. П. 244

Крылов И. А. 34

Кулиев К. 122
Лабриола А. 73, 75, 90—94

Лаврецкий А. 220

Лампрехт 84
Лансон Г. 11, 12, 18—21, 73, 86,

193
Ларссон К. 167

Лассаль Ф. 176, 192, 226

Лафарг П. 96, 228

Лафонтен Ж- 86

Левитов А. И. 123, 155, 263—

270
Лежнев А. 107
Ленин В. И. 3, 4, 7, 8, 71, 76,
98,	99, 103, 107, 127, 129—

136, 147, 175, 181, 184—186,

202, 216, 223, 229, 230, 239,
275,	276

Леонардо да Винчи 189
Лермонтов Д\. 10. 34, 37, 40,

42, 43, 123, 218, 282, 286,
292
Ле Руа А. 194
Лессинг Г. Э. 75
Лифшиц М. А. 107, 108, 128,
240
Ломоносов М. В. 110, 118, 279,
280
Луначарский А. В. 5, 6, 39, 46,

49, 104, 223, 231, 240, 252,

304
Людовик-Филипп 193
Лясер П. 194, 195
Майков А. Н. 284

Майков В. Н. 298

А\акогоненко Г. П. 116, 117

Маркс К. 7, 25, 53, 57, 70, 78,
83,	88—90, 92, 93, 106—108,

133, 136, 147, 175-178, 185,

192, 196, 216, 225—227, 232,

236, 270, 271, 276, 277

МейлаX Б. С. 186

Менье А. 200
Мережковский Д. С. 243, 272

Мерннг Ф. 96, 107, 228

.Мечников Л. И. 70—72

Микеланджело 85, 149, 200

Милль Д. С. 74, 288

Михайловский Н. К. 10, 62—64,

231
Модзалевский Б. Л. 34

Моклер К. 167

Мольер Ж--Б. 177

Монтескье Ш.-Л. 69, 70
Назаренко В. А. 239

Найт 59
Наумов Н. И. 185

Пезеленов А. И. 116

Некрасов Н. А. 106, 146, 154,

215
Нелюбов Л. 215

Немировский А. 58

Никифор, митрополит 301

Николаев П. А. 7, 220

Николай II 277

Новллнс 123, 304, 305

Новиков II. И. 12, 116, 117, 279
309

Оболенским Л. Е. 61

Овсинико-Кулпковский Д. Н.

20, 24—26, 31—34, 38—42,

52, 100, 157, 216, 217

Огарев Н. П. 106

Одоевский В. Ф. 54

Островским А. Н. 161, 169, 192,

293—295, 297
Парыгии Б. Д. 90

Пекарский П. П. 34

Петров С. М. 188, 227

Писарев Д. И. 82, 297

Писемский А. Ф. 211

Плетнев П. А. 284

Плеханов Г. В. 4, 7, 8, 10, 12,

19, 29, 31—39, 41—43, 45,

48, 49, 56, 57, 65—81, 83—
99,	103—125, 127—129,

131 — 141, 144—151, 153—169,

171, 172, 174, 175, 179,

181—201, 213, 215—279,
281	—285, 288—291, 293—

296, 299—305

Плеханова Р. М. 240, 275—277

Плотников В. 16

Полонский Я. П. 215

Полянский Ф. Я. 70, 106

Пономарев Л. И. 13

Порфирьев И. 281

Поспелов Г. Н. 47, 97, 217

Потебня А. А. 151, 154

Прудон Ж.-Б. 58

Пушкин А. С. 17, 20, 23, 43, 49,

51, 139, 148, 177, 182, 183,
218,	277, 279, 282, 283

Пшибышевскин С. 123, 304

Пыпин А. Н. 12, 21, 22, 34—38,

44, 54, 109, 118, 123, 286, 291
Радищев А. Н. 34, 36, 56, 113,

118, 277, 278, 291

Расин Ж- 86, 290

Рафаэль 85

Реизов Б. Г. 147

Рей на ль Г. 44

Ренан Э. 288

Репин И. Е. 24, 298

Рсскип Д. 165
Решетников Ф. М. 203, 204, 207,

208, 211, 217

Розанов М. Н. 15, 16, 19, 24,

27, 28
Розен гейм А\. П. 295

Розенталь Л\. Л\. 250

Ропшин В. (Савинков Б. В.'і

244
Руссо В. 167

Руссо Ж--Ж. 68, 206
Саводник В. Ф. 275

Са кули и П. Н. 45—56

Салтыков-Щедрин М. Е. 30, 81,

116, 122, 135, 188, 211, 213,

214, 246

Самарии Ю. Ф. 284

Саид Ж. 145, 214, 288

Сен-Симон А. 19, 79, 218

Сент-Бёв Ш. 15, 23, 24, 28, 58

Снповский В. В. 15—17, 19, 29,

34, 280

Сисмонди Ж. 71, 78

Скабичевский А. М. 62, 120,

135, 257—260, 263, 295—

297
Случевский К. К. 58

Смирнов А. И. 60

Смирнов В. 211

Соколов И. 280

Соколов Н. И. 128, 134

Соловьев Вл. С. 60, 91

Соловьев Г. А. 10

Соловьев Е. А. (Андреевич) 14

Соловьев С. М. 69

Сологуб Ф. 100, 151, 170

Сомов О. М. 282

Сопиков В. С. 30

Спенсер Г. 91

Станкевич И. В. 35, 291

Стендаль 206

Страхов Н. П. 288

Сумароков А. ГІ. 113, 114, 148,
290

Сурио П. 59

Сю Э. 177

Сюар 78
Тенирс Давид Младший 260,

261
Твсритинов Д. Е. 289, 290

Тик Л. 289

Тимофеев Л. И. 176

Тихонравов М. С. 12, 21, 22,

30, 34, 35, 43, 44, 46, 54,

289
310

Ткачев П. Н. Ю, 209, 210

Толстoi’i «П. II. 20, 47, 48, 99,

104, 123, 12G—128. 131,

135—140, 163, 168, 172, 202,
219,	230, 246, 257, 292, 295,

301
Тоороп Я. 166, 168

Тоиинар 72
Тредьяковскшї В. К. 279

Тургенев II. С. 171, 179, 180,

204, 206, 209, 218, 219, 284,

286
Тэн И. 6, 15, 16, 18, 24, 25, 31,

32, 58, 59, 62, 65, 85, 86,

88, 89, 93, 216, 232
Успенским Г. И. 8, 123, 128,

131—135, 184, 186, 211,

217—219, 222, 224, 230, 235,

239, 245, 246, 266, 267

Успенский Н. В. 211, 246, 257—

264
Ути h Е. И. 211—214
Федин К. Л. 142

Федоров-Давыдов А. А. 146

Фейербах Л. 7, 175, 287

Феррнерн П. 64
Философов Д. В. 39, 242, 243,

245, 249, 272, 299, 301

Фишер К. 58

Флобер Г. 145, 198

Фомина В. А. 93

Фонвизин Д. Д. 44, 114, 115,
123,	291

Фохт У. Р. 56, 214

Фриче В. М. 47—49, 197
Хомяков А. С. 284

Чагип Б. А. 71, 128
Чернышевский II. Г. 5, 10, 13,

30, 34, ЗГ>, 40, 58, 61, 64, 66,

67, 69. 74, 81, 82, 116, 117,

122, 130, 135, 138, 139, 141,

144, 145, 147, 148, 161, 163,

168, 173, 181, 182, 188, 198,
199,	211, 215, 230, 246, 257,

258, 260, 261, 264, 286, 292,
297
Чехов А. П. 104, 202

Чешнхпп В. Е. (Ветринский Ч.)
15, 19, 24, 28

Чиж В. 39, 61

Чимабуэ Д. 85
Шаикевич Л\. 61

Шаляпин Ф. И. 277

Шахов А. 64

Шекспир В. 245

Шелгупов И. В. 8, 10, 202—211,

214, 261, 269

Шелли П. 198

Шиллер Ф. 75

Шлегель Ф. 304

Шленермахер Ф. 304

Штраус Д. Ф. 288

Шулятиков В. М. 48, 72, 242
Щеголев П. Е. 282
Эмин Ф. 56
Эигельгардт Н. А. 62, 134, 181,

202
Энгельс Ф. 48, 67, 90, 92, 106,

126, 127, 175—177, 192, 199,
200,	226, 227

Эинекен Э. 23—25, 27, 61
Языков H. М. 284

Яковлев М. А. 123

Якопсон В. 274

СОДЕРЖАНИЕ
Введение 		3
Г лава первая. Методология
Методологические искания в русском литературоведении
конца XIX—начала XX века	10
Г. В. Плеханов и литературоведение академической школы	30
Кризис литературно-эстетической мысли	57
Проблемы научной методологии	65
Учение об общественной психологии	88
Сравнительно-исторический метод	105
Г лава вторая. Реализм
Мировоззрение и творчество писателя	126
Содержание и форма в литературе	141
Творческий метод		171
Типология русского реализма . .	201
Социалистическое искусство .	221
Заключение	252
Приложение . .	257
Именной указатель	307
Петр Алексеевич Николаев
ВОЗНИКНОВЕНИЕ МАРКСИСТСКОГО ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ В РОССИИ
Тематический план 1970 г. № 85
Редактор JI. В. Кутукова

Переплет художника В. 10. Стойлова

Технический редактор И. Л. Тимашева

Корректоры И. А. Большакова, JI. С. Клочкова
Сдано в набор 29/Х	1969 г. Подписано к печати 1 /VII 1970 г.
Л-49846	Формат 84хЮ8/32 Бумага тип. № 2
Физ. печ. «т. 9,75	Уел. печ. л. 16,38 Уч.-изд. л. 17,4
Изд. № 1074	Заказ 452 Тираж 2400 экз. Цена 1 р. 24 к.
Издательство Московского университета

Мо.ква, ул. Герцена, 5

Типография Изд-ва МГУ. Москвп. Ленинские горы