/
Author: Бунин И.А.
Tags: язык языкознание лингвистика литература художественная литература русская литература письма мемуары переписка полное собрание сочинений
ISBN: 978-5-88528-524-7
Year: 2007
Text
Б 91
УДК 882—821
ББК 84(2Рос=Рус)1
Общественный оргкомитет по изданию Полного собрания сочинений
И. А. Бунина в тринадцати томах:
Л. К. Полежаев (председатель), А. А. Авдеев (зам. председателя),
Г. 3. Юшкявичюс (зам. председателя), Д. Н. Ананьев, В. К. Бочкарев,
Ю. В. Булычев, Н. В. Гавриленко, В. П. Енишерлов, Б. С. Есенькин, Д. А. Жуков,
Н. Д. Илюмжинов, Н. А. Искаков, Э. Д. Лозанский, Т. А. Мансуров,
Е. А. Овчаренко, Жорж Полински, Ю. М. Поляков, В. В. Радул, С. С. Разов,
В. Г. Распутин, Г. Н. Селезнев, М. В. Сеславинский, Н. Н. Скатов,
Н. Д. Симаков, А. С. Соколов, С. В. Степашин, В. Н. Сунгоркин, В. А. Фронин,
В. Н. Шевченко.
Издание осуществляется с благословения митрополита
Ташкентского и Среднеазиатского Владимира
БУНИН И. А.
Полное собрание сочинений в 13 т. Т. 15 дополнительный. — М.: Воскре-
сенье, 2007. — 624 стр. с ил.
В дополнительном 15-м томе впервые публикуются еще 83 письма И.
В. Бунина писателю и ученому-химику, уроженцу Омской области Б. Г. Пан-
телеймонову. Эта часть бунинского эпистолярного наследия ранее никогда
не печаталась. Она любезно предоставлена издательству редакцией журнала
«Наше Наследие» и его главным редактором В. П. Енишерловым. Эти письма
и записки дополняют общую картину последних и, может быть, самых труд-
ных лет великого русского писателя.
В томе публикуется также малоизвестная переписка И. А. Бунина с выход-
цем из Сибири, крупным писателем русского зарубежья Г. Д. Гребенщиковым.
Открытием тома являются и два малоизвестных бунинских письма внуч-
ке гениального русского композитора С. В. Рахманинова княжне Софье Вол-
конской, обнаруженные в свое время в Коста-Рике.
Напечатаны также обращения И. А. Бунина к секретарю Шведско-рус-
ского общества русской культуры С. А. Циону и в Берлинское издательство
«Петрополис».
В разделе «В зеркале памяти» продолжается публикация мемуарных ма-
териалов об Иване Алексеевиче Бунине. Здесь представлены в частности вос-
поминания родственников первого русского нобелевского лауреата в облас-
ти литературы, а также фрагменты из мемуарных произведений Валентина
Катаева, Льва Никулина и других. Завершается том статьей Константина Па-
устовского о жизни и творчестве И. А. Бунина.
Кроме того, в томе публикуются интервью И. А. Бунина, данные им в
разные годы газетам и журналам, а также редкий иконографический матери-
ал, предоставленный издательству президентом Ассоциации «Бунинское на-
следие» В. А. Пречисским.
ISBN 978-5-88528-524-7
ISBN 5-88528-478-4 © «Воскресенье »:составление, верстка, 2007
© М. В. Георгиев: оформление, макет, 2007
© Д. Г. Горбунцов: составление, примечания, 2007
© Е. Д. Власкина: примечания, 2007
Публикуется впервые
«ДОРОГОЙ ПАТРИОТ ПАТРИОТОВИЧ!..»
ПИСЬМА И. А. БУНИНА —
Б. Г. ПАНТЕЛЕЙМОНОВУ
Бориса Григорьевича Пантелеймонова (1888—1950) — ученого-
химика и писателя русского зарубежья в Париже, с которым вел ин-
тенсивную переписку и дружил Иван Алексеевич Бунин, мы уже пред-
ставляли в 13-м томе настоящего издания. Там же опубликовали и 20
писем нобелевского лауреата к нему, любезно предоставленные на-
шему изданию Российским фондом культуры. Сегодня издательство
получило еще 80 никогда не публиковавшихся посланий Ивана Алек-
сеевича к Борису Григорьевичу Пантелеймонову, а также три пись-
ма его жене, в которых он тревожится за здоровье друга, две бунин-
ских записки направленные вдове покойного Тамаре Ивановне уже
после смерти Б. Г. Пантелеймонова, касающиеся судьбы всей пере-
писки, и ответное письмо И. А. Бунину самой Тамары Ивановны.
Их ксерокопии нам передал главный редактор журнала «Наше Насле-
дие» Владимир Петрович Енишерлов, благодаря которому в 2001 году
оригиналы писем были разысканы в Париже, выкуплены компанией
«Де Бирс» для Российского фонда культуры и теперь хранятся в ар-
хиве библиотеки фонда. Издательство сердечно благодарит Влади-
мира Петровича за предоставленную возможность обнародования
этих писем — еще одного образца, как выражается В. П. Енишер-
лов, «почтовой прозы» И. А. Бунина.
Большинство публикуемых нами писем, записок носят шутливый
и даже озорной характер. Они пересыпаны крепкими остротами и
даже ненормативными народными словечками. Возможно, этим
объясняется желание И. А. Бунина после смерти Б. Г. Пантелеймо-
нова забрать свои тексты назад. Но, перечитывая их, надо иметь в
виду и то, что они писались уже тяжело больным восьмидесятилет-
ним человеком, да и бунинский адресат — Борис Григорьевич Пан-
7
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
телеймонов — в это время также боролся со смертельным недугом.
Так что сквозь это словесное озорство мэтра русской литературы
для внимательного и доброжелательного читателя проглянет еще
одно истинно бунинское качество — мужество и самоирония.
Дмитрий ГОРБУНЦОВ,
главный редактор издательства
«Воскресенье»
1.
10.1.47.1
Дорогой Борис Григорьевич. Спасибо за англ, выписку, по-
здравляю Вас и дорогую Тамару Ивановну с Нов. Годом, желаю
всех благ, и Вам — поскорее кончить Ваше «Изгнание»... А я опять
лежал дней 10 в постели! Надеюсь, что уеду (равно как, наверно,
уедет и Н. А.1 2) в конце месяца в Juan-les-Pins. Поправляйтесь, доро-
гой, и выздоравливайте.
Ваш Ив. Б.
1 Письмо на почтовой карточке.
2Н. А. — Надежда Александровна Тэффи (псевдоним, настоя-
щая фамилия Бучинская), урожденная Лохвицкая (1872—1952),
прозаик, поэт, драматург, журналист, мемуарист. И. А. Бунин и
Н. А. Тэффи собирались ехать отдыхать в «Русский дом» в город-
ке Жуан-де-Пен на Лазурном берегу на юге Франции.
2.
Воскресенье1
Дорогой Патриот Патриотович2. Слышу, будто Вы тоже, — как
я и Над. Алекс., — собираетесь в Juan-les-Pins. Если правда, вот
было бы хорошо и для Вас и для нас с ней! Ехали бы мы с ней,
вдребезги немощные, в одном купе или, по крайней мере, в одном
вагоне под Вашей защитой! Не шучу — Ваши маленькие помощи
нам были бы очень и очень на пользу! Ехать мы с ней надеемся
дней через десять — точнее срок определить думаю послезавтра.
8
Публикуется впервые
когда она собирается быть у меня, — ведь надо заранее начать
«шаги» для получения билетов — ехать мы с ней можем конечно,
только в спальном поезде. Я, как Вы, верно, знаете, уже больше
двух недель в постели, только что начал подниматься, но еще не
выхожу. А как Вы, Ваше здоровье? Жду от Вас немедленного от-
клика и об этом и о поездке.
Целую Вас и милую Т.И.
Часто-ли бываете в городе? Помните, что ведь можно и позво-
нить мне — Aut. 33—22 — от 12 до 2х и от 6 до 8.
Ив. Б.
От Briqieu ни слуху ни духу уже полгода!
1 Письмо без даты.
2 Патриот Патриотович — это Борис Григорьевич Пантелей-
монов. Почти в каждом письме Иван Алексеевич шутя и любя при-
думывал ему новые имена и отчества.
3.
Четверг1
Милый Пантелей Пантелеич, очень рад был узнать, что Вы дей-
ствительно едете на ночь (рад вовсе не потому только, что Вы бу-
дете «бегать на остановках за кипятком», обидчивая Вы душа) — и
огорчен, что только 1-го февр. Вы сможете определить день Ваше-
го выезда, а когда именно выехать — один Аллах знает! Пожалуй-
ста не затягивайте дела — и помните, что с начала февраля народ
повалит «с виньём» на Ривьеру к карнавалу и ехать будет нам очень
тесно (если Вы это дело затянете).
Пока целую Вас и Т. И.
Ваш Ив. Бунин
P.S. «А много там турок?» — спросил я встречного казака. —
«С виньём валит, ваше благородие», — ответил он (Пушкин, «Пу-
теш. в Арзрум»).
1 Письмо без даты.
9
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
4.
3.V.47
Дорогой Борис Григорьевич, спасибо, что пишете мне, не за-
бываете меня. Простите, что не отвечаю, — все еще не хватает сил,
воли. Без конца и все больше и больше дивлюсь американско-ки-
тайской красавице! Почти убежден, что она душевно или нервно
очень больная. «Золотоискатели»1 читал и с удовольствием и не-
множко ругаясь: не простота фраз и все на один лад! Утомительно!
Очень жалко, что не приедете. Надеюсь вернуться в Париж в нача-
ле июня. Жму руку!
Ваш Ив. Бунин
1 «Золотоискатели» — рассказ Б. Г. Пантелеймонова.
5.
12.V.471
Приезжайте прямо в наш «Русский Дом», милый Борис Григо-
рьевич, мы с Над. Алекс, говорили нынче о Вас с г. Роговским.
Приезжайте поскорее, поговорим о «Муромке»1 2... Ждем!
Ив. Б.
Приезжайте теперь же — тепло и есть еще хорошая комната,
позднее увы, не будет — Привет ...
1 Письмо на почтовой карточке.
2 «Муромка» — так в честь родного села Муромцево (Омская
область) величали свое семейное предприятие родители Б. Г. Пан-
телеймонова. «На Муромке» называется и один из разделов книги
Б. Г. Пантелеймонова «Зеленый шум», вышедшей в Париже в 1947
году. См. эссе И. А. Махнановой (г. Омск) «Тоска по Муромке» в
13-м томе настоящего издания. Стр. 204—210.
6.
6.Х.47
Пришипусь, отче рыбоуди! Провинциализмы окраин, хоть бы
и Аксаковский, мне не указ.
10
Публикуется впервые
А я сейчас перечитываю Марка Аврелия... Боже мой, боже мой,
сколько дивного и прекрасного было на земле! И вот, после всего
этого... Нет, я еще доберуся до Вас как следует в некий срок!
Граф Иван Тонкий1
1 Себя Иван Алексеевич тоже как только не величал с присущей
ему самоиронией и своеобразным юмором в дружеских письмах к
Б. Г. Пантелеймонову.
7.
Милый Ермак Пантелеич, не сплю по ночам от кашля, слаб на
хотьбу, бегать искать такси не могу. Рад быть у Вас завтра, но, увы,
только в том случае, если заедете за мной и обеспечите возвраще-
ние тоже в машине. Решайте же дело сами. А пока целую Тамару
Ивановну, а Вам шлю «скрипучим» голосом и «злобно жуя губа-
ми» что-то вроде приветствия.
Ваш Старичок.
Вторник. 16.XII.47
8.
Понедельник1
Вчера, дорогой мой, хотел написать Вам, что соскучился по Вас
и еще то, что разбирал свои бумаги и письма, перечитал то Ваше
письмо, где сказано, что Вы восхитились строчкой моего рассказа
«Безумный художник» о грусти в комнате спящего человека, и за
это хотел восхититься Вами, да забыл все это и написал вместо того
глупости... Сделайте одолжение опять напомнить, что не надо на
эти глупости обижаться, — они относятся, конечно, не к Вам лич-
но, а к тому карикатурно воображаемому образу, что опять увлек
меня, — как тогда, когда я писал Вам о господине на пляже в Тру-
виле, — и примите уверения в моем совершенном почтении.
Надеюсь, что увидимся в среду.
Неприличный Карикатурист
NN
1 Письмо без даты.
11
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
9.
Не так я прост,
Как мыслишь ты!
Спасибо, дорогой автор, за «Новоселье». Но ведь это 1942 год! Я
тогда даже и о существовании «Нов.» не знал. И размер мой («три
руб.») напечатан там без моего ведома. А сам я и тогда не дал бы
ничего в журнал, где была статья, вполне идиотская о «мировом по-
эте» Маяковском — этом «бардачном вышибале», которого еще в
гимназии звали «Идиот Полифемович» (помните? — Одноглазый
Полифем. Пещерное животное с одним глазом во лбу в «Одиссее»?)
А в «Нов.» надо дать по моему самую оригинальную статью из Мен-
делеева — «Митя» с его необыкновенным детством. Что Вы на это
скажете? Только ее надо хорошо вычистить длинноты, лирику и т. д.
Кланяюсь!
Ваш Доброжелатель.
Письмо без даты.
10.
25.VIII.48
Милый дяденька, не забыли ли Вы похлопотать для меня на
счет новейшаго американскаго пера, образец которого Вы мне по-
казывали?1
Ваш Пахом Манделеевич * 11
1 Речь идет о понравившейся И. А. Бунину авторучке, которую
Б. Г. Пантелеймонов обещал ему достать.
11.
31.Х.48
Милый, дорогой Менделеймонович, тихо сижу за письменным
столом весь вечер, перечитываю накопившиеся письма, кое-что рву,
кое-что сохраняю. Сохраняю Ваши — Средиземные — очень хоро-
ши, чувствую к Вам отличные чувства — и с большой грустью вспо-
минаю вчерашний вечер, — то, как Вы ходили в коридор... «Па-
почка, не надо! Папочка, не надо!» Целую Вас обоих, милые!
Иван Терибль
12
Публикуется впервые
12.
8.XI.481
Разлюбезный друг, сделайте одолжение, купите 10 интернациональ-
ных марок для Галины Николаевны, Вам это удобнее, чем мне, —
почта возле Вас, — стоимость возмещу Вам при свидании. Адрес ее
у Вас есть, — Frand Kusnetzova Wendl — Dietrich str. 58in, Munchen
19, пусть милая Тамара Ивановна надпишет адрес, — у Вас рука
дрожащая, вложите в конверт, написав на бумажке — Fraug: «От
И. А. Бунина» — и пошлите.
Целую обоих. Ив. Б.
P.S. С большим удовольствием прочел рассказ Сергиевского1 2
«Зачем Пушкин ездил к Покрову». Мой поклон ему с супругой.
1 Письмо на почтовой карточке.
2 Сергиевский Николай Николаевич (1875—1955), прозаик, изда-
тель, журналист, драматург. Сын сенатора из Кильнюса. С апреля
1917 г. жил в США. Организовал первое русское издательство в
Америке.
13.
11.XI.481
Дорогой дядя Володя,
Непременно купите «Русскую мысль» за нынешний день (среда
10 ноября) и прочтите там обо мне. Потом пошлите Сестрице. Она
бубнит, как ведет себя Зайцев.
Писал эту гнусность обо мне, вероятно, Тхоржевский2. Но если
и не он, все равно: в журнал Гукасова я после этого не могу идти —
печататься рядом с сотрудниками «Р.М.»
1 Письмо на почтовой карточке.
2 Тхоржевский Иван Иванович (1878—1951), переводчик, поэт,
литературовед, общественный и политический деятель. До револю-
ции выпустил две книги переводов и два сборника собственных
стихов. Во время гражданской войны участник «Правого центра»
(1918). Бежал в Финляндию. Член гельсингфорсского «Общества
борьбы с большевизмом» (1919). Редактор гельсингфоргсской газе-
ты «Русская жизнь». Входил в правительство генерала Врангеля. В
13
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
ноябре 1920 г. из Крыма эмигрировал в Константинополь, оттуда —
в Париж. Член Парижского союза русских писателей и журналис-
тов. В эмиграции издал множество книг-переводов западно-евро-
пейских поэтов, статей о литературе и двухтомную монографию
«Русская литература» (Париж, 1946, 2-е изд. 1950).
14.
12 янв. час дня
Милый, сейчас собираю все свои мелкие силы, чтобы добрать-
ся в Cannu — к доктору на счет носа и глаз — заливает слезами и
страшный зуд. И сейчас Ваше большое письмо. Очередь завтра. А
сейчас пока одно: как раз вчера ахал от восхищения — читал в «Нов.
Р. Слове» «Охоту на жар птицу» (на фазана) Шахова. И вот и Вы о
нем! Восхищен и Вами, тем, что Вы его тоже оценили. Спасибо,
дорогой, очень обрадовали! очень Вас люблю. Неужели Вам не
прислали paravion мое письмо в редакцию «Нов. Р. Слова» на счет
подлой «Рус. мысли»?
Письмо на почтовой карточке.
15.
«Maison Russe»,
Juan-les-Pins, a.m.
23 марта 49 г.
Любезный князь Мышкин,
получено письмо Вашего сиятельства от 20 марта. Писано оно
очевидно под парами Бахуса: «Я-то с хорошими намерениями, а
князь подмял губы, оскорбился: мол, какой-то Пантелей желает за
него хлопотать...» Нехорошо, молодой человек!
О Ляле тоже какая-то ерунда. Очевидно, полный вымысел, пи-
сательская игра ума. И опять-таки во хмелю. Ведь сам признается:
«Вчера выпил малость...» Знаем мы эту «малость»! Три дня шатает
как на парусной лодченке!
О свадьбе, о Маринке, о комедийности — превосходно. «Пьян
да умен, два угодья в нем...»
Нынче Ваше второе, с Португальской открыткой. Но испанский
рассказ я уже написал. Честное слово. Дописал прошлой ночью. За-
мечательный рассказ. Драгоценных подробностей целая пригоршня.
14
Публикуется впервые
Да, забыл (это уже давнее) — о Сергиевском. Я, конечно, нуж-
даюсь, но что Лит. фонд перестал посылать мне посылки «из-за
политическ. соображений» махровая херовина. Я и не получал ни-
когда от Фонда посылок. (Во всяком случае не помню что-то о них).
Кончаю, ибо больше негде писать. Куплю и тогда напишу. Це-
лую обоих.
Ив. Б.
P.S. Какой наглец Кравченко! Ставров пишет, что он однажды
закричал на суде: «Срать я хочу на Сталина!».
16.
10.3.1949
Monsienur le Prince Mychkine,
Вчера послал Вам очередное оскорбительное (в 4 страницы)
письмо насчет Вашего дивного в своей непосредственности языка,
а сегодня вдруг Ваше, уже давнее, завалявшееся — насчет того, как
Вы чуть не погибли под влиянием «зеленого змия». Не дивитесь
поэтому, что не выразил Вам в свое время сочувствия, «матрос во
что-то раненый».
У нас наступила очень мерзкая погода — сыро, холодно, мокро.
На всякий случай целую Вас.
Почетный Академик
Российской Императорской Академии Наук.
P.S. Вот Вам еще два примера смешения времен, бывшего за-
долго до Вас:
— Посылала меня мать
Караулить Гусака,
А я вышла за ворота,
Задаваю трепака.
— У ворот стояли сани,
Девки на х. лезут сами.
P.P.S. Пожалуйста, пришлите мне что-нибудь об Испании —
на русском языке — сказки, легенды, путешествия...
15
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
17.
Знаете ли Вы, что теперь в Венгерских школах каждого вновь
поступающего ученика спрашивают: «Кто твой отец и кто твоя
мать?» и ученик отвечает: «Мой отец — Сталин, а мать — Советс-
кая Россия»; потом спрашивают, кем он хочет быть, когда кончит
школу. И вот один новый ученик ответил на первый вопрос как
полагается: «Мой отец — Сталин, а мать — Сов. Россия», а на вто-
рой — «чем хочешь быть после школы?» — так: «Сиротой, това-
рищ учитель!»
Письмо без даты.
18.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Спасибо, милый, за письмо с картинкой. Новая беда — лежу в
постели, телеграммой вызывали Беляева из Ментоны — у меня тяж-
кий бронхит, высокая темпер. — и т.д.
Целую. Ив. Б.
Письмо без даты, написано на почтовой карточке.
19.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Среда
Дядя, я уже 4 дня в постели — плеврит, большие боли в боку,
температура около 38. Целую обоих. Известный Вам и всем.
Письмо без даты, написано на почтовой карточке.
16
Публикуется впервые
20.
Суб. 16 апр. 49. Вечер
Любезный Собрат, советую Вам избегать спиртных напитков —
это доставит Вам нравственное удовлетворение, кроме того изба-
вит Вас от понижения Вашей телесной температуры. Вы, вероятно,
знаете, что алкоголь понижает ее, а меж тем для писателя нужно,
кажется, даже некоторое повышение ее: мне эта мысль не раз при-
ходила в голову насчет Чехова, — у него, чахоточного, с конца его
двадцатых годов, должно быть, всегда было за 37 делений — иначе
он не написал бы так рано (по его возрасту) столь взрослых и заме-
чательных штук, как «Скучная история», «Палата № 6» и т.д. Так
было и с чахоточной Катериной Мансфильд — и со многими дру-
гими. А все это я клоню к тому, что в тот день, когда уже обозначи-
лась моя болезнь и температура была у меня уже около 38, я с уди-
вительной легкостью, почти без единой помарки, и с какой-то бе-
совской вескостью вдруг стал писать стишки, из коих послал Вам
штук пять и, думаю, мог написать их так же легко хоть сотню. С
тех пор я все еще в постели. Доктор соврал мне, а В. Н. сказал прав-
ду: у меня было и еще есть воспаление правого легкого — с боль-
шой болью в нем и с температурой. Нынче температура, как бы не
сглазить, почти нормальная, боль при вздохах еще чувствуется, но
довольно тупо... Слава Богу, ler Juan оказался совсем неплохой
русский доктор. Но, знаете, дядя, это начинает надоедать: постель,
доктор, лекарства, птичками улетающие тысяча франковые бумаж-
ки... Целую обоих.
Иван Иванович
Были у нас Зайцевы1, Алданов2, Рогнедов с какой-то испанкой
(молодая «звезда» кино)... Отдал Рогнедову свой испанский ше-
девр.
1 Зайцев Борис Константинович —1972), прозаик, перевод-
чик, мемуарист, публицист. До революции опубликовал три сбор-
ника рассказов. В 1916— 1919 в Москве издано первое собрание его
сочинений в 7 томах. В 1922 г. получил разрешение на выезд за
границу на лечение в Германию. В 1924 г. поселился в Париже. С
1945 г. возглавил Парижский союз русских писателей и журналис-
тов. Редактировал газету «Русская мысль». Большинство его про-
изведений, созданных в эмиграции, посвящено России.
17
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
2 Алданов Марк (псевдоним, наст, фамилия Ландау Марк Александ-
рович); (1886—1957); прозаик, драматург, публицист. Октябрьскую ре-
волюцию не принял. Весной 1919 г. эмигрировал через Константино-
поль во Францию. Жил во Франции, Германии, США. С 1933 г. нео-
днократно выдвигался на Нобелевскую премию по литературе. Автор
уникального исторического цикла — серии из 16 романов и повестей,
охватывающих 200 лет мировой истории (от Екатерины II до Ленина),
объединенных единой темой «Войны и революции». О его переписке с
И. А. Буниным также см. в томе 13 настоящего издания, стр. 139—156.
21.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Среда, 22.VI.49
Дорогой дядечка, последние 2 главы очень хороши. Очень рад —
тем более, что за предыдущие я Вас оскорбил.
Надеюсь видеть завтра Вас и дорогую тетечку.
Ив. Б.
Письмо написано на открытке. Датировано по почтовому штем-
пелю.
22.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Глубокоуважаемый Григорий Борисович, у меня осталась одна
тетрадка Вашего романа. Кроме того, желал бы побеседовать с
Вами. Не будете ли добры заглянуть ко мне во вторник или в среду
часов в 5, в 6?
С совершенным почтением
Иван Алексеевич
Суббота. 3.VII.49
Письмо написано на открытке. Датировано по почтовому штем-
пелю.
18
Публикуется впервые
23.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Вторник. 20.VII.49
Получил Ваше письмо, дорогой автор. Раз не можете быть в
четверг, не приедете ли в пятницу? Или в субботу? Часов в пять.
Жду и целую.
Сухово-Кобылин
Как идет Сибирский роман?
Письмо написано на открытке. Датировано по почтовому штем-
пелю.
24.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Вторник. 27.VII.49
Дорогой Старушек, — это по польски — не шучу — значит ста-
рик (а «старушки» — старики), получил Ваше письмецо (с полной
брехней насчет моего здоровья), жду Вас к себе с тетей на послезав-
тра, в четверг. Пожалуйста приезжайте!
Ваш благодетель.
Письмо написано на открытке. Датировано по почтовому штем-
пелю.
25.
Жду рассказа о путешествии к Крымову-Хану — письменного
или устного. С пяти дня я принимаю без предварительной записи.
Князь Буй-Горбунец
Пятница
Письмо без даты.
19
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
26.
Поздравляю с новым триумфом!
Поздравляю, поздравляю
И хвостом тебе виляю!
А Бахрах уехал в Италию. И написал он про Яшу на основании
нескольких статей Яши в «Нов. Рус. Слово» («Парижские впечат-
ления»).
Целую Тетю и жду обоих в четверг.
Вторник. 17 августа 1949
27.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Четверг. 26.VIII.49
Нынче получил Ваше письмо, дорогой мой, и весь день в ужас-
ном огорчении. А мне казалось, что это уже проходит у Вас, что
это не серьезно... Если дело только в голосе и Вас это не утомит,
загляните ко мне — напр., в воскресенье. Так бы обрадовали!
Рассказ про Федьку весь почти хорош совсем, но конец ском-
кан и непонятен. Целую В. и тетю.
Письмо написано на открытке. Датировано по почтовому штем-
пелю.
28.
Вечер вторника. 31 августа 1949
Милый друг, В. Н. была у Болотова1, он ей сказал, что доктор
Поповский недавно вылечил кого-то от той же болезни, что у Вас,
вот этим «Serum de Lorens»; Вам, м.б. даст что-нибудь другое, если
не это. Очень прошу — немедля обратитесь к нему; м.б., он еще не
уехал куда-нибудь отдыхать.
Я лечился у Поповского, — он хороший доктор (хотя жадный).
Обратитесь к нему от моего имени.
Сердечно целую Вас и Тетю.
Ваш Ив. Б.
20
Публикуется впервые
1 Болотов А. В. , мемуарист. Эмигрировал во Францию, автор
воспоминаний «Господин Великий Новгород» (Париж, 1925) и др.
29.
9 сентября 1949
Жили-были седые Коты
И один, обращаясь к другому,
прислал
Письмецо: «Я бы очень желал,
Чтобы Вы говорили мне
ТЫ»
«Я стыжусь, — отвечал ему
тот, —
Вы ведь тоже почтеннейший
Кот,
Вы мне тем же должны
отвечать!»
А писавший ему:
«Я могу лишь МЫчать!»
30.
7 час. вечера. 10 сентября 1949
Только что ушел от меня др. Поповский: шел разговор о Вас,
он очень надеется, что поможет Вам. Дай Бог, дай Бог!
31.
Четверг. 10 сентября 1949
Недоставало еще флюса, молодой человек! Очевидно, Вы у Тэф-
фи залезли в какую-нибудь ледяную лужу — купаться... Были-ли у
Дантиста? Извещайте ради Бога записочками, как и что.
А у меня бок болит временами так, что хоть кричи. И задыха-
юсь последние дни особенно, отравляюсь ефедрином и адреноли-
ном. И все лежу — слабость дьявольская.
«Васина» прочел — из-за прозрачной блядско-розовой бумаги
с мучением глаз. Надеюсь, Бог даст все-таки скоро увидать Вас у
21
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
себя, тогда поговорим. Пока повторяю что сказал вчера Тете: мно-
го отличных подробностей — и слишком много пчеловодства, ско-
товодства, скотоложества — и мудрейших разговоров.
На тетради «Васин» надписал:
Сию красную тетрадь
Прочитать нужна отвага:
Не годна ее бумага
Даме ж. подтирать!
Действительный статский Советник
Ефедрин Адренолинович
Астмов
32.
10 октября 1949
Дорогой Васин!
Благодарю за супругу Гайаваты.
Да, с сестрицей что-то плохо.
Пишет мне про Вас: «Надеюсь, Вы не будете больше заставлять
его пить вино». Ну, а я не унимаюсь (косвенно):
Бурцев, ёрш, забияка,
Собутыльник дорогой:
Ради рома и арака
Посети домишка мой!
Денис Давыдов, «Послание Бурцеву», только не нашему, ко-
нечно.
В «Русской Мысли», в статейке «Дед Макарий», прочел следу-
ющее (ей Богу, не шучу!):
«Он был богатырь, мы его прозвали «Бунин» — в честь знаме-
нитого борца».
Впрочем, я Вам его, кажется, показывал.
На закуску экспромт:
Сколь замечательное trio:
Петэн, король Густав — и Ю
(Ю по итальянски — Я)
Целую Вас и Тетю Васину.
Ваш Ванин.
Сейчас прочел стихи Бальмонта1 — из цикла «Зачарованный
Гром». (Он, С. С., называл этим «Громом» женское «срамное место»):
22
Публикуется впервые
Лишь с тобой одной я понял наслаждение,
Сочетанье двух дрожащих тел в одно;
Напряженье вдруг расцветшего растения.
Упоение падения на дно!
Понимаете, о каком растении идет речь?
Покойный дядя Евдоким
Владел растением таким.
Ах, русский человек! Какой другой сравнится с ним вот в таких
прибауточках! «Владел растением таким»!
1 Бальмонт Константин Дмитриевич (1867—1942), поэт, пере-
водчик, литературный критик, эссеист. С 1921 г. в эмиграции. Жил
в Париже и на атлантическом побережье Франции. Член правле-
ния парижского Союза русских писателей и журналистов. Автор
35 книг стихов и 20 книг прозы (из них 14 были написаны в эмигра-
ции, 10 тысяч печатных страниц переводов с многих..мира.
33.
Ночь с четв. на пятницу. 17 декабря 1949
Милый, дорогой, родной, жаль, что у Вас не было сил даже по-
быть у меня, огорчен несказанно. Молю Бога всей душой, всем сер-
дцем о Вашем здоровье, обнимаю Вас горячо и крепко, надеюсь,
что вам скоро станет лучше и Вы приедете.
Целую дорогую Тетю.
Ваш, любящий Вас
Ив. Бун.
34.
Суббота, вечер. 19 декабря 1949
Получил Ваше письмецо (pneu). Советую твердо: ни в каком
случае не давать ничего С. (С.С.) в его рождественский №, в кото-
ром все посвящено будет рождению не Христа, а Сталина. Кроме
того эти «Московские новости» при последнем издыхании — знаю
это достоверно.
Жду в среду,
целую Тетю и Вас.
Бог даст поправлюсь — привезу на вашу мышь кота.
23
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
35.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Дорогой Борис Григория,
На душе тоска и горечь!
«Люди все кругом как люди,
Только я как х. на блюде»!*)
Да и Вы не очень прытки
И Сестра в большом убытке:
Будь здорова, не лежала б,
Не писала б в письмах жалоб, —
Сочиняла б скетчи, сценки,
Щедро с них снимая пенки
В виде франков и долларов...
Иван Бунин,
Граф Уваров**)
21 янв. 1950 г.
Род меня ничуть не утешает. Что мне до того, что без меня бу-
дет жить миллиард идиотов.
36.
Четверг
Так ослабел, что уже теряю память. Вот забыл, писал ли вчера
что Болотов исследовал мою кровь и оказалось чорт знает что: вме-
сто должных 5 миллионов кровяных шариков всего 2 72 миллиона.
Катастрофа!
Князь***)
*) глупо, но честное слово — была такая пословица на Руси.
** ) Бабушка моя была рожденная графиня Уварова.
** * Буй-Горбунец — был и такой в нашем роду.
Письмо без даты.
24
Публикуется впервые
37.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
He понимаю, любезный собрат, зачем нужно было звонить, пе-
редавать наш разговор. Очень прошу не продолжать передавать
никому. И «выход», найденный Вами, никуда не годится, напеча-
тают 2 объявления, конечно, а какой прок?
Ив. Б.
8 февраля 1950
Письмо на почтовой карточке.
38.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
Четверг, 11 февраля 1950
Прочел нынешнюю милую моему сердцу газетку. Ну что же, до-
рогой автор, в конце концов все это пустяки, Дал бы Бог здоровья!
Князь Буй-Горбунец
Письмо на почтовой карточке.
39.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
20 февраля 1950
Читали-ли Вы это, дядечка?
Раз в Крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачек,
Сняв с ноги, бросали...
25
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
Не пошло им это в прок:
Башмачек украли.
Москва 1950 г.
Как здоровье? Напишите два словечка.
Письмо на почтовой карточке.
40.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
23.2.50
Все Ваши письма, дорогой Пан-Телей, получил. Огорчаете Вы
меня ими! Одно утешение — что пишете бодро, значит, Бог даст,
одолеете тело духом. Я плох ужасно — даже и духом. И никакая
кляповинка вроде «Озонатора» мне не поможет. Билеты мы взяли
на 11 апреля. Бог даст, еще увидимся. Целую. Горячо поздравляю:
в Сербии уже есть Титоград.
Письмо на почтовой карточке.
41.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
9.III.50
Очень беспокоюсь, дорогой мой! Как Ваше здоровье? Мое все
хуже — задыхаюсь все чаще и все тяжелее.
Знаете ли Вы, что Роговский умер от грудной жабы уже с неде-
лю тому назад, в Париже, от грудной жабы, внезапно?
Целую Вас и Тетю.
Ив. Б.
Письмо на почтовой карточке.
26
Публикуется впервые
42.
22 мая 1950
Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
Ворон, где б нам отобедать? А ткачиха с поварихой
Как бы нам о том проведать? Сватьей бабой Баберихой...
Александр Пушкин
Автор к автору летит,
Автор автору кричит:
Как бы нам с тобой дознаться,
Где бы нам с тобой издаться?
Отвечает им Зелюк:
Всем вам, авторы, каюк!
Отвечает им Гукасов:
Не терплю вас, лоботрясов!
Отвечает Имка: Мы
Издаем одни псалмы,
Сватью бабу Щеголиху,*)
То есть Нину Бербериху,
Борю Зайцева, Шмелева
Да префекта из Ростова.**)
Агафон Пушкарев
*) Сватает в Стокгольме и в Брюсселе.
**) И-вом Имка-Пресс выпущены в свет два первых тома «Мыс-
лей вслух» бывшаго градоначальника Ростова-на-Дону В. Ф. Зее-
лера1 с патетическим предисловием известного всем памфлетиста
С. Яблоновского1 2 и роскошными портретами: Автора, В. Лазарев-
ского, Н. Берберовой3, Бор. Зайцева, о. Пансия Булонского, Данте,
Фра Беато Анделико, Чиницелли и знаменитого путешественника
Глеба. — Цена за оба тома 3750 франков (с отчислением 50 фран-
ков в фонд «Борьбы со Сталиным»).
1 Зеелер Владимир Феофилович (1874—1954), политический дея-
тель, юрист, журналист, художественный критик, мемуарист.
2 Яблоновский Сергей Викторович (псевдоним, настоящая фами-
лия Потресов, 1870—1953), журналист, поэт, литературный и теат-
ральный критик, мемуарист, переводчик; член парижского Союза
русских писателей и журналистов.
27
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
3. Берберова Нина Николаевна (1901—1993), прозаик, поэт,
литературный критик, переводчик, драматург. В июле 1922 г. вме-
сте с гражданским мужем В. Ф. Ходасевичем эмигрировала в Гер-
манию. Затем проживала в Чехословакии, Италии, Франции, Анг-
лии, Голландии. Находясь в Италии, жила в доме Горького в Сор-
ренто. В 1925 г. переехала в Париж. В 1950 г. переехала в США,
приняла американское гражданство. Преподавала русский язык и
литературу в Йельском и Принстанском университетах. В сентяб-
ре 1989 г. впервые побывала в СССР.
43.
В. Panteleymonoff
43, rue Gazan
Paris 14
27 марта 1950
Как здоровье, милый друг?
В Вашем новом творении много хорошего на счет лошадей и
вообще, но о музыке ничего — не выразилось, много словеснос-
ти... Бог даст, увидимся, я задам Вам жару.
Целую Вас и Тетю.
Ваш N. N.
Письмо написано на почтовой карточке.
44.
6 апр. 50 г. Четверг.
Милый дядечка, я особенно плох последние дни — волновался,
доктор Поповский возил меня к знаменитому по сердечным болез-
ням французу, Lanbry, и он фотографировал все мое грудное и на-
шел, что сердце мое дай Бог не сглазить, без пороков, довольно
прилично, но, конечно, потрепано, зато энфизема легких весьма
серьезна, хотя это можно будто бы немножко облегчить, и предпи-
сал питательный режим и всякие аптекарские снадобья. Это пер-
вое, второе то, что отъезд наш отложен на самый конец апреля.
Получил «Нов. Р. Слово», прочел о Гиппиус1, написанное сестри-
цей, — очень, очень хорошо, свободно, метко написанное! Дай Бог ей!
28
Публикуется впервые
Получил Ваше письмецо от 4 апр. — опять Вы меня ужасно огор-
чили своим здоровьем! Едете на воздух: Счастливого пути! Очень,
очень рад буду увидать Вас на той неделе. Поздравляю и я Вас и
дорогую Тетю с Праздником, и трижды целую обоих.
«Семейной счастье» очень хорошо. Очень рад, что одолели свою
гимназическую жадность печататься и не появились в этом барда-
ке, в «Рус. Нов.». То, что Вас выгнали из «Нов. Р. Сл.», поделом!
Нельзя сидеть одной попой на двух да еще таких разных стульях!
«Сестра мучается» за Вас? А зачем же толкала на такое сиденье?
Но, конечно, «Р.С.» Вас все-таки простит. Будьте здоровы, доро-
гой, насколько возможно.
Ив. Б.
1 Гиппиус Зинаида Николаевна (1869—1945), поэт, прозаик, пуб-
лицист, литературный критик, драматург. Литературный псевдо-
ним «Антон Крайний», «Товарищ Герман» и др. С 1889 г. жена Д.
С. Мережковского. Октябрьскую революцию приняла резко враж-
дебно. В начале 1920 г. Мережковские совместно с Ф. Философо-
вым и В. Злобиным нелегально перешли русско-польскую грани-
цу. С конца 1920-го переехали в Париж, где Гиппиус организовала
литературные «Воскресенья», собиравшие представителей разных
поколений русской литературной эмиграции. На основе «Воскре-
сенья» создано литературное общество «Зеленая лампа», сыграв-
шее огромную роль в духовной жизни русской диаспоры.
45.
«Maison Russe», Villa le Fournel,
Juan-les-Pins, A.M.
3 мая 50 г.
Милый, как здоровье? Напишите хоть 2 словечка.
Я думал, что околею в дороге. Меня в Antibes чуть не на руках
дотащили из вагона до автомобиля. И все кровь и все задыхаюсь.
Целую Вас и тетю крепко.
Ив. Б.
29
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
46.
Cher Monsieur Calvados d’Omlette
Пошлите, s.v.p., Ваши литературные создания по следующему
адресу:
Bibliotheque Russe
Leonhardsplatz 2
Stock 4
Zimm.9
Feldkirch
Osterreich
Autriche
Присовокупляю:
При первом свидании нашем Вы имеете получить с меня тот
долг мой Вам, которым Вы надеялись опутать меня, будучи зло-
стным капиталистом из клики Трумана.
С истинным почтением
P.S. Мэтр Б. Зайцев напечатал в «Рус. Мысли» очередной кусок
из своей книги о Жуковском — на этот раз о путешествии по Рос-
сии Жуковского с Наследником Престола, Александром II.
Путешественники: — «На остановках подзакусывали» и даль-
ше: — «Жуковский при закусках больше действовал по пирожкам».
Учитесь, молодой человек, и у него свободному языку.
Ибо не хватило бы ебуков.
Письмо без даты.
47.
Воскр., ночь
Милый друг, было мне дрянь: 37,5. Кажется, начинается воспале-
ние легких. Опять! «Семейное счастье» я читал на своем веку раз 50!
Целую обоих.
Ив. Б.
Письмо без даты.
30
Публикуется впервые
48.
9 июня 1950 года.
Милый друг,
Как здоровье? Мое все то же, очень слаб, почти все время лежу
в постели, питаюсь здесь не так, как мне надо, не дождусь, когда
вернусь в Париж (билеты взяты на 29 июня).
Посылаю Вам эту морду1 вовсе не для шутки. Морда ужасная,
но именно такие обладают особыми силами, нам неизвестными.
Очень прошу обратить на это внимание, добудьте его адрес, поста-
райтесь его привести к себе.
Целую Вас и тетю.
Ваш Ив. Б.
1 К письму присовокуплен огрызок какой-то газеты на фран-
цузском языке с фотографией «ужасной морды» — крупным пла-
ном лысого человека в очках.
49.
Пятница 21.VII.50
Милый друг, 2 записочки Ваши, последние меня очень порадо-
вали. Как здоровье теперь? Напишите 2 словечка или попросите
написать дорогую тетю. Я не отвечал по бессилию своему — край-
нему: ведь у меня оказалось ужасное малокровие, а то, что стали
мне впрыскивать противное, меня совершенно угнетает, я все вре-
мя как вдребезги пьяный. И сейчас пишу в постели.
Остальное тоже очень плохо: Вербов не помог.
Целую Ив. Б.
50.
«Буржуазия превратила поэта, врача, юриста, священника, че-
ловека науки в своих наемных работников»
«Коммунистический манифест»
Маркса и Энгельса
Превратила Гете, Гейне, Байрона, Шексп., Диккенса, В. Гюго,
Флобера, Бальзака, Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого,
Гончарова, Достоевского, Чехова, Горького — и т.д. и т.д.?
31
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
«Литераторы должны непременно войти в партийные органи-
зации.»
«Так называемая «Свобода творчества» есть барский анархизм».
Ленин
Как же так? Значит «буржуазия превратила в наемных работ-
ников» бар-анархистов. Но какие-же «наемные работники» — анар-
хисты, баре?
«Буржуазный писатель зависит от денежного мешка, от подку-
па, от содержанства».
Ленин
(Итак все байроны, Шекспиры, толстые и т.д. и т.д. зависимы от
«денежного мешка, подкупа, содержантства?»)
«В обществе, основанном на власти денег, не может быть сво-
боды литературы».
Ленин
А в коммунист, обществе, где все «литераторы должны непре-
менно войти в партийные организации»? Там свобода?
«Свободны ли вы, господин писатель, от вашей буржуазной пуб-
лики, которая требует от вас порнографии в рамках и картинках (?),
проституции в виде «дополнения» к т.н. «святому» искусству?»
Ленин
Без даты.
51.
Суббота1
Получил Ваше письмо, Борис Григорьевич. В моих надписях
Вы усмотрели «раздражение, резкость»? Нет, в них было чувство
оскорбления, гнева — Вы, по моему, все таки не могли не знать,
что я в Париже не мог слыть идиотом, сидящим в дворянск. фураж-
ке, окруженный портретами царей и двуглавыми орлами, что я вовсе
не «брюзжал», не «фрондировал», как какой-нибудь рамоли, увенчан-
ный смехотворной, по Вашему мнению, «Короной из дешевого эмиг-
рантского золота» и т.д. и т.д. — и неужели это все могло быть про-
диктовано Вашей «любовью» ко мне. Распространяться не буду —
вчера, по телефону, я достаточно объяснил Вам причины моего
«раздражения». Вы говорите, что Вы писали даже с добрыми чув-
32
Публикуется впервые
ствами ко мне: если так, то мне остается только дивиться — и ска-
зать Вам: Бог Вас прости! — Тот Бог, которого Вы лишили даже
большой буквы.
Ив. Б.
P.S. Да, занятная картина! Посижу, посижу в дворянском кар-
тузе, потому сниму его — и посижу в короне из дешевого золота, а
там опять надену картуз и затяну: «боже, царя храни!» Вот тебе и
«всемирная знаменитость»!
Никто в этой «русской патриотической газете» не мог Вам ска-
зать ничего подобного — такой идиотской чепухи о дворянск. фу-
ражке. Кто мог сказать? В газете были тогда М. Струве1 2, Ладинс-
кий3, Рощин4, К. Пиотровский — и вот Вы, очевидно за них выду-
мали эту злую ахинею. Все они в ту пору писали мне нежнейшие
приглашения в эту газету — Как же связать это с дворянск. фураж-
кой? И разве они не знали, что я чуть не 15 лет перед окупацией
был сотрудником «Последних новостей», «Совр. записок» и «Рус-
ских записок»! Что я и раньше, с самого начала моего писатель-
ства, никогда, ни единой строки не написал ни в одной правой га-
зете, был ближайшим сотрудником «Рус. богатства» Короленко,
«Совр. мира», «Вестника Европы» — и т.д. и т.д., а потом изда-
тельства «Знания», был в приятельстве с Тартким, Луначарским,
жил только в среде людей, подобных им, а в эмиграции с бывшими
эссерами и «кадетами», с Алдановым, Фондаминским, Рудневым,
Авксентьевым, Зензиновым — и т.д. и т. п. — зачем же Вы выдума-
ли, повторяю, эту нелепую кляповину о двор, фуражке, о царях, о
двуглавых орлах? Если Вы напечатаете это хотя-бы в Москве, даже
и там над Вами будут смеяться, и я, даже и в этом случае, напишу
на Вас также опровержение, что Вам не поздоровится!
1 Письмо без даты.
2 Струве Михаил Александрович (1890—1948), поэт, прозаик,
литературный критик.
3Ладинский Антон Петрович (1896—1961), прозаик, поэт, пуб-
лицист, журналист.
4 Рощин Николай Яковлевич (1896—1956) — прозаик, литератур-
ный критик, журналист.
33
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
52.
Понедельник1
Дорогая Тамара Ивановна1 2, получил сейчас письмо от Ва-
шего супруга — и не знаю, куда писать ему: на его завод или на
дом? Пишу Вам, чтобы сказать, что нынче я говорил в 3 ч. с Н-а
и что мы условились, что встретимся у нее послезавтра, в сре-
ду, в 7 ч.
Целую Вас, а его не хочу — он ужасный большевик, а я мень-
шик3.
Ваш Демон
1 Письмо без даты.
2 Тамара Ивановна Пантелеймонова — жена Бориса Григорье-
вича Пантелеймонова.
3 Так у Бунина.
53.
Понедельник
23 февр. 1950
Дорогая Тамара Ивановна,
Супруг пишет, что завтра, во вторник, он ложится в больницу, —
поэтому пишу Вам: скажите ему пожалуйста, что «люди Бонгу»
посланы в прошлый вторник, около 6 вечера заказной бандеролью
вместе с письмом то же заказным.
Дивлюсь, что оба эти заказа еще не получены были в субботу
21-го — в день, когда супруг послал мне свое письмо, полученное
мною нынче.
Дай Бог, чтобы все обошлось благополучно. Целую Вас обоих.
Ваш Ив. Б.
54.
Четверг 26 февр. 1950 г.
Дорогая Тамара Ивановна, жду от Вас известий — что и как с
«автором»? Была-ли уже операция? И что она обнаружила? Напи-
шите поскорее — беспокоюсь.
34
Публикуется впервые
Получили-ли наконец рукопись «Людей Бонгу» (заказная бан-
дероль) и большое заказное письмо — то и другое посланное в по-
запрошлый вторник около 6 часов вечера. Прилагаю почтовую
квитанцию.
Целую Вас сердечно — и его.
Ваш Ив. Б.
55.
Четверг
Любезный автор, что с Вами? Писал Вам в прошлую пятницу
(pneu!) — в ответ ни звука! Здоровы-ли?
А Тамара Ивановна пусть не винит меня, что Вы выпили в
«морск. собрании» чуть-чуть лишнее: жуть немножко виноват Ми-
хайлов, совративший нас пить коньяк и ликер, между тем как я на-
рочно не пил даже вина, — пил только пиво.
Ив. Б.
Письмо без даты.
56.
24 мая 1950
Социалист е.е.м.! Как будут деньги, куплю Вам эту гадину.1
Милый, дорогой друг, никуда не выходя, сидя, да нет — все
лежа в постели, умудрился я все-таки схватить плеврит (а м.б., вос-
паление легкого) в левом боку, температура сразу скакнула до 39.
Три раза вспрыснули пенеселин, теперь лучше, 37,5 (что такое пе-
неселин? От слова penis? Прежде это я вспрыскивал его хорошень-
ким гражданочкам!) Теперь осталась у меня главная болезнь, для-
щаяся уже дней десять: ночью и днем схожу с ума от ужасной боли
буквально каждый час — дикая схватка клещами в основании чле-
на и огонь в его мочеточном канале, а мочи выходит то наперсток,
то рюмка: очевидно, воспаление простаты и мочевого пузыря.
Ремизов2 всегда был во всем урод и мерзавец.
Огорчаюсь Вашим здоровьем ужасно. Целую
Об этом еще Марк Твен, а там и Мисисипи писала. Да чего мне
бежать тайгой и думаю, исподнее испортишь в такое. А медведь
35
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
крякнул и пошел, только птупь и гуд. А тут дядя Володя с ружьем,
лицо веселое, сеткой от комара запестрить со лба на кадык и аме-
риканским голосом:
— Куда же сгинуло, пострел. А мне хоть бы что, свое на уме
пойдешь, рыжик запахнул сырцой, корешок из-под прели — здрав-
ствууйте!
Клянусь собакой, как говорил Сократ, — вот напишу этак стра-
ниц десять и напечатаю и от Софии до Гудзонова Залива с ума все
сойдут, захлебнутся восторгом от такого языка!
1 Гадиной И. А. Бунин называет пятнистого олененка, фото-
графию которого он прислал вместе с этим письмом.
2 Ремизов Алексей Михайлович (1877—1957), прозаик, драма-
тург, литературный критик, публицист, переводчик, мемуарист.
Член парижского Союза русских писателей и журналистов.
57.
Дорогой Демон! («Все, все, что пред собой я вижу, — все про-
клинаю, ненавижу!»)
Преодолейте себя — поймайте Прегеля (уезжает послезавтра, в
воскресенье) и сорвите с него что Бог даст для Н. А., о положении
которой расскажите ему.
Пан те лей виши, а не Калвадос!
Целую.
Ив. Б.
P.S. Не у Вас-ли «звездочеты» Цвибака? (Мой экземпляр?)
Пятница.
Письмо без даты.
36
Публикуется впервые
58.
Вторник
Дорогой автор,
Приехал — и тотчас вызвал Вербова. Плохо, слабо сердце. Лежу,
пью всякие капельки. Когда заглянете? В четверг, в пятницу и т.д. —
Когда хотите — буду ждать от 5 часов.
Целую Вас и дорогую Тетю.
Ваш
Сухово-Кобылин
Письмо без даты.
59.
Воскресенье
Отче Рыбоудче, где Вы? Уже давно ни слуху ни духу от Вас —
кроме загадочной рукописи о поварах, которая произвела на меня,
кстати сказать, громадное впечатление. Подозреваю, что Вы сиди-
те где-нибудь над речкой без подштанников и с удом в руке. Что до
меня, то я, замученный мыслями о моих неоплаченных долгах Вам
и Берте, все последние дни собирался бежать на какой-нибудь нео-
битаемый остров в Баб-Эль-Мандебском проливе, но раздумал,
решив, вместо бегства, написать покаянное письмо «Маме» и про-
сить ее не оставлять меня по прежнему присылкой старых штанов
и хотя бы бумажных долларов. Поэтому усердно молю Вас не опи-
сывать на днях мебель моей квартиры за мой долг Вам, потерпеть
еще немного — и известить меня: не хотите ли повидаться со мной
в ближайшие дни? В ожидании Вашего согласия на это, остаюсь
глубоко уважающий Вас и себя известный Вам и Тхоржевскому.
Описатель природы,
тяжко страдающий без
Сталинградской России.
P.S. Книга разоблачителя меня, Мелюзгова-Милюкова, Аллилу-
ева-Алданова и Наташи Закускиной, — это уж прямо гениально! —
наконец-то у меня на столе.
Письмо без даты.
37
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
60.
Внук Джексона в Сибири на каторге.1
Он же — в Европе, в литературной славе.2
Христос воскресе!
Трижды целую Вас, милые Пантелеи! С праздником!
Получил Ваше письмо, дорогой автор, от 20 апр.
Благодарю за мужество на счет белого. Не всякий смеет до сих
пор сказать, какая это была патологическая стерва!
Лежа прочитал за последние дни книгу Мочульского о Досто-
евском — том большого формата почти в 1000 стр. Такой же том
написал он и о Блоке и еще такой же, кажется, еще неизданный, о
символистах. Вот что значит чахоточная температура! Это и есть
«Ля Матрешка». Весьма желаю успеха Вашему новому шедевру о
мужиках. Только ради бога не врите ничего, не угожайте никому!
Пишите просто, протокольно, без блядских штучек в языке! И без
потуг воспроизводить «сочную», народную речь!
Спасибо Бицилли. Крымова-Крылова приняли во внимание. —
Дай Бог всего доброго.
Ив. Б.
Письмо без даты.
12 Как всегда, Иван Алексеевич приложил к своему письму по-
разившие его картинки из газеты.
61.
Седой отшельник,
Мышкин, затворник
Пьет в понедельник
Да и во вторник.
Получено-ли письмо с портретом дедушки Джексона?
Сходство со внуком поразительное!
«Воскресший Лазарь» — писано, конечно, под винными пара-
ми. И посему многое уже не в меру косноязычно, темно. Но есть и
зернистая икра.
38
Публикуется впервые
«Любите все созданье Божье, и утлое, и каждую песчинку...»
Скажите Вашему и Вагнеру, напоминающему мне это, чтобы он
напомнил и Вышинскому — он иногда*) забывает.
*) Впрочем, по-Вашему, ни говорить, ни думать о Вышинском
не следует: это, мол, «Политика».
Письмо без даты.
62.
Этот кусочек непременно должна прочесть сестрица.
Москва страшно возмущена «Атлантическим пактом».
Один купец, выпивши в трактире маленько, тоже был возму-
щен:
— Сижу и вижу — какая-то несимпатичная морда сидит за сто-
ликом возле меня. Я встал и сгреб его за волосы, а он норовит мне
в морду бить. Эгоисты, сволочь!
Долго думала и сказала: «4—5 тысяч.» Приписка моего прияте-
ля: «Берите. На земле 4—5 тысяч не валяются!». А мои штучки ва-
ляются?
Вижу: за рекой разбойник режет человека: Я вне себя, кричу:
«Караул!». А сосед мне: «Бросьте заниматься.........».
А еще: Она ко мне не обращалась, когда давать рукопись — не
знаю и т.д.
Солнца свет,
князья,
Померк для князя Игоря.
А к добру ль и лист один спадает
с дерева?
По Суле
и по Роси реке
раздвинулись,
Меж собою город уж делят вороги:
Не воскреснут
39
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
храброй рати
князя Игоря.
Синий Дон
Зовет, Роман, тебя
На подвиги.
Кличет он и всех князей
На брань победную.
Но лишь Ольговичи
Храбрые
Услышали
И, откликнувшись,
Поспели в битвы жаркие.
Писемский в общем крупный писатель. Добротный. Впрочем,
давно, давно не читал. М. б. ошибаюсь.
Составляю «Мысли мудрых людей на каждый день» (подобно
Толстому). Выписал нынче первую мудрую мысль: — «Рожденный
ползать летать не может». Горький.
До чего верно подмечено!
Наборщики, набирая «Ссору Ив. Ив. с Иваном Никифор.» по-
мирали со смеху. Потуги смешить у Гоголя мне часто были только
противны.
Знаменитое чеховское: «Позвольте вам выйти вон!» Очень глу-
по выдумано. И все повторяют 50 лет.
Письмо без даты.
63.
Дорогой Борис Пантелеевич, спешу поделиться с Вами моей
огромной радостью и гордостью — да и не моей одной, а всего
«Русского Дома» и всей Ривьеры, буквально взявшей штурмом Juan-
les-Pins, затопившей это бывшее доселе столь глухим местечко ут-
лой армией журналистов и фотографов: я внезапно получил орден
Красного Трудового Знамени имени Кощея и бабы-Яги!!! Жду по-
здравлений от Вас и, рыдая от восторга, обнимаю Вашу жену!! Ваш
Иван Лебедев-Кумач!!!
40
Публикуется впервые
P.S. Засел учиться хрюкать и писать по новой орфографии!!!
Мой портрет!!1
Письмо без даты.
1. К письму снова приложен вырезанный из газеты портрет како-
го-то старого, невзрачного, больного человека.
64.
Дорогой писатель и Химик,
Не можете-ли послать «Русский Сборник» в Германию по сле-
дующему адресу:
Mrs Н. Giparis
UNRRA Team 1066
(Funk Caserne)
A.P.O. 757,
U.S. Army
Этот адрес должен быть написан очень точно. Отправить надо
заказным. На почте скажут, сколько это будет стоить.
«Глаза» Ваши прочел. Когда читал начало, воскликнул вслух:
— Какой талантливый человек!
К концу менее интересно, но не плохо.
Недостатки: уж очень отрывочно; зачем автору уж так сильно
хочется кокетничать этим?
Кокетничает он до некоторого блядства и ремизовским языком —
фразы не скажет в простоте!
Ну, «пока»!
Ив. Б.
Письмо без даты.
65.
26. VI. 1950
Дорогой Пантелей Пантелеевич, Как церемонно пишете Вы мне!
Похоже, будто обижены! За что?
Конца Вашего письма не понял: что за «картовопуть»?
Надеюсь, что будете завтра на Av. Токио на вечере нашем в
пользу «Дома»?
Целую Вас и Тамару Ивановну.
Ваш Ив. Б.
41
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
66.
Четверг.
Милый дедушка, все-таки рад был Вашему письму: гуляете по
саду — значит, есть еще, слава Богу, силы! Крепитесь, дорогой, не
сдавайтесь! А я пережил новое — которое уже! — воспаление лег-
ких, с жаром до 39. Теперь мучусь другим, все тем-же: Вербов не
помог — и уехал!
Целую Вас, дорогую сестрицу и тетю.
Ив. Б.
Письмо без даты.
67.
Вторник
Дорогой Патриот, это «выпимши» или всерьез говорили Вы
вчера, что будете завтра (в среду) у Ремизова? Если не будете, дайте
знать. А если будете, то верно, к 9 вечера? И кто еще будет? Адамо-
вич не уедет? Очень было бы приятно, если будет. И вообще — по
какому это поводу быть у Ремизова? Напишите Рпеи — телефон
для нас пока закрыт.
«Пока!» Кланяюсь!
Ив. Б.
P.S. Помните? — я попросил Вас отправить письмо заказ в
UNRRa? Не забыли?
Письмо без даты.
68.
Товарищ,
Получив Ваше письмо с сиськами, с клеветой на В.В.В. и на-
смешками над моей шеей, советую Вам лучше заняться самообра-
зованием: непременно купите — немедленно! — «Воспоминания»
Н. Д. Телешова. Издание 48-го в переплете «Исправленное и до-
полненное». Стоит всего 144 фр., а чтения на миллион! Увидите,
кроме того, немало чудесных портретов, в том числе и моих.
Все это, впрочем, ни чуть не шутки.
42
Публикуется впервые
Когда увидимся? Завтра в шесть еду к глазному доктору Голо-
вину. В среду в шесть к Гукасову. В четверг — вероятно, к Толсто-
му — с большими слезами. Надо платить ему 21 тысячу и 2 — сест-
ре милосердия. М.Б., пожалуете в пятницу или в субботу?
Известный не только Вам, но и всем
«Великий»
Второй час ночи с понедельника на вторник.
Письмо без даты.
69.
13.III.
Дорогой Нет-но-куа!
Это одно из имен северо-американск. индейцев — я только
что с наслаждением перечитал страницы Пушкина под заглави-
ем «Депон Теннер». Непременно перечитайте и Вы (верно, чита-
ли). «А. С. Пушкин. Том Пятый. Москва. 1935 г.»
«Присвоить себе чужое мастерство я не позволю», — это Вы
глупости, извините, пишете. Что за «чужое»! Я ведь Вам посовето-
вал только кое-что выкинуть.
Стихи Сестрицы получил — прислала. Правда — очень хоро-
шо — пронзительно.
Очень хотелось бы прочесть «Новоселье». Пишу Зурову, что-
бы переслал сюда (Надеюсь, в Париже оно мне прислано). Лагерем
Драней Вы меня поразили.
Присманова неистощима на глупую и дикую хуевину. И как
чудесно сказала о ней Сестрица!
Пришлите «теплые воды». Напишите за какую «большую вещь»
Вы «засели».
Кланяюсь и кончаю. Рука не пишет, перо скверное, а кроме того —
проклинаю бумагу плохую.
Зоган Геме
Письмо без даты.
43
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
70.
Четверг
Дорогой Среброволосый автор (нынче не хочу ни чем обижать
Вас и потому не пишу «седой»), нет-ли у Вас чего-нибудь Пильня-
ка? Очень забыл его — хотелось бы перечитать. Если есть, дайте
при свидании.
Не огорчились-ли Вы в самом деле неудачей «Океана»? Если
да, — плохо дело! Писателю не подобает трепетать от критики!
Пожалуйста не трепещите!
И еще: прокляну и лишу Вас наследства, если Вы обиделись на
меня за тот ужасный образ на берегу Океана, который я нарисовал в
увлечении художественной изобразительностью, невзирая на то, что
в действительности этот образ никак не соответствует Вашему ка-
надско-джентльменскому капиталистически-фашистскому облику.
Ваш Невозвращенец.
Письмо без даты.
71.
Среда
Граф,
Вы вчера все-таки так надрались, что под конец лыка не вязали
(да и лыка не было) и поэтому ничего не сказали мне, во первых, о
Гомеопате Рабиновиче, — где и когда можно его видеть, — а во-
вторых, о Сестрице: будете ли Вы днем завтра (или когда?) и мож-
но ли мне посетить ее (тоже — когда?) При Вашем визите к ней?
Известите по телефону Берты поскорее (вечером можно звонить
часов до девяти, а днем всегда — кроме от 12 до 2 ?).
Вот и все пока. Кланяюсь Т. И. Целую с особой благодарнос-
тью за чудесного барашка (принятого Адамовичем за гуся).
Лауреат.
Письмо без даты.
44
Публикуется впервые
72.
11 мая.
Дорогой Серебристый Канадский бобер, надеюсь — Бог даст
до скорого свидания!
Ив. Б.
73.
Хорошими вестями о здоровьи Н. А.1 Вы меня очень, очень об-
радовали. Пишу ей. А то и рука не поднималась взяться за перо —
так ужасно было ее последнее письмо (с неделю тому назад). Прочел
ее «Слепую». Там есть такое, чего не забудешь! Прочел и Вас — Вы
отлично исправили этот престранный рассказ, он теперь хоть куда!
Насчет Пасх, номера «Рус. Нов.» я что-то ничего не понял.
Объяснитесь. А пока позвольте пожать Вашу мозолистую от пера
руку. Маленькую супругу Вашу мысленно беру на руки и целую.
Ваш доброжелатель.
Письмо без даты.
74.
Cher Maitre Канадский бобер, в ближайшую среду, т.е. в среду
30 июня, «Maison internationale des P.E.N. Clubs» (66, rue Pierre
Charon, Paris 8) устраивает «La reunion en l»honneur de Ivan
Bounine». Покорнейше прошу Вас с Супругою пожаловать. Войдя,
скажете, что приглашены мною. Начало в 8 часов 45 м. вечера.
Жму Вашу костистую Лапу.
Ив. Б.
Воскресенье
Письмо без даты.
45
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
75.
8 февр.
Милые путешественники, здравствуйте.
Милый автор, все Ваши письма и записочки получил с благо-
дарностью — они очень хороши. Пишу пока два слова — очень
трудно писать, глаза мои все еще горят и плачут.
Целую Вас обоих сердечно.
Маркиз де Fournel
P.S. Как и что Сестрица?1 И ей не могу написать!
Письмо без даты.
1 Сестрица — Надежда Александровна Тэффи.
76.
Воскресенье, 8 часов вечера.
Померил температуру — 37,8!
От страха полны штаны!
Неужели опять, — 3-й раз за год, — воспаление легких?!
Вчера насиделся на солнце, потел. Гулять — тень и ледяной ве-
тер...
Письмо без даты.
77.
Опять забыл вчера спросить — пойдет-ли Ваш кто-то в Мюн-
хен? Очень хочу послать.
Галине Ник. Мару.
Понедельник
P.S. Сказку при случае верните мне.
Письмо без даты.
46
Публикуется впервые
78.
«Как ножом по сердцу полоснуло Алексея от этих слов... заго-
ворила в нем совесть, ноги подкосились, и как осиновый лист он
затрясся...»
В этом роде сотни «лирических» и «драматических» строк в
«Лесах».
Письмо без даты.
79.
«Речной трактир»
знаменитого шефа кулинарного дела
Ивана Бунина!!
Новое, роскошно отделанное в истинно русском стиле знаме-
нитым художником Мстиславом Добужинским
помещение!!
Харч истинно русских девочек
по общедоступным ценам!!
Знаменитый истинно русский гармонист Иван Грачев!!
Истинно русская грусть
и такое же веселье!!
Скандал под занавес!!
Истинно русское обилие
кушаний, закусок и напитков,
Горячих и холодных!!
Вкусно, занимательно и дешево!!
Письмо без даты.
80.
Не хотел бы я поймать
Этих птичек, е. их м.!
Какая стерва старуха!
Какой мерзкий старик!
47
Письма И. А. Бунина Б. Г. Пантелеймонову
Ваш «ноктюрн» получен. Есть достоинства, но есть и недостат-
ки. Поговорим при свидании.
Ремизовым заинтересован.
Мышь, любовь к ней нездоровое, половое.
Жду к себе.
Ив.
Письмо без даты.
81.
«Темные аллеи»
или
«Хоть струны порваны
Аккорд еще разведает»
«Зеленый шум» или
«Перо из рук дрожащих выпадает:
Зеленый Змий одолевает!»
Надеюсь быть завтра с Адамовичем у Н. А. Будете ли?
Среда
P.S. Получили-ли письмецо насчет «пророка» Уёбба?
Письмо без даты.
82.
Из истинно-русских частушек:
— Не далеко и не близко
Живет хахаль наш
Бориска!
(Настоящая, орловская, а не выдуманная мною)
Письмо без даты.
83.
Новые басни Езопа
(Посвящаются господину, который писал ему гадости насчет
минетки)
48
Публикуется впервые
Минетки сон
Минетку делать не годится
Давать ежу
За этим надо обратиться
К великосветскому пажу
Прогулка
Задравши голову прегордо,
В Булонский лес шел Х-й гулять,
В пути догнав седого лорда
И очень миленькую блядь.
«Pardon!» — сказал он им небрежно: —
«Я тоже в лес гулять иду».
А блядь в ответ с улыбкой нежной:
«Не лучше-ль вам идти в п-ду?»
Высокомерный ответ
Как-то раз в Аргентине
Предложил я княгине
Почесать мне муде.
Но княгиня сказала:
«Я муде не чесала
Никому и нигде!»
Акула капитализма
С китом акула согрешила,
А кит поеб — и был таков.
Акулу это возмутило:
«Ах, негодяй! Ах, Хлестаков!»
Тут Кит, поклонник коммунизма
Как заорет: «Шпионка! Б..!
Мы вас, акул капитализма
Должны поебать и истреблять!»
Это кладбище моряков. Наши поморы пели когда-то песню о
синем море:
Одеваешь, ебуваешь,
море синее!
Омываешь, погребаешь,
море синее!
Письмо без даты.
49
Письма И. А. Бунина Т. И. Пантелеймоновой
ПРИЛОЖЕНИЕ
И. А. БУНИН — Т. И. ПАНТЕЛЕЙМОНОВОЙ
84.
Милая, дорогая моя, очень Вас прошу! Возвратите мне ради
Бога мои письма к Покойному — среди них много дурных, грубых,
писанных в пьяном виде: ведь я уже давно, давно был болен и часто
напивался — пьяному было легче. Если Вам угодно, я отберу при-
личные и возвращу Вам их.
Целую Вас с неизменной любовью.
Ваш всегда
Ив. Бунин
Письмо без даты.
85.
Милая, дорогая моя, простите, что написал Вам не вовремя.
Сделайте то, о чем Вас просил, когда сможете.
Целую Вас сердечно
Ваш Ив. Бунин
Письмо без даты.
Т. И. ПАНТЕЛЕЙМОНОВА — И. А. БУНИНУ
86.
Милый, милый Иван Алексеевич,
Если бы Вы знали, как тяжела мне сейчас Ваша просьба. Борис
Григорьевич последние месяцы жил почти все время в бреду, под
наркозом, и все его письма, рукописи, заметки, чертежи — кучи
бумаги — набирались на столе и все это не разбирая он складывал
в чемодан. Когда боль полегчает — разберу. Так все и лежит в че-
50
Публикуется впервые
модане. Хотела рассортировать — но так все полно его жизнью,
его мыслями, — нет сил, от тоски умру.
Я знаю, что он рвал письма — вероятно неприличные. Не раз
говорил, что надеется, что и Вы его письма рвете, т.к. пишет Вам
......непосредственно и наверное тоже часто спьяну и неприлич-
но. Во всяком случае, когда хватит у меня храбрости и сил — раз-
беру бумаги и принесу Вам, что найду. Пока спасаюсь работой и
приведением дел в порядок.
Письмо без даты.
НАЗИДАНИЕ ПЬЯНИЦАМ!
Встреча с Толстым1
Один местный «писатель из народа» рассказывал о своей встрече
с Толстым приблизительно в таких чудесных выражениях:
— Мне довелось однажды воочию видеть патриарха русской
литературы Льва Николаевича Толстого. Дело было так, что я раз-
метал снег возле своей калитки, когда показалась передо мной фи-
гура маститого старца, совершавшего свою обычную прогулку. Я
отставил в сторону лопату и, сняв шапку, приветствовал его по-
клоном, причем он вступил со мной в беседу:
— Надеюсь, что вы не пьете много вина? — спросил меня вели-
кий писатель земли русской.
Я сказал: «наоборот», добавив при этом, что очень страдаю от
своей слабости. И тогда он тотчас посоветовал мне совсем бросить
эту пагубную привычку и доставить себе нравственное удовлетво-
рение. Потом он спросил меня: а чем вы занимаетесь? Тут я не удер-
жался, сказал, что я писатель из народа, на что он ответил:
— Ну что ж, пишите, только всегда правду, а не какие-нибудь
выдумки.
Встреча эта глубоко врезалась мне в память.
22.6.44.
1. Эта миниатюра И. А. Бунина также была послана Б. Г. Пан-
телеймонову, который, подобно «писателю из народа» временами
«страдал от своей слабости».
57
РУКОПОЖАТИЕ ЧЕРЕЗ КОНТИНЕНТЫ
ПЕРЕПИСКА И. А. БУНИНА С
Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВЫМ
У Георгия Дмитриевича Гребенщикова (1882—1964) был на
редкость «громкий» псевдоним — «Сибиряк». Да и вообще, как
утверждают авторы «Очерков русской литературы Сибири»', в до-
революционную пору из всей пишущей братии этого сурового края
он пользовался наибольшей известностью. По самобытности и раз-
носторонности дарования ему не было равных. Молодой автор
сразу заявил себя и талантливым прозаиком, и публицистом, и дра-
матургом, и поэтом, и журналистом, и переводчиком...
Многие уже тогда видели в нем будущую надежду и гордость
русской литературы. К примеру, обычно скупой на похвалы своим
коллегам Александр Иванович Куприн, и тот, прочитав двухтом-
ник рассказов и повестей Гребенщикова «В просторах Сибири»2,
прямо-таки растрогался до слез, до глубины души: «Наше поколе-
ние может спокойно умереть и может быть спокойно за судьбу рус-
ской литературы..., ибо вместо нас останутся молодые и талантли-
вые — Георгий Гребенщиков, Чапыгин и др.3».
Не раз восторженно отзывался о нем и Вячеслав Шишков, ко-
торый находил Гребенщикова намного талантливее себя4. А Фе-
дор Шаляпин называл произведения Гребенщикова «Золоторокот-
ными сказаниями о нашей матери России». «Когда я читаю «Чура-
евых», я горжусь, что я русский и сожалею, что я не сибиряк»5. Пер-
вая книга этой многотомной эпопеи, законченная автором нака-
нуне революции, столь же высоко и эмоционально была оценена
и А. М. Горьким. А еще раньше на Капри, как впоследствии вспо-
минали Ф. И. Шаляпин и В. Н. Муромцева-Бунина6, восхищенный
молодым талантом, Горький вслух читал сибирские рассказы Гре-
бенщикова не кому-нибудь, а именно Бунину. С того «итальянско-
го чтения» и началось первое, пока еще заочное знакомство имени-
того классика, академика, будущего Нобелевского лауреата с Гре-
55
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
бенщиковым, и впоследствии Иван Алексеевич много сделал для
приобщения этого подающего большие надежды молодого писа-
теля к великой русской литературе.
Родился Георгий Дмитриевич на Алтае, точнее в предгориях изу-
мительно красивых Алтайских гор, на берегу живописной горной
реки Убы, в горняцком селе Николаевском. Его отец, как рассказы-
вал сам писатель, «крестьянин по духу, по положению горнорабо-
чий из инородцев», «бился всю жизнь и не видел отдыха, пока все
четыре сына и две дочери не выросли». Мать — из иртышских каза-
чек, славилась на всю округу как певунья, мастерски исполнявшая
народные песни и увлекательно рассказывающая сказки. Именно она,
считает Георгий Дмитриевич, приобщила его к миру народной по-
эзии и пробудила в нем любовь к старинным преданиям.
Но перед тем как самому взяться за перо — большая родитель-
ская семья бедствовала — он сполна познал, почем фунт лиха: уже
в юные годы сменил десятки профессий. Кем только ему ни дове-
лось быть — подмастерьем у сапожника, мойщиком посуды и маль-
чиком на побегушках в аптеке, учеником и помощником фельдше-
ра, пахарем и лесорубом, горнорабочим на золотых приисках и
помощником нотариуса... Одним словом, как признавался позже
сам Гребенщиков, многое им было увидено, пережито и передума-
но в ту пору юношеских скитаний.
Переломным моментом в его жизни стал 1905-й год, вошедший в
историю как год первой русской революции. Во-первых, Гребенщи-
кова призывают в армию. Во-вторых, под влиянием происходящих
событий он пишет и публикует в газете «Семипалатинский листок»
первые свои зарисовки и корреспонденции. Спустя год они соста-
вят основу его первой книжки «Отголоски сибирских окраин», ко-
торая выйдет в том же Семипалатинске. В это же время первая его
публикация — «Очерк о Сибири» — появляется и в столичных «Бир-
жевых ведомостях» А вскоре рождается и его первая пьеса — драма-
тическая поэма в пяти действиях «Сын народа». Ее ожидал шумный
успех — пьеса шла на сцене многих сибирских театров и даже была
напечатана в петербургском журнале «Театр и искусство».
Следует отметить, что с первых шагов в литературе Георгий Гре-
бенщиков был очень деятелен и плодовит. Он регулярно печатает
свои рассказы и очерки в Томской газете «Сибирская жизнь». А 14
декабря 1908 года даже выпускает первый номер созданной им газе-
ты «Омское слово». И хотя спустя всего лишь несколько месяцев —
весной 1909 года «за вредное направление» газету закрывают, а са-
56
Малоизвестное
мого Гребенщикова на две недели сажают в тюрьму, это не остудило
его издательского и журналистско-писательского пыла.
Правда, лето он проводит на своем любимом Алтае, но осенью
уже снова в Томске — становится ответственным секретарем уни-
верситетского журнала «Молодая Сибирь», а затем — редактором
другого томского журнала «Сибирская новь». По-прежнему много
мотается и по Алтаю, активно сотрудничает в газете «Жизнь Ал-
тая» (г. Барнаул), редактирует «Алтайский альманах». Год за го-
дом все больше новых произведений Георгия Дмитриевича Гребен-
щикова начинает появляется и на страницах столичных журналов.
В «Современнике» друг за другом выходят его повести «В полях» и
«Ханство Батырбека». В «Летописи» — печатается его повесть
«Любава». В 1913—1915 гг. издательство Товарищества писателей
(г. Петербург) выпускает двухтомник его повестей и рассказов «В
просторах Сибири». В следующем 1916-м издательство «Огни» —
сборник «Змей Горыныч», в 1917 — сборник «Степь да небо»... Не
обижен он был и вниманием критики. Приход «Сибиряка» в отече-
ственную литературу шаг за шагом прослеживается на страницах
газет и журналов. Так в 1912-м, когда его первая серьезная книга
еще не успела выйти из типографии, в журнале «Сибирские вопро-
сы» уже появилась о нем большая сочувственная статья. Его про-
изведения и творчество в целом не раз становились предметом ана-
лиза в том же «Современнике» и в других столичных изданиях. Так
что к моменту их первой очной встречи с Иваном Алексеевичем
Буниным в Киеве весной 1918 года, когда Георгий Дмитриевич
Гребенщиков после прекращения военных действий на Украине
оставил руководство созданного им санитарного отряда 11 -й ар-
мии (на фронт он уходил добровольцем), с его именем ассоцииро-
валось уже многое в отечественной словесности. И все же, думает-
ся, правы исследователи творчества Гребенщикова, утверждавшие,
что подлинное признание пришло к нему «именно благодаря Бу-
нину»7. А начало этому положила та самая встреча в Киеве. «Вот
там-то и прослушал, всю целиком, мою рукопись первого тома
«Чураевых» терпеливый и внимательный Иван Алексеевич... —
напишет позже в своем очерке Гребенщиков. — Отсюда начался
какой ни на есть мой успех в Париже»8.
В Киеве они встречались несколько раз и, почувствовав род-
ство душ, потянулись друг к другу. А чуть позже, в Одессе, уже
встретились как добрые старые друзья. Иван Алексеевич какое-то
время был главным редактором газеты «Южное слово». Он объе-
57
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
динил вокруг себя и газеты таких известных писателей и ученых, как
И. С. Шмелев, С. Н. Сергеев-Ценский, А. М. Федоров, М. П. Конда-
ков, и других, тем самым сумел из сугубо провинциального сделать
высокопрофессиональное популярное издание. Откликаясь на
просьбы Ивана Алексеевича, осенью 1919 года в «Южном слове»
начинает публиковаться и Гребенщиков. В ноябре и декабре там
выходят его рассказы «Ярышка» и «Карьера Александра Ивано-
вича Перекатиполе».
А когда в январе 1921 года Г. Д. Гребенщиков с женой Татьяной
Денисовной через Константинополь и Египет переезжают в Париж,
первыми, к кому они отправляются, были Бунины. Иван Алексеевич
для него, как всегда, был единственным «старшим братом — писате-
лем», на которого «возлагалась надежда — возыметь средства к су-
ществованию и пробиться в литературные круги эмиграции»...
Гребенщиковы не обманулись в своих ожиданиях — с легкой
руки своего друга-заступника они получили завидную по тем вре-
менам материальную помощь в одном из благотворительных фон-
дов и обещание главного редактора «Русской мысли» в Болгарии
П. Б. Струве напечатать роман «Чураевы». Но Георгий Дмитрие-
вич и сам оказался не промах — он не стал пересылать роман к
Струве, а вскоре опубликовал его в «Современных записках». Вслед
за тем «Чураевых» начинают переводить на иностранные языки —
они издаются во Франции, в Бельгии, Германии, Дании... В то же
самое время в издательстве Я. Е. Поволоцкого выходит шеститом-
ное Собрание сочинений Г. Д. Гребенщикова. Иначе говоря, спус-
тя всего лишь два с половиной года после своего приезда в Париж,
Георгий Дмитриевич и здесь, в русском зарубежье, не только дос-
тиг зенита славы, но и оказался в лучшем материальном положе-
нии, чем многие из именитых здешних писателей. А тут еще один
из парижских комитетов, помогавших русским писателям-эмиг-
рантам выделил Гребенщикову значительную сумму денег на ле-
чение. Но он почему-то вложил их на покупку виллы в Висбадене
(Германия). Это, по мнению Д. С. Мережковского, 3. Н. Гиппиус
и А. И. Куприна было из ряда вон. Они обвинили писателя в нару-
шении этики. К середине 1920-х годов в писательской среде русско-
го зарубежья в Париже началась политика подтравливания Гре-
бенщикова, этого, по словам объективных исследователей отече-
ственной литературы, провозвестника, предтечи «деревенщиков»
1960-х годов. К сожалению, критику фактически поддержал и его
«старший друг-писатель» И. А. Бунин, который даже отказался
58
Малоизвестное
выступить на творческом «утре» Г. Д. Гребенщикова. После этого
их дружеские отношения замирают, а переписка прекращается.
Гребенщиков по совету Н. К. Рериха переезжает в США. Но долго
еще его имя на разные лады склоняют в парижской эмигрантской
печати в фельетонах и саркастических статьях. Тон, как и прежде,
задают Зинаида Гиппиус и компания.
Георгий Дмитриевич, в отличие от своих обидчиков, зла не таит.
«Все-таки я думаю гораздо лучше о них, нежели они обо мне», —
пишет он с трансатлантического лайнера одному из своих друзей.
По прибытии в США в мае 1924 года Гребенщиков активно включа-
ется в работу друзей Музея Н. К. Рериха (Roerikh Museum) в Нью-
Йорке, где он организовал, а с 1927 года возглавил издательство
«Alatas» («Белый Камень»). В том же году переехал в Саутбери (штат
Коннектикут), что в 75 милях от Нью-Йорка. Туда же переносит из-
дательство и типографию. Публикует роман «Былина о Микуле Бу-
яновиче». Читает курс лекций «Сибирь—Америка» и организует
Общество друзей Сибири. По плану, разработанному совместно с
Рерихом, в апреле 1925 года своими руками строит скит русской ду-
ховной мысли Чураевка — трудовой и культурный центр, который
должен был стать прообразом будущего культурного центра в горах
Алтая. Одна за другой начитают печататься и его новые книги — про-
должение многотомника «Чураевы», философская публицистика
«Гонец», «Письма с Помперата (Первая помощь человеку)» — в
форме писем близким и знакомым на родину, на далекий Алтай, ро-
маны «Купава» (роман одного художника)», «Радонеж: сказание о
святом Сергии», «Златослав» (стихи). Преподавал в колледже в Лей-
кленде. Активно сотрудничает в эмигратской периодике.
С осени 1933 года имя Бунина снова начинает мелькать в его
письмах к друзьям в Париж. После того, как Нобелевский коми-
тет признал мэтра своим лауреатом, даже пишет об Иване Алек-
сеевиче очерк «За колесницей победителя» и, по его собственным
словам, он вдруг «захлебнулся внезапной мыслью» послать Буни-
ну письмо со словами привета и преклонения. Иван Алексеевич
сердечно поблагодарил его. И переписка возобновляется на це-
лых четыре года — с 1936-го до 1940-го, то есть вплоть до оккупа-
ции Франции. Из Америки приходят подробные теплые письма о
чураевской жизни и духовных исканиях писателя. И не только
письма, но и продовольственные посылки, денежные переводы.
И если в 1920-х И. А. Бунин поддерживал Гребенщикова, то в кон-
це 1930-х уже Георгий Дмитриевич помогает русским писателям
59
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
во Франции. Он устраивает денежный сбор в пользу К. Д. Баль-
монта, А. М. Ремизова, Б. К. Зайцева, И. С. Шмелева и, конечно
же, И. А. Бунина.
Профессор русской литературы Южно-Флоридского универси-
тета США Г. Д. Гребенщиков умер от сердечного приступа 11 ян-
варя 1964 года. За 9 лет до своей смерти в очерке «Перед Рожде-
ством в Ялте (Из выцветшего дневника)» он снова с сердечной бла-
годарностью напишет об Иване Алексеевиче Бунине. Вспомнит те
далекие годы конца 1910-х. Крым, Рождество. И незабываемую
встречу с великим русским классиком, которая дала смысл всей его
жизни.9
Дмитрий ГОРБУНЦОВ
1 Очерк русской литературы Сибири в 2-х томах. Том 1. Доре-
волюционный период. Издательство «Наука». Сибирское отделе-
ние. Новосибирск. 1982. Стр. 533.
2 В просторах Сибири. (Кн. 1—2, СПб., 1913—1914).
«Сибирские огни», 1923, № 5—6, стр. 254.
4 Шишков В. В просторах Сибири. — «Заветы», 1913, № 5, отд.
2. стр. 213.
s Цит. по статье Изотов А. Георгий Дмитриевич Гребенщиков
(1882—1964). — «Простор», 1966, № 10, стр. 110.
6 Литературное наследство Сибири, т. 1, Новосибирск, 1969, стр.
26.
7 Цит. по статье В. А. Росов. И. А. Бунин и Г. Д. Гребенщиков.
Переписка. С двух берегов. Русская литература XX века в России и
за рубежом. Москва. ИМКИ РАН, 2002, стр. 20.
8 Гребенщиков Г. Перед Рождеством в Ялте (Из выцветшего
дневника). Рукопись. <1955>. Машинопись с правкой автора. Го-
сударственный музей истории литературы, искусства и культуры
Алтая (г. Барнаул).
9 Там же.
60
Малоизвестное
1. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
12 июня 1918 г. Киев.
Чародею Великого Слова Российского
Ивану Алексеевичу Бунину
на благосклонный суд
от автора.1
12 июня 1918 г.
Киев.
1 Надпись на листе из несохранившегорся экземпляра книги Г.
Д. Гребенщикова «Степь да небо» (Петроград, Изд.-во «Огни»,
1917).
2. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
18 июля 1918 г. Одесса.
18июля.
Дорогой Иван Алексеевич!
Была не была: едем1. Значит, ежели что, — судьба! Не кляните и
не зовите дикими. Найду способ сообщить, что и как. «Колчан»1 2
не покину, напротив, возьму вещи у Ценского3 и Тренева4.
Крепко обнимаю Вас. Всем друзьям привет. Целую ручки Вере
Никол<аевне>
Ваш Г. Гребенщиков
Т<атьяна> Д<енисовна>5 — приветствует
1 Речь идет о переезде Гребенщиковых из Одессы в Ялту.
2 Возможно, речь идет о новом издательстве «Колчан», органи-
зация которого была предпринята в Одессе в 1918 г. при участии
Бунина.
3 Сергеев-Ценский (Сергеев) Сергей Николаевич (1875—1958),
писатель. В 1906 г. купил землю и построил дом около Алушты.
4 Тренев Константин Андреевич (1876—1945), прозаик, драма-
тург. С осени 1909 г. жил в Симферополе, сотрудничал в местных и
столичных газетах.
61
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
5 Гребенщикова (урожд. Стадник) Татьяна Денисовна (1896—
1964), вторая жена Гребенщикова, до эмиграции — балерина Ма-
риинского театра в Петрограде, медсестра Красного Креста во вре-
мя Первой мировой войны.
3. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
22 июля 1918 г. Ялта.
22 июня 1918 г.
Адр<ес>: Ялта,
Дарсановская, д<ом> Елпатьевского, мне.
Глубокоуважаемый Иван Алексеевич!
Извините, что пишу красными чернилами. Других пока нет.
Думаю, что Вам интересны некоторые сведения о Ялте, потому
и пишу, хотя и душевная потребность писать Вам — налицо.
Прежде всего, все страхи, навеянные Вам одесситам о Ялте —
слишком вздуты, так же точно, как здесь об Одессе. В расчете на
это мы и рискнули поехать, несмотря на Ваши дружеские советы
остаться в Одессе.
И не раскаиваемся. Напротив.
Выехав из Од<ессы> в 1 ч<ас> дня, мы в 4 утра были в Евпато-
рии, где запаслись хлебом: взяли 10 ф<унтов> по 26 к. без карто-
чек. В Севастополе были в 12 дня, где пообедали в гор<одском>
саду на веранде, над морем, по 4 руб. с 2-х блюд, прекрасно и обиль-
но. На пароходе же обед весьма жидкий — 12 р. с персоны. Правда,
в Севаст<ополе> нет хлеба, без карточек даже полфунта не дали.
Но в молочной я, с научной целью, съел порцию простокваши с
хлебом и сахаром за 1 р. 20 коп.
Вы видите, я до тошноты деловит и скрупулезен. Теперь идешь
по какому-либо роскошному парку и слышишь мозаически одно-
образные отрывки:
— ...С сахаром — рубль стакан.
— Без хлеба — дали жижицу...
— Ничего — у меня есть яйца и немножко брынзы.
— Вы знаете: там очень дешево — 7 руб. с 3 блюд.
И т.д и т.д.
Поэтому не посудите, продолжаю в том же духе.
62
Малоизвестное
В Ялту мы приехали в 4 ч<аса> утра 20-го, т.е. ехали всего 40 ча-
сов. На берег выпускали немецкие солдаты1, проверявшие паспорта.
В этих случаях я почему-то предпочитаю не кривить душой и предъя-
вил свои настоящие документы, т.е. Московского Главн<ого> К<о-
мите>та2. (Конечно, не сибирские!..3) Пропустили. А у дам не прове-
ряли. Дамам нежно помогал один солдат, русский, сходить по трапу.
Носильщик сразу ляпнул:
-— В какую прикажете гостиницу?
— А разве есть номера?!
В это время целая толпа комиссионеров, как в доброе старое
время: «Бристоль!» «Гранд-Отель!» «Марино»4 и т.д. Я уж не рас-
суждал.
Носильщик назначил 15 руб. Конечно, это дешево, если у нас 6
пудов багажа. Правда, до Гранд-Отеля недалеко. Но я прибавил 3
руб. и носильщик очень благодарил. В Гранд-Отеле нам отвели се-
мейный N в 2 хороших комнаты, с передней, с балконом на море
(N 21—22, если знаете или если надо знать) — за 15 руб. в сутки.
Мы здесь хорошо отдохнули и в течение двух суток видели много
дач и комнат; правда, дач немного вблизи, но комнат и NN — в гос-
т<иницах> — достаточно. Впрочем, все они быстро заполняются.
Сняли мы по соседству от Елпатьевских5, у которых целая вил-
ла, скромные, но чистенькие и уютные две комнатки за 75 руб. обе
в месяц + за электр<ичество> 10, + прислуга 16, + кипяток для ут-
ренн<его> и веч<ернего> чая или кофе 7 руб. — всего 108 руб. И
здесь же в пансионе имеем прекрасные обеды из 3-х блюд по 6 руб.
с персоны. Если пожелаем перейти на полный пансион, то надо
платить по 510 руб. с персоны, или по 17 руб. в сутки. Но мы пока
будем кружить по окрестностям и искать местечка поглуше и по-
лучше. На днях поеду к Ценскому. Здесь, слышно, Билибин6, Дер-
ман7, Чириков8, около Феодосии — Тренев, и др<угие>. Есть и мои
земляки, член Думы Вершинин9.
Ялта мне понравилась, главным образом за свои горы, за чис-
тоту и опрятность, за декоративность и главным образом за то, что
мы здесь еще не слышали грубостей. Пока все обращаются очень
вежливо и даже заботливо, даже извозчики, носильщики, лавочни-
ки, чистильщики сапог.
Москиты есть, проклятые. Еще не укусили ни разу, но летают.
Одного убил: вот он под словом «летают» упокоил свою душу.
Комары — те с песнями, весело подлетают к своей жертве, а эти
втихомолочку. Да, вот еще что: здесь совершенно не было воров и
63
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
разбойников! Многие спят с открытыми окнами. Когда мы ходили
искать убежище, часто искали по квартирам хозяев и был соблазн
проучить этих жителей у Христа за пазухой, потому что они накли-
чут на себя беду. И вот действительно — вчера появились первые
гастролеры и какую-то дачу почистили. Но все-таки — крымляне в
сто раз лучше украинцев, уж не говоря о «Совнаркомии».
Еще что?..
Насчет поэзии, что-то не больно.
Вместо лиризма злоба какая-то все льется в душу, особенно раз-
дражает меня обилие здесь низкопробной аристократии, а «высо-
копробная» всегда была чужда.
Одна надежда — ежели займусь какой-либо работой, настрое-
ние сейчас подымется.
Буду ждать от Вас письмо и в письме вот что: желаете ли Вы, на
основании всех изложенных данных, думать о переселении сюда.
Если желаете, то в каком роде я могу Вам быть полезен?
Ах, еще забыл о хлебе. Здесь хлеба вдвое меньше, чем в Одессе,
но все-таки он вдвое дешевле. Сегодня мы купили за 2 руб. булку
белую, за которую в Одессе на Фонтане10 с нас взяли 5 руб. Яйца —
9 руб. десяток, масло 15 руб. ф<унт>, и его почти нет. Молоко в
гостин<ице> 1 руб. стакан. Лучшие пансионы 1000 — 1200 р., сред-
ние 510, 550 и 600 руб. Комнаты в пансионах отличные 100—120—
160—300 руб. В одной вилле (Елена, на Аутской) мы видели за 300
и за 400 р. прямо дивные комнаты.
Когда обкружу окрестности, тогда, если захотите, могу подроб-
нее написать.
Мой и Т<атьяны> Д<енисовны> глубокий Вам поклон, и са-
мый сердечный, самый теплый привет Вере Николаевне.
Если не в труд — передайте привет наш Федоровым1 11, Нездель-
ским12, Кипену13, Юшкевичу14, Тальниковым15.
Всей душою уважающий Вас
Георгий Гребенщиков
1 Несмотря на то, что в соответствии с Брестским договором
Крым признавался независимой Советской республикой, было
сформировано правительство Крыма, в которое вошли немцы, рус-
ские, турки, татары и др. С июня по ноябрь 1918 г. Он был оккупи-
рован немецкими войсками
64
Малоизвестное
2 Имеется в виду Главный Комитет Всероссийского Земского
союза, под эгидой которого Гребенщиков в 1916 г. организовал 28-й
Сибирский санитарный транспорт, принимавший участие в Пер-
вой мировой войне.
3 Помимо документов московского Главного Комитета Всерос-
сийского Земского союза, Гребенщиков имел также «сибирские»
документы. После начала Первой мировой войны Гребенщиков
ушел добровольцем на фронт из Сибири. До войны состоял в ре-
дакции газеты «Жизнь Алта» (Барнаул).
4 Названия отелей в Ялте.
5 Елпатьевский Сергей Яковлевич (1854—1933), врач, писатель,
мемуарист. В 1899—1901 гг. выстроил себе «белую дачу» высоко
над Ялтой. Елпатьевский являлся «дачным доктором» Льва Толсто-
го во время пребывания великого писателя в Ялте. Елпатьевский
проживал в Крыму с женой Людмилой Ивановной, дочерью Люд-
милой (баронессой Врангель) и сыном Владимиром. В 1920-е гг. Гре-
бенщиков был очень дружен с Елпатьевским. Оба состояли в Ял-
тинском Литературном обществе им. А. П. Чехова. Елпатьевский
был председателем общества, а Гребенщиков — товарищем пред-
седателя. 30 августа 1920 г. в Ялте Гребенщиков устроил публич-
ное чествование Елпатьевского по случаю 40-летия его писательс-
кой деятельности и выступил с докладом «Духовный облик С. Я.
Елпатьевского». В 1935 г. он написал очерк «Облик русского писа-
теля. Памяти С. Я. Елпатьевского.
6 Билибин Иван Яковлевич (1886—1943), график и театральный
художник. Член «Мира искусства». В сентябре 1917 г. уехал в свое
имение Батилиман на Южном берегу Крыма. В феврале 1920 г. от-
плыл в Александрию и в Каир. В 1925 г. переехал в Париж. В 1936 г.
вернулся в СССР.
7 Дерман Абрам Борисович (1880—1952), литературовед, теат-
ровед.
8 Чириков Евгений Николаевич (1864—1932). Писатель, публи-
цист. Весной 1918 г. уехал из Москвы в Крым. Эмигрировал в сере-
дине ноября 1920 г. в Прагу.
9 Вершинин Василий Михайлович (1874— 1946) — общественный
деятель, сын барнаульского купца 2-й гильдии. Придерживался ле-
вых взглядов, участник событий 1905—1907 гг., член стачкома при-
казчиков в Барнауле. В 1910-е годы Вершинин будучи владельцем
и издателем внепартийной газеты «Жизнь Алтая» тесно сотрудни-
чал с Гребенщиковым. В 1911—1918 гг. — гласный городской
65
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
Думы, член «Общества попечения о начальном образовании Бар-
наула», член Государственной Думы IV созыва (1912—1917), депу-
тат от Томской губернии. Входил в Комитет Государственной Думы
по созданию Временного правительства. Принимал участие в арес-
те императора Николая II и сопровожал его в Тобольск. Позже был
направлен в Крым для опеки бывших Великих князей и прочих особ
императорской фамилии. В 1914 г. избран представителем Барнау-
ла в Совет Российской Экспортной палаты, с 1915 г. — член Барна-
ульского и Западно-Сибирского Комитетов Всероссийского Союза
городов (Энциклопедия Алтайского Края. Т. II. Алт. Книжн. Изд-
во. Барнаул. 1996 г. Стр. 92). Умер в эмиграции в Праге.
10 Большой Фонтан — район Одессы, расположенный у моря.
11 Федоров Александр Митрофанович (1868—1949), писатель, друг
Бунина. Эмигрировал из Одессы месяцем раньше Бунина. Его жена
Лидия Карловна Федорова осталась в Одессе и погибла в 1937 г.
Сын Виктор в начале 1920-х гг. бежал к отцу в Бухарест. Во время
немецкой оккупации приехал в Одессу и работал театральным ху-
дожником. После разгрома немцев советскими войсками был арес-
тован и погиб в лагере. В 1918 г., в первое время после приезда в
Одессу, Гребенщиковы «поселились у Федоровых в подвале» (днев-
никовая запись В. Н. Буниной за 8 июля 1918 г. — Устами Буниных.
Т 1. С. 178). В Русском архиве в г. Лидсе сохранились письма Федо-
рова к Бунину от 1920—1934 гг. (MS. 1066/2368 — 2407).
12 Недзелъский Владимир Осипович, литератор, друг семьи Буни-
ных. В дневниках Буниных Недзельские часто упоминаются среди
круга одесских знакомых. В эмиграции Недзельские оказались в
Румынии, писали оттуда Буниным письма. В 1934 г. в литературно-
художественном журнале «Золотой петушок» (Кишинев) опубли-
ковали статьи о творчестве писателя: «Ивану Алексеевичу Буни-
ну» (В. Недзельский) и «Из воспоминаний» (Елена Боскович).
13 Кипен Александр Абрамович (1870—1938), писатель, председа-
тель Правления художественного общества им. К. К. Костанди
(Одесса, 1922—1929). Печатался в одесской газете «Южное слово».
С сентября 1918 г. проживал в Одессе вместе с Буниным на даче
Шишкиной.
14 Юшкевич Семен Соломонович (1868—1927), прозаик, драма-
тург. В 1920 г. эмигрировал во Францию.
15 Тальников (наст. фам. Шпиталъников) Давид Лазаревич
(1882—1961), критик, театровед.
66
Малоизвестное
4. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
14 ноября 1919 г. Ялта
14 ноября 1919 г.,
Ялта, Суворовская, 36.
Дорогой, милый Иван Алексеевич!
С душевным и сердечным трепетом посылаю Вам свой новый
рассказ1. Лучше, если Вы поместите его в праздничном номере. О
гонораре — если в Одессе давно рубль — копейка и N «Южн<ого>
сл<ова>»1 2 * * * 6 * В — стоит 5 руб., то, думаю, не меньше 5 р. за строчку.
Или чохом 3 тыс. Если можно вышлите деньги поскорее — это,
полагаю, Вам понятно.
Но ради Бога вышлите 2 NN с рассказом заказн<ой> бандеро-
лью мне.
Вере Николаевне низкий поклон. Получили ли мой очерк и очерк
художн<ика> Пинегина, посланные 2 недели назад? Напишите мне.
Всей душою Ваш
Г. Гребенщиков
1 Имеется в виду рассказ Гребенщикова «Ярышка» (см. письмо
Гребенщикова Бунину от 6 декабря 1919 г.).
2 Газета «Южное слово» издавалась в Одессе в 1919—1920 гг. С
октября 1919 г. Бунин стал главным редактором газеты, в редак-
цию которой вошли Н. П. Кондаков, А. А. Кипен, И. С. Шмелев,
К. А. Тренев, С. Н. Ценский, А. М. Федоров.
5. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
6 декабря 1919 г. Ялта.
6 декабря 1919 г.,
Ялта.
Дорогой Иван Алексеевич!
В ответ на Вашу телеграмму о присылке для «Юж<ного> сл<о-
ва>» рассказа я, хоть и не немедленно, прислал свой очерк «Карье-
ра А. И. Перекатиполе»1, очерк художн<ика> Пинегина и затем
почтою новый свой рассказ «Ярышка».
67
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
В начале ноября по моей просьбе к Вам в Одессе несколько раз
ходили, но не могли добиться свидания с Вами, мои друзья Ахун-
довы.
Во всяком случае, я не получаю ни Вашего ответа, ни газеты,
ни денег за присланные работы, ни, наконец, самих работ, если они
плохи.
Я знаю, как трудно теперь сообщаться письмами, но вот именно
поэтому-то я и скорблю, что Вы так неблагосклонны ко мне, доро-
гой Иван Алексеевич, и упорно молчите. Ради Бога — отзовитесь!
А если есть за что — пришлите денег.
Ваш Георгий Гребенщиков
Мой постоянн<ый> адрес: Ялта, Суворовская, 36.
1 Очерк Гребенщикова «Карьера Александра Ивановича Перека-
типоле» был опубликован в газете «Южное слово» в ноябре 1919 г.
6. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ
8 февраля 1921 г. Париж'.
Вторник, 8 фев.
Струве прочел Ваш роман, Георгий Дмитриевич, и берет его для
«Рус<ской> мысли»1 2. Условия — 265 франков за лист; плата — сей-
час 1000 фр<анков>, недели через две — 1000 фр<анков>, осталь-
ные — через месяц, через полтора. Проведут Ваш роман месяца в
три; в самом начале осени можете выпустить отдельным изданием.
Условьтесь о свидании со Струве.
Адрес такой: Mr. Struve (он пишет не Strouve, а именно так:
Struve), 53, rue Boussico3, Fontenay - aux - Roses.
Против того, чтобы Вы появились с рассказом в «Совр<емен-
ных> записках»4, он не возражает.
Поклон супруге!
Ваш Ив. Бунин
1 Публикуется по ксерокопии с автографа. Российская государ-
ственная библиотека. Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26.
2 Бунин представил роман Гребенщикова «Чураевы» для пуб-
ликации П. Б. Струве, главному редактору журнала «Русская
мысль» (София). Одновременно второй экземпляр рукописи рома-
68
Малоизвестное
на был передан Гребенщиковым в редакцию «Современных запи-
сок», где и был опубликован.
3 Т.е. Boucicaut.
4 В 1921 г. рассказы Гребенщикова в «Современных записках»
не появлялись. Начиная с № V (1921) в журнале публиковался его
роман «Чураевы».
7. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
22 февраля 1921 г. Париж.
22 февр. 1921 г.
43, Bd. Montparnasse
Дорогой, добрый Иван Алексеевич!
Меня очень трогает Ваша заботливость о судьбе моего романа.
А вышло вот что.
Из мимолетной беседы с П. Б Струве в вечер его лекции1, зна-
чит, 16 или 17 числа я понял, что его больше не интересует мой
роман, тем более, что он сказал мне, что берет мой рассказ «Род-
ник в пустыне»2.
А так как второй экземпляр у меня имелся, я вручил его (уже с
неделю назад) Т. И. Полнеру3 в частном порядке, просто для про-
чтения. А он не только сам прочел, но и дал кое-кому из редакто-
ров «Совр<еменных> запи<сок>»4.
Таким образом, там, вероятно, уже было решено роман взять,
но ждали моего определенного предложения, каковое я и сделал
немедленно после разговора с П<етром> Б<ернгардовичем>.
Словом, на этот раз П. Б. Струве оказался неважным диплома-
том и роман мой упустил.
В субботу я для решительного совещания толкнулся к Вам, и не
заставши Вас (только я не кричал, а узнавши, что Вас нет дома,
просто повернул в ред<акцию> Совр<еменных> запис<ок>, решил
все оформить с Фондаминским5. Они не только предложили мне
то, что я хотел, но и просят продать им и отдельное издание, на что
я ответил пока уклончиво, полагая, что отдельное издание романа
возьмет на себя «Русская земля»6.
Но я ничуть не жалел бы те лишние 2 тыс. фр<анков>, которые
получу теперь, если бы Струве поторопился взять мой роман за
69
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
4000, т<ак> к<ак> мне не надо Вам доказывать моей любви к Вам
и радости совместного сотрудничества с Вами. Однако не скрою,
что я доволен исходом всей этой канители: во-первых, потому что
«голенький ах, а за голенького Бог», а во-вторых, по совести, уз-
навши, что издателями «Русск<ой> мысли» являются все те же ми-
лые люди из Софии1 2 * * * * 7, которые, пользуясь моим ужасным положе-
нием в Константинополе, два месяца держали меня за горло и чуть-
чуть не получили романа в собственность за 265 лир... Упустив воз-
можность задушить меня, теперь они мелко метятся, исключив меня
из списка сотрудников «Р<усской> м<ысли>», опубликованного
вчера в «Общ<ем> деле»8 несомненно помимо милого, но рассеян-
ного П. Б. Струве. Ну, Господь с ними! Я готов им все забыть, т<ак>
к<ак> вижу, что Бог милостив...
Теперь у меня другое возникает...
Так как я «кулак» с мужицкой тягою к земле и т<ак> к<ак>,
кроме всего, привык из пустяков вещественных делать нечто мате-
риально стоящее — я как-нибудь приду к Вам и к А. И. Куприну с
маленьким проектом... Прежде я получу ответ на свое письмо из
Ниццы. У меня будут некоторые данные и даже цифры в руках.
Целую ручки дорогой Вере Николаевне, желаю ей скорей по-
правиться — весна идет. Низко Вам кланяемся оба.
Ваш всегда и неизменно
Георгий Гребенщиков
1 Лекция-беседа П. Б. Струве «Исторический смысл русской
революции» состоялась 17 февраля 1921 г. на заседании Союза рус-
ских студентов во Франции.
2 Рассказ Гребенщикова «Родник в пустыне» был написан в
Крыму в декабре 1918 г. (Начат он был еще летом, в Харькове.) В
своем дневнике Гребенщиков писал: «2/15 декабря 1918, воскресе-
нье. Сегодня закончил вчерне новую маленькую повесть «Родник в
пустыне». От напряжения в течение всей прошлой недели над этой
работой — разболелась голова, а по ночам пошаливает сердце.
Оторванный от родины, вижу в работе единственное утешение и
смотрю на нее как на упражнение для будущих работ. «Родник в
пустыне» — именно гимнастика мысли, не больше, хоть я и хотел
сделать работу художественной» (Гребенщиков Г. Д. Дневник,
1918—1919). Тогда же, в декабре 1918 г., писатель посылает рас-
сказ в Петроград для публикации в журнале «Русское богатство».
(Редактором журнала являлся В. Г. Короленко, с которым у Гре-
70
Малоизвестное
бенщикова установились давние дружеские связи.) Однако как раз
в конце 1918 г. журнал прекратил свое существование. По приезде
Гребенщикова в Париж «Родник в пустыне» был передан П. Б. Стру-
ве (по рекомендации Бунина), пообещавшему опубликовать его в
«Русской мысли». Но полноценная публикация состоялась позже в
издательстве Я. Е. Поволоцкого, рассказ вошел в V том собрания
сочинений Гребенщикова (1923)
3 Полнер Тихон Иванович (1864—1935), литератор, издатель. Ру-
ководитель книгоиздательства «Русская земля» в Париже. Автор
ряда книг о Л. Н. Толстом, в том числе «Толстой и его жена. Исто-
рия одной любви» (Париж, 1928).
4 Общественно-политический и литературный журнал «Совре-
менные записки» издавался в Париже с ноября 1929 года.
5 Фондаминский (Бунаков) Илья Исидорович (1880—1942), писа-
тель, общественный деятель, издатель, один из редакторов «Совре-
менных записок».
6 Книгоиздательство «Русская земля» существовало в Париже с
начала 1920-х гг. и публиковало произведение именитых русских
писателей — И. А. Бунина, А. И. Куприна, Д. С. Мережковского,
А. Н. Толстого, И. Ф. Наживина и др. Наибольшее предпочтение
издательством отдавалось Бунину, у него там вышло несколько
книг: «Господин из Сан-Франциско» (1920), «Деревня — Суходол»
(1921), «Митина любовь» (1925), «Чаша жизни» (1922).
7 Говоря о «милых людях из Софии», Гребенщиков имеет в виду
издателей ежемесячного литературно-политического журнала «Рус-
ская мысль» (София, 1921—1922), которые одновременно входили
в состав Русско-болгарского книгоиздательства. Первоначально
предполагалось издать роман «Чураевы» в киевской «летописи»,
но осуществить это не удалось. Во время вынужденной эмиграции
директор киевского издательства А. В. Никулина оказалась вместе
с Гребенщиковым на одном пароходе по пути в Константинополь.
Она переадресовала «Чураевых» в Русско-болгарское изд-во в Со-
фии. 1 декабря 1920 г. Гребенщиков встретился с директором этого
издательства, специально прибывшим в Константинополь, чтобы
договориться с автором о покупке рукописи романа. Однако гоно-
рар в 240 лир (15 тыс. левов) оказался по тем временам мизерной
платой, и писатель отказался продать «Чураевых» для первого из-
дания в Болгарию. Тем не менее «Чураевы» вышли в этом изда-
тельстве «анонимно», без ведома автора, в 1924 г.
71
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
8 Газета «Общее дело» выходила в Париже (издатель-редактор
В. Л. Бурцев), начиная с 1919 г.
8. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
8 июля 1921 г. Ля Фавъер.
8 июля 1921 г.
Ville Bonnes.
Дорогой Иван Алексеевич!
Исполняю свое обещание написать Вам не сразу потому, что
обе эти недели прошли в жесточайшей хлопотне. Наконец, мы не
только сидим на земле, но и ездим на резвом муле, на двуколке, жи-
вем в крошечной хижине, в окне которой еще ранее нас поселились
пчелы. Улей я для них купил, но водворять в него очень боюсь —
улетят и останемся мы без меда. Решили мирно жить рядом. Море
в 50 шагах, пляж великолепный, кругом хуторки и виноградники.
Наша земля одичала: пустыня и сосны; однако, судя по тому, что
имеют вокруг соседи — надо надеяться, что и мы можем иметь то
же. До сих пор ни одного москита нет и не чуяли. Сегодня прошел
дождь с грозой, стало легче. Дорога от Сан-Рафаэля до Тулона весь-
ма живописна, в 20—40 километрах от нас к Сан-Рафаэлю — ряд
отелей и пляжей, цены сносные, но не дешевые. Продукты здесь
почти все дороже парижских. На берегу не жарко, в городках уны-
ло и скучно, зато тихо. Если бы у меня здесь не дело — я бы поис-
кал место для отдыха в другом месте. Брежнева1 не видел, не уда-
лось. Работаем много; я уже успел покрыться коростой. Изредка
думаю: если бы не упрямство — не следовало бы обслуживать мула.
Одначе — пройдем сей стаж терпеливо. Любопытно, что выйдет.
Целую ручки дорогой Вере Николаевне. Таня кланяется Вам
обоим. Она, бедная, прихворнула и сейчас лежит, что весьма ис-
портило мне настроение. Если удосужитесь — черкните о литера-
турных новостях по адресу: Bonnes — мне.
Низко Вам кланяюсь.
Преданный Вам Г. Гребенщиков
1 А. И. Брежнев с женой упоминаются как друзья семьи Буни-
ных в дневниках В. Н. Буниной за 20 марта 1931 г. (Устами Буни-
ных. Т. 2. С. 239)
72
Малоизвестное
9. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
31 октября 1921 г. Париж.
31 октября 1921 г.
43, Bd. du Montparnasse, Paris, VI.
Дорогой Иван Алексеевич!
Только что вернулись в Париж с наших летних «заработков»1,
и я очень хотел бы, прежде всего, повидать Вас.
Остановились мы в той же гостиничке, где я и буду ждать от
Вас записочки о том, когда я могу застать Вас дома.
Желаю Вам доброго здоровья. Низко кланяюсь Вере Никола-
евне. Татьяна Денисовна шлет сердечный привет Вам.
Глубоко почитающий Вас
Георгий Гребенщиков
1 В летний и осенний сезон 1921 г. Гребенщиков с женой Татья-
ной Денисовной работали по найму в деревне Ля Фавьер, недалеко
от Тулона, у сибирских промышленников, супругов Бориса Алек-
сеевича и Аполлинарии Алексеевны Швецовых. На земле, принад-
лежащей Швецовым, они строили дачный дом для хозяев и за свою
работу, в виде платы, получили собственный земельный надел.
10. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
18 ноября 1921 г. Париж.
18 ноября 1921 г.
43, Bd. du Montparnasse,
Paris.
Дорогой, чудесный Иван Алексеевич!
Не могу удержать своего восхищения Вами! Я давнишний Ваш
восхищенный почитатель, но восхищение мое немного примолкло,
устарело, стало ровным. А вчера1 такой взрыв восторга, вернее,
радости вызвали вы Вашими новыми вещами, что я танцевал на
месте, точно меня электричеством зарядили Вы. Радость эта не моя
одного, это общая радость, и даже часть этих тупомордых буржуа,
73
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
что говорили меж собою во время чтения, даже и они потом при-
молкли и что-то начали раскумековать!
Не знаю почему, но я всегда радуюсь, когда любимый худож-
ник дает что-либо новое. Радуюсь молодым побегам дара Божье-
го, радуюсь росту больших и радуюсь свету, идущему от великих,
от немногих, к числу которых Вы давно сопричислены!
В малом по количеству Вы дали действительно великое и но-
вое, и да поможет Вам Бог умножить плод Дара Духа Свята, дабы
не только мы, немногие, но и все грамотные русские могли погреться
в лучах Вашего божественного творчества.
Присоединяет свою благодарность Вам и Татьяна Денисовна!
Ваш Георгий Гребенщиков
P.S. Вам и дорогой Вере Николаевне хотел сообщить свою боль-
шую и волнующую новость: мой мальчик1 2 снова добрался с Алтая
в Петербург и прислал на этот раз мне собственноручное, чудесное
письмо. Это совершенно до краев наполняет мои теперешние дни.
Г. Гр.
1 7 ноября 1921 г. в парижском салоне М. О. и М. С. Цветлиных
состоялся вечер, на котором Бунин читал рассказ «Безумный ху-
дожник», сказку «О дураке Емеле, какой вышел умнее всех» и но-
вый рассказ «Косцы», написанный специально для этого вечера.
2 Речь идет о сыне Гребенщикова. Гребенщиков Анатолий Геор-
гиевич, родился 21 марта 1905 г. в Семипалатинске от первой жены
Гребенщикова — Людмилы Николаевны, урожд. Степановой. До
1921 г. проживал на Алтае вместе с матерью. Затем приехал из Си-
бири в Петроград с писателем Вяч. Шишковым, откуда пробовал
пробиться в Финляндию и выехать на Запад к отцу. Однако был
задержан в карантине и возвратился в Петроград. Во время Вто-
рой мировой войны пропал без вести.
74
М ал оизвестное
11. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
12 мая 1936 г. Саутбери.
Георгий Дмитриевич Гребенщиков.
Адрес: Southbury1, Conn<ecticut>, U.S.A.
12 мая 1936 г.
Дорогой, обожаемый Бунин!
Бывает, когда из теплой хаты, ночью, хорошо одетый, выйдешь
на сильный буран с ветром — в рот ударит чистый воздух со сне-
гом так сильно, что захлебнешься... Вот так я вдруг захлебнулся
внезапной мыслью написать Вам слово привета и преклонения. И
послать через И<ллюстрированную> Р<оссию>2, т<ак> к<ак> ад-
реса Вашего не знаю.
Не знаю я Ваших там дум обо мне. Знаю, что с легкой руки
Куприна (иначе бы не посмели), здесь меня начали травить и тра-
вят уже 10 лет. Не все конечно. Друзей-то все же в сто раз больше,
но кусок дерьма всегда может испортить воздух даже в большом
помещении. Вот почему я живу тут пустынножителем, построил
скит с часовней, типографию3 оборудовал4. Даже сам с женой из-
редка свои книжки печатаю... А больше ношусь из конца в конец
Америки. Уже третью машину заезживаю. 130.000* миль на трех
машинах за 9 лет сделал. Замечательная страна, всегда молодая,
семь дней в неделе — праздник, ибо и трудятся они как-то весело и
колоритно. Конечно, америк<анская> машина все забрала в свои
шестерни, но и простору же в 48 штатах — целая Сибирь. Были у
нас и деньги, кое-что сделали на них — построили целую деревню,
а больше — на сухарях, благо что вкуснее и дешевле.
Недавно были мы в N<ew> Y<ork’e> в цирке. Нет такого бо-
лее нигде в мире — пять арен в работе. Много там я видел чудес,
особенно в мускулатуре тел. Так вот и мы в смысле испытаний про-
шли здесь все, подобно цирковым актерам: от кормления живот-
ных и дрессировки моржей (играют, мерзавцы, целые мелодии на
особых трубах) до полета на трапециях... Могла бы в пыль нас ра-
стоптать механическая, сумасшедшая в спешке Америка, но не ра-
стоптала, не дались... Сами овладели всей техникой типографских
машин: набираем на линотипе, печатаем, верстаем, переплетаем,.,
продаем книжки на лекциях... Самый же большой мой цирковой
трюк: читаю по-английски лекции5 в Американских колледжах...
75
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
Представляю Вашей, Иван Алексеевич, фантазии самую широкую
свободу в воображении, как это я «говорю»... Но факт: деньги пла-
тят.. На октябрь приглашен в Чикагский (Northwestern) универси-
тет на серию лекций. И вышло как-то так, что русские лекции (чаще
бесплатные) перешли в проповеди, настоящие, с амвона, в стихаре.
И вот, очевидно, за это, может быть, и за знакомство с Рерихом,
какие-то харбинские газетчики6 (воображаю их просиженные ста-
рые штаны) возвели меня в... масоны. Боже, какая же сволочь есть
среди этого многочисленного потомства Смердяковых, Предо-
новых и прочих «возродителей» отечества... Кстати и о Рерихе7.
12 лет я соприкасаюсь с ним, хоть и редко вижу, а понять никак не
могу. Защищаю его от всего сердца, терплю за него, ибо это нечто
феноменальное в смысле подвига, энергии и широты мысли. И вме-
сте с тем, не то великолепное юродство ради Христа, не то не вскры-
тая до конца, не выявленная, страшная, мистическая сила йога.
России нет предела ни вширь, ни вглубь, ни в высоту... Музей его
разрушают собственные его сотрудники8, но он и в ус не дует, си-
дит на Гималаях, молится высотам. Нет, таких людей не могут су-
дить пигмеи с Дальнего Востока... и никакие пигмеи.
Ну, вот и разболтался. Извините. Прорвалось. Радостно мне
Вам писать: ведь все так остро, чутко схватите и посмеетесь, не обид-
но. Любовались Вами в Швеции9 и любуемся мы Вами издали, гор-
димся, что живем в Ваше время. Красивый Вы, Ваше Высочество!
Татьяна Денисовна, моя изумительная сотрудница во всем, низко
Вам и Вере Николаевне кланяется. Конечно и я, грешный
Георгий
Будем очень счастливы, если напишете несколько строк. Что
же с Бальмонтом10? Где он?
* Только, пожалуйста: ни одного курьера!..1 11
1 Гребенщиков поселился в Саутбери, штат Коннектикут, в 75
милях от Нью-Йорка. В середине 1920-х гг., по приезде из Фран-
ции в Америку, он купил землю у Ильи Толстого, сына Л. Н. Тол-
стого, и выстроил дом собственными руками. Спустя несколько лет,
к началу 1930-х, в Саутбери возникло поселение эмигрантов, на-
званное русской деревней «Чураевкой».
2 «Иллюстрированная Россия», двухнедельный журнал (Париж,
1924— 1939), в издании которого Бунин принимал активное участие.
76
Малоизвестное
3 В Америке при участии Гребенщикова была открыта книгоизда-
тельская корпорация «Алатас», включившая непосредственно изд-во
и типографию. По особому соглашению, состоявшемуся 17 марта 1927
г., корпорация перешла в личное ведение Гребенщикова и была пере-
несена из Нью-Йорка в пределы штата Коннектикут, в Чураевку. Кни-
гоиздательство «Алатас» выпустило ряд книг Гребенщикова — 7 то-
мов эпопеи «Чураевы» (1925 —1952), роман «Былина о Микуле Буя-
новиче» (1924), философскую публицистику «Гонец» и др.
4 Строительство русской деревни в Америке Гребенщиков на-
чал с возведения часовни в честь святого Сергия Радонежского. Эта
часовня была открыта и освящена 14 сентября 1930 г. Поселение в
Чураевке названо писателем Свято-Сергиевым скитом, известным
так же как Радонега. Русское поселение Чураевка и часовня сохран-
лись до наших дней. Деревня Чураевка была задумана Гребенщи-
ковым как скит русской культурной мысли. Он предпринял пост-
ройку небольшой деревни-сада на началах деловой кооперации,
чтобы создать уголок для труда и отдыха людей искусства, науки и
литературы. Первыми обитателями Чураевки, помимо И. Толсто-
го и четы Гребенщиковых, стали авиаконструктор И. Сикорский,
композитор С. Рахманинов, театральный режиссер М. Чехов. Гос-
тями Чураевки неоднократно бывали А. Гречанинов, Ф. Шаляпин,
С. Коненков, Н. Рерих и многие другие.
5 Свою первую большую серию лекций для русской эмиграции
Гребенщиков провел в 1932—1933 гг. Однако начало этой деятель-
ности было положено еще 11 октября 1933 г. в Нью-Йоркском рус-
ском соборе, где он говорил о «Преподобном Сергии Радонежс-
ком как учителе Русской земли». К концу марта 1933 г. состоялась
уже его 127-я лекция. В декабре 1933 г. Гребенщиков при содей-
ствии епископа Чикагского Леонтия устроил лекционный тур в
Чикаго и его окрестностях, а также и в других частях США, где
размещались обширные колонии эмигрантов (Сиетл, Сан-Францис-
ко, Лос-Анжелес). В 1936 г. последовал третий большой тур, кото-
рый занял более четырех месяцев. Прошли лекции снова в Чикаго,
затем в Детройте и Кливленде, после чего Гребенщиков отправил-
ся в Филадельфию и на западное побережье, объехав почти поло-
вину Америки. «На этот раз, — писал Гребенщиков митрополиту
Феофилу, — поле моей деятельности было расширено, т.к. удалось
прочесть ряд лекций на английском языке в нескольких колледжах,
в американских клубах и разных американских церквях» (Гребен-
щиков Г. Д. Письмо митрополиту всея Америки и Канады Феофи-
77
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
лу. 7.05.1936 И Archives of the Orthodox Church in America, Syosset).
Тематика лекций была весьма разнообразна: «Всемирная идея рус-
ской нации (по эпопее «Чураевы»)», «Сибирь — страна великого
будущего», «Бесы Достоевского и исповедь Толстого», «Мечта и
быль Востока (Кришнамурти и Ганди)», «Рерих и Гималаи», «Сти-
хия русского народа в творчестве Коненкова», «Русь Американс-
кая» и др.
6 Харбинская пресса обвинила Гребенщикова в том, что он со-
вместно с Н. К. Рерихом разрабатывал план «захвата Сибири» и
«создания на территории Сибири великой империи — масонского
государства». Травля Рериха и его сотрудников была спровоциро-
вана профашистскими газетами «Харбинское время» и «Наш путь»
с целью дискредитации широкого международного движения Пак-
та и Знамени Мира за сохранение культурных ценностей и идеалы
культуры. Гребенщиков был назван харбинскими газетами «розен-
крейцером» и «масоном», что не соответствовало действительнос-
ти. (Статьи со ссылкой на «Харбинское время» появились также
в американской русскоязычной газете «Новое русское слово» от
24 декабря 1934 года и 4 января 1935 года.) Писатель публично от-
ветил статьей «Протестую!», опубликованной в газете «Новая заря»
в Сан-Франциско 23 марта 1935 г.
7 Гребенщиков и Н. К. Рерих познакомились в Париже в авгус-
те 1923 г. Они договорились о создании книгоиздательской корпо-
рации «Алатас». Официально эта корпорация была открыта в Нью-
Йорке, т.е. инкорпорирована весной 1924 г. (хотя формально осно-
вана во Франции в 1923-м), и Гребенщиков стал ее первым дирек-
тором. «Алатас» учреждался как базовое издательство для выпус-
ка книг Н. К. Рериха и печатной продукции его учреждений. Гре-
бенщиков сделался близким сотрудником Рериха вследствие свое-
го «алтайского происхождения» и самобытного писательского дара.
Маршрут Центрально-азиатской экспедиции Рериха, которая прак-
тически стартовала из Парижа (Рерихи выехали в Индию в ноябре
1923 г.), должен был проходить через русский Алтай. С ним Рерих
связывал будущее России — развитие промышленности и большое
культурное строительство.
8 В 1935 г. из-за разногласий в Совете директоров Музея Н. Ре-
риха в Нью-Йорке и последующего судебного процесс музейное
имущество и картины перешли в собственность к председателю
Совета Луису Хоршу. Судебное разбирательство длилось почти
семь лет, в результате Музей был переименован и впоследствии
78
Малоизвестное
прекратил свое существование. В 1950-х гг. в Нью-Йорке был от-
крыт новый музей Рериха, существующий по сей день.
9 В 1933 г. Бунин был награжден Нобелевской премией, кото-
рая традиционно вручалась в Стокгольме. Его пребывание в Шве-
ции широко освещалось в мировой печати и особенно в русско-
язычной эмигрантской прессе.
10 К. Д. Бальмонт, эмигрировавший во Францию в 1920 г., сохра-
нял тесные связи с русской эмиграцией в Америке. В издательстве
«Алатас» вышла книга Бальмонта «Голубая подкова: Стихи о Си-
бири, 1916—1934» (Чураевка: «Алатас», 1935). Гребенщиков обес-
покоен перерывом в переписке с Бальмонтом (из-за болезни поэта),
с которым его связывала большая личная дружба в 1920—1930-е гг.
11 Гребенщиков имеет в виду хвастливый диалог Ивана Алек-
сандровича Хлестакова из комедии Н. В. Гоголя «Ревизор».
12 . И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ
16 октября 1937 г. Париж.
I. rue Jacques Offenbach Paris 16
16. X. 1937 1
Мой дорогой Георгий Дмитриевич,
Я с большой радостью получил Ваше чудесное, талантливое,
энергичное и, по отношению ко мне, такое сердечное письмо, хо-
тел тотчас же ответить Вам на него, но оно взяло и скрылось куда-
то, да так ловко, что я его только на днях, через полтора года, пой-
мал его, предприняв по некоторым обстоятельствам генеральную раз-
борку всяких моих «архивов»: целых полтора года нет-нет да и вспо-
минал о нем и мучился, что не могу ответить Вам, не знал Вашего
адреса! Все это столь нелепо, что боюсь, что Вы не поверите мне, но
клянусь Вам честью и совестью, что все написанное здесь — истин-
ная, сущая правда. Сердечно обнимаю Вас и целую руку Татьяне
Денисовне, передаю дружеский привет Веры Николаевны Вам обо-
им, желаю Вам всех благ земных и прошу еще раз написать мне,
как Вас Бог милует.
Любящий Вас,
Ив. Бунин.
79
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
1 Публикуется по ксерокопии с автографа. Российская государ-
ственная библиотека (РГБ). Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26. Пись-
мо отправлено по адресу: Monsieur G. Grebenstchikoff, Southbury.
Conn. U.S.A.
13. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
28 октября 1937 г. Саутбери.
Чураевка
Churaevka
Southbury. Conn<ecticut>.
U.S.A.
28 октября, 1937.
Дорогой, Любимейший Иван Алексеевич,
Так Вы нас обрадовали Вашим славным посланием, что, пра-
во, не знаю, с чего начать. В зобу дыханье сперло... Письмом Ва-
шим, даже как автографом, теперь будем хвастать, не говоря уже о
его, таком теплом, искреннем содержании. Спасибо Вам и еще ты-
сячу раз спасибо.
С чего же начать? Казалось, следовало бы с литературы, но это
дело я как-то не привык считать своим, особенно было бы неумес-
тно говорить об этом Вам, как воркун-голубь о своих песнях соло-
вью. Посылаю Вам кое-что из последних книжек1. Если удосужи-
тесь — благосклонно отзовитесь. Главное, посылаю не как образ-
цы литературы, а как образцы нашего собственного печатания в
Чураевской типографии. Труды печатные принадлежат на 75% Та-
тьяне. Она не только набирает руками и на линотипе, не только
владеет искусством печатанья, но и сама может починить почти
любую машину без механика. Механики здесь юнионные2 и стоят
бешеных денег. Словом, если хотите, есть у меня сочинение, кото-
рого не всякий даже Нобелевский лауреат может сочинить: это де-
ревня Чураевка, скромная, неказистая, с русскими плохими доро-
гами, с керосиновыми лампами, с ключевой водой и часовнею над
родником. Часовню-то строил своими руками из куч развалившихся
границ между пастбищем и нивами, стены эти строили когда-то
80
Малоизвестное
рабы, а в наше время в них жили змеи да росли кусты колючей ажи-
ны. Три месяца я строил, лишь изредка прибегая к помощи специа-
листа-каменщика, чтобы не скривить стены, высотою в 16 футов.
Часовня эта мое духовное убежище от страшных и проклятых на-
ших лет смуты, лжи и взаимной клеветы, взаимного предательства.
Эта часовня не только место молитвы и уединения: она миссионер-
ствует сама собой. В ней теплится неугасимая лампада, дверь от-
крыта по Субботам и Воскресеньям и никогда не бывшие в церкви
люди приходят сперва для любопытства, а потом тайком от спут-
ников приходят посидеть, побыть наедине, иногда вспомнить дет-
ство и Россию, и поплакать. А главное: посвящена она имени Пре-
под<обного> Сергия Радонежского, значит с напоминанием исто-
рии утверждения Русской Державности. На эту тему много лекций
прочитано, много раз собирались толпы народа русского и амери-
канского для съезжих праздников, с архиерейскими службами . Вы
поймете и почувствуете, как это важно и нужно для крепости само-
го стояния на посту бойца за поруганную Русскость и величие на-
шей культуры, напитанной соками древлей церковности, скитни-
чества, подвига настоящих былых воинов Духа и Света. Это не сан-
тименты, не причуда, а действенное утверждение Русской Правды,
самими нам часто попираемой.
Эта самая Чураевка, как живая иллюстрация моего главного
труда: двенадцатитомной эпопеи «Чураевы», являясь причиной
написания и выпуска мною особой книги «Гонец», которая имела
такое действие на некоторые группы эмигрантской молодежи, что
во многих странах образовались действенные русские кружки4 и
даже специальные группы Гонцов, которые ходят по два и по три
по старым русским монастырям, изучают Валаам, Печоры и т.д. и
пишут мне изумительно трогательные письма. Все это дает мне
живую связь слова с делом и подвигает меня самого на непрерыв-
ное трудовое действие. Если к этому прибавить (подкрепляю это
посылкою Вам нового лекционного циркуляра5), что в этом году
опять ПОЛ ГОДА я объезжал Америку от океана до океана и читал
лекции уже в ряде университетов, колледжей и, конечно, в десятках
русских колоний, то Вы увидите, что судьба моя сложилась так,
что мне писать-то и некогда, хотя материалов на десятки томов.
Отберу крупицы для эпопеи, остальное останется в письмах ко мне
и в моих письмах, частью в очерках, подобно прилагаемому6. Для
иллюстрации прибавлю о самом последнем: вот в течение этого лета
(мы вернулись из Калифорнии в конце июня) я сравнял буквально
81
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
два небольших холма в горной нашей местности, чтобы возле ти-
пографии устроить ровный красивый лужок, как в Калифорнии. Я
выкопал при этом до сотни тонн камня, который уложил в стены, а
теперь решил из этих камней построить гараж и пристроить офис.
Имейте в виду — все делаю один, между другими делами, частыми
поездками и хлопотами в нашей в общем очень примитивной жиз-
ни. Все это пишу не для похвальбы, а для доклада о том, что Ал-
тайские часовни и горные скиты напитали мою душу особой пси-
хической энергией, верой в то, что все минется, одна правда оста-
нется. Из лекционного циркуляра Вы увидите, какие сейчас у меня
на очереди лекции и каково их краткое содержание. Вы увидите,
где я выступал, и что американцы пишут. При этом у нас в Чураев-
ке изредка устраивают собрания для избранных американцев: вот
на днях выступит Сикорский о своем последнем полете в Панаму7.
Наша студия (большая комната в типографском теремке, постро-
енном точно в древнем новгородском стиле) будет переполнена
американцами. Самое большое чудо во всем нашем Чураевском
житье — это то, что вечно живем без денег. Их бывали у нас тысячи
и всегда только, как переходящие суммы. А ведь Чураевка это по-
селок. 26 усадеб. Только русские и только русская речь. Летом тут
на реке Помпераге — тарарам от гостей. Боже мой, я так увлекся
«самолюбованием», что не сказал того, что всего важнее. Вы, Ваше
имя, Ваш самый дух и Ваше классически чудесное Слово — это та-
кая наша общая радость, такое утешение для тысяч и тысяч людей,
что об этом следовало бы заполнить все страницы моего письма.
Но эго в другой раз. Теперь, припадая к Вам на грудь, хотелось
вылепетать все о себе, почти по-женски. Такими далекими споло-
хами маячило ваше имя и вот оно опять у нас и с нами. Я всегда
немножко Вас боялся и теперь боюсь. Это хорошо бояться старше-
го и знать, что надо при нем выпрямить плечи, застегнуть все пуго-
вицы и умно помалкивать. А я вот разболтался так неделикатно.
Простите ради Христа. Это от радости и от простоты преданного
Вам сердца. Кланяемся Вам и дорогой, милой, милой Вере Нико-
лаевне и, конечно, будем очень счастливы, если Вы нам напишете
и, если можно, пришлете свой портрет с надписью — для нашей
маленькой галереи. И какую-нибудь книжку с автографом.
С искренней любовью и глубокой благодарностью
от нас обоих
Ваш Георгий Гребенщиков
82
М алоизвестное
1 Какие именно книги Гребенщиков послал Бунину, неизвест-
но. Это могли быть последние книги Гребенщикова, вышедшие в
издательстве «Алатас»: два тома эпопеи «Чураевы» — «Сто пле-
мен с Единым» (1933, Т. 5) и «Океан Багряный» (1936, Т. 6); «Купа-
ва. Роман одного художника» (1936); «Первая любовь» (1936).
2 «Юнионные» механики — от «union» — (англ.) — профсоюз,
т.е. здесь: механики, входящие в профсоюз.
3 Ежегодно (начиная с 1930) в деревне Чураевка проходили праз-
дники, собиравшие цвет русской эмиграции в Америке. Неизменно
эти праздники начинались службами и молебнами Преподобному
Сергию Радонежскому у стен посвященной Ему часовни. Как пра-
вило, торжественный молебен вели высшие иерархи Православной
церкви в Америке. Чураевку часто посещал епископ Чикагский
Леонтий. Последний праздник состоялся в июле 1952 г.
4 Один из кружков, о которых пишет Гребенщиков, существо-
вал в Харбине с конца 20-х гг. и назывался «Молодая Чураевка».
Это было литературное объединение молодых поэтов и писателей.
Во главе стоял поэт Алексей Ачаир (Грызов), с которым был дру-
жен Гребенщиков. Известны также «Софийская Чураевка» в Бол-
гарии, организованная академиком Бером, и Чураевская школа для
русских детей в Бриджпорте, в штате Коннектикут, по соседству с
деревней Чураевкой.
5 «Циркуляр», посланный Бунину, включал список тем, кото-
рые Гребенщиков разработал для своего очередного лекционного
тура. В 1937 г. было продолжено чтение лекций в ряде университе-
тов штата Вашингтон и в Калифорнии (Сан-Франциско, Лос-Анд-
желес, Голливуд, Портленд и др.). В письме к епископу Леонтию
Гребенщиков писал: «Я задумываю следующий тур посвятить Св.
Владимиру и началу Св. Руси» (Гребенщиков Г. Д. Письмо еписко-
пу Чикагскому Леонтию. 21.11.1937//Archives of the Orthodox Church
in America, Syosset).
6 Неизвестно, какой именно очерк был послан Бунину. В пер-
вой половине 1930-х гг. Гребенщиков опубликовал в русскоязыч-
ных американских газетах несколько фрагментов из эпопеи «Чура-
евы»: «Фельдфебель Колобов» (Новая заря. 1935. 28 апреля), «Ви-
дение Христа» (Россия. 1934. 10 января), «Андромеда» (Новое рус-
ское слово. 1933. 24 декабря).
7 Возможно, «полет в Панаму» связан с испытанием четырехмо-
торной летающей лодки S-34, которое состоялось 13 августа 1937 г.
83
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
15. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ1
1 января 1939 г. Босолей.
1.1.1939.
Мои дорогие Гребенщиковы,
Получил Вашу трогательную карточку, сердечно поздравляю.
(В<ера> Н<иколаевна> сейчас под Монте-Карло, где мы, для здо-
ровья, проводим зиму, я в Париже налетом, на неделю)1 2 — сердеч-
но поздравляю и Вас с Праздниками и Новым Годом. Часто думаю
с грустью, что, м<ожет> б<ыть>, мы и не увидимся никогда, — и
еще о том, что Вы, мой дорогой, вышли из нашей парижской лите-
ратуры, что Ваши произведения, издаваемые за тридевять земель,
совсем стали неизвестны тут. От всей души желаю Вам всего доб-
рого и писать, писать...
Отчего не пришлете никогда ничего в «Совр<еменные> за-
п<иски>», ни в «Рус<ские> записки»3?*
Обнимаю Вас обоих.
Ваш Ив. Бунин
Парижский адрес прежний.
* Я там только сотрудник, но думаю, были бы там рады вам.
1 Публикуется по ксерокопии с автографа. (Российская государ-
ственная библиотека. Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26).
Письмо отправлено из Парижа: Exp. J. Bounine — I, rue Jacgues
Offenbach — Paris 16, в Америку, в Чураевку: «Madame et Mousier
G. Grebenstchikoff Churaevka — Southbari, Conn. U.S.A.».
2 В 1938—1938 гг. Бунины жили на вилле «Домингант» в Босо-
лей (Beausoleil) (к северу от Монте-Карло). Однако Новый год Бу-
нин встречал в Париже. 31 декабря 1938 г. он выступил с новогод-
ним приветствием на балу, устроенном Союзом русских писателей
и журналистов.
3 «Русские записки» — общественно-политический и литератур-
ный журнал (Париж, 1937—1939), редактор П. Н. Милюков (с 1938).
84
Малоизвестное
16. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
31 марта 1939 г. Саутбери.
Чураевка
Churaevka
Southbury. Conn<ecticut>.
U.S.A.
Дорогой Иван Алексеевич,
Мы только что вернулись из нашего двухмесячного путешествия
по Америке и среди массы ожидавших нас писем нашли Ваше ми-
лое, столь обрадовавшее нас письмо. Самая ласковая его часть в том,
что Вы хотели бы считать меня членом Вашей литературной семьи.
Трудно объяснить все причины моего уединения в стране, где все
творится стадно, толпою. Одно могу сказать, сломать меня Америке
не удалось и, думаю, не удастся. Этому помогла моя борьба за право
быть самим собою, борьба непосильная, в одиночку, но, видимо,
чисто сибирское упорство и прочная закалка здорового русского
патриотизма и религиозного чувства, переданного мне простой, но
сильной духом, матерью1, помогли мне вынести эту непосильную
борьбу. Что касается причин моего отхода от европейских собрать-
ев, то в этом сильно виноваты сами собратья в Европе. Куприн, если
Вы заметили, первый написал обо мне в «Возрождении» ошеломив-
ший меня пасквиль2. Некая Даманская3, которой я не мог устроить
карьеру в Холливуде с ее пьесой, открыто вела против меня кампа-
нию. Госпожа Гиппиус4 писала обо мне явно недоброжелательные
строки в «Совр<еменных> записках». Милюков не принял моего рас-
сказа в «Посл<едние> нов<ости>». Алданов5 уклонился от участия
в журнале, который я здесь затевал6, правда к лучшему, т<ак> к<ак>
здесь ничто порядочное долго существовать не может. Здешние га-
зеты7 перепечатывают европейские статьи без позволения авторов,
а местным сотрудникам никогда, ничего не платят. Словом, много
причин для замкнутой, упорной работы, не говоря уже о материаль-
ных грабежах здешних легализованных рэкетиров, которым мы с
женой за эти годы заплатили добытые непосильным трудом 8000 дол-
ларов. Самое строительство Чураевки, покупка типографских ма-
шин, долги, убытки и проч. — это большая и интересная эпопея. Ма-
териалы у меня оставшихся неизданными шести томов эпопеи «Чу-
раевы» настолько богаты, что я могу написать еще десятки томов...
Но нет времени и теперь идет отчаянная борьба за это время, т<ак>
85
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
к<ак> годы летят, а сделать надо еще так много, пока не раздастся
звонок с самой далекой станции. Недавно выпустил книжку «Зла-
тоглав», сказка XX века в стихах, которая во время моего последне-
го турнэ в течение двух месяцев разошлась целиком... Правда, выпу-
щено было только 450 зкз. Теперь будем выпускать ее вторым изда-
нием. Такого чуда с моими книгами в Америке еще не бывало. Прав-
да, прошлогодняя книжка «Радонега»8 разошлась (750 экз.) в течение
полугодия, но чтобы книжка разошлась в течение двух месяцев — это
здесь невероятное событие. Это меня поощрило и, главное, дало мне
возможность подумать об издании своими средствами английской
книги9, т<ак> к<ак> до сих пор мои книги у здешних издателей не
прошли: перевод был плох, а книги с явным русским настроением и
религиозным духом — здешним издателям не подходят. Вся Амери-
ка все еще питается ложью о прошлом России, ложью, щедро здесь
посеянной задолго до революции. С этим я борюсь теперь своими
лекциями в университетах и колледжах, правда не очень успешно,
т<ак> к<ак> все они заражены радикализмом дешевого сорта и все,
что выходит из рамок этого радикализма, здесь берется под подо-
зрение, как фашизм... На днях я хочу послать Вам один из своих очер-
ков. Если Вы его сами одобрите, прошу передать в «Совр<еменные>
записки». Или же просто мне его верните, а я пришлю что-либо дру-
гое. Не особенно мне приятно быть «начинающим» в Париже, но в
Ваших глазах я готов таковым побыть.
У нас есть кусочек земли на берегу Средиз<емного> моря10, и
мы подумываем переехать туда и построить там себе на старость
хижину, если удастся здесь все ликвидировать, хотя бы с убытка-
ми, и если положение в Европе не будет угрожающим. Для многих
людей в Европе такое стремление из свободной Америки непонят-
но. Но для этого надо побыть в нашем положении, чтобы понять.
В прошлом году я работал все лето по найму, как плотник и камен-
щик, по 6 дол<ларов> в день, что показывает, что как плотник и
каменщик я не второсортный. Не второсортным хотел бы быть я и
писателем, но, как видите, для этого надо быть с большими, твер-
дыми мозолями на руках и на душе. Мою борьбу уже поняли и це-
нят настоящие американцы, но русские люди, особенно собратья и
интеллигенция, толкуют, как кулачество или даже как эгоизм. Один
из америк<анских> писателей пишет книгу обо мне, еще не зная
всех подробностей моей жизни. Посылаю Вам только одну из ста-
тей, напечатанных в Америк<анских> газетах, а их десятки. Меж-
ду прочим, дом, который Вы увидите на снимке, построен мною
86
Малоизвестное
самим в одиночку и в самое трудное время, т.е. не только без денег,
но когда я должен был платить долги своему грабителю: он ото-
брал у меня 100 акров земли, купленной для увеличения Чураевки,
отнял уплоченные ему 4700 дол<ларов> и присудил с меня убытки
10.000 дол<ларов>, из которых я ему заплатил 3000 в течение че-
тырех лет и тем спас от разорения типографию и остальную часть
Чураевки. После этих ударов я начал строить этот дом, и вот он
скоро будет готов со всеми новейшими усовершенствованиями и
почти без долгов. Вот это и поразило американца-писателя, знаю-
щего меня близко и видевшего, как много мы работаем по 12—16
часов в сутки, успевая разъезжать с лекциями, писать, печатать (пе-
чатаем мы тоже своими руками) и опрокидывать сотни тонн камня
и земли на девственной почве штата Коннектикут. Все это я Вам
пишу для того, чтобы Вы видели, как тяжко в Америке сохранить
непроданной свою совесть и остаться самим собою, и почему мы
мечтаем уехать из Америки в Фавьер, где с нашей энергией мы не
можем оказаться в рабстве, в каком мы находимся здесь. Только
бы Бог сохранил наше здоровье, ибо без этого здесь — гибель. Оди-
ночество культурное особенно здесь угнетает: никто не напишет при-
личной статьи о новой книге, не с кем поделиться мыслями — одни
отошли от русского, другие не в состоянии подойти. Масса сплошь
невежественна, интеллигенция разбита, молодежь не знает русского
языка. Американцы, несмотря на все их положительные качества, —
чужды нашей душе. Они уже ценят Чайковского, Римского-Корса-
кова, но Толстого и Достоевского понимают по-своему, а Пушкин
для них — пустое слово. Один профессор Калифорн<ийского> уни-
верситета Нейс1 11 написал даже книгу, удивляясь, почему русские счи-
тают Пушкина великим поэтом? Ах, всего Вам здесь не расскажешь.
Везде нам трудно, и м<ожет> б<ыть>, я прихожу здесь в отчаянье
от физического переутомления. Но если бы и был досуг — я поехал
бы отдыхать в пустыню. Здесь пустыни — чудесные места для не-
поврежденной души. Извините, что так разболтался. Пора кончать.
Шлем Вам и дорогой Вере Николаевне наш земной поклон и пре-
даннейшую любовь и преклонение. Напишите нам побольше о себе.
Всем сердцем с Вами
Георгий Гребенщиков
1 Гребенщикова (урожд. Столярова) Елена Петровна — мать
писателя, умерла на Алтае в 1921 г.
87
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
2 О какой именно статье, опубликованной в «Возрождении»,
идет речь, неизвестно. Возможно, Гребенщиков имеет в виду пуб-
ликацию: Куприн А. И. Заокеанская знаменитость И Русское вре-
мя. Париж, 1926. 12 сентября (N 343). Статья включена в сборник:
Куприн А. И. Голоса оттуда: 1919—1934/ Состав., вступ. ст. и при-
меч. О. С. Фигурновой. М., 1999. С. 573—577.
3 Даманская Августа Филипповна (урожд. Вейсман, лит. псевдо-
нимы Арсений Мерич, А. Филиппов) (1875 — 1959), прозаик и пере-
водчица. В 1920 г. эмигрировала в Германию, с 1923 г. во Франции.
О какой пьесе точно идет речь — неизвестно. Возможно, это пьеса
«Дом номер 18», которая в 1929 г. была поставлена во Флоренции.
4 Гиппиус (псевд. Антон Крайний) Зинаида Николаевна (1869—
1945), писательница, поэт, критик. С 1920 г. в эмиграции в Париже.
Основала (вместе с Д. С. Мережковским) религиозно-философское
общество «Зеленая лампа». В письме Гребенщикова речь идет о ее
статье «Литературная запись: Полет в Европу», опубликованной в
журнале «Современные записки» (1934. N XVIII). Гиппиус писала:
«Любезные французы даже и не подозревают, что, если Бунин чис-
тейшего огня рубин, то Гребенщиков — дай Бог, с речного берега
камушек; что дома, на родной шахматной доске, Бунин стоял ря-
дом с ферязью, а Гребенщикова на этой доске, пожалуй, и вовсе не
бывало. Я привел пример насчет Гребенщикова, этого серого по-
вествователя-этнографа, как первый попавшийся. Таких примеров
сколько угодно» (С. 137—138).
5 Алданов Марк (настоящее имя — Ландау Марк Александро-
вич) (1886—1957), прозаик, публицист, литературный критик и дра-
матург. Эмигрировал из Одессы в апреле 1919 г. в Константино-
поль. Жил в Берлине, Париже, Нью-Йорке и Ницце. В 1940-х гг.
основатель и соредактор «Нового журнала» (Нью-Йорк), задуман-
ного вместе с Буниным еще во Франции.
6 Возможно, имеется в виду журнал «Алатас» («Белый камень»),
который Гребенщиков намеревался издавать в Америке и во Франции.
7 В конце 1930-х гг. в Америке выходил целый ряд русскоязыч-
ных газет, основными из которых были «Новое русское слово»
(Нью-Йорк), «Новая заря» (Сан-Франциско), «Россия» (Нью-Йорк),
«Свет» (Чикаго).
8 Гребенщиков Г. Д. Радонега. Чураевка: Alatas, 1938 (1-е изда-
ние). Книга вышла ко дню литературного вечера писателя в Нью-
Йорке, 9 января 1938 г.
9 Речь идет об издании на английском языке романа Гребенщи-
кова «Былина о Микуле Буяновиче».
88
Малоизвестное
10 После первого литературного успеха в Париже — публика-
ции романа «Чураевы» — Гребенщиков в начале июня 1921 г. от-
правился на юг Франции. В Ля Фавьере (La Faviere), вблизи город-
ка Борм (Bormes-les-Mimosas), он приобрел участок земли и начал
строительство дачного дома. К середине 1920-х гг. там возникла
большая русская колония, названная Гребенщиковым «Фавьерс-
кой коммуной», которая особенно разрасталась в летний период.
Постояльцами Фавьера были Врангели, Оболенские, промышлен-
ники Швецовы, поэт Саша Черный и др.
11 Возможно. Гребенщиков имеет в виду статью Дж.Р. Нойса
(1873—1952) — Noyes George Rapail. «Pushkin in World Literature»,
опубликованную в сборнике: Centennial Essays for Pushkin I Edited
by Samuel H. Cross and Ernest J. Simmons. New York, 1937.
17. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
17 ноября 1939 г. Саутбери.
Artists and Writers of Connecticut
Meadowbrook Gardens, Southbury, Connecticut
Isabelle Carlyle Dumbleton, Secretary,
Fortunate Field, Litchfield, Connecticut
Дорогой Иван Алексеевич!
Ровно месяц прошел, как я Вам ответил, но, но от Вас письма
еще не поступило. В ответ на одну из моих просьб, Надя Петрова
(Надежда Александровна) тепло отозвалась и достала от Бориса
Васильевича Сергиевского1 (знаменитого русского авиатора) 50
дол<ларов> и послала Вам немедленно воздушной почвой: Вы те-
перь эту сумму должны получить. Как я Вам писал, я делаю обра-
щение о помощи группе крупных писателей во Франции с пре-
дупреждением, что половина собранных через меня сумм идет
И. А. Бунину*. Поэтому прошу Вас половину получаемых Вами
через мое посредничество денег передавать наиболее нуждающим-
ся писателям поровну каждому или по Вашему личному выбору,
если Вы не боитесь недоразумений, или же через Парижский Фонд
помощи писателям с выражением пожелания, что в первую очередь
идет помощь таким писателям, как Бальмонт, Шмелев, Зайцев,
89
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
Мережковский и другим первого ранга заслуженным писателям.
Прошу я об этом потому, чтобы избавить и Вас и себя от возмож-
ных нареканий, тем более, что я состою членом здешнего Литера-
т<урного> Фонда и не должен, по их мнению, действовать сепа-
ратно. То же обстоятельство, что Вам идет целая половина, я беру
на свою ответственность, и об этом можно громко заявить, если
нужно, а не нужно и так пойдет. Но то, что деньги пойдут (если
можно будет что-либо еще собрать вообще) через Вас, устраняет
меня от каких-либо прикосновений к деньгам и избавит от здеш-
них нареканий. Я пытался было собрать сам, но это получается в
таких жалких грошах, что совестно продолжать. Все же посмот-
рим, что из этого выйдет. Нужды везде бездна жуткая... Сами мы
пробиваемся каким-то чудом, но без единого сента посторонней
помощи и то слава Богу.
Хочется верить, что гроза войны как-то затихнет и тогда мы сами
собираемся побывать в милой и чудесной Франции. Там у нас име-
ется уютный уголок на берегу моря и, м<ожет> б<ыть>, там мы и
закончим наши странствия по сему неуютному миру наших времен.
Сердечно кланяемся Вам обоим и молим Бога о лучших днях и
годах для Вас и для людей разума и духа вообще.
Сердечно Вас обнимаю!
Ваш Георгий Гребенщиков
* Если первая получка Вами 50-ти дол<ларов> Вами понята
как посланная лично Вам одному и уже израсходована, то следую-
щими получками, если таковые будут, надо это дело выровнять,
т.е. первую получку считать единолично Вашей, а дальнейшее делить:
половина Вам, а половина на распределение другим собратьям.
Г. Г.
1 Сергиевский Борис Васильевич (1888—1971/72), военный летчик,
кавалер ордена Св. Георгия. После революции эмигрировал в Аме-
рику. В 1930-е гг. сотрудничал с И. И. Сикорским, испытывал его
машины. Установил 18 мировых рекордов по классу амфибий и
летающих лодок. В 1936 г. совместно с русским ученым Г. А. Боте-
затом создал компанию по производству вертолетов. В последние
годы жизни занимался благотворительной деятельностью, обще-
ственной работой в русских организациях, возглавлял ассоциацию
Георгиевских Кавалеров.
90
Малоизвестное
18. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ
18 ноября 1939 г. Грасс.
J. Bounine
Villa Jeannette — Grasse, A.M.
18.1.1939
Дорогой Георгий Дмитриевич,
Тронут Вашим письмом необыкновенно и прошу Вас твердо
помнить, что, если понадобиться Вам какая-либо услуга с моей сто-
роны когда-нибудь, всякую исполню с истинной радостью. Беско-
нечно стыжусь, что, поддавшись слабости и страху, написал Вам о
своих делах. Ради Бога, не беспокойтесь больше обо мне, забудьте
это письмо, не пропаду, Бог даст. (Кто эта милая Nadia Petroff?).
Живем среди солнца, окруженные необозримым видом, но в
великом одиночестве и грусти. Ничего не могу писать, все только
читаю. Что пишите Вы? Дай Бог Вам и Т<атьяне> Д<енисовне>,
всего доброго, обнимаю Вас от всей души.
Ваш Ив. Бунин
Публикуется по ксерокопии с автографа Российской государ-
ственной библиотеки (РГБ). Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26. Да-
тируется по почтовому штемпелю.
19. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ1
21 ноября 1939 г. Грасс.
J. Bounine
Villa Jeannette — Grasse, A.M.
21.IX.39.
Дорогой друг,
Я ответил на Ваше сердечное письмо par avion2. Теперь хочу
сказать, что давно дивлюсь на тот жизненный подвиг, который Вы
несете с таким благородным мужеством. Но не думайте, что в Ев-
ропе нужны кому-нибудь рус<ские> писатели. Никого не покупа-
ют, не читают даже сами русские! И «старые» писатели живут по-
даянием (грошовым), а «молодые» несут всяческий черный труд (и
91
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
тоже берут подаяние с благотворит<ельных> вечеринок). Больному
(душевно) Бальмонту помогли в прошлом году довольно щедро3,
но кто? Иностранцы, главное — американцы.
Есть ли у Вас моя книга «Освобождение Толстого»4? Если нет,
рад прислать. Обнимаю Вас обоих.
Ваш Ив. Б.
1 Письмо отправлено по адресу: Monsieur George D.
Grebenstchikoff. Churaevka, Southbury, U.S.A.
Публикуется по ксерокопии с автографа Российской государ-
ственной библиотеки (РГБ). Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26.
2 авиапочтой (фр.).
3 В 1930-е гг. К. Д. Бальмонт неоднократно получал денежную
помощь от американского Литературного Фонда, организованно-
го в 1918 г. при участи газеты «Новое русское слово» в Нью-Йорке
для помощи русским писателям и ученым в эмиграции. Гребенщи-
ков состоял членом Литературного фонда.
4 Бунин И. А. «Освобождение Толстого». Париж: YMCA-Press, 1937.
20. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ1
18 декабря 1939 г. Грасс.
18.XII.
Дорогой Георгий Дмитриевич,
Я уже с месяц тому назад послал Вам открытку par avion1 2, бла-
годарив Вас за Вашу отзывчивость, писал, что обратился к Вам в
минуты паники, что стыжусь того, что написал, и просил Вас не
беспокоиться более. Что до денег от Петровой, то, увы, они уже
истрачены.
Обнимаю Вас сердечно. Кланяюсь дорогой Татьяне Денисовне.
Ваш Ив. Б.
1 Почтовая открытка отправлена Г. Д. Гребенщикову в Чураев-
ку, США, штат Коннектикут.
Публикуется по ксерокопии с автографа Российской государ-
ственной библиотеки. (РГБ). Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26. См.
письмо И. А. Бунина — Г. Д. Гребенщикову от 18 ноября 1939 г.
2 авиапочтой (фр.).
92
Малоизвестное
21. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
28 декабря 1939 г. Саутбери.
Churaevka
Southbury, Connecticut
28 декабря 1939 г.
Дорогой Иван Алексеевич,
Милая Вера Николаевна!
Очень радуете хоть коротенькими весточками. Мои усилия что-
либо еще сделать для Вас так и повисли в кровавом воздухе. Собы-
тия — больше всего — «Финляндские»1 дела все русское оплевали,
ошикали, отвергли.
Посылаю Вам, как более пространный ответ, мое «Письмо с Пом-
перага». Прибавить к нему больше нечего, кроме того, что с виду и
дом, и наша жизнь кажутся сказочными... Оно почти что так и есть —
труды наши с Татьяной буквально египетские, терпение феноменаль-
ное, готовность к всяким лишениям — спортивная... И слава Богу,
вот затеваем издание английского романа, сам правлю последнюю
полировку языка2. Издавать будем в количестве не более 2 тысяч, по
подписке рассчитываем собрать на 400—500 экз., если будет мень-
ше, будем печатать 1500. Расчет продавать книги на моих лекциях,
если настроение здесь не очень нас изобидит. У меня есть кое-какие
американские друзья, уже начали подписываться.
Циркуляр о книге составляли те, кто читал рукопись и кто час-
тью знают мою здесь работу вообще.
Сейчас страдаем от холода. Дом красив для лета, но отопление
в нем примитивное. Денег нет, а смета на печатание книги 800 —
900 долларов. И надеемся выкрутиться. Фокусники!.. Хотел бы я
Вас увидеть и обо всем рассказать, а еще бы лучше встретить Вас в
Чураевке. Почитайте циркуляр или передайте тамошним англича-
нам или американцам... М<ожет> б<ыть>, подпишутся.
Сердечно Ваши Г. и Т. Гребенщиковы
Нет, «Освобождение Толстого»3 — не имею. Буду очень польщен
и когда разбогатею — оплачу книгу. Если будет время — напишу о
Вас в Сан-Франц<исской> «Нов<ой> Заре».
1 Гребенщиков имеет в виду советско-финляндскую войну 1939—
1940 гг. После того, как правительство СССР 28 ноября 1939 г. де-
93
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
нонсировало договор с Финляндией о ненападении (1932), финны
объявили о начале военных действий.
2 В 1939 г. Гребенщиков активно работал над подготовкой к
печати своего романа «Былина о Микуле Буяновиче» на английс-
ком языке. В переводе принимала участие Н. Селиванова.
3 Бунин И. А. Освобождение Толстого. Париж: YMCA-Press,
1937.
22. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ1
27 февраля 1940 г. Грасс.
Дорогой Георгий Дмитриевич,
Я долго жил в Париже, только недавно вернулся в Грасс1 2. Отве-
чаю на Ваше письмо от 28 дек<абря>. Из Вашего совершенно пре-
красного «молчания» лучше всего понять Вашу удивительную по
трудам жизнь и Вашу теперешнюю душу. Пусть даст Вам Бог по
заслугам Вашим. Сердечно обнимаю Вас и Т<атьяну> Д<енисов-
ну>. Скоро буду в Cannes на одном вечере, где будет несколько
англичан и американцев, и покажу им циркуляр о Вашей книге.
Простите краткость — плохую пору переживаю — во всех смыслах —
грусть и слабость, душевная и физическая. В<ера> Н<иколаевна>
очень кланяется.
Ваш Ив. Б.
1 Публикуется по ксерокопии с автографа (открытка). Российс-
кая государственная библиотека. Отдел рукописей. Ф. 218/1071/26.
Датируется по почтовому штемпелю.
Письмо отправлено в адрес деревни «Чураевки» (Америка, штат
Коннектикут). Г. Д. Гребенщиков в это время был во Флориде и
профессорствовал в колледже г. Лайкленд. Бунин, отвечая на пись-
мо 1939 года, естественно, не знал об этом.
2 Согласно дневниковым записям В. Н. Буниной, сделанным в
январе и феврале 1940 г., Бунин ездил в Париж к врачу («Устами
Буниных». Т. 3. С. 37).
94
Малоизвестное
23. И. А. БУНИН — Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВУ1
1 марта 1940 г. Грасс.
1.III.40.
Дорогой Георгий Дмитриевич,
На днях послал Вам простую открытку. Теперь спешу сообщить,
что Зайцев и Мережковский пишут мне, что они были бы очень
благодарны Вам, если бы Вы могли пустить в американской прессе
призыв помочь нам, нескольким рус<ским> писателям. Я думаю,
что к нам троим следует прибавить Ремизова1 2 и Шмелева.
Получили ли Вы мою книгу о Толстом? Я просил послать Вам
ее моего парижского издателя3.
Целую Вас и Т<атьяну> Д<енисовну>.
Ваш Ив. Б.
1 Письмо отправлено по адресу: Mr. G.D. Grebenstchikoff.
«Churaevka», Southbury, Conn. U.S.A. Публикуется по ксерокопии
с автографа. Российская государственная библиотека. Отдел руко-
писей. Ф. 216/1071/26.
2 Ремизов Алексей Михайлович (1877—1957), писатель. С 1921 г.
проживал в эмиграции сначала в Берлине, потом в Париже.
3 Контракт на издание книги Бунина «Освобождение Толстого
был подписан с директором YMCA-Press Павлом Франциевичем
Андерсоном (Paul Anderson) (1894—1985).
24. Г. Д. ГРЕБЕНЩИКОВ — И. А. БУНИНУ
31 июля 1940 г. Саутбери.
Дорогой Иван Алексеевич!
Не пишу Вам, а диктую. Три месяца болен, второй месяц в посте-
ли. Невыносимая боль в спине и ноге — надорвался на работе. Мо-
жет быть, поэтому мне все кажется здесь в более мрачных красках.
16 мая, после напряженнейшей работы выпустили, наконец, мой ан-
глийский роман. Из прилагаемых отзывов можете видеть, как блес-
тяще он принят печатью1. Даже самый выпуск ознаменован приемом
95
Переписка И. А. Бунина с Г. Д. Гребенщиковым
в Колумбийском университете. И все-таки до сих пор едва разош-
лось триста экземпляров. Страна эта, вопреки мнению в Европе, в
смысле оценки и продажи изящной литературы очень бедна. Вы не
представляете всех трудностей и рабской зависимости от сугубого
материализма, который мы здесь перенесли, в результате чего у нас
теперь «все есть», кроме здоровья, свободы, денег и читателя. Если
бы у Вас в Европе был заключен прочный мир, мы бы устремились
во Францию*. Мы искренно желали бы Вас видеть в Америке, зная,
как жадно Вы и быстро впитали бы в себя все нужное для Ваших
творений, но боюсь, что жизнь наша, по сравнению с былой атмос-
ферою во Франции, покажется Вам настолько ускоренной, грубой и
в смысле заработка безнадежной, что Вы можете затосковать даже о
теперешней Европе. Все эти разговоры и мечты о лекциях, издании
книг и особенно о Холливуде2 — одна цепь разочарований. Разве
только при хорошем знании английского языка Вы могли бы полу-
чить ряд лекций в университетах, но знаменитых беженцев из всех
стран в Америке так много, что получить приличную плату за лек-
ции даже для Вас будет событием. Самое грустное — здесь нет ни
одного приличного, платящего авторам, русского печатного орга-
на. И несмотря на все это, если у Вас есть какая-либо возможность
сюда приехать, приезжайте. Мы лично радостно встретим Вас и сде-
лаем все возможное, что позволят нам наши силы и здоровье, толь-
ко не ждите здесь ни лавров, ни богатства, а смотрите на поездку,
как на одно из трудных приключений.
Горячо и крепко обнимаю Вас, целую ручки дорогой Веры Ни-
колаевны. Таня сердечно и нежно Вам кланяется.
Ваши Георгий и Татьяна Гребенщиковы
*Но Америка — страна чудесная. Природа божественная, удоб-
ства во всем — совершенные.
P.S. Еще один председатель нашего Литер<атурного> Фонда
умер3. Там — беспомощность, а вопль со всех сторон. Собирать
гроши без Фонда — безнадежно и вредно. Спектакль в пользу Теф-
фи4 по газетному отчету дал прибыли — 29 сентов — сентов, не
долларов... Кошмар.
1 Американская пресса опубликовала ряд рецензий на книгу Гре-
бенщикова «Былина о Микуле Буяновиче», в частности: Cournos John.
«The Turbulent Giant»//The New York Times Book Review. 1940.23 June.
96
Малоизвестное
2 Гребенщиков в конце 1930-х гг. вел переговоры об экраниза-
ции в Голливуде своего романа «Былина о Микуле Буяновиче»,
которые закончились безрезультатно.
3 28 мая 1940 г. умер председатель (один из основателей) Лите-
ратурного Фонда Марк Ефимович Вильчур (1883—1940). Некроло-
ги были напечатаны в газете «Новое русское слово» (30 и 31 мая
1940 г.), сотрудником которой Вильчур был с 1912 г.
4 Тэффи с 1920 года жила в Париже. Помимо помощи, которую
русские писатели получали от американского Литературного Фон-
да, через газеты объявлялась подписка о сборе пожертвований для
конкретных лиц и устраивались благотворительные спектакли, но
эти мероприятия, как правило, не давали значительных денежных
поступлений. Именно так получилось и с благотворительным спек-
таклем в пользу Тэффи.
97
Письма И. А. Бунина княжне Софье Волконской
РУССКИЕ НАХОДКИ В КОСТА-РИКЕ
В столице республики Коста-Рика в городе Сан-Хосе в «Уни-
верситете мира» ООН работает правнучка Ф. И. Шаляпина — Кри-
стина Райт, приехавшая в далекую центрально-американскую стра-
ну из Англии.
У Кристины давно установились хорошие контакты с нашим
посольством в Коста-Рике. От нее стало известно, что в городе Сан-
Хосе бывают правнуки С. В. Рахманинова. На одной из неофици-
альных встреч состоялось мое знакомство с семьей Ванамэйкеров.
Глава семьи — Алисон Темпле оказался мужем внучки С. В. Рах-
манинова — Софьи. Питер, Натали и Алисон — их дети — правну-
ки композитора. Вскоре все собрались в резиденции посла. Слуша-
ли записи произведений С. Рахманинова в авторском исполнении
и в исполнении Ф. Шаляпина...
Через некоторое время и мы нанесли ответный визит правну-
кам С. Рахманинова — Питеру, Натали и Алисон Ванамэйкерам. В
их доме нас ожидали чудесные сюрпризы.
Прежде всего обратили на себя внимание два портрета Рахма-
нонова. Один из них — эскиз к известному портрету великого му-
зыканта, сделанному К. Сомовым. Внизу авторская подпись
«С.Somov 1925». Другой — графический портрет с подписью ху-
дожника: “F/Rostovtseff Дата не указана.
На самом видном месте — портреты двух женщин, с памятью о
которых многое связано в семье Ванамэйкеров. Портрет Ирины
Сергеевны Волконской, старшей дочери Рахманинова, выполнен
известным живописцем 3. Серебряковой...
А рядом — портрет ее дочери Софьи, будущей матери Питера,
Натали и Алисон. В светлом платье с букетиком цветов в светлых
волосах, словно Наташа Ростова, вернувшаяся со своего первого
бала. Открыто и доверчиво смотрит внучка С. Рахманинова с по-
лотна, подписанного Борисом Федоровичем Шаляпиным, сыном
Ф. Шаляпина...
Ассоциации с сюжетными линиями «Войны и мира» Л. Н. Тол-
стого возникают естественно. Дети Софьи помнят о своем проис-
хождении из княжеского рода Волконских. Волконские же были
родственниками Л. Н. Толстого и стали прототипами героев «Вой-
ны и мира».
В доме около тридцати рисунков одного из представителей этого
рода — Питера Волконского. Он был мужем Ирины Сергеевны...
98
Малоизвестное
Дети Софьи Петровны — наполовину американцы. Сейчас
Питер и Натали живут в США (Tucson, Arizona). Обычно на Рож-
дество они приезжают в Коста-Рику повидаться со своей сестрой
Алисон и отцом. Он, уйдя с дипломатической службы, обосновал-
ся в Коста-Рике. Часть семейного архива, принадлежавшая его умер-
шей жене, и оказалась в их доме недалеко от Сан-Хосе.
В домашнем альбоме Ванамэйкеров хранятся газетные вырез-
ки, телеграммы, записки. В основном они относятся к маю 1950
года, ко времени бракосочетания молодой княжны Софьи Волкон-
ской с богатым американцем, что стало событием в аристократи-
ческих кругах.
Однако помимо светской хроники, привлекают внимание сбе-
реженные в семье поздравления от людей, творческих и дружески
связанных с дедом Софьи — С. Рахманиновым. Это телеграммы от
русского композитора и пианиста Н. Метнера. знаменитого дири-
жера С. Кусевицкого, от популярного голливудского киноактера
русского происхождения А. Тамирова. На одной из фотографий в
газете австрийский композитор и скрипач Ф. Крейслер приветствует
новобрачных.
В семейном архиве бережно сохранено письмо от известного
дирижера Ю. Орманди, которому С. Рахманинов посвятил свое
последнее произведение, написанное в 1940 году, — «Симфоничес-
кие танцы». Ю. Орманди был первым их исполнителем в Филадель-
фии (США) 3 января 1941 года.
Еде одно письмо, сохранившееся в архиве Ванамэйкеров, ока-
залось бесценной находкой. Оно написано от руки по-русски, с со-
хранением старой орфографии. Это И. Бунин поздравлял внучку
С. Рахманинова:
«Maison Russi», Villa de Foumel, Juanles-Pins, A.M. 27 мая 1950 г.
Дорогая Софочка, от всей души поздравляем Вас, желаем Вам
всяческого благополучия в новой Вашей жизни. Поздравляем до-
рогих бабушку и маму. Выпили бы за здоровье Ваше, да нельзя —
пишу в постели, только что перенес воспаление легких.
Ваши Вера и Иван Бунины».
Бабушка, которой просит передать привет И. Бунин, — жена
С. Рахманинова — Наталья Александровна; мама — дочь С. Рах-
манинова — Ирина Сергеевна.
Обнаружилось и старое письмо И. Бунина, написанное годом
раньше. И. Бунину тогда исполнилось 79 лет. Двадцатичетырех-
летняя внучка С. Рахманинова поздравила старого писателя. В от-
вет ей пришло письмо:
99
Письма И. А. Бунина княжне Софье Волконской
«24 октября 1949 г. Париж.
Милая, дорогая, самая главная принцесса Софочка, очень, очень
тронут Вашим поздравлением. Повторяю то, что как-то писал Ва-
шей маме: пусть Бог даст Вам самую счастливую судьбу, потому
что Вы достойны того, есть в Вас какая-то необыкновенная пре-
лесть не теперешних времен! Если бы я был молодой, я влюбился
бы в Вас, как влюблялись когда-то, давно, давно, надел бы рыцар-
ские латы, — на что имею полное право, происходят от «мужа знат-
ного», польского рыцаря XV века, отправившегося на ратную служ-
бу к московскому Великому князю Василию Темному, — и поплыл
бы на парусном корабле сражаться в Вашу честь с Неверными в
Святую Землю и попал бы в плен к пиратам и был бы в рабстве у
них, в цепях, 7 лет и бежал бы от них и пешком пришел к Вам в
замок, длинный, седой, худой как скелет, почти черный лицом,
морщинистый, и упал бы на колени, прося Вашей руки, а Вы веле-
ли бы бичевать меня за дерзость и бросить в подземную темницу,
полную жаб, пауков и сов, и я бы умер там, воспевая Вас на лютне
или даже без лютни.
Скажите, пожалуйста, Бабушке и Маме, что я кланяюсь им зем-
но, а себе — что целую Вас с самой нежной любовью. Целует Вас и
В. Н. (Вера Николаевна Муромцева — жена Бунина — С.Р.) и тоже
кланяется Бабушке и Маме.
Ваш очень старый дядя
Ив. Бунин».
Те, кто знал Софью Петровну, вспоминают, что она несла на
себе печать грусти, была необычайно молчалива, хотя ей нрави-
лось танцевать и писать стихи. Её первый брак оказался несчас-
тливым, вопреки ожиданиям и пожеланиям стольких блестящих
людей.
Ее второй муж некоторое время был консулом США на Багам-
ских островах. Здесь в Нассау Софья Петровна умерла в 1968 году
сорока трех лет от инфаркта.
С. Д. Островская-Розанова,
кандидат филологических наук
Фото автора.
100
«Я ОЧЕНЬ ПРИЗНАТЕЛЕН ЗА ВСЕ ВАШИ
хлопоты в мою пользу...»
ПИСЬМА И. А. БУНИНА С. А. ЦИОНУ
(1940-1947)
Сергей Анатольевич Цион (1874—1947) — политический деятель,
журналист и переводчик. До революции Цион был членом РСДРП,
участником Свеаборгского восстания 1906 года. После подавления
восстания уехал в Англию и стал журналистом. Вернулся в Россию
в 1917 г., был сотрудником Керенского, но после прихода к власти
большевиков вновь эмигрировал, на этот раз в Швецию.
Во время войны, когда Бунин безвыездно жил на юге Франции,
в Грассе, Цион организовывал и координировал материальную
помощь, приходившую Бунину из нейтральной Швеции. С 1940 по
1947 г. ряд шведских организаций и частных лиц поддерживали
Бунина деньгами и продовольственными посылками.
В архиве Бунина сохранилось лишь два письма Циона Бунину,
оба 1936 года. В этих письмах Цион, являясь секретарем Шведско-
го русского общества друзей русской культуры имени Бунина, про-
сил Бунина прислать его книги в библиотеку общества. Велика ве-
роятность, что Бунин встречался с Ционом в Стокгольме в 1933 г.,
но произошло ли знакомство именно тогда — неизвестно.
1.
17 ноября 1940 г. Грасс
Villa Jeannette
Route Napoleon
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Mon cher compatriote, j’ai un<e> priere a vous faire. Comme vous
savez, j’ai regu le Prix Nobel depuis longtemps, dont le reste est perdu a
105
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
I’etranger. Dans les circonstances de la vie actuelle je n’ai aucun revenu.
En un mot, je suis ters, tres pauvre — a la limite de la famine complete.
Aidez-moi — ayez la bonte de prier vos amis bons et riches de
m’envoyer quelques sommes.
Je serre votre main tres cordialement.
Ivan Bunin.
(Jean de Bounine)
17.XI.40
Перевод с французского:
Дорогой мой соотечественник, у меня к Вам просьба. Как Вы
знаете, я получил Нобелевскую премию уже давно, которая полно-
стью развеялась на чужбине. При обстоятельствах настоящей жиз-
ни у меня нет никакого дохода. Короче говоря, я очень, очень бе-
ден — почти голодаю.
Помогите мне — будьте добры, попросите Ваших хороших и
богатых друзей прислать мне какие-то суммы.
Я очень сердечно жму Вашу руку.
Иван Бунин
17.XI.40
2.
27 декабря 1940 г. Трасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Cher Monsieur, je n’ai pas recu votre carte du 3/XII, mais je suis en
possession de celle datee du 12/XII — et je vous suis trus reconnaissant
pour toutes vos demarches en ma faveur.
J’ai egalement regu une lettre tres aimable de Mme M.Stiernstedt.
L’argent qu’elle m’a envoye ne m’est pas encore parvenu (il ne faudrait
pas oublier que d’apres mon passeport frangais — je me nomme Jean de
Bounine). Dans les banques frangaises je n’ai pas de comptes. — Dans
quelques jours je vous adresserai quelques petites nouvelles inedites.
Je vous serre bien cordialement la main et vous adresse mes meilleurs
voeux pour le Nouvel An.
Votre devoue
Ivan Bunin.
106
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
Перевод с французского:
Дорогой господин, я не получил Вашу открытку от З/ХП, но у
меня есть открытка, которая датирована 12/ХП, и я очень призна-
телен за все Ваши хлопоты в мою пользу.
Я также получил очень милое письмо от госпожи Stiernstedt.
Деньги, которые она мне послала, еще не пришли (непременно не
забудьте, что по французскому паспорту меня зовут Jean de
Bounine). Во французских банках у меня нет счетов. — Через не-
сколько дней я Вам направлю несколько неопубликованных малень-
ких рассказов.
Я сердечно жму Вашу руку и посылаю Вам мои лучшие поже-
лания к Новому году.
Искренне Ваш,
Иван Бунин
Датируется по почтовому штемпелю.
Stiernstedt Marika (1875—1954) — шведская писательница
польско-французского происхождения (мать — урожденная графи-
ня Цехановецка; Ciechanowiecka). В архиве Марики Шернстедт со-
хранились три послания от Бунина. Открытка от 28 декабря 1940 г.
является ответом на упомянутое письмо, 2 января 1941 г. Бунин
посылает ей свой портрет с благодарностью за «рождественский
подарок»— 1000 франков, 1 июня 1941 г. благодарит «за любезное
письмо и подарок».
Деньги, которые она мне послала, еще не пришли... — 2 января
1941 г. Бунин записал в дневнике: «Ходил с Г<алиной> в город за
покупками и в банк (1000 фр<анков> из Швеции). Послал благо-
дарств<енную> открытку (заказную) M-me Marika Stiernstedt, при-
славшей эти деньги».
В конце февраля 1941 г. , т. е. спустя два месяца, Бунин послал
Циону для перевода несколько рассказов'. «Кавказ», «Степу», «В
Париже», «Три рубля», «Про обезьяну».
107
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
3.
31 января 1941 г. Грасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
En russe
31.1.41
Cher Monsieur Cyon,
Я получил из Стокг<ольма> (не знаю откуда — A.B.Radiotjanst —
что это такое? Радио?) 889 фр<анков>. Это, конечно, благодаря
Вашим добрым заботам, и я благодарю Вас от всей души. Положе-
ние наше ухудшается с каждым днем (холод, голод и страшная до-
роговизна) — тем более тронут я Вами. Крепко жму Вашу руку.
Преданный Вам Ив. Бунин
P.S. Я написал целую книгу новых рассказов. Но они все о люб-
ви, т. е. совсем несовременны — не до любви теперь людям. Я обе-
щал Вам послать что-нибудь из них для перевода, но, подумав, ре-
шил не беспокоить Вас напрасно — никому не интересно это те-
перь, повторяю.
En russe — на русском (франц.). Помета рукой Бунина здесь и в
нескольких посланиях далее, предписывавшаяся цензурой по усло-
виям военного времени.
A.B.Radiotjanst — шведское радио (швед.). 30 января 1941 г.
Бунин пометил в дневнике: «889 фр<анков> из Швеции — там чи-
тали что-то мое для радио».
книгу новых рассказов — Речь идет о книге «Темные аллеи», ко-
торая впервые была напечатана в Америке (Нью-Йорк: Новая зем-
ля, 1943), а в полном виде вышла лишь после войны (Париж: La
Presse frangaise et etrangere — О. Zeluck, 1946).
108
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
4.
22 апреля 1941 г. Грасс
Vilia Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
2.IV.41
Воистину Воскресе, дорогой Сергей Анатольевич! Получил
Ваше письмо и опять благодарю Вас и прошу передать мою благо-
дарность Госпоже Stiernstedt за Ваши переводы. Удивлен чрезвы-
чайно — даже «Степа» не подходит к шведской скромности! Уже-
ли шведы никогда не читают, напр<имер>, Мопассана?
От Кюнтцеля я не получил еще ни копейки — думаю, что он и
не посылал ничего. Не получено ничего и за Ваши переводы. Руко-
писи не годившихся рассказов оставьте у себя. Что до нашего мате-
риального положения, то оно, конечно, еще ухудшилось — такая
нищета и голод, что, когда думаешь, что дальше будет, хочется
повеситься. И все и всюду форменно сошли с ума в смысле скупос-
ти. Сердечно обнимаю Вас.
Ваш Ив. Бунин
P.S. А в России меня издают в сотнях тысяч экз<емпляров> —
и все бесплатно.
.. .даже «Степа» не подходит к шведской скромности! — В рас-
сказе «Степа» из «Темных аллей» молодой купец обесчестил моло-
дую девушку и бросил ее.
Кюнтцелъ Ханс (Hans Kiintzel; 1894—1992) — директор изда-
тельства GebersB 1937—1959 гг. после смерти Нильса Гебера(1878—
1937), выпустившего в начале 1930-х гг. шесть книг Бунина.
...издают в сотнях тысяч экз<емпляров>... — Последнее к тому
времени советское издание Бунина вышло в 1928 г. Книги Бунина
стали вновь выходить в СССР только после его смерти. Лишь пе-
ревод «Песни о Гайавате» пять раз перепечатывался еще при жиз-
ни Бунина.
109
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
5.
31 мая 1941 г. Грасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
En russe
31.V.41
Дорогой Сергей Анатольевич, получил письма от Вас и г-жи
Marika Stiernstedt, равно как и подарок. Еще раз сердечно благода-
рю Вас и ее. Пересмотрю свой запас рассказов и, м<ожет> б<ыть>,
выберу еще что-нибудь для перевода, по Вашему и ее указанию. До-
веренность Вам вышлю на днях. Писатель Зуров жил у меня с конца
1929 г. в Грассе и в Париже целых 7 лет, теперь живет опять у меня.
Будьте добры, сообщите мне, где теперь находится (и ее адрес)
Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, и отошло ли ее финлянд-
ское имение России или нет. Наша жизнь стала еще более нищей и
голодной, мы с женой худы до безобразия. Крепко жму Вашу дру-
жескую руку.
Ваш Ив. Бунин
Нобель-Олейникова Марта Людвиговна (Marta Helena Nobel-
Oleinikoff, 1881—1973) — дочь Людвига Эммануиловича Нобеля
(1831—1888), предпринимателя, создателя Механического завода
в Санкт-Петербурге (1862), основателя в Баку самой крупной не-
фтяной компании дореволюционной России. Вышла замуж за вра-
ча, специалиста по инфекционным болезням, приват-доцента Г.П.
Олейникова (1864—1937). Окончила Женский медицинский инсти-
тут в Санкт-Петербурге, работала ассистентом в факультетской
хирургической клинике, выстроенной на ее собственные деньги,
затем руководила рентгеновским кабинетом клиники. С 1914 г. —
старший врач лазарета при Народном доме Эммануила Нобеля.
После революции уехала из России, жила с мужем в Финляндии,
затем в Швеции. Адрес ее Бунину получить удалось, в его дневнике
есть запись от 23 декабря 1941 г.: «Завтра пошлю avion’bi
recom<mandes> Марте Людв<иговне> Нобель-Олейниковой и
M-me Wicander». См. также прим, к п. 8.
110
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
6.
25 ноября 1941 г. Трасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Дорогой Сергей Анатольевич, я в совершенной нищете — го-
лод, холод, на жену прямо страшно смотреть — так жутко худа —
и налоги, налоги! Пожалуйста, помогите — обратитесь, сделайте
милость, к наследнику моего издателя: неужели у него нет ни гро-
ша для меня за мои книги? Если есть — а не может же не быть, вот
Осоргин постоянно печатается в Швеции и зарабатывает — пусть
немедля пришлет, я совершенно погибаю.
Простите за беспокойство и примите мой сердечный привет.
Ив. Бунин
Датируется по почтовому штемпелю.
.. .обратитесь... к наследнику моего издателя... — Просьба Буни-
на и хлопоты Циона возымели действие, уже 17 декабря 1941 г. Бунин
записал в дневнике: «1800! Швеции (от насл<едника> Геберса)».
Осоргин постоянно печатается в Швеции...— До Второй миро-
вой войны пять книг Осоргина были опубликованы шведским из-
дательством «Tiden» («Время»): «Сивцев Вражек» (1932), «Свиде-
тель истории» (1935), «Книга о концах» (1936) и «Вольный камен-
щик» (1938), «Происшествия зеленого мира» (1940).
7.
2 января 1942 г. Трасс
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Дорогой Сергей Анатольевич, поздравляю Вас с Новым годом
и очень благодарю за неизменную заботу обо мне. Издатель при-
слал мне 1 800 фр<анков> — гроши по нашей теперешней дорого-
визне, но и на том спасибо. По адресам, указанным Вами, напишу
(прося, конечно, в долг, до окончания войны), но не надеюсь, что
из этого выйдет что-нибудь: слишком бессердечны стали все!
Крепко жму Вашу руку.
Ваш Ив. Б.
Датируется по почтовому штемпелю.
111
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
8.
19 января 1942 г. Грасс
En russe
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
France
19 янв. 1942 r.
Дорогой Сергей Анатольевич, я обратился по Вашему совету к
г-же Vera Wicander, и она прислала мне телеграмму, что выслала
мне по телеграфу же некоторую сумму. Но с тех пор прошло уже
десять дней и до сих пор телеграф не доставил мне ничего.
Вы называли еще г-жу Vera Sager, Stomigatan 18 — кто она? рус-
ская? и есть ли надежда, что она поможет мне? Напишите, следует ли
ей написать? Дороговизна у нас страшная, голод и холод растет —
будь деньги, купил бы хоть дров, но купить не на что, а холод в
доме такой что, повторяю, нет сил держать пера в распухшей и по-
трескавшейся руке.
Сердечно приветствую Вас.
Ваш Ив. Бунин
P.S. Было бы, например, большим спасением есть лук и чеснок.
Но фунт чесноку стоит 100 фр<анков>, лук тоже!
Vera Wicander (урожд. Козьма; 1885—1977) — жена Карла-Ав-
густа Викандера (Carl-August Wicander; 1887—1952), крупного про-
мышленника, до революции жившего в России («Пробки Викандера»).
20 января 1942 г. Бунин записал в дневнике: «Я послал авионы — Сио-
ну и М-те Wicander, телеграмма от нее о высылке денег по телегра-
фу была еще 10-го, а денег нет до сих пор. С неделю тому получил
по телеграфу от Марты Людвиг<овны> 3 тысячи».
Vera Sager (урожд. Бриннер; 1895—1988) — дочь русского дип-
ломата в Стогольме (родственница кинозвезды Юла Бриннера),
жена шведского дипломата Leo Sager’a. Бунин неверно указал ад-
рес Stomigatan, надо: Sturegatan.
112
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
9.
21 февраля 1942 г. Трасс
En russe
21 февр. 1942 г.
Villa Jeannette, Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Дорогой Сергей Анатольевич, получил за последнее время три
Ваших письма — от 24 янв<аря>, 30 янв<аря> и 5 февр<аля>. Про-
стите, что отвечаю не сразу — трудно было (и есть) взяться за перо:
во-первых, без топки в доме так дьявольски холодно (особенно
последний месяц, когда у нас даже при солнце не тает снег, очень
нередкий гость в нынешнем году), что весь день сидишь в меховых
(еще из России привезенных) перчатках, а у меня и без того стала
леденеть, мертветь и кипеть мурашками правая рука (от задержки кро-
вообращения, по причине такой гнусной и нищей пищи, которой даже
и сам св. Антоний не знал), во-вторых, от этой же пищи, начинаю те-
рять всякую волю и решимость сесть за письменный стол, — все боль-
ше лежу, как лежат теперь у нас очень, очень многие — и слабею
зрением, — в России эта голодная болезнь называется «куриной
слепотой», а в-третьих — новая беда: уже совсем на нет сошла моя
несчастная Вера Николаевна от жесточайшего малокровия да вдо-
бавок еще тяжело заболела с месяц тому назад спазмами в желудке,
и вот пошли врачи, всякие исследования, просвечивания — и мои
новые горести, страхи, хлопоты... Что у нее, еще неизвестно, сей-
час она в Ницце (куда и я поеду послезавтра), я отвез ее на новые
врачебные испытания, пока же врачи предполагают язву в желуд-
ке: вероятно, отравилась теми истинно страшными даже на вид
ржавыми и закостеневшими в морской соли рыбками, что мы иног-
да покупаем как некоторое острое дополнение к гнилым «земля-
ным грушам», коими мы почти исключительно питаемся за после-
днее время, иногда просто вареными в голой воде, иногда же под-
жаренными на какой-то сальной мерзости, называемой вежетали-
ном, каковой вежеталин и эти «груши» добываются у нас теперь
уже по записям, по карточкам и в бесконечном стоянии в очередях
с пяти, с шести часов утра: Ривьера теперь — унылая пустыня, ожив-
ляемая только оазисами отелей, кафе и ресторанов для богатых
людей, которые тайком и мясо, и макароны едят, и папиросы ку-
рят, платя за 20 штук «Caporal ordinaire» 60 и 70 франков, ибо за-
конно выдается нам на 10 дней всего 40 штук этого черного горло-
773
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
дера, прежде продававшегося табачных лавках за 2 франка пакет —
в эти 20 штук, — вот еще одно тяжкое мучение для меня: не могу
писать без куренья, всю жизнь писал с папиросой в руках, а вот те-
перь даже «Капораля» нет, ибо ведь это издевательство над куриль-
щиком — 4 папиросы в сутки, — равно как и над пьющими вино, —
а кто во Франции не пил вина буквально с колыбели? — получаю-
щими теперь один литр ординера на неделю (хотя еще имеющими
возможность, — если угодно, — находить кое-где, иногда, как ред-
кость, вино с ярлыком, — например, бордо или бургонское, прежде
продававшееся за 5 франков бутылка, а теперь 60, 80, 100). Повто-
ряю: Вы вообще не можете себе представить нашу жизнь, да и я сам
испытываю в первый раз за все свое земное существование (и еще до
сих пор с великим удивлением), как же это так случилось, что стали
чем-то сказочным для нас чай, кофе, варенье, настоящий сахар, бе-
лый хлеб, сыр, масло коровье, масло прованское, яйца, мясо, рыба,
— даже рыба, хотя перед нами целое Средиземное море, — что мы (и
мы сами и наши знакомые) со смехом и стыдом рассказываем друг
другу, что вот нынче нам снилась во сне ветчина, а вчера колбаса!*
Представьте же себе при всем том, каково жить теперь у нас всякому
больному человеку, а с язвой в желудке особенно. И что было бы,
если бы у меня не было возможности добывать для В<еры> Н<ико-
лаевны> великими правдами и неправдами то кусочек масла, то
горсть рису, то пучок макарон, то пакетик бисквитов?
А ведь возможность эта (так же, как возможность купить дров
для кухни, заплатить часть налогов и квартирной платы и т.д.) яви-
лась у меня благодаря Вам: ведь это Вы указали мне Викандера и
говорили с ним, Вы хлопотали в Ноб<елевском> Комитете и в Швед-
ск<ой> Академии... Никогда не забуду, дорогой Сергей Анатолье-
вич, всего этого, как и всех Ваших хлопот в прошлом году, призна-
телен Вам до глубины души. От Викандера я получил около 10 ты-
сяч франков, от шведского консула в Марселе 3 тысячи (он известил
меня, что для меня у него имеется 6 тысяч, но прислал пока 3, напи-
сав, что остальное будет высыпать мне «по мере моих нужд», ставя
меня таким образом в очень грустное и постыдное положение — со-
общать ему о моих «нуждах»). Эти получки прямо спасли меня и
прежде всего по отношению к В<ере> Н<иколаевне>, — спасли во
всяком случае до поры до времени: половина полученного уже ушла
из моих рук, — одно леченье чего стоит по нынешним временам! —
но все же я, как говорится, «воспрянул духом». Страшно, что будет
месяца через два, ну, да что ж о том думать!
114
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
То, что Вы пишете о Зурове и о художнике Толстом, для меня
никак не подходит, — как я могу через Зурова просить что-нибудь у
какого-то Толстого! Не приходится говорить и о парижских изда-
телях. С ними — и самыми лучшими — у меня были хорошие дела,
они издали в свое время чуть не десять моих книг, но мало ли что
было! Теперь мы имеем право посылать в Париж только одни от-
крытки о своем здоровье или нездоровье, больше ровно ничего.
Посылать книгу для перевода через Швейцарию тоже дело непод-
ходящее, да и кому нужны сейчас во Франции какие-то русские
рассказы, не говоря уже о том, что скоро у нас не будет бумаги
даже для газет? Не до издания русских рассказов теперь и Америке,
из которой вообще всякая помощь мне теперь кончена. Пишу в
немецкую Швейцарию, прося знакомых поискать мне там издате-
ля, — это единственная моя надежда, но очень слабая: и Швейца-
рии не до чтения теперь! Напишу и во французскую, Екатерине
Дмитриевне, но она что-то давно, давно молчит, — месяца два тому
назад сообщила мне о своих тяжелых болезнях, а с тех пор вестей
от нее нет (что меня очень беспокоит), — это во-первых, а во-вто-
рых, и Женеве я сейчас нужен, как собаке пятая нога. Что до г-жи
Загер, то писать ей не буду, не могу — уж слишком тяжко и стыдно
обивать еще один порог, да она, верно, уже слышала, что мне по-
могли, и может даже возмутиться: вот, мол, бесстыжий и ненасыт-
ный человек, получил уже целую «уйму» денег и опять лезет!
Обнимаю Вас сердечно.
Преданный вам Ив. Бунин
* Картофель (даже самый дурной) у нас теперь на вес золота;
маслины, апельсины и лимоны — великая и очень дорогая редкость.
P.S. Все-таки я никак не могу понять, почему ни наследник мо-
его прежнего шведского издателя, ни какой-либо другой издатель
не находят никакого интереса издать какую-нибудь мою новую
книгу, — ведь все-таки я шведский «лауреат» и пишу довольно за-
нятно, — например, мою книгу о Толстом, с большим успехом из-
данную три года тому назад в Париже и по-русски, и по-француз-
ски («La Delivrance de Tolstoi», Edit<ions> Nouvelle Revue Franchise),
или мои новые рассказы (часть которых Вы знаете и которые ни-
чуть не менее «приличны» для шведской публики, чем все мои пре-
жние, изданные в Швеции, и легко могут быть «смягчены» мною).
115
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
Вот уже два доктора сказали мне, что и В<ера> Н<иколаевна>, —
все равно, что бы у нее ни обнаружилось, — и я с моей мертвеющей
рукой и все усиливающейся «куриной слепотою» должны бы были
поехать на поправление в Савойю или в Овернь хоть на месяц, —
во Франции еще есть места, где еще всего вволю — и масла, и сы-
ров, и баранины, и молока... И мы бы непременно поехали, если
бы нашелся такой издатель. На всякий случай посылаю Вам книгу
о Толстом, дайте ее, пожалуйста, какому-нибудь издателю, — про-
смотрите и, если найдете хоть сколько-нибудь полезным, дайте —
на всякий случай. Если угодно, можно и сократить ее немного. В
ней, помимо всего прочего, много просто новых сведений о Тол-
стом, много черт его, еще никому не известных. Кое-что — 2—3
главы, думаю — можно напечатать и в журналах.
Ив. Б.
...по причине такой гнусной и нищей пищи, которой даже и сам
св. Антоний не знал...— Вероятно, подразумевается выражение
«сидеть на пище Святого Антония».
вежеталин— «Vegetaline» широко рекламировалась в довоен-
ной Франции как замена сливочного масла в кухне.
Caporal ordinaire — дешевые французские сигареты.
литр ординера — (vin) ordinaire (франц.) — немарочное столо-
вое вино.
...от шведского консула в Марселе 3 тысячи — 1 апреля 1942 г.
Бунин пометил в дневнике: «2946 от шведского консула из Марселя».
.. о Зурове и о художнике Толстом... — Старый друг Зурова по
Риге Александр Толстой с конца 1938 г. оказался в Норвегии, и
может быть, речь шла о связи с нейтральной Швецией через окку-
пированную Норвегию.
они издали в свое время чуть не десять моих книг... — В 1920-е —
1930-е гг. в Париже вышли следующие книги Бунина: «Le Monsieure
de San Francisco» (1922), «Le Village» (1922/1934), «Le Calice de la
vie» (1923), «Le Sacrement de I’amour» (1925), «La Nuit» (1929),
«L’Affaire du cornette Elaguine» (1934), «А la Source des jours» (1935),
«ЕПе» (1938), «La Delivrance de Tolstoi» (1939).
.. .и Америке, из которой вообще всякая помощь мне теперь кон-
чена. — После вступления США в войну в декабре 1941 г. связь че-
рез Португалию и Испанию была прервана.
116
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
Пишу в немецкую Швейцарию, прося знакомых поискать мне там
издателя. —Речь идет об обращении Бунина к часто бывавшему в
Швейцарии Я. Я. Гандшину. Попытки найти швейцарского изда-
теля не имели результатов. О более ранних надеждах издаваться в
Швейцарии по-французски Бунин писал в дневнике 8 октября 1941:
«Какой-то швейцар<ский> издатель <...> хочет издать на фран-
ц<узском> языке мою новую книгу. Вот было бы счастье!».
Кускова Екатерина Дмитриевна (урожд. Есипова; в замужестве
Прокопович; 1870—1958) — журналистка, общественно-политичес-
кая деятельница. После высылки из России в июне 1922 г. жила в
Праге, с 1939 г. в Женеве. Бунин состоял с ней в переписке.
.. .мою книгу о Толстом — Главы из книги Бунина «Освобожде-
ние Толстого» были впервые напечатаны в «Современных запис-
ках» (1937. № 63. С. 246—263) и «Русских записках» (1937. № 1.
С. 93—129), в том же году вышло отдельное издание (Париж: YMCA-
Press,1937). Французский перевод М.Л. Слонима вышел в 1939 г.
10.
30 апреля 1942 г. Трасс
En russe
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Le 30 avril 1942
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Ваше (как всегда, сер-
дечное) письмо от 16 Апр<еля>. Я Вам тотчас же ответил открыт-
кой-avion на Ваше предыдущее письмо, прося Вас известить меня,
в какой форме я должен дать Вам доверенность: Вы этой открыт-
ки, значит, не получили. Теперь посылаю Вам доверенность, со-
ставленную в меру моего умения. Думаю, что она годится. Совсем
не надеюсь, что кто-нибудь возьмет мою книгу, но «попытка не
пытка», — мне все равно нечего терять. Очень благодарю Вас за
лестный отзыв о книге — и немножко дивлюсь: где же Вы нашли ее
русский текст? Что до французского текста, то пишу г-же Mahler в
Швейцарию, спрашиваю ее, послала ли она Вам книгу по-фран-
цузски? Если послала, то, очевидно, тоже не дошла — и пошлю
Вам от себя. Французских рецензий у меня нет — все осталось в
Париже. А как мы живем, не хочется и говорить. Вера Ник<олаев-
117
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
на> все лечится, ей как будто немного лучше, но питать ее, увы, не
на что, и она все худеет и слабеет. Сердечный привет Вам от нее. Я
горячо жму Вашу руку.
Ваш Ив. Бунин.
A Monsieur Serge de Cyon
Kungsklippan, 22
Stockholm
Suede
De la part de Monsieur Jean de Bounine (Ivan Bounine)
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Cher Monsieur et Ami,
Permettez-moi de Vous autoriser par la presente de mener avec les
editeurs suedois les pourparlers relatifs a la publication de mes livres en
traduction suedoise faite par Vos soins. Je Vous autorise egalement de
signer en mon lieu et place des contrats avec les dits editeurs en m’avisant
de leur contenu et de defendre pour le mieux mes interets en cette occasion.
Je Vous prie d’agreer, cher Monsieur Cyon, 1’expression de mes
sentiments les meilleurs.
Le 30 avril 1942
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Vu pour legalisation de la signature du Mr Jean de Bounine
Jean de Bounine (Ivan Bounine, Prix Nobel)
Ci-contre
Grasse,
Le 30 avril 1942
Le Maire
Pour le Maire 1’adjoint Delegue
Stamp de la ville de Grasse, Alpes Maritimes
Riktighetan av avskripten fran orijinalet vidimeras*
Перевод с французского:
Господину Циону
Кунгсклиппан 22
Стокгольм Швеция
* Подлинность копии с оригинала подтверждается (швед.).
118
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
Со стороны господина Ивана Бунина
Вилла «Жаннет»
Грасс, А.М.
Разрешите мне настоящим письмом уполномочить Вас вести с
шведскими издателями переговоры, касающиеся публикации моих
книг в шведском переводе, устроенном Вашими усилиями. Я также
уполномочиваю Вас расписываться за меня на договорах с данны-
ми издателями, известив меня о содержании договоров, и защищать,
как можете, все мои интересы.
Я Вас прошу, дорогой господин Цион, принять мои самые луч-
шие пожелания.
Заверяю подпись господина Ивана Бунина (Лауреат Нобелевс-
кой премии)
Здесь
Грасс
30 апреля 1942
Мэр
Подпись уполномоченного заместителя мэра
Печать города Грасс, Приморские Альпы
.. .лестный отзыв о книге — Речь, видимо, идет о книге «Осво-
бождение Толстого», которую Бунин сам послал Циону (см. № 9).
г-жа Mahler — В военные годы и после войны Бунина перепи-
сывалась с преподающей славянскую филологию в Базельском уни-
верситете Эльзой (Елизаветой) Эдуардовной Малер (1882—1970).
Французских рецензий у меня нет... — Видимо, Цион просил
Бунина прислать французские рецензии на его книги для перегово-
ров с издателями.
И.
2 мая 1942 г. Трасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
En russe
2.V.42
Дорогой Сергей Анатольевич, вчера послал Вам заказным
avion’oM письмо с доверенностью моей на Ваше имя, засвидетель-
119
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
ствованной в мэрии. Нынче получил Ваш avion и рад, что француз-
ский текст дошел до Вас Повторяю, что французских рецензий у
меня нет здесь — все осталось Париже. Скажу только, что в них
говорилось, что в моей книге «превосходно» дано о Толстом все:
его жизнь, учение, живой образ... А вот из письма поистине знаме-
нитого писателя Andre Gide от 11 сент<ября> прошлого года из
Ниццы: «Mon cher Ivan Bounine, j’ai lu votre livre sur Tolstoi avec
une attention soutenue et tres vive: vous entrez dans Vetre meme de
Tolstoi plus avant qu’aucun autre...»* Если нужно, сократите кое-что
в моей книге при переводе.
Сердечно Ваш
Ив. Бунин
12.
10 июня 1942 г. Трасс
10.VI.42
Дорогой Сергей Анатольевич, мне все более и более стыдно,
что Вы хлопочете обо мне и к тому же даром. Я Кюнцеля понимаю,
кому сейчас нужен Толстой! (Не понимаю только того, почему он
не хочет взять книгу моих новых рассказов. Что шведы были бы
ими шокированы, это, конечно, вздор). Во всяком случае паки и
паки благодарю Вас, что переводите. Написать Марике не могу
решиться. Какое же может она дать предисловие? Представлять
шведской публике меня, нобелевского лауреата, — ужели есть
смысл? Если же она просто поможет устроить книгу, буду очень ей
признателен.
Обнимаю Вас, дорогой друг.
Ив. Б.
*«Мой дорогой Иван Бунин! Я прочитал вашу книгу о Толстом с боль-
шим вниманием и интересом: Вы глубже, чем кто-либо другой, уловили
самую суть мировоззрения Толстого...» (франц.). Ср. также запись Андре
Жида в дневнике от 10 сентября 1941 г.: «С большим интересом читаю
книгу Бунина о Толстом. Он его прекрасно объясняет» (Gide Andre. Journal
1939—1942. Paris, 1946. P. 155. Цит. по: Литературное наследство. Т. 84.
Кн. 2. С. 384).
120
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
13.
20 января 1943 г. Грасс
20.1.43
Cher Ami,
Voici un bien long temps que je reste sans avoir de vos nouvelles. Ou
etes-vous et comment allez-vous? Ecrivez-moi deux mots, je vous prie.
Quant a nous vous pouvez imaginer notre situation! Je suis dans
I’impossibilite totale de correspondre avec mes editeurs americains!
Votre tres devoue
Ivan Bounine.
Ville Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
France
Перевод с французского:
Дорогой друг,
Уже довольно давно я не имею от Вас никаких новостей. Где
Вы и как Вы? Прошу Вас, напишите мне два слова. Что касается
нас, то Вы можете представить наше положение! У меня сейчас нет
никакой возможности переписываться с моими американскими из-
дателями!
Искренне Ваш,
Иван Бунин
14.
5 августа 1943 г. Грасс
En russe
5.8.1943
Дорогой Друг, где Вы? Писал Вам зимой два раза — видно,
письма не дошли. Пишу опять — наудачу. Надеюсь, что Вы благо-
получны. А мы гибнем и гибнем. Нищета предельная, голод пол-
ный. Есть Шведское Консульство во Франции — Consulat Royal de
Suede, Cahor (Lot), France. Узнал, что оно кое-кому из шведов по-
121
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
могает посылками. И так как я в некотором роде тоже швед — ибо
Prix Nobel — то нельзя ли и мне получать такие посылки (продо-
вольственные) — за плату, разумеется? Мысль безумная — знаю —
но «утопающий»... и т.д.
Обнимаю Вас сердечно и все еще не теряю надежды, что вдруг
получу от Вас два-три слова.
Ваш Ив. Бунин
Villa «Jeannette»
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
Цион послал это письмо, переведя его на шведский язык, в
Шведскую академию, которая 23 сентября 1943 г. решила выпла-
тить Бунину 1500 франков. Возможно, благодаря хлопотам Циона
Бунин уже получил гораздо более крупную сумму осенью 1942 г.; 3
июля 1943 г., производя расчеты в дневнике, Бунин записал:
«13.XI.42 получил из Швеции 8600 с чем-то».
15.
14 декабря 1943 г. Грасс
Villa Jeannette
Grasse A<lpes>M<aritimes>.
En russe
14.XII.43
Mon cher traducteur et ami*, на этих днях я получил 16 коробок
рыбных консервов — из Португалии. Думаю, что это по приказу
из Швеции и благодаря Вашим добрым заботам обо мне. Паки и
паки сердечно благодарю Вас — и поздравляю с наступающими
праздниками, к чему присоединяется и жена моя.
Преданный Вам
Ivan Bounine,
Ив. Бунин
*Мой дорогой переводчик и друг (франц.).
122
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
16.
10 января 1944 г. Грасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
En russe
10.1.1944
Cher ami, получил Вашу открытку от 12 декабря. Писал Вам
уже давно, что получил, благодаря Вам, 1500 фр<анков> и 1900
фр<анков>. То, что мне отправлено, как Вы пишете, 15 дек<абря>
(приблиз<ительно> 3800 фр<анков>), еще не получил. То, что Вы
ничего не берете себе за перевод, меня очень мучит — я не могу
допустить, чтобы Вы работали для меня даром. Вы спрашиваете:
посылки или деньги? Отвечаю: то, что Вам удобнее и надежнее. Из
посылок получил (как уже писал Вам) 16 коробочек рыбок (из Пор-
тугалии — очевидно, от Вас). Затем на днях: три коробочки томат-
ного соуса, тоже из Португалии (от кого? от Вас тоже?) и, наконец,
довольно большую посылку от Шведск<ого> Кр<асного> Креста
из Марселя (тоже не знаю, благодаря кому? очевидно, Вам). Что
послал Wicander не знаю.
Обнимаю и поздравляю с Новым годом.
Ваш Ив. Бунин
Холодно! Очень страдаю от болей в руках — ревматизм.
.. .посылку от Шведск<ого> Кр<асного> Креста из Марселя... —
Эту посылку Бунин, вероятно, получил 4 января 1944 г., о чем есть
запись в его дневнике. В следующие недели Бунин еще несколько
раз получал посылки, также фиксируя это в дневнике — 27 января
1944 г.: «Получил 2 шведск<ие> посылки — 50 кило картошек и
посылку от какого-то Beskow’a из Швеции»; 11 февраля 1944 г.:
«Получил посылку Шведск<ого> Кр<асного Креста>».
123
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
17.
27 июля 1944 г. Грасс
Villa Jeannette
Grasse, A<lpes> M<aritimes>.
27.7.1944
Cher ami, re^u aujourd’hui votre carte du 5.7. je suis desole —je vous
ai envoye depuis le 5 fevrier deux cartes et une lettre* 1. J’ai re^u tout —
trois colis de la Croix Rouge, 3 000 fr<an>cs — etc. Je vous ecris
aujourd’hui en detail et je vous embrasse tres cordialement.
Votre devoue
Ivan Bounine
Перевод с французского:
Дорогой друг,
Сегодня я получил Вашу открытку от пятого июля. Я расстро-
ен — после пятого февраля я Вам послал две открытки и письмо. Я
получил все — три посылки от Красного Креста, 3000 франков и
пр. Я Вам напишу сегодня же подробнее и дружески обнимаю Вас.
Преданный Вам
Иван Бунин
Открытки и письмо, которые упоминает Бунин, не сохранились.
18.
31 августа 1945 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
En russe
31. VIII. 1945
Дорогой Сергей Анатольевич, уже давно получил Вашу carte
postale и тотчас ответил. Но с тех пор от Вас ни слова — верно, Вы
не получили моей открытки? М<ожет> б<ыть>, Вас нет в городе —
где-нибудь отдыхаете? Пишу на этот раз заказным и повторяю то,
что писал уже Вам. Рад был очень вести от Вас; спрашивал, как
Ваше здоровье и вообще как Вы живете и что делаете; от Gebers
124
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
никаких денег не получал; давняя посылка пропала; получил изве-
щение из Стокгольма (от Nisse Johannison Citypalatset) от 30 июня,
что мне послана еще посылка, но это извещение переслали мне из
Грасса, куда, конечно, пошла и посылка — и где, очевидно, она и
осталась, несмотря на мое письмо в Марсель в Croix Rouge Suedoise,
что я теперь в Париже; помогите, дорогой, получить деньги от
Gebers’a; у меня целых две книги новых рассказов, еще не издан-
ных; рад был бы переводу их в Швеции.
Обнимаю Вас
Ваш Ив. Бунин.
carte postale — почтовую открытку (франц.).
Citypalatset — Дворец города (швед.) — торговый центр в Сток-
гольме, в котором находилась контора лесоторговца Н. Йоханни-
сона.
Croix Rouge Suedoise — Шведский Красный Крест (франц.).
.. .я теперь в Париже... — Бунин вернулся из Грасса в Париж 3
мая 1945 г.
.. .у меня целых две книги новых рассказов... — В то время «Тем-
ные аллеи» еще не были напечатаны в полном виде. Под второй
книгой рассказов Бунин, вероятно, имел в виду рассказы, не во-
шедшие в сокращенное издание (Нью-Йорк: Новая земля, 1943).
19.
12 сентября 1945 г. Париж
2.IX. 1945
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16-е
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Ваше письмо от 7/IX.45
со всеми отчетами и квитанциями, снова и снова горячо благода-
рю Вас за все заботы обо мне! Позавчера послал Вам новую дове-
ренность заказным авионом.
Чрезвычайно огорчен Вашими болезнями, дай Бог, чтобы груд-
ная жаба не беспокоила Вас и операция, если она будет, прошла
благополучно! Очень грустно и то, что Вы нуждаетесь. Мои дела
тоже очень плохи. В июне я устроил в Париже вечер чтения моих
новых рассказов, затем продал одному новому франц<узскому>
125
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
издательству четыре моих книги (три старых, для переиздания, и
одну новую, ту, о которой я Вам писал, — общее заглавие ее, т. е.
рассказов, ее составляющих, — «Темные аллеи»): и то, и другое дало
мне заработок, который мог бы считаться не плохим в прежнее
время, но не теперь, когда жизнь здесь очень дорога и не может
обойтись, кроме того, без черной биржи, а на черной бирже пакет
самых скверных папирос, стоивших прежде 1 фр<анк> 75 санти-
мов, стоит 100 фр<анков>, кило масла 600 фр<анков>, селедка —
120 фр<анков>, кило мяса — 400 фр<анков> и т.д. прибавьте к
этому, чю начал выплачивать свои долги, а у меня их 91 тысяча
франков! (за одну виллу в Грассе, на которой я жил, и хозяйка ко-
торой англичанка жила в годы войны в Англии, 61 тысяча!). Как
видите, я буду страшно рад, если Вы мне устроите новые издания
моих книг на шведском языке (с отчислением, конечно, некоторого
процента в Вашу пользу за Ваши хлопоты). Вы мне прислали отчет
Gebers’a от 27 мая 1944 г., по которому мне причитается 286 крон*'.
я этих денег не получал, да думаю, что сейчас, при таком низком
официальном курсе на кроны, мне и не нужно их посылать — лучше
подождать, не правда ли? Пусть эти кроны пока полежат в Шве-
ции. (Напишите мне, разделяете ли Вы мое мнение насчет этого).
Напишите еще, пожалуйста, можете ли Вы устроить перевод моей
новой книги («Темные аллеи»)? Я сам ни Gebers’y, ни другому из-
дателю не буду предлагать ни переизданий, ни издания новой кни-
ги: прошу Вас (как сказано выше) войти в сношение по этому делу,
если это Вас не затруднит. А насчет издания меня в Швеции на рус-
ском языке — я этого что-то не понял: для кого эти издания — для
Швеции или для посылки в Россию? на каких условиях? И т.д.
Сердечно Ваш
Ив. Бунин
* Вы пишете еще о каких-то 190 кронах: это особо?
P.S. Вы пишете, что рукопись можно послать с пароходом из
Sete’a. Но Густав Нобель, кажется, в Париже — м<ожет> б<ыть>,
лучше через него? (Как и все прочее?)
...яустроил в Париже вечер чтения... — Закрытый вечер Буни-
на, на котором он прочел свои последние произведения, состоялся
19 июня 1945 г. в Salle Chopin-Pleyel.
126
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
...продал одному новому франц<узскому> издательству четыре
моих книги... — В 1945 г. Буниным был заключен договор с Пье-
ром Кайе (Caille), владельцем парижского издательства «Editions
du Pavois» об издании книг «La Calice de la vie», «La Cornette
Elaguine», «Le Monsieur de San Francisco» и «Les Allees sombres».
Эти издания не состоялись, и «Темные аллеи» так и не появились
на французском языке при жизни Бунина.
...начал выплачивать свои долги <...> за ... виллу в Грассе, на
которой я жил, и хозяйка которой англичанка жила в годы войны в
Англии... — Бунины жили на вилле Жанетт с конца сентября 1939 г.
до конца апреля 1945 г. Вернувшись после войны из Англии, хозяй-
ка «потребовала заплатить все в один месяц, между 20 ноября и
15 дек<абря>!» (письмо Бунина к Алданову от 14 ноября 1945 г. —
Новый журнал. 1983. № 150. С. 187).
Нобель Густав Людвигович (Gustaf Oscar Ludvig Nobel; 1886—
1955) — купец, младший сын Людвига Нобеля (брата Альфреда).
20.
5 октября 1945 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16-е
En russe
5.X.45
Дорогой Сергей Анатольевич, уже очень давно послал Вам за-
казными авионами два письма, в одном из которых была доверен-
ность на Ваше имя: получили ли Вы письма? И есть ли надежда на
переиздание моих книг по-шведски?
23 октября, т. е. через 18 дней, мне исполнится 75лет: может быть,
следует дать в шведские газеты заметки об этом — для оживления
интереса ко мне (и для некоторой материальной помощи мне)? —
Недели 3 тому назад получил от Gebers’a около 200 крон, за кои
мне выдали — страшно и стыдно сказать! — всего 2 400 фр<ан-
ков>! Не надо было посылать, надо было подождать более благо-
приятного случая!
Как Ваше здоровье? Жду известий от Вас и сердечно привет-
ствую.
Bien a Vous
J.Bounine.
127
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
Цион исполнил просьбу Бунина и 24 октября 1945 г. к его юби-
лею опубликовал о нем статью в газете, которая выходила в двух
городах под разными названиями — «Hamdsands Posten» и «Solleftee
Bladet». В этой статье с заголовком «Ивану Бунину 75 лет, он праз-
днует в нищете» есть в частности такие строки:
<«...>Во время войны Бунин после бегства из Парижа потерял
все свои сбережения, а также все свои рукописи, нуждался и терпел
лишения.
На Ривьере <...>часто случались дни, когда у Бунина не было
даже хлеба и дров, чтобы отапливать комнату, в которой он жил с
женой. Бунин, имевший ранее большой доход от своих книг и сво-
его состояния, стоически перенес все испытания. Единственный раз
он обратился к миру с жалобой, когда заболела его жена — у нее
открылась язва из-за очень плохого питания. <...> Несмотря на все
потери и трудности, Бунин философски относится к человечеству и
происходящим событиям и не допускает ненависти в своем сердце
к тем, кто его всего лишил».
21.
8 октября 1945 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16-е
8 окт. 45
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Ваше письмо от 26 сент-
<ября>. Опять и опять благодарю Вас за все Ваши заботы обо мне.
Простите, что послал Вам доверенность для новых переговоров
насчет переиздания моих книг по-шведски, хотя я тут не виноват:
ведь Вы сами просили меня прислать Вам ее. То, что Кюнцель не
желает переиздавать сейчас <меня>, как писателя-эмигранта, очень
странно — вот в Москве продолжают издавать меня и сейчас, — я
только на днях прочел в московской «Литературн<ой> газете» об
еще одном новом издании моих избранных произведений (что де-
лается, как и прежде, без всякой платы мне). Но Бог с ним, с Кюн-
целем; сделайте одолжение, пришлите адрес другого шведского
издателя, — есть какой-то крупный и старинный шведский изда-
тель, который когда-то ко мне сам обращался и которого я забыл
фамилию: я ему напишу, раз Кюнцель отказался.
Ваш Ив. Б.
128
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
Напишу и Кюнцелю, чтобы он официально отказался.
В «Литературной газете» от 7 июля 1945 г. № 29 (1140) была
напечатана беседа с директором Гослитиздата Ф. Головенченко, в
которой обсуждался план издательства на текущий год, в частно-
сти говорилось: «Кроме собраний сочинений план этого года пре-
дусматривает выпуск 14 однотомников <...>; а также сборники из-
бранных произведений Боратынского, Брюсова, Бунина, Кольцо-
ва, Маяковского, Рылеева, Тютчева, Фонвизина».
...есть какой-то крупный и старинный шведский издатель... —
Имеется в виду шведский издатель Карл Отто Боньер (Karl Otto
Bonnier; 1856—1941), директор издательства Bonniers.
22.
15 октября 1945 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16-е
5.X.45
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Вашу открытку от 10
окт<ября>. Недавно ответил Вам на Ваше письмо о Кюнцеле: не
хочет переиздавать — ну, и не надо. В некоторой связи с этим мне
кажутся и заметки о моем 75-летии, о которых я Вас просил: м<о-
жет> б<ыть>, шведские газеты смотрят теперь на меня так же, как
Кюнцель, и потому не беспокойтесь и о заметках: не стоит их давать.
Повторяю только просьбу сообщить мне как-нибудь, когда будет
свободная минута, название и адрес самого крупного шведского из-
дательства, название которого я забыл. Osterling’y я написал.
Сердечно жму Вашу руку.
Ваш Ив Бунин
Anders Osterling (1884—1981) — шведский поэт, долголетний
член Нобелевского комитета Шведской академии, активно поддер-
жавший кандидатуру Бунина при присуждении Нобелевской пре-
мии. 10 ноября 1933 г. он представил нового лауреата шведским
читателям, опубликовав большую статью о Бунине в газете «Svenska
Dagbladet».
129
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
23.
5 ноября 1945 г. Париж
XL45. Париж
Дорогой, добрый друг Сергей Анатольевич, получил Ваши пись-
ма от 20 и 29 окт<ября> и вырезки — за все горячо, от всей души
благодарю. Вера Ник<олаевна> шлет Вам тоже свою благодарность
и сердечный привет. Недели три тому назад получил посылку Швед-
ск<ого> Кр<асного> Креста, которая шла несколько месяцев, —
застревала в Барселоне. Если, благодаря Вам, получу еще, буду, ко-
нечно, очень рад. Что до денег, о которых Вы пишете, что Вам, может
быть, удастся собрать, то лучше всего поберегите их пока у себя, —
скоро курсы улучшатся. Beskow’y посылаю заказной авион. Наведу
справки, можно ли послать что-нибудь из моих рукописей при по-
мощи Густава Нобеля. Только что пришло письмо от Кюнцеля:
«Monsieur Bunin, voici notre sanction que vous avez toutes les
libertes de disposer en Suede des droits de vos oeuvres. For Hugo Gebers
Forlag A.B. Goran Z. Haeggstrom»* (и еще чья-то неразборчивая
подпись рукой). Насчет издательства Bonniers4 подумаю — нелов-
ко самому навязываться, но, м<ожет> б<ыть>, напишу.
Как мы провели день моего рождения? Да очень буднично, — в
Париже, слава Богу, о нем не знали. Теперь узнали — из американ-
ских газет — и в № «Рус<ских> нов<остей>», который выйдет в
четверг 8 ноября, будет об этом напечатано. Вышлю Вам этот № и
постараюсь достать № 1.
Дружески обнимаю Вас, дорогой мой.
Ваш Ив. Бунин
...получил Ваши письма... и вырезки... — Цион послал вырезки
своих статей из шведских газет о 75-летии Бунина.
Natanael Beskow (1865—1953) — шведский писатель и педагог.
...постараюсь достать № 1... — Первый номер газеты «Рус-
ские новости» вышел 18 мая 1945 г. и был посвящен памяти П.Н.
Милюкова.
...в № «Рус<ских> нов<остей>»... — См.: И.А. Бунин: К его 75-
летию И Русские новости. 1945.9 ноября. № 26.
* «Господин Бунин, вот подтверждение, что Вы совершенно свобод-
ны распоряжаться в Швеции всеми правами относительно Ваших произве-
дений. От А<кционерного> О<бщества> издательства Хьюго Геберса —
Йоран Хэггстрем» (франц.).
130
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
24.
14 февраля 1946 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16-е
14.2.46
Дорогой Сергей Анатольевич, я почти полтора месяца проле-
жал в постели, начиналось воспаление легких — и ничего не по-
мню: не помню, извещал ли Вас, что получил «cadeau»* от г-жи Olga
Lindbom — пять тысяч шестьсот шестьдесят шесть франков. На
всякий случай — извещаю. Что это? Откуда эти деньги и за что?
Напишите. Это, конечно, Вы устроили? Обнимаю, благодарю. Боль-
ше не могу писать, еще очень слаб!
Ваш Ivan Bounine.
Как Вы поживаете?
Olga Lindbom (1890—1972) — гражданская жена и сотрудница
Циона, работала в службе Социальной помощи церкви, помогая
бездомным и нуждающимся.
25.
21 апреля 1946 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16
21.IV.46
Дорогой Сергей Анатольевич, с Праздником! Сердечно обни-
маю Вас, Вера> Н<иколаевна> шлет Вам свой привет.
Как поживаете? Здоровы ли Вы? Не помню, писал ли я Вам о
себе: я месяца три был тяжело болен, начиналось воспаление лег-
ких; я сейчас еще слаб ужасно. Не по мне парижский климат!
Ваш всегда
Ив. Бунин.
...с Праздником!— Бунин пишет в день Пасхи.
*подарок (франц.).
131
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
26.
5 августа 1946 г. Париж
5 авг. 1946 г.
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Вашу открытку от 22
июля, получил Вашу открытку и от 11 июня и тотчас на нее отве-
тил — тоже открыткой, которая, значит, до Вас не дошла. Я был
очень рад, что болезнь Ваша прошла благополучно, и очень тро-
нут Вашими новыми заботами обо мне. Не беспокойте себя, доро-
гой друг, — я кое-как верчусь. У меня расширение легких и затяж-
ной бронхит, отчего я очень задыхаюсь при ходьбе, должен был
бы, конечно, поехать хоть на месяц на какой-нибудь курорт, где
эти болезни облегчаются, если не вылечиваются, но средств у меня
на это нет, да что ж делать, все-таки, повторяю, мы кое-как живем.
Можно было бы стать даже богатым, — мне уже твердо предлага-
ли возвратиться в Россию, издаваться там, — но я на это не решил-
ся — слишком стар для того, чтобы столь резко ломать жизнь!
Книга моя по-французски еще не вышла, по-русски — тоже.
Посылаю Вам несколько рассказов в корректурных листах — если
подойдет какой-нибудь из них для перевода*, буду доволен, но, раз
Вы еще очень слабы после болезни и нуждаетесь, сделайте одолже-
ние не торопиться с высылкой мне гонорара, если таковой будет
(равно как и с переводом тех 50 крон, о которых Вы пишете): со-
считаемся, когда Вам будет материально легче.
Сердечно обнимаю Вас и передаю привет моей жены.
Ваш Ив. Бунин.
* Делайте какие угодно купюры
...ответил — тоже открыткой... — Открытка не сохрани-
лась.
...мне уже твердо предлагали возвратиться в Россию... — Пред-
ложения эти, по-видимому, исходили от сотрудников советского по-
сольства, с которыми Бунин вступал в контакт после возвращения из
Грасса в Париж в апреле 1945 г. Осенью того же года Бунин посетил
посольство и имел беседу с советским послом А. Е. Богомоловым, ни
к чему, в сущности, не приведшую. Но слухи о желании Бунина вер-
нуться на родину еще года два широко бытовали в эмиграции.
132
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
Книга моя... — Речь идет о книге «Темные аллеи» (см. примем, к
п. 3), которая вышла в конце ноября 1946. Издание на француз-
ском языке не состоялось (см. примем, к п. 19.).
27.
8 ноября 1946 г. Париж
8.XI.46
Дорогой Сергей Анатольевич,
Очень Вас благодарю — получил и поздравление, и 5 000. Кон-
цы «Дубков» и «Красавицы» я Вам, очевидно, не дослал. Но «Ду-
рочка» другое дело: она именно так и кончается — насчет улыбки
ребенка. На днях моя книга «Темные аллеи», в которую входят все
эти рассказы, выйдет и по-русски, и по-французски (а вскоре и по-
английски) — тогда немедля пошлю ее Вам. Кроме того, поищу
что-нибудь рождественское.
Желаю Вам, дорогой друг, здоровья — все-таки это самое глав-
ное, испытываю это на себе: мое дело совсем плохо — бронхит мой
не проходит, задыхаюсь при ходьбе ужасно, доктора говорят, что
мне необходимо уехать на юг месяца на 3, на 4, но об этом я и ду-
мать не могу: чтобы прожить в условиях приличных на юге такой
срок, надобно истратить при теперешнем франке не меньше ста
тысяч! (Один проезд туда и назад — от Парижа до Cannes и обрат-
но — в спальном вагоне 2-го класса стоит теперь почти 10 тысяч.)
А меж тем дом наш опять не топят, началась поистине ужасная
парижская зима, гриппы...
Сердечно обнимаю Вас, жена Вам шлет привет.
Ваш Ив. Бунин
получил и поздравление — По-видимому, Цион поздравил Буни-
на с днем рождения 10/22 октября.
Рассказ «Дурочка» (1940) из книги «Темные аллеи» заканчивался
абзацем: «Он был урод. У него было большое, плоское темя в кабань-
ей шерстке, носик расплющенный, с широкими ноздрями, глазки оре-
ховые и очень блестящие. Но когда он улыбался, он был очень мил».
.. .книга «Темные аллеи... выйдет .. .вскоре и по-английски... — В
английском переводе книга вышла лишь через три года: Bunin Ivan.
Dark Avenues and Other Stories I Translated by R. Hare. London:
Lehmann, 1949.
133
Письма И. А. Бунина С. А. Циону
28.
12 ноября 1946 г. Париж
12 ноября
Дорогой Сергей Анатольевич,
Saxon & Lindstroms Forlag издало книжку, о которой Вы пише-
те, самовольно, но мы тогда были в Стокгольме и подняли малень-
кий скандал, и издательство что-то заплатило мне. Вы говорите: не
предложить ли ему мою новую книгу (которую Вы по ошибке на-
зываете «Осенние вечера», а она называется «Темные аллеи»). Не
знаю, дорогой друг, Вам виднее, что это за издательство. Мне ка-
залось — оно плохое. Не обратиться ли к Бонье?
Сердечно обнимаю Вас.
Ваш Ив. Б.
Концы «Дубков» и «Красавицы» еще не нашел.
В 1933 г. издательство «Saxon & Lindstroms» выпустило книгу
Бунина под названием «Зеркало и другие рассказы» («Spegeln och
andra noveller») в переводе на шведский Давида Белина (David Belin).
29.
18 октября 1946 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16
18.X.46
Дорогой Сергей Анатольевич, благодарю за приятное известие
насчет моего рассказа. Уезжать мы никуда не собирались и не со-
бираемся. Здоровье мое все хуже, я все больше задыхаюсь от рас-
ширения легких, очень боюсь парижской зимы без топки и с грип-
пами, должен был бы непременно уехать на юг или в горы, но я так
беден, что и думать об этом не смею. И все-таки «домой» я не поеду
ни за какие деньги. Как Ваше здоровье? Судя по Вашей открытке,
Вы, слава Богу, сейчас благополучны как будто. Сердечно обни-
маю Вас, В<ера> Н<иколаевна> Вам кланяется.
Ваш Ив. Бунин
134
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
... благодарю за приятное известие насчет моего рассказа. — Из-
вестна лишь одна публикация бунинского рассказа переводе Цио-
на — в 1947 г. рассказ «Чистый понедельник» был напечатан в жур-
нале «Den vita mendagen» (All Varldens Berattare. 1947. № 2). Cm.
также прим, к п. 34.
30.
10 января 1947 г. Париж
1, Rue Jacques Offenbach
Paris 16
10.1.47
Дорогой Сергей Анатольевич, простите поздний ответ, я опять
пролежал недели две в постели и сейчас еще страшно слаб. Очень
благодарю — посылку получил. Что до «Темных аллей», то текст
их и по-франц<узски>, и по-англ<ийски> такой же, как по-русски.
Не подходит для Швеции? Ну и не надо. Хотя ведь можно было бы
выбрать много рассказов вполне «приличных», а в некоторых сде-
лать купюры...
Шлю Вам сердечный привет от себя и В<еры> Н<иколаевны>.
Ваш Ив. Бунин
31.
7 февраля 1947 г. Париж
72А947
Дорогой Сергей Анатольевич, я второй месяц в постели, очень
простужен, гибну от кашля и т.д., поэтому простите, что так по-
здно отвечаю на Ваше письмо от 14 дек<абря>. Благодарю Вас за
все Ваши заботы и переводы. Посылку давно получил — будьте
добры передать мою сердечную благодарность тем двум дамам,
которые ее послали. «Темн<ые> аллеи» по-французски набраны,
но еще не вышли из-за отсутствия бумаги, по-английски еще толь-
ко переводятся. Но все равно — тексты и по-франц<узски>, и по-
англ<ийски> вполне те же, что и в русском издании — и Франция,
135
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
и Англия смелее Швеции! «Молодая любовь» — хорошее заглавие.
Сделайте сборник как хотите, но если он все же не годится для
Швеции, что ж делать! Не хотят, не надо.
Сердечно Ваш
Ив. Бунин
Имена двух дам исследователям установить не удалось.
32.
3 мая 1947 г. Жуан-ле-Пен
Villa Le Fournel
Chemin du Fournel
Juan-les-Pins, A<lpes> M<aritimes>.
France
5.V.47
Дорогой Сергей Анатольевич, я больше трех месяцев лежал в
постели в Париже — было острое малокровие. Теперь я (до начала
июня) на юге, поправляюсь, но очень медленно, слаб еще настолько,
что вот едва пишу эти строки. Как Вы? Как здоровье? Напишите.
Сердечно Ваш Ив. Бунин
P.S. «Темные аллеи» давно набраны и во Франции, и в Англии, но
еще не вышли — нет бумаги. На днях продал эту книгу в Америку.
Весной 1947 г. Бунины провели два с половиной месяца (с 23
марта до начала июня) в Русском доме в Жуан-ле-Пен на Лазур-
ном берегу.
Об английском издании см. примеч. к п. 27. О несостоявшемся
издании на французском языке см. прим, к п. 19.
Относительно издания «Темных аллей» в Америке 23 февраля
1947 г. Бунин писал Алданову: «<...> какой-то америк<анский>
издатель «Б. Г. Танко» или «Танько» желает издать «Темн<ые>
аллеи» с авансом в 200 долларов» (Новый журнал. 1983. № 152.
С. 171—172). 22 апреля 1947 г. был подписан контракт с нью-йорк-
ским издательством «Rockport Press», Я. М. Цвибаком от имени
Бунина и редактором издательства Борисом де Танко. Однако из-
дание не состоялось.
136
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
33.
14 мая 1947 г. Жуан-ле-Пен
Villa Le Fournel
Juan-les-Pins, A<lpes> M<aritimes>.
14. V. 1947
Дорогой друг, очень, очень благодарю Вас за известие о день-
гах, за Ваши неизменные заботы обо мне и очень прошу Вас пере-
дать мою глубокую благодарность Нобелевскому фонду. Ваше изве-
стие — большое утешение для меня — я совершенно разорен своей
болезнью и дикой дороговизной жизни во Франции. Подержите
деньги пока у себя — я скоро напишу Вам, как с ними поступить. Я
еще очень слаб, но к концу мая возвращаюсь в Париж: жить здесь
дольше мне уже не по средствам (почти прожил все, что получил
авансом от американского издателя, купившего мои «Темные ал-
леи»). Сердечно обнимаю Вас, дай Бог Вам здоровья!
Ваш Ив. Бунин.
Нобелевский фонд — независимая от Шведской академии орга-
низация, распределяющая нобелевские деньги и организовываю-
щая церемонии вручения премий.
34.
23 июня 1947 г. Париж
23 июня 1947 г.
Дорогой Сергей Анатольевич, получил Вашу открытку от 20
июня. Как же эта госпожа не поняла, в чем дело? Впрочем, и Вы,
может быть, не поняли? Если примет, возьмите с нее расписку в по-
лучении и пришлите мне заказным, пожалуйста.
Очень благодарю, что Вы пристроили «Ворона» и послали «Па-
роход Саратов» в Осло. Вы пишете, что в начале июля увидитесь
«с одним издателем». Это насчет издания книгой «Темных аллей»?
Определить, за какую сумму можно отдать их, не могу — не знаю
теперешних условий шведских. Конечно, нужно, чтобы издатель
платил с каждого проданного экземпляра, с его обложечной цены,
не менее 10% и чтобы он дал приличный аванс — какой именно, не
могу сказать, повторяю. Чем больше — тем лучше — торгуйтесь!
137
Письма И. А. Бунина С. А. Циану
По-французски «Темн<ые> аллеи» все еще не вышли — набра-
ны, исправлены, но задерживаются из-за недостатка бумаги. Все
же обещает издательство вот-вот выпустить.
Вы мне когда-то — уже давно — прислали предполагаемое со-
держание «Темных аллей» для шведского издания и предполагаемое
название этого сборника: «Молодая любовь», или «Чистый поне-
дельник», или «Трактир на воде». По-моему, «Чистый понедельник»
будет непонятно или скучно шведам, «Трактир на воде» тоже не за-
манчиво. «Молодая любовь» — ничего себе; но почему не назвать
как русское издание и как будет озаглавлен сборник и во Франции, и
в Англии, и в Америке (я туда тоже продал «Темные аллеи» недав-
но), и в Германии (там желает издать мюнхенский издатель Franz
Ehrenwirth) — т.е. именно: «Темн<ые> аллеи»? Это и красиво, и по-
этично. Очень стою за это именно название сборника.
Что до предполагаемого Вами содержания сборника, то, по-мо-
ему, характер его нарушает «Обезьяна» — ведь весь сборник о люб-
ви, а «Обезьяна» совсем не кстати в нем. Непременно надо выкинуть и
те 3 рассказа, что Вы называете «Нормандскими легендами»: эти
легенды тоже совсем «из другой оперы», кроме того, они не «нор-
мандские», а «провансальские», а главное — они не мои: это только
моя передача народных провансальских легенд, вольный перевод их.
Затем: годится ли для благочестивой Швеции «Антигона»? сомнева-
юсь. «Неприлична» и неинтересна и «Кума». Взамен всего этого
возьмите из «Темных аллей» какие-нибудь другие рассказы.
Как всегда, горячо желаю Вам здоровья, дорогой друг.
Ваш Ив. Бунин
P.S. Да, вот еще что: что это за рассказ «Молодая любовь»?
Откуда? Не вижу такого в «Темных аллеях».
Как я отношусь «к текущим событиям»? Это трудно сказать в
письме!
...эта госпожа... — О ком идет речь, исследователям устано-
вить не удалось.
Вы пристроили «Ворона»... — Возможно, Циону удалось опуб-
ликовать свой перевод «Ворона» в провинциальной печати.
«Трактир на воде» — «Речной трактир» (1943) — рассказ из
сборника «Темные аллеи».
...как будет озаглавлен сборник... и в Германии... — Немецкое
издание не состоялось.
138
«Я очень признателен за все Ваши хлопоты в мою пользу...»
...характер его нарушает «Обезьяна»... — Имеется в виду рас-
сказ «Про обезьяну» (1936), позднее озаглавленный «Молодость и
старость».
Непременно надо выкинуть и те 3 рассказа, что Вы называете
«Нормандскими легендами»... — Речь идет о трех из шести «Про-
вансальских пересказов», основанных на произведениях Фредери-
ка Мистраля (1930—1914): «Звезды», «Мэтр всех мэтров», «Тарас-
кон», «Юный пилигрим», «Волхвы», «Святочный вечер». Впервые
напечатаны в 1931 г. в газете «Последние новости» (7 января.
№ 3577; 28 июня. № 3749; 25 декабря. № 3929).
«текущие события» — Возможно, речь идет о расколе в париж-
ском Союзе русских писателей и журналистов, произошедшем на
собрании Союза 24 мая 1947 г.
139
ДЕЛА ИЗДАТЕЛЬСКИЕ, МУЧИТЕЛЬНЫЕ...
ПЕРЕПИСКА И. А. БУНИНА С ИЗДАТЕЛЬСТВОМ
«ПЕТРОПОЛИС»
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
Villa Belv6dere, Grasse, А. М.
10.IV. 34
Дорогой Михаил Семенович!
Извините, что задержался с ответом Вам и высылкой материа-
ла — был несколько дней болен.
Итак, что же решено? Шрифт и бумага «Пещеры»1? Уж очень
плоха там бумага — страницы выходят темные. Может быть, я
ошибаюсь, но мне кажется, что в книге Бурова («Земля в алмазах»)2
она лучше. Насчет шрифта тоже неважно дело. Не могу решить,
какой для меня лучше: Алданова или Сирина3 или Бурова? Бурова
как будто удобный: тома мои выходят довольно велики, — следова-
тельно, буровский был бы лучше по своей компактности, потому
что он мельче; но его беда в том, что, во-первых, в нем есть щеголе-
ватость, отвлекающая внимание читателя, а во-вторых, — этот
шрифт мне кажется обязательно связанным с довольно узкой ко-
лонкой. — Так что мое мнение такое: для меня, по-моему, более все-
го подходит шрифт книжки Зурова («Древний Путь»)4. Скажите
мнение свое и Марка Львовича.5
Обложка моих книг должна быть... никакая, лучше всего ска-
зать. Ни классическая, ни модерн. Лучше всего, по-моему, просто
нарисовать (в соответствии со шрифтом книги) буквы:
143
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
И. А. Бунина
Затем: что ставить после этого? Том такой-то? Этого еще не
знаю. Пока думаю, что не надо обозначать, какой том. Надо загла-
вие. Например:
ЧАША ЖИЗНИ. — ГОСПОДИН ИЗ С<АН>-ФРАНЦИСКО.
Что пустить в первую очередь? Первый том не могу послать
сейчас — он требует довольно серьезной редакции. Посылаю нын-
че (с вечерней почтой) том, состоящий из двух книг (т.е. прежде
бывших двумя): «Чаша Жизни»6 и «Госп<один> из С<ан>-Фр<ан-
циско>»7 — или «Мит<ина> любовь»8 и «Солнечный удар»9 (эти
две книги тоже приходится соединить в одну — в один том; иначе я
весь в 10 томов не умещусь).
Поклон.
Ваш Ив. Бунин
Письмо напечатано на машинке. Дата и конец письма со слов:
«Посылаю нынче...» написаны от руки. В левом верхнем углу пись-
ма пометка М. С. Каплана: «просьба вернуть. МК».
1 Имеется в виду книга: Алданов М. Пещера: Роман. Т. 1. Бер-
лин: Слово, 1934.
2 Александр Буров (другие псевдонимы: А. Бурд-Восходов и
А. Восходов; настоящее имя Александр Павлович Бурд; 1871—1967) —
инженер по профессии, прозаик, драматург, переводчик, поэт, жур-
налист, актер. Эмигрировал в 1919 г. в Германию, позднее пере-
ехал в Париж, с конца 1930-х гг. — в Амстердаме. В 1930-х гг. Бу-
ров переписывался с Буниным (см. публикацию С. В. Шумихина
«Бунин и Буров: Богатый графоман лучше Набокова» И Общая га-
зета. 1995. № 43), а также, интересуясь его мнением, дарил писате-
лю свои книги. Здесь имеется в виду книга: Буров А. Земля в алма-
зах. Берлин: Парабола, 1934.
3 Вероятно, речь идет о книге В. В. Набокова: Сирин В. Камера
обскура: Роман. Париж: Современные записки: Парабола, [1933].
* Леонид Федорович Зуров (1902—1971) — прозаик, журналист,
мемуарист. Участник Белого движения, с 1920-х гг. жил в Праге и
Риге. На произведения молодого писателя обратил внимание Бу-
нин, и по его совету Зуров приехал во Францию; жил в семье Буни-
ных, впоследствии содействовал публикации произведений из твор-
ческого наследия Бунина. Здесь имеется в виду книга: Зуров Л. Древ-
ний путь. Париж: Современные записки, 1933.
144
Дела издательские, мучительные...
5 Марк Львович Слоним (1894—1976) — общественно-полити-
ческий деятель, литературный критик, переводчик, мемуарист. С
1919 г. в эмиграции в Европе, в 1941 г. переехал в США. В Париже
Слоним руководил агентством «Европейское литературное бюро»,
сотрудничал во многих эмигрантских изданиях. С января 1934 г.
до начала Второй мировой войны — литературный агент Бунина в
Париже.
6 9 Бунин И. А. Чаша жизни: Произведения 1913—1914 гг. Па-
риж: Русская земля, 1921. На обложке год издания: 1922; Бунин И. А.
Господин из Сан-Франциско: Произведения 1915—1916 гг. Париж:
Русская земля, 1920; Бунин И. А. Митина любовь: [Повесть, расска-
зы, стихи]. Париж: Русская земля, 1925; Бунин И. А. Солнечный удар:
[Рассказы]. Париж: Родник, 1926.
***
<Грасс. 7 мая 1934>
Многоуважаемый Михаил Семенович, дело начинает прини-
мать поистине трагический оборот: до сих пор мы даже на йоту не
двинулись в деле издания моих книг! До сих пор Берлин не сооб-
щил Вам: будет ли он печатать «Митину любовь» и «Солнечный
удар» одной книгой! А я послал материал месяц тому назад! Жду
Ваших вестей с нетерпением.
Ваш Ив. Бунин
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
7 июля 1934 г.
Господину И. А. Бунину, Грасс.
Дорогой Иван Алексеевич.
Подтверждаю получение Вашего открытого письма от 2 с<его>
м<есяца> и письма от 4 с<его> м<есяца>. Вот, что сообщает «Пет-
рополис»: «Получили открытку, пересланную Вами от Ив. Ал. Се-
годня (2.7.34 г.) приступили к набору. В течение 10 дней все будет
набрано. Хотя Ив. Ал. не хочет читать первой корректуры, все же ее
Вам пошлем для контроля. Сейчас же по окончании седьмого тома,
примемся за набор пятого, а затем и дальше, т<ак> ч<то> выпустим
по тому и в авг<усте->сент<ябре>. НО ТОЛЬКО ПОТОРОПИТЕ
145
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
ЖЕ Ив. Ал. с присылкой нам материалов. Ив. Ал. всё нас торопит, а
материала нам дал только на 1 т<ом>. Не будем делать никаких пе-
рерывов в выпуске томов, т.к. летом почти не выходит новинок и мы
воспользуемся этим, выпуская том за томом».
Думаю, дорогой Иван Алексеевич, что это Вас вполне удовлет-
ворит. Жду срочно материал для 2-го и 3-го тома. Мы ПРЕЖДЕ
ВСЕГО заинтересованы в скорейшем выпуске первых неск<ольких>
т<омов>, т.к. уже затратили на издание массу денег (бумага купле-
на на все собрание и лежит на складе), а публика несомненно ждет
выхода в свет l-ro тома, чтобы подписываться, — Вам, вероятно,
будет интересно знать, что за месяц, что объявляется прием под-
писки1, таковых набралось в «П<оследних> н<овостях>» 8, а <в>
«Возрождении», кажется, 5.
Выпустить 1-ю книгу раньше июля мы никогда не предполага-
ли, т. к. никак по техническим причинам этого сделать не смогли
бы и никому этого не обещали. «Посл<едние> нов<ости>», заклю-
чив с нами договор о рекламе издания, получили от нас обещание,
что 1-я книга будет не позднее конца июля, ТАК ОНО И БУДЕТ.
Первыми стали объявлять П<олное> с<обрание> сочинений
«П<оследние> н<овости>», хотя я их просил объявлять С<обра-
ние> с<очинений> и так в нашем с ними договоре. Но и «Петропо-
лис», и мы считаем правильным указывать П<олное> с<обрание>
с<очинений>, т.к. публика никак не разбирается в П<олном> с<об-
рании> с<очинений> и С<обрании> с<очинений> и всегда охот-
нее подпишется на П<олное> с<обрание> с<очинений>, хотя это
не значит, что будет дано ВСЁ, что автор написал.
Ничего страшного нет в том, что в объявленных 10 т<омах>
(обещали мы 120—130 печ<атных> листов, а дадим 140, а может
быть, и 150 печ<атных> л<истов>) не поместить всего того, что
вышло хотя бы за рубежом. Мы ведь условились с Вами, что, когда
будет подходить к концу издание означ<енных> 10 томов, мы объя-
вим о выходе 2—3, а может быть, и больше томов, которые будут
даны таким же шрифтом, размером, на такой же бумаге и внешним
видом, как и само собрание.
Было бы, конечно, хорошо издавать томики по 17—18 печ<ат-
ных> листов или лучше собрание сделать в 12 томах, но, дорогой
Иван Алексеевич, это значило бы, что собрание стоило бы издать
не 50 т<ысяч> франков, а на 1/3 больше, т. е. 65—67 т<ысяч> фран-
ков и пришлось бы соответствующе удорожить подписку, а мы счи-
таем, что этого никак в настоящее время нельзя. Мы уж и так по-
146
Дела издательские, мучительные...
шли Вам навстречу, давая в томиках до 15-ти листов, вместо обяза-
тельных по контракту с Вами 12—13-ти, что нам обойдется не ме-
нее 7000 франков против сметы больше.
Дайте нам для 2-го и 3-го тома материала по 14—15 листов. И
мы наберем их такими.
Образцом для всего собрания будет первый выпущенный нами
том, и мы не сомневаемся, что Вы будете вполне удовлетворены.
Следует иметь в виду, что собрание выпускается под маркой «Пет-
рополис» и в первый раз по старой орф<ографии>, а книги ВСЕ,
вышедшие (а их немало) под этой маркой, отличались своей хоро-
шей внешностью, набором и т.д. Лицом в грязь не ударим.
Пишу одновременно в Берлин, и по получении оттуда сообра-
жений Петрополитанцев Вас немедленно уведомлю.
Примите, дорогой Иван Алексеевич, наш искренний привет
«Дом книги»
1 В парижских газетах были помещены объявления об откры-
тии подписки на «Полное собрание сочинений И. Бунина в десяти
томах». Это объявление регулярно публиковалось в «Последних
новостях» с 9 июня 1934 г., в «Возрождении» с 14 июня 1934 г.
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс> 23. VII.34
Дорогой Михаил Семенович.
Получил еще несколько полос корректуры — и продолжаю в
полном изумлении разводить руками: зачем мне их присылать, зая-
вив, что их не надо читать?! И когда же, наконец, будет корректура в
листах — та, которую надо читать?! Большей муки я не испытывал
ни с одним в мире издательством! Это сплошная пытка — многоме-
сячная! — посулами, обещаниями, никогда неисполняемыми! Если
так будет продолжаться и впредь, не вините меня, если я пойду на
решительный разрыв с «Петрополисом». Терпение мое приходит к
концу. Пожалуйста, известите об этом Берлин категорически.
Известите и о том, что корректуру я хочу читать и первую (в
полосах) и вторую (в листах). Это мое решение, конечно, к «Мити-
ной любви» уже не относится. Но что до дальнейших томов (и в
первую очередь до «Деревни»), то оно незыблемо: ибо кое-какие
147
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
поправки я непременно должен буду делать — невзирая на те, что
уже сделаны в оригинале: в корректуре все всегда гораздо видней.
Привет — и просьба не сетовать на меня за резкости. «Петро-
полис» ангела может вывести из терпения.
Ваш Ив. Бунин.
В левом верхнем углу письма пометка М. С. Каплана: «Действи-
тельно безобразный человек. Прошу письмо вернуть МК»
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
Париж, 27.7.34 г.
Господину И. А. Бунину в Париже
Дорогой Иван Алексеевич.
Отвечаю на Ваше письмо от 23 с<его> м<есяца>.
«Петрополис» лучше всего отвечает на Ваши, никак не заслу-
женные ими укоры, посылкой Вам пакетика за пакетиком с оттис-
ками сверстанной корректуры, которую, надеюсь, Вы со своей сто-
роны не задерживаете.
Если Вам угодно в дальнейшем получать и первую корректуру,
охотно будем ее Вам посылать, но должен Вам еще раз подчерк-
нуть, что ВСЕ АВТОРСКИЕ поправки будут производиться за Ваш
счет. Надеюсь, что Вы не будете вносить столько поправок в каж-
дую корректуру, которые служили бы основанием для типографии
выпускать томики с запозданием. Мы связали типографию контрак-
том, и она должна выпускать сданный для набора том в известный
срок, если только не будет много АВТОРСКИХ поправок.
Подписка на собрание идет, увы, довольно слабо.
С искренним приветом
Ваш «Дом книги»
148
Дела издательские, мучительные...
И. А. Бунин — М. С. КАПЛАНУ
<Канны>
Опять никакой корректуры уже дней десять! Дорогой Михаил
Семенович, что же это такое? А книга К. И. Зайцева* 1, выход которой
обещан был в середине июня\
12.VIII.34 Ив. Б.
В правом верхнем углу открытки пометка М. С. Каплана: «До-
рогие, что же действительно ему ответить? МК. 14.VIII.34».
1 Кирилл Иосифович Зайцев (архимандрит Константин; 1887—
1975) — экономист, юрист, литературный критик, богослов. В эмиг-
рации с 1920 г. Член редакционного комитета парижской газеты
«Россия и славянство». С 1934 г. в Харбине, затем в Шанхае, с 1948 г.
в США, где принял монашество, с 1954 г. — архимандрит. В 1930-х гг.
общался с Буниным, написал о нем книгу: Зайцев К И. И. А. Бу-
нин: Жизнь и творчество. Берлин: Парабола, [1934]. Вышла в свет 7
сентября 1934 г. Бунин был единственным писателем, которому при
жизни в эмиграции была посвящена отдельная книга. Вероятно,
вопрос Бунина о книге Зайцева был связан с тем, что Каплан пред-
ставлял в Париже и издательство «Парабола».
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
14.8.34 г.
Господину И. А. Бунину в Грассе.
Дорогой Иван Алексеевич.
Получил только Вашу открытку от 12 с<его> м<есяца>.
«Передав» Вас непосредственно для сношений по тому «Мити-
на любовь» с Берлином, я как-то отошел от этого дела и теперь
сожалею. Сегодня же пишу в полагающемся тоне в Берлин (наде-
юсь, что Вы не делали в сверстанной корректуре таких поправок,
что ломали верстку, и этим сами не были причиной задержки) и
надеюсь через 3—4 дня все выяснить. Впредь придется опять все
делать через меня.
Книга Зайцева сверстана и, кажется, уж напечатана, задержка
только в фотографиях, которые нам прислали не полностью. Все
сделано, чтобы книга вышла в ближайшие дни.
149
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
«Митина любовь» обязательно будет разослана в этом месяце,
если Вы только не задержите Вашими поправками.
С искренним уважением и приветом.
Ваш «Дом книги»
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
Вот, Михаил Семенович, копия письма, которое я нынче посы-
лаю экспрессом в Берлин. Письмо «Петрополиса» к Вам удержи-
ваю пока у себя.
4.IX.34
Издательству «Петрополис» в Берлине.
Милостивые государи.
Только что получил от г. Каплана Ваше письмо к нему, касаю-
щееся моего с Вами дела. Возражаю, во-первых, против неточнос-
ти, которая есть в этом письме относительно поправок, будто бы
сделанных мной в корректуре «Митиной любви» так, что пришлось
«ломать» верстку — по моей якобы вине. Таких поправок я не де-
лал, ломать верстку из-за меня Вам не было надобности, — говорю
это совершенно уверенно, ибо знаю типографское дело. Вы долж-
ны были только выправить ее, сделать в ней передвижения. Но я ли
вынуждал Вас к этому? Нет, к этому вынудила Вас та небрежность,
с которой Ваша типография верстала книгу — сделав совсем не-
равномерные пролеты между главами, поставив заглавия вещей,
составляющих книгу, на разных уровнях — и т.д. Но оставим это
первое пока в стороне — будем об этом спорить тогда, когда мы
будем решать этот вопрос с доказательствами в руках, т.е. когда
Вы предъявите мне корректурные листы с моими поправками и
знающие люди докажут Вам мою правоту в этой частности. Сей-
час гораздо важнее для нас с Вами не частное, а общее, — второе,
т.е. вопрос: какие вы можете мне дать твердые гарантии насчет того,
что «оставшиеся 7 месяцев для выполнения соглашения» безуслов-
но достаточны Вам? Опыт предыдущих 5 месяцев не позволяет мне
продолжать дело без таких гарантий. Посему извещаю Вас: оста-
новить выпуск «Митиной любви» я не претендую; но при непре-
менном условии: Вы должны прислать мне для просмотра те после-
дние листы ее, кои Вы мне не дослали, равно как титул, шм<уц>ти-
тул и проект обложки; я этого ничего не видел — и, если будут ляп-
750
Дела издательские, мучительные...
сусы в тексте последних листов, а обложка (которая, согласно на-
шему контракту, должна быть одобрена мною) не удовлетворит
меня, я должен буду заявить об этом в печати.
Затем: прошу Вас набирать «Деревню» только в том случае, если
Вы действительно сможете дать мне вышеуказанные гарантии; ина-
че — что же будет? Я буду настаивать на расторжении контракта и
надеюсь, что Вы должны будете уступить мне: к чему же тогда тра-
титься Вам на этот набор? И наконец: без этих гарантий я никак не
могу продолжать посылать Вам материал.
На днях я надеюсь быть в Париже. Там я и мой адвокат1 будем
иметь решительный разговор с г. Капланом. Будьте же добры не-
медля списаться с ним и дать ему те или иные возможности — или
урегулировать (а значит, и продолжать) дело, или покончить, т.е.
ликвидировать его миром, без неприятностей.
С совершенным почтением
Ив. Бунин
4 сентября 1934 г.
Villa Belvedere, Grasse, A.M.
Письмо напечатано на машинке, первые строки, обращенные к
М. С. Каплану, написаны от руки.
1 Вероятно, имеется в виду Михаил Львович Кантор (1884—1970) —
поэт, литературный критик, юрист. С 1923 г. жил в Париже, пред-
положительно — выполнял обязанности адвоката Бунина.
* * *
Г. М. С. Каплану в Париже. Копия письма, посланного мною
экспрессом издательству «Петрополис» в Берлине.
Милостивые государи.
Сегодня, 9 сентября 1934 г., я получил от Вас 2 экземпляра 7-го «тома»
собрания сочинений, Ваше письмо от 6-го сентяб<ря> и письмо Ваше-
го представителя в Париже М. С. Каплана от 7-го сентября, который
пишет мне: «Получил известия из Берлина, что первая книга собрания
Ваших сочинений готова и может быть разослана. Так как Вы хотите
непременно видеть раньше последние страницы книги и обложку, про-
сил Берлин послать Вам срочно готовую книгу и не выпускать ее в свет,
пока не будет получено от Вас официальное одобрение».
В ответ на все эти посылки, спешу известить Вас этим письмом-
экспрессом, что одобрения на выпуск в свет вышеназванного тома я
дать не могу. Более того: я категорически протестую против выпус-
151
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
ка его. Вы знаете, что гласит 4-й параграф нашего с Вами контракта:
«Редактирование всего издания собрания сочинений Бунина предо-
ставляется автору». Пользуясь этим правом, я составил 7-й том моих
сочинений из 2-х книг, изданных мной в свое время в Париже под
заголовками: «Митина любовь» и «Солнечный удар». Вы нашли, что
том, составленный таким образом, будет слишком велик, после чего
пришли со мной, при посредстве писем г. Каплана (имеющихся у
меня в наличности), к соглашению: определить размер этого тома в
15 листов, каковым соглашением я и воспользовался, давши Вам для
набора и печати полностью книгу «Митина любовь» и первые 80
страниц книги «Солнечный удар», то есть следующие мои произве-
дения: «Солнечный удар», «Ида», «Мордовский сарафан», «Дело
корнета Елагина» и «Страшный рассказ». Это отвечало моим ре-
дакторским идеям, давало тому желательный для меня характер, и
Вы приняли его и таким образом дали мне полную уверенность, что
вышеназванный том будет иметь именно то содержание, которое я
считал необходимым по соображениям литературным и материаль-
ным. За целых пять месяцев, исгекших с того времени, как я послал
Вам весь материал для этого тома, Вы ни единым словом не обмол-
вились против размера и содержания его, — судите же после этого,
каково было мое изумление при получении мною от Вас той кни-
жечки в 11 листов, на которой стоит: «Собрание сочинений И. А.
Бунина. Том VII. Митина любовь. Солнечный удар», — ив которой
из всей книги «Солнечный удар» я нашел только один первый рас-
сказ, а все прочие 4 рассказа Вами выкинутыми без всякого даже
предупреждения меня о таком поступке, нарушившем все мои лите-
ратурные и материальные интересы касательно этого тома.
Повторяю: согласиться на выпуск его в свет я никак не могу, о
чем и ставлю в известность Вас, г. Каплана и моего парижского
адвоката. Если Вы не примете во внимание этого моего заявления
и не постараетесь урегулировать вопроса хотя бы насчет того 7-го
тома, благоволите учесть все те чрезвычайно серьезные для Вас
последствия, кои вытекут отсюда.
С почтением
Ив. Бунин
9 сентября 1934 г.
Grasse, А. М.
Письмо напечатано на машинке, первые строки, обращенные к
М. С. Каплану, написаны от руки. В итоге издательство выполни-
ло требование Бунина: все перечисленные в письме рассказы были
включены в 7-й том.
152
Дела издательские, мучительные...
И. А. БУНИН — ИЗДАТЕЛЬСТВУ «ПЕТРОПОЛИС»
Villa Belvedere, Grasse, A.M. 29.IX.34
Милостивые государи, все-таки очень прошу Вас добавить к
«Деревне» и «Суходолу» те 2 листа стихов, которые я послал Вам в
свое время. Иначе — куда я их дену? Нарушится вся постройка сле-
дующих за «Деревней» томов! Прошу Вас об этом во имя наших
общих интересов.
С почтением
Ив. Бунин
P.S. Жду во всяком случае Вашего ответа по этому вопросу.
* * *
Издательству «Петрополис» в Берлине
Милостивые государи.
Получил Ваше письмо от 1 октября и корректурные листы (стра-
ницы 180—212), включ<ающие> окончания «Митиной любви» и
«Солнечного удара». Возвращаю Вам их нынче же, экспрессом.
Два листа стихов, кои я предлагал Вам прибавить к книге «Де-
ревня» и «Суходол» (т.е. ко II тому), мною от Вас получены на-
бранными. Не знаю, как с ними поступить, куда их девать: Вы пи-
шете, что готовы их прибавить, но прибавляете: «Сговоритесь с
М. С. Капланом о расчетах». Это значит — Вы готовы их приба-
вить за мой счет. Как, я еще должен платить Вам, кои издаете все
мои сочинения на таких невиданных условиях — до поры до вре-
мени не давая мне ни копейки! — Ни о каком моем счете, за счет и
речи быть не может.
Жду возврата всех моих портретов-<э/^гшу<х7<ж уже использо-
ванных Вами.
Жду корректурного оттиска портрета, прилагаемого к «Дерев-
не», равно как и титула и шм<уц>титула этой книги.
С почтением
Ив. Бунин
4.Х. 1934.
Villa Belvedere, Grasse, A.M.
153
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
И. А. Бунин — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс>
Многоуважаемый Михаил Семенович.
1) Я ни минуты лишней ничего не задерживал — все слал назад
в тот же день — и экспрессом! — прямо в Берлин, согласно просьбе
Берлина.
2) Не высылал 3-й книги потому, что все не верил, что «Пет-
р<ополис>» сдержит свое обещание (новое) выпустить хотя бы
«Мит<ину> люб<овь>» к 10 окт<ября>. «Петрополис» 6 месяцев
не выполнял контракта (и тем причинил мне огромный — всячес-
кий ущерб). Как ему верить?
3) Проспект я Вам выслал 5 месяцев тому назад. Поищите его.
4) Правки в «Деревне» — исключение. Это Вам убыток. А какой
убыток нанесли Вы мне, держа меня 6 месяцев под спудом вне рынка!
Давайте судиться — я Вас разорю. Это все совершенно серьезно.
Ив. Бунин.
7.Х.34
P.S. «Мит<ина> люб<овь>» давно кончена, половину «Дерев-
ни» — в листах — нынче шлю.
М. С. КАПЛАН — И. А. БУНИНУ
12.Х. 1934 г.
Господину И. А. Бунину в Грассе.
Дорогой Иван Алексеевич.
Подтверждаем получение Ваших писем от 7 (открытка) и 8 с<е-
го> м<есяца>, равно как и рукописи 3-го тома собрания. Не отве-
тили Вам немедленно, т.к. ждали сообщений из Берлина о выходе в
свет т<ома> 7-го и списывались с центром относительно т<ома>
2-го. Сегодня получили сообщение, что т<ом> 7-й вышел в свет и
завтра Вам будет выслан Ваш экземпляр книги. Мы здесь ждем
книгу в понедельник-вторник и в четверг, объявив о выходе книги,
начнем рассылку такового подписчикам.
Как видите, сдержали данное обещание. Будет так и в дальней-
шем, если не будет задержки с Вашей стороны, а также, если с Вами
наладим вопрос относительно авторских изменений в рукописях.
154
Дела издательские, мучительные...
Т<ом> 2-й думаем выпустить не позднее, чем через 2 недели
после выхода в свет т<ома> 7-го. Поместим в таковом 2 листа на-
бранных для такового стихотворений. Это делаем, чтобы дать Вам
моральное удовлетворение. Том выйдет громадный (листов до 20-
ти) и влетит нам в копейку.
Теперь, дорогой Иван Алексеевич, позвольте относительно при-
сланной нам новой рукописи. Вы прислали нам т<ом> 3-й под на-
званием «Древний человек», а между тем было обещано и мы об
этом уже объявляли, что третьей книжкой по порядку выхода в свет
будет «ГОСПОДИН ИЗ С<АН>-ФРАНЦИСКО». Ведь прислан-
ный Вами том есть почти полностью содержание ранее вышедшего
тома «Крик»1 с прибавлением одного рассказа «Снежный бык». С
точки зрения хода подписки, будет катастрофичным выпустить этот
том, который «милые господа» разбазаривают по 3 франка, т.к.
его имеется повсюду на складах в большущем количестве, а нам
необходимо, пока мы не получим от подписчиков, большинство
которых платит в рассрочку, полностью за все собрание (требуется
доставить 4 тома для этого), давать те книги, которых нет на рын-
ке или те, которые, как «Арсеньев»2, очень дороги. Берлин и мы
здесь вместе с ними пришли в ужас, когда увидели рукопись 3-го
тома вместо «Г<осподина> из С<ан>-Фр<анциско>». Настоятель-
но просим Вас поэтому, дорогой Иван Алексеевич, СРОЧНЕЙШЕ
выслать прямо в Берлин рукопись «Г<осподина> из С<ан>-Фр<ан-
циско>» и нас об этом уведомить открыткой. Том же третий выпу-
стим 5-й книжкой, когда подписчики внесут все свои взносы. Очень
рассчитываем, что Вы не задержите высылкой тотчас же рукописи
«С<ан>-Франциско», которая будет набрана без задержек и выпу-
щена через самый короткий срок. Если у Вас «Г<осподин> из
С<ан>-Франциско» не готов, давайте немедленно другой том, но
только не «Розу Иерихона»3 и не «Грамматику любви»4, которых
на рынке сколько угодно. Между прочим, очень просим Вас пере-
тасовать рассказы этих томов, чтобы они не были похожи на ранее
выпущенные книжки. Ведь об этом мы с Вами говорили, и Вы нам
твердо обещали это исполнить.
Итак, нам важно иметь еще 2 тома, кроме 7-го вышедшего и
2-го заканчиваемого, после чего будем безоговорочно печатать лю-
бой, который Вы пришлете, т.к. нужно-то издать ведь все.
Прислав рукопись 3-го тома, Вы, дорогой Иван Алексеевич, ука-
зываете, что этот том «маленький». Каким же это образом. Ведь в
нем, кроме добавленного («Снежный бык») рассказа, не меньше 450
755
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
т<ысяч> знаков, а значит, будет без стихов не меньше 17 листов, а
по новому положению мы максимум должны давать в книжке 15
л<истов> прозы или 14 прозы + 2 стихов количества знаков, как в 7
томе. Мы понимаем, дорогой Иван Алексеевич, что Вам уместить
всего нельзя и в 150 листах, но просим Вас очень иметь в виду, что
цена на собрание была назначена исключительно низкая из расчета,
что будет 10 томов в максимум 125 листов, а повышать цену на под-
писку было бы безумием с нашей стороны. Ведь и так подписка пока
себя не совсем оправдала, несмотря на нашу исключительную рек-
ламную работу. Очень просим Вас считаться при составлении тома
с тем, что рукопись должна содержать МАКСИМУМ 380 тысяч зна-
ков, если считать, что таковой состоит только из прозы (15 листов).
Корректуры Вы просите впредь посылать Вам в сверстанном
виде. Это, конечно, было бы отлично, т.к. ускорило бы работу, но,
право, дорогой Иван Алексеевич, после тех ужасных авторских
правок, которые Вы сделали в пред<ыдущих> т<омах>, нам не-
много страшно посылать корректуру в сверстанном виде. Сделаем
это, если Вы так хотите, но будем принуждены очень Вас просить
считаться с тем, что ломка верстки допущена не будет.
Жалуется Берлин на то, что Вы выбросили из 2-го тома 1 шмуц-
титул и все пришлось заново патинировать5. Пожалейте же, доро-
гой Иван Алексеевич. Вот Вы собираетесь нас как-то разорять, а
Вы себя разорите, если будете в дальнейшем делать такие поправ-
ки, т.к. все будет Вам поставлено в счет.
Упреков никаких Вы Берлину теперь делать не можете, т.к.
«Петрополис» делает МАКСИМУМ того, что должен, и если бы
Вами была прислана рукопись «Г<осподина> из С<ан>-Фр<ан-
циско>», то через несколько дней имели бы уж первые корректуры
и этого тома. «Петрополис» не нарушал контракта, не выпустив
раньше томов, а теперь, пообещав, делает все в точности.
Вот, дорогой Иван Алексеевич, кажется, все. Забыл только на-
писать, что сегодня зак<азной> банд<еролью> вернул Вам Ваши
портреты и приложил оттиск портрета для т<ома> 2-го. Теперь жду
Ваш ответ и снова очень прошу вместе с рукописью «Г<осподина>
из С<ан>-Франциско» прислать нам план ВСЕГО СОБРАНИЯ для
проспекта. Мы таковой от Вас НЕ получали. Не получал и Берлин.
Неужели затерян в пути.
Примите, дорогой Иван Алексеевич, наш искренний привет.
С искренним уважением
<М. С. Каплан>
156
Дела издательские, мучительные...
14 Имеются в виду книги: Бунин И. А. Крик: [Рассказы]. Берлин:
Слово, 1921; Бунин И. А. Жизнь Арсеньева: Истоки дней. Париж:
Современные записки, 1930; Бунин И. А. Роза Иерихона: [Рассказы и
стихи]. Берлин: Слово, 1924; Бунин И. А. Грамматика любви: Избран-
ные рассказы. Белград, 1929. На обложке год издания: 1930.
5 То есть заново производить нумерацию страниц.
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс>. 14.Х. 34.
Дорогой Михаил Семенович.
Почему Вы не написали мне при получении от меня материала III
тома? Почему не подтвердили, что получили? Весьма прошу Вас об этом.
Затем: зачем уклонялись — и Вы, и Берлин — от прямого отве-
та насчет того, будут ли стихи при «Деревне»? Нынче получил пос-
ледние листы «Деревни» и, наконец, убедился, что стихов при ней
не будет. Прекрасно. Но я должен был знать это заранее. А то я
составлял III том в смысле стихов наугад.
Теперь, кроме подтверждения о получении Вами III тома, на-
стоятельно прошу сообщить тотчас же и определенно, идут ли при
нем все стихи, кои я приложил к нему? Они должны все идти при
нем — иначе невозможно. Но все же подтвердите и это. Иначе я
прекращу посылку материала.
Привет.
Ваш Ив. Бунин
* * *
<Ницца>
Тщетно жду, Михаил Семенович, авторских экземпляров «Ми-
тиной любви». Получил только 2. Почему?
Следующий том вышлю только тогда, когда получу точные све-
дения о судьбе III тома. Идет он целиком, т.е. со стихами, или нет?
Почему держите меня опять в неопределенности? От себя скажу —
без стихов его нельзя пускать. Куда же я их дену?
23.Х.34
И. Бунин
157
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
И. А. БУНИН — ИЗДАТЕЛЬСТВУ «ПЕТРОПОЛИС>
<Грасс. 31 октября 1934>
Напоминаю издательству, что корректуру III тома {вторую, в
листах, вполне исправленную корректором издательства) жду вмес-
те с оригиналом.
С нетерпением жду известия, что именно решило выкинуть из-
дательство из прозы: «Захар Воробьев» или «Игнат». Не зная это-
го, не могу точно планировать следующего материала. (Повторяю:
стихов из этого тома выкидывать нельзя.)
Задержки по высылке мною материала происходят всегда от-
того, что издательство не сразу решает вопросы, берет оно том в
том виде, как я прислал, или в уменьшенном: идет переписка между
Парижем и Берлином, идет торговля со мной — и т.д.
С почтением
Ив. Бунин
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
Любезный мой Михаил Семенович, оригинал «Древнего чело-
века» я выслал Вам 8 октября. Итак, печатали Вы эту книгу ровно
2 месяца! И это без всяких моих правок! Твердо говорю: этому надо
положить конец.
Ваш Ив. Бунин
7.XII. 34
тел: Autenie 17-88 l,rue Jacgues Offenbach, Paris 16
* * *
<Грасс>. 9.1 1.35
Дорогой Михаил Семенович.
Сейчас получил V том («Господин из С<ан>-Фр<анциско>»). Раз-
вернул как нарочно на стихотворении, которое ценю особенно, —
стр<аница> 176, «Псалтирь», — и ахнул: стихотворение вдребезги
погублено — перепутаны строчки в середине, превращены в бес-
смыслицу. Шлю экспресс в Берлин, — чтобы вклеили бумажку на
титул, — поправку. Спешу и Вас просить о том же. М<ожет>
158
Дела издательские, мучительные...
б<ыть>, можете для экземпляров, уже полученных Вами, напечатать
такую же бумажку в Париже (какую Берлин сделает у себя, для сво-
их экземпляров)? — Текст этой бумажки прилагаю.
Ваш Ив. Бунин.
Ошибка в верстке на странице 176: сверстано:
В свет и жизнь облечет мою плоть!
Да возрадует дух мой Господь,
А надо:
Да возрадует дух мой Господь,
В свет и жизнь облечет мою плоть!
В правом верхнем углу письма пометка М. С. Каплана: «Отве-
тил на письмо Petropolis ему. 11.11. МК».
* * *
Г-ну Михаилу Семеновичу Каплану, Париж.
Многоуважаемый Михаил Семенович,
«Петрополис» точно издевается надо мной, пишет договоры со
мной — и затем не обращает никакого внимания на них, не выпол-
няет своих обязательств. Последний раз, в сентябре прошлого года,
Вы обязались выпускать в свет minimum один том моих сочинений в
месяц, на деле же выпускаете каждый том в 2 72, в 3 месяца. Повто-
ряю Вам: Вы наносите (и уже нанесли) мне большой ущерб — лите-
ратурный и материальный. И последний раз предупреждаю Вас: это-
му пора положить конец. Если Вы не выпустите мой следующий том
в месяц, я больше материала «Петрополису» не дам ни страницы.
Прошу Вас известить об этом Берлин. Уважающий Вас
Ив. Бунин
Grasse, А. М. 10 февр<аля> 1935 г.
Еще одна грубая опечатка в V томе («Господин из С<ан>-
Фр<анциско>») — на странице 200: «Песенька» вместо «Песенка».
Вверху письма карандашные пометки М. С. Каплана: «Прошу
вернуть с Вашими для меня замечаниями, тогда ему отвечу», «Где
оттиск <?> для Зурово? Это также имеет свое значение». В письме
обведена в кружок цифра «2 72», вынесена вверх стрелка и отмече-
но: «здесь он прав!».
159
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
21.2.35 г.
Господину И. А. Бунину в Грассе.
Дорогой Иван Алексеевич.
Подтверждаю Ваше письмо от 10 и открытку от 12 с<его> м<е-
сяца>.
«Последнее свидание» по имеющимся у меня сведениям закон-
чено набором, на днях будет выправлено, сверстано, и Вы получи-
те корректуру для подписания к печати. Как видите, не сидят Пет-
рополитанцы сложа руки и работают, чтобы скорее шел один том
за другим. Будь у нас рукопись «Арсеньева», на будущей неделе
начали бы набирать таковую, но Вы почему-то всякий раз, когда
начинаю просить у Вас рукопись след<ующего> тома, начинаете
нервничать и не посылаете рукописи.
Очень прошу Вас, дорогой Иван Алексеевич, прислать мне ру-
копись не только «Арсеньева» — этот том прошу обязательно в
первую очередь, — но также и следующую за ним. Когда будет на
руках 2—3 рукописи, я смогу двигать дело быстрее.
Очень прошу теперь в точности указать содержание и осталь-
ных томов, как Вас просил. Нам это АБСОЛЮТНО необходимо
для собрания.
Какой том будет НЕИЗДАННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ. Не мо-
жете ли Вы таковой нам послать вместе с первым томом «Арсенье-
ва», который ждут от Вас без дальнейшей задержки, т.к. иначе пой-
дет в набор другая книга.
Очень на Вас рассчитываю и прошу принять мой искренний
привет.
Ваш <М. С. Каплан>
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс>. 23.11.35
Дорогой Михаил Семенович.
Совершенно не понимаю, почему «Петрополис» оставил без
всякого ответа мое (заказное) письмо. К чему же поведет это мол-
чание? Если я вообще не получу никакого удовлетворяющего меня
ответа до 1-го марта, напечатаю 3-4-го письмо в газете, расскажу
160
Дела издательские, мучительные...
все, что произошло. Поймите меня, пожалуйста: канителиться с
остальными 6-ю томами еще полтора года (ведь каждый том берет
3 месяца) я совершенно не могу, никак не могу. Денег нет? Займите,
заложите себя, жен и детей! Но взятое на себя обещание исполните!
Нельзя его не исполнить — и ради меня, и ради подписчиков.
Ваш Ив. Бунин
Бумага в последней книге прямо ужас!
P.S. И ведь не видно никакого улучшения дела: «Посл<еднее>
свид<ание>» дал Вам 11 декабря. И доныне ни листка корректуры!
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
25.235 г.
Господину Ивану А. Бунину <в> Грассе.
Дорогой Иван Алексеевич.
Получил Ваше письмо от 23 с<его> м<есяца> и не могу не вы-
разить в свою очередь удивление, что Вы ждете какой-то особый
ответ на Ваше заказное письмо от 10-го, я Вам подтвердил таковое
своим письмом от 21 с<его> м<есяца> и просил не нервничать, а
дать нам возможность, ПОЛУЧАЯ ОТ ВАС ВОВРЕМЯ РУКОПИ-
СИ, КОТОРЫЕ ВЫ АВТОМАТИЧЕСКИ ЗАДЕРЖИВАЕТЕ —
это должен подчеркнуть, выпускать том за томом.
Тон Вашего письма от 23 считаю совершенно недопустимым и
должен совершенно открыто Вам сказать, что прямо удивлен, как
Вы можете нам, Вашим издателям, писать такие письма. Уверен,
что Вы никогда не напишете такого письма скажем Вашему немец-
кому издателю Кассиреру, который издал Вам по сию пору только
1 том из всего собрания, которое он издает1. Да вообще иностран2
Как Вам писал, дорогой Иван Алексеевич, Петрополитанцы НЕ
СИДЯТ сложа руки. «Посл<еднее> свид<ание>» ПОЛНОСТЬЮ
НАБРАЛИ и не сегодня-завтра Вы получите СРАЗУ всю сверстан-
ную корректуру и, если Вы ее вернете без задержки, то через неде-
лю выйдет новый том. Следующий начали бы уж теперь набирать,
но Вы упорно не шлете нам рукописей.
Итак, жду от Вас СРОЧНО «Арсеньева» и другого тома руко-
пись, тогда до Пасхи будет у нас издано не менее 8 т<омов> всего
собрания.
161
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
Совершенно непонятно, как вдруг Вы могли найти, что в пос-
леднем томе другая бумага. БУМАГА БЫЛА КУПЛЕНА ПРИ
ЗАКЛЮЧЕНИИ с Вами договора целым стоком3 и уж, понятно,
одинаковая. Покажите эксперту, если Вы почему-то находите из-
менение качества.
Надеюсь, дорогой Иван Алексеевич, что Вы все-таки внемлете
моей просьбе и не будете впредь награждать нас малоприятными
письмами, а мы в свою очередь, ИМЕЯ ОТ ВАС РУКОПИСИ, сде-
лаем все зависящее, чтобы закончить издание собрания.
С искренним приветом и уважением
Ваш <М. С. Каплан>
1 Бруно Кассирер (Cassirer; 1872—1941) — немецкий издатель,
основатель издательства «Бруно и Пауль Кассирер», с 1902 г. —
единственный владелец. В 1934 г. в Берлине издал на немецком языке
роман Бунина «Жизнь Арсеньева» («Истоки дней»), в этом изда-
тельстве по-немецки вышли еще два тома произведений Бунина:
«Грамматика любви» (1935) и «Деревня» (1936).
2 Так в оригинале.
3 Здесь — со склада одной массой.
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс> 2.III.35
Многоуважаемый Михаил Семенович.
Ваше письмо, полученное мною вчера, я отослал М. Л. Канто-
ру1 — для последнего разговора с Вами. Последний раз предупреж-
даю Вас — вести дело так дальше я не могу и не хочу. Если Вы не в
состоянии выполнять договор, Вы должны отказаться от него.
Корректуру «Послед<него> свидания», — которое я сдал Вам
11 декабря, получаю по 20 листочков. Не получил еще и половины
книги. А уже идет март. Значит, эта книга выйдет на четвертом
месяце. Недурно! J’en ai assez1 2 3 * * * * * * * 11.
С совершенным почтением
Ив. Бунин
162
Дела издательские, мучительные...
В левом верхнем углу письма карандашная пометка М. С. Кап-
лана: «Друзьям для ознакомления, до ответа просьба вернуть. МК
4.Ш.35». От слова «Многоуважаемый» отведена стрелка и отмече-
но: «На этот раз многоуважаемый! Ну и тип!».
1 См. прим. К письму от 4.IX.1934.
2 С меня довольно, мне это надоело (фр.).
* * *
<Грасс>. 3.III.35
Хотя я Вам уже 100 раз писал и говорил это, многоуважаемый
Михаил Семенович, Вы все почему-то ошибаетесь — опять уведом-
ляете меня, будто я задерживаю корректуру. Посему повторяю еще
раз: никогда не задерживал — и не задерживаю — посылаю назад в
день получения, в крайнем случае — на другой день — и всегда
экспрессами. «Мне пишут из Берлина, что Вы не возвращаете кор-
ректур». А Вы не всему верьте, что пишут.
С почтением
И. Бунин
P.S. Вы пишете еще, что «срочно» ждете «Арсеньева». Значит,
продолжаете думать, что я все шучу, пиша Вам письма. Напрасно.
Ничего не будет — до Вашего нового обязательства и притом та-
кого, пренебречь которым еще раз Вы уже не сможете.
И. А. БУНИН — ИЗДАТЕЛЬСТВУ «ПЕТГОПОЛИС»
1, rue Jacques Offenbach Paris 16
10 апр<еля> 1935
Издательству «Петрополис»
Милостивые государи.
По новому нашему условию — третьему уже! — Вы «обязаны до-
ставить автору весь набор в сверстанном виде, с тщательно выправ-
ленной корректурой в течение 3 недель по сдаче автором рукописи».
Позвольте Вам заметить, что Вы доставляете мне набор по час-
тям и с корректурой далеко не тщательной. Кроме того, срок в 3
недели не соблюдаете: нынче истекло 3 недели со времени сдачи
163
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
мной рукописи (сдана 19 марта, в чем у меня имеется расписка
г. Каплана), а корректуры я получил всего половину. Это опять нару-
шение наших бесконечных условий! Предупреждаю Вас твердо: если
дело будет так продолжаться, я через несколько дней воспользуюсь
5-м пунктом нашего нового условия. Мне наскучило писать эти ус-
ловия бесплодно, Вы обращаетесь со мной слишком небрежно.
С истинным почтением
Ив. Бунин
И. А. Бунин — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс> 20. VI.35
Дорогой Михаил Семенович.
Нынче отослал в Берлин для печати IX-й том. Называется «Ци-
кады». Это — конец «Солнечного удара» и «Божье древо». Печа-
тается за мой счет. Набирать и печатать надо без задержек — ина-
че не заплачу ни копейки.
Давно прошу Вас: пришлите мне отчет по распространению
«Собрания». Очень прошу снова. Конец «Арсеньева»* 1 получил толь-
ко нынче. Опять безобразие, неисполнение условия!
Ив. Бунин
В письме имеются карандашные пометки М. С. Каплана: абзац
со слов «Давно прошу Вас...» подчеркнут и вынесена стрелка вверх
с замечанием: «Сообщите для него данные и верните мне настоя-
щее. МК». В словах «...иначе не заплачу ни копейки» обведены в
кружок «не» и «ни».
1 Имеется в виду 11-й том Собрания сочинений — «Жизнь Ар-
сеньева».
164
Дела издательские, мучительные...
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
28.6.35 г.
Господину И. А. Бунину, Грасс.
Дорогой Иван Алексеевич.
Списавшись с Берлином, отвечаю на Ваше п<исьмо> от 20 с<е-
го> м<есяца>.
Рукопись «Цикад» в Берлине получена, но просят Вам написать,
что верстку Вы получите только 21-го июля и никак не раньше. Удив-
ляет Ваша фраза, что Вы не уплатите денег, если точно в срок книга
не будет выпущена. Когда же, наконец, Вы перестанете нам писать
письма в таком стиле. Ведь видите, что мы делаем все возможное,
чтобы закончить собрание. «Арсеньев» сегодня заканчивается печа-
танием, в начале буд<ущей> недели будет разослан, и т<аким> о<б-
разом> выпущено в свет 8 т<омов>, и это несмотря на все трудности
зарубежного изд<ательского> дела. Большего требовать, кажется,
трудно, ибо ни франц<узское>, ни нем<ецкое>, ни англ<ийское>
изд<ательства> так, при наших условиях, не могли бы гнать.
Просят Вам, кроме того, указать в сданном для печ<ати> т<о-
ме> бесконечное количество отрывков, и каждый отрывок начина-
ется с новой страницы, а ведь типография считает работу полистно,
что в свою очередь просим Вас иметь в виду, т.к. из такого же расче-
та и Вам будем считать этот платный том. Повторяю то, что Вам уж
писал по поводу задержки в день-другой с выпуском т<ома> XI. Ведь
Вы прислали часть верстки с опозданием, и это также задержало
выпуск. Писал я Вам также, что было в это время и немало празд-
ничных дней в Германии, когда тип<ографии> не работали.
Позвольте опять просить Вас прислать 180 франков за поме-
щенный портрет в т<оме> XI. Прошу снова дать также распоряже-
ние Кассиреру, чтобы уплатил «Петрополису» за Ваш счет 120 фран-
ков за книги Зайцева1.
Что касается отчета, то «Петрополис» готовит для Вас тако-
вой, и в начале июля Вы получите справку о ходе подписки (увы,
далеко недостаточной) и продажи собрания.
За себя прошу прислать мне 2-ю половину причитающейся мне
по выписке суммы. Ведь, кажется, достаточно времени я ждал. Вы
просили по телефону повременить, но до каких же пор. Очень нам
сейчас нужны деньги.
Примите мой искренний привет.
«Дом книги» М. С. Каплан2.
165
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
1 По-видимому, речь идет о взаиморасчетах между двумя бер-
линскими издательствами «Парабола» и «Петрополис» относитель-
но книги К. И. Зайцева (см. прим, к письму от 12.VIII.1934). Из
переписки можно понять, что Бунин купил часть тиража этой кни-
ги, а расплатилось за них издательство «Петрополис», которое те-
перь и просило возместить эту сумму за счет тех денег, которые
писателю должен был немецкий издатель Б. Кассирер.
2 Здесь инициалы и фамилия М. С. Каплана напечатаны на ма-
шинке.
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Грасс>. 1.VII.35
Дорогой Михаил Семенович.
Получил Ваше письмо от 28-го июня.
Совершенно не понимаю, почему именно я получу верстку «Ци-
кад» только 21-го июля? «Цикады» посланы мною в Берлин уже де-
сять дней тому назад. Почему же опять нарушение условия? Чем
«Цикады» отличаются от прочих моих книг перед лицом типогра-
фии? Бог мой, как мне наскучило все это! И Вы же на меня опять
обижаетесь! И опять твердите о трудностях «зарубежного дела»! Да
разве Вы не знали об этих «трудностях», когда брались за издание
«Собрания», а потом писали со мной все новые и новые условия,
давали мне опять и опять обещания? А вот с меня требуете точности
во всем, хотя ведь и я в тех же трудностях зарубежных, как и Вы.
То, что в «Цикадах» «бесконечное количество отрывков», как
Вы выражаетесь, — хотя это вовсе не «отрывки», — я знаю. Знаю и
то, что «каждый отрывок начинается с новой страницы» и что «ти-
пография считает работу полистно» (хотя все типографии берут
всегда за страницы стихов, напр<имер>, т.е. за страницы, не сплошь
заполненные текстом, дешевле). Не беспокойтесь, — заплачу все,
что полагается. Только будьте добры как можно скорее написать в
Берлин, чтобы меня тоже как можно скорее известили, сколько
приблизительно в «Цикадах» листов по ихнему подсчету.
Теперь о деньгах. Вы просите: 1) 180 фр<анков> за портрет в
томе Х1-м, 2) 120 фр<анков> за книги Зайцева и 3) 2-ю половину
причитающейся Вам «по выписке» суммы. Будьте добры обратиться
166
Дела издательские, мучительные...
с этим к М. Л. Слониму1. Поговорите с ним и насчет моих будущих
плат за «Цикады» через Кассирера1 2. Я ему об этом писал, он Вам
скажет, что именно.
Ваш Ив. Бунин
P.S. Дело с Кассирером надо обделывать поскорее, ибо идут
каникулы.
В правом верхнем углу письма отметка М. С. Каплана: «Фон-
даминским».
Илья Исидорович Фондаминский (литературный псевдоним Бу-
наков; 1880—1942) — общественно-политический деятель, публи-
цист, издатель. С 1919 г. жил в Париже, соредактор журналов «Со-
временные записки», «Новый град». Вероятно, Каплан хотел пока-
зать письмо Фондаминскому (и его жене), имевшему «издательс-
кий» опыт общения с Буниным.
1 См. прим. 5 к письму от 10.IV. 1934.
2 Как и в письме от 28.VI. 1935 речь идет о взаиморасчетах меж-
ду издательствами, где печатались произведения Бунина.
* * *
25, Av. De Villaine Beausoleil, A.M.
28 ноября 1938 г.
Милый Михаил Семенович.
Хочу издавать книгу моих новых рассказов1. Хочу печатать сам,
ибо вы, издатели, все звери. Но надо отдать ее на распространение.
Могу отдать Вам, если Вам это угодно. Если угодно, сообщите мне
Ваши условия.
И еще: у кого посоветуете печатать? Кто сделает мгновенно
(именно!) и красивей всего?
Жму руку.
Ваш Ив. Бунин
P.S. Думаю скоро быть в Париже, но все-таки ответьте мне.
P.P.S. Знаете ли Вы г. Леонтьева2 в «Петрополисе»? И причаст-
ны Вы теперь к «Петр<ополису>»?
1 Эта книга издана не была.
2 Лицо не установлено.
167
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
2 декабря 1938 г.
Господину И. А. Бунину в Босолэй
Дорогой Иван Алексеевич.
Подтверждаем Ваше любезное письмо от 28 ноября с<его> г<о-
да>.
Вы желаете сами издавать свою книгу, а нас, издателей, назы-
ваете зверьми. Значит, Вы сами хотите стать зверем. Будем очень
рады иметь в своей издательской среде такого зверя, как Вы.
На распространение возьмем Вашу книгу весьма охотно. Усло-
вия выработаем с Вами при личной встрече, когда Вы будете в Па-
риже. Не сомневаюсь, что с Вами легко договориться. Печатать
рекомендовать буду у нашего типографа, который единственный
имеет МОНОТИП, а не Линотип, как другие, а при Монотипе по-
лучается красивая книга, как при ручном наборе1. Сделает Вам
быстро, аккуратно и по цене нашего с ним договора на сотни пе-
чатных листов, а это значит по цене вне конкуренции.
Г. Леонтьева у «Петро<полиса>», насколько мне известно, ни-
когда не существовало. Фирма «Петро<полис>» теперь, кажется,
«в ликвидации». Рекомендую Вам написать туда официальное пись-
мо с требованием отчета, т.к. скоро, может быть, от этой фирмы
останется одно воспоминание. Мы свыше года как, слава Богу,
окончательно с ними развязались, и ничего общего с ними с тех
пор не имеем, раньше же были их представителями для Франции и
Бельгии, а они нашими для Германии.
Будем ждать Вас, а пока остаемся с глубоким уважением и при-
ветом
«Дом книги»
1 Монотип (буквоотливная наборная машина; 1897 г. США) от-
личается от линотипа (строкоотливная наборная машина; 1884 г.
США) тем, что облегчает корректуру и верстку, позволяя быстро
заменять знаки в соответствии с правкой.
168
Дела издательские, мучительные...
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Босолей>. 11. XI. 38
Дорогой Михаил Семенович.
Да, прежние владельцы «Петрополиса» ушли, но дело продол-
жается. Так и пишет мне Василий Васильевич Леонтьев: «В связи с
выбытием прежних владельцев и реорганизацией изд<ательст>ва
«Петрополис» я привлечен к редакции. Издательская деятельность
продолжается в полном объеме, и в ближайшее время, между про-
чим, выпускается новый однотомный Пушкин по старой орфогра-
фии с биографией, составленной Ходасевичем1. От ряда книжных
фирм и от частных лиц нам сообщается, что читатели с нетерпени-
ем ждут продолжения «Жизни Арсеньева», и мы просим Вас пре-
доставить издание этого продолжения нам».
Есть у меня и другое предложение — от Павловского, издателя
«Русских записок»2. Он желает издать две мои новых книги — «Ар-
сеньева» и сборник моих новых рассказов с уплатой мне за них аван-
сом в 3000 фр<анков> и с выплатой остальных 3000 по мере прода-
жи. Ввиду всего этого дело очень меняется: я твердо решил не тра-
тить своих денег на издание этих моих книг, если мы с Вами сгово-
римся насчет издания «Молодости Арсеньева» (книга новых расска-
зов меня сейчас мало занимает). В этом случае, т.е. в случае нашего
сговора, я готов отказаться и от Леонтьева, и от Павловского в силу
того, что я спешу выпустить «Молодость Арс<еньева>», а Берлин
дело, конечно, затянет, очень затянет, про Павловского же и гово-
рить нечего: печатать книгу в Шанхае (да еще без авторской коррек-
туры) просто ужасно. Посему предлагаю Вам: 1) выпустить книгу
по 2-ому пункту Вашего письма от 6 декабря («Мы сами издаем кни-
гу за свой страх и риск...») и выработать приемлемые для меня усло-
вия такого издания (Вы пишете: «договоримся лично, по Вашем при-
езде, о мелочах»: какие же это мелочи, дорогой мой!); 2) Дать мне
гарантии, что книга будет выпущена самое большее в месяц (В. А.
Лазаревский3 написал мне, что он выпустит ее даже в три недели).
Вот пока все (об остальном, конечно, будем говорить лично). Вид
книга должна иметь такой, как книга третья «Круга»4. Размер ее
будет не больше 160 страниц. До свиданья. Думайте. У меня насморк,
поэтому буду в Париже, вероятно, 17—18-го дек<абря>.
Ваш Ив. Бунин
169
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
1 Речь идет об издании: «Сочинения А. С. Пушкина» (Берлин:
Петрополис, 1938) со вступительной статьей В. Ф. Ходасевича
«Александр Сергеевич Пушкин».
2 Михаил Наумович Павловский — русский эмигрант, предпри-
ниматель, жил в Шанхае. «Русские записки» — ежемесячный обще-
ственно-политический и литературный журнал (Париж, Шанхай;
1937—1939). Первые номера выходили на средства граждан шан-
хайской русской эмиграции.
3 Владимир Александрович Лазаревский (1897—1953) — журна-
лист, публицист, издатель. Участник Белого движения. Основатель
газеты «Русская мысль», выходящей в Париже с 1947 г.
4 Имеется в виду книга: Круг: Альманах. Кн. 3. Париж: Дом
книги, 1938.
М. С. КАПЛАН — И. А. Бунину
19.12.1938 г.
Господину Академику И. А. Бунину в Каннах.
Дорогой Иван Алексеевич.
Получив Ваше письмо от 11 с<его> м<есяца>, ввиду того, что
Вы заканчиваете таковое «...буду в Париже, вероятно, 17—18...»,
я считал, что нет нужды писать Вам в Кот-д’Азюр, т.к. окончатель-
но обо всем поговорим уж здесь, а оказывается, как вижу из только
что полученного Вашего письма от 17 с<его> м<есяца>, Вы ждете
мой ответ.
«П<етрополис>». Повторяю, что фирма назначена к ПОЛНОЙ
ЛИКВИДАЦИИ (Пушкин — это дело длится уж год), все служа-
щие уволены, и к 1 апреля фирма должна прекратить свое суще-
ствование. О господах Леонтьевых в деле «П<етрополиса>» впер-
вые слышу. Все это, конечно, пишу Вам информационно.
Я хотел бы издать Вашу «Молодость Арсеньева», если мы смо-
жем с Вами договориться. Конкурировать ни с кем не собираюсь.
Особенно с господами Павловскими. Книгу издаем за свой страх и
риск, печатаем 750 экз<емпляров>, Вам бесплатно авторских 15
экз<емпляров>, 15 экз<емпляров> для отзыва, 10 экз<емпляров>
для нужд издательства (Депо Лэгаль, Библиотек Насиональ и т.п.).
Поступает в продаже всего 710 экз<емпляров>, 350 проданных эк-
170
Дела издательские, мучительные...
земпляров покрывают себестоимость книги, и мы никакого гоно-
рара с них не платим, с остальных же экземпляров уплачиваем Вам
10% с продажной цены, которая будет установлена совместно с Вами
(около 30 франков). Расчет мы даем ТОЧНО каждые 6 месяцев.
Книгу выпустим хорошо и под ранее выпущенные томики собр<а-
ния> соч<инений>. Выход книги в свет через месяц после сдачи
полностью рукописи в окончательной редакции. Об остальном, как
Вы сами пишете, при личной встрече.
Теперь жду Ваш телефонный вызов из Парижа с искренним ува-
жением и почтением остаюсь
<М. С. Каплан>
1 Издание 5 части романа «Жизнь Арсеньева» под названием
«Лика» вышло не у М. С. Каплана («Дом русской книги»), а в изда-
тельстве «Петрополис», но уже в Брюсселе в 1939 г.
И. А. БУНИН — М. С. КАПЛАНУ
<Париж. 21 января 1939>
Дорогой Михаил Семенович.
Денег сейчас у меня нет, почему и не ждите от меня сейчас упла-
ты того, что я должен «Дому книги»: подождите, будьте терпели-
вы... как терпелив был и есмь я в ожидании от «Петрополиса» и
отчетности, и хоть какой-нибудь платы за мои книги: ведь уже пять
лет прошло с подписания нами (мной и Вами) условия насчет их
издания. Вы скажете: «я теперь не имею с этим делом ничего обще-
го!» Но что мне до того, что Вы разошлись с «Петрополисом»?
Условие мое с ним подписывали Вы — и вот, за целых пять лет Вы
прислали мне только однажды клочок бумажки, на котором было
написано, сколько моих книг продано. А сколько продано их те-
перь, к нынешнему дню? С кем мне разговаривать теперь об этом,
как не с Вами? С кого требовать хоть грош за проданное, как не с
Вас? Вы скажете: «Да Вам пока ничего не причитается, вероятно!
Доходу с продажи Ваших книг, я думаю, еще нет!» Не могу думать
так, как Вы: не могу представить себе, что за пять лет, по всему
земному шару, где есть русские читатели (хотя бы и в весьма малом
количестве), не разошлись хотя бы 300, 400 комплектов моих книг!
171
Переписка И. А. Бунина с издательством «Петрополис»
А сколько стоит каждый комплект* ? Вот и посчитайте, приходит-
ся мне хоть сколько-нибудь или нет. И, повторяю, к кому же мне с
этим обращаться теперь, как не к Вам? Заранее знаю все, что Вы
мне ответите. Но все равно — остаюсь при своем мнении.
Приветствую
Ив. Бунин
1 За счет И. А. Бунина в «Петрополисе» вышли тома 9 и 1.0 9
томе см. письма от 20.VI. 1935 и от 28.VI. 1935. Том 1 «Храм солн-
ца» — получался по порядку 11-ми выходил за рамки первона-
чального договора о 10-томном Собрании сочинений.
* Не забудьте при этом, что ведь целых 2 тома изданы на мой счет1.
172
ИВАН БУНИН
В РУССКОЙ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ
1
«КИЕВСКАЯ ГАЗЕТА». 1902. 27 ноября.
На днях Киев посетил и выступил чтецом на студенческом ве-
чере один из молодых, довольно видных писателей нашего време-
ни, принадлежащий к литературной группе, в рядах которой чис-
лятся: Ан. Чехов, М. Горький, Л. Андреев, Скиталец — И. А. Бу-
нин, автор целого ряда рассказов и стихотворений, помещавшихся
на страницах лучших наших журналов.
Воспользовавшись кратковременным пребыванием поэта в
Киеве, мы поинтересовались узнать его взгляды на современные
литературные вопросы и с этою целью решили, как говорится, «про-
интервьюировать» петербургского <так!> гостя.
В 5 часов вечера, в воскресенье1, мы были у поэта, в квартире
проф. И. В. Лучицкого2. И. А. Бунин пригласил нас в кабинет. За-
няв места, мы приготовились к «атаке». Начался разговор с шаб-
лонных вопросов: откуда писатель прибыл, сколько раз был в Ки-
еве, как ему нравится город.
— Я только что из Москвы; виделся там с Горьким и получил
от него приглашение посетить его в Нижнем Новгороде, куда ав-
тор «Мещан» скоро уезжает3.
И разговор завязался о Горьком.
— Да вам, вероятно, неизвестно о декламаторском таланте на-
шего писателя, — сказал г. Бунин. — Мы и сами не предполагали
его до чтения пьесы «На дне», которую Горький лично прочел в
одном из наших литературных собраний4. Таких собраний у нас
несколько5, и одни из них — «понедельники»6 — происходят у Лео-
777
Иван Бунин в русской периодической печати
нида Андреева. Там собирается весь наш кружок, в том числе и
Шаляпин. Сюда впервые Горький привез свою рукопись и заявил
себя весьма талантливым чтецом.
— А скажите, Иван Алексеевич, как вам нравятся «Мещане» и
чем объясняется неудовлетворенность автора постановкой пьесы
на московской сцене7?
— Что касается меня лично, то «Мещан» я нахожу пьесой заме-
чательной, умной, интересной. А вот большая публика, так та меня
поражает своей странностью: она способна 5 часов сряду слушать
музыку, а посмотреть серьезную пьесу у нее терпения не хватает.
Так и «Микаэль Крамер» провалился8. На этот же раз, при первой
постановке пьесы, публика вдобавок была так взвинчена слухами
об архихудожественной отделке нового театра, что ожидала чего-
то особенного от этого первого спектакля, к которому и предъяви-
ла чрезмерные требования9. Зато «На дне», могу предсказать, бу-
дет иметь успех несомненный10.
— Скоро ли появится в печати эта пьеса?
— Да, скоро, очень скоро. Уже готовы даже обложки книги.
Выйдет пьеса в одной книге с «Мещанами» и составит, таким обра-
зом, 6-й том сочинений Горького11.
Далее разговор зашел о близком Горькому лице, г. Шаляпине.
— Возмущаются, — заметил Иван Алексеевич, — тем, что Ша-
ляпин назначил огромные цены на свой бенефис12. А того не хотят
знать, сколько благотворительствует этот артист. Да и цены высо-
ки только на первые ряды и ложи, так как Шаляпин знает, что по-
сетители этих мест — гг. Карзинкины, Морозовы13 — вышвырива-
ют деньги.
— Скажите, Иван Алексеевич, как Л. Андреев, что его здоро-
вье, почему он не был в Киеве на студенческом вечере?
— Андреев чувствует некоторое недомогание14. Впрочем, ведь
обещание свое он отчасти выполнил: прислал рассказ «Иностра-
нец», который и был прочитан артистом Булатовым на вечере. Вы
слыхали, знаете этот рассказ?
-Да.
— «Иностранец» скоро появится в печати. Кажется, в декабрь-
ской книжке «Русского богатства».
178
И. А. Бунин дает интервью
2
«ОДЕССКИЕ НОВОСТИ». 1902. 29 декабря.
IV
Спрашиваю С.А. Найденова.
— Зачем Вы приехали сюда?
Смеется.
— Жениться, — говорит, — хочу. Невесту приехал среди одес-
ситок выискать себе получше.
Слышите, mesdemoiselles? Примите это к сведению...
— С<ергей> А<лександрович>, конечно, шутит, — пояснил
г. Бунин. — Мы приехали отдохнуть после московской сутолоки.
Эта зима была особенно бурной. Горьковская пьеса, бенефис Ша-
ляпина, вечный нервный подъем, — вот мы и приехали в Одессу,
чтобы здесь забраться в какую-нибудь глушь, куда-нибудь к морю
и работать, работать, работать1.
Конечно, я при этом спросил:
— А какого рода Ваша теперешняя работа?
— С. А. Найденов будет писать новую свою пьесу2, а я закончу
свои переводы. Я перевожу теперь «Каина» и «Манфреда»3.
— А разве г. Найденов уже совершенно закончил новую пьесу
«Жильцы»? — продолжал я свой катехизис.
— О, да, — ответил автор «Детей Ванюшина». — Она уже почти
совершенно закончена. Так, разве две-три черточки. Пьеса пойдет
осенью в Художественном театре. Великим постом начнутся репе-
тиции...4 Теперь у меня есть в виду еще один любопытный сюжет —
из жизни культурного скита. Я сам, в бытность свою в Уфе — зате-
ял было устроить такой скит, но потерпел неудачу5, — ну, так вот
меня и прельщает этот сюжет6.
Расспрашивать о более детальных подробностях я счел не со-
всем деликатным, и разговор перешел на менее щекотливые темы.
— Правда ли, — спросил я, — что Шаляпин пишет теперь пье-
су, как об этом было оповещено в некоторых газетах?
Собеседники улыбнулись.
— Что за вздор! Ничего подобного. Дело началось таким обра-
зом. У нас в Москве имеется общество беллетристов. Называется оно
«Среда». Там у нас происходят самые интимные беседы, непринуж-
денные, простые, свободные. Читаются рефераты, ведутся споры, не
179
Иван Бунин в русской периодической печати
обходится, конечно, и без шутки. Вот Ф<едор> И<ванович> и ре-
шил завести особую книгу для наших, как он говорил, «глупостей».
— И скоро заполнилась эта книга «глупостей»?..
— Шаляпин написал в эту книгу свое шутливое произведение —
пьесу, где действующими лицами являются разные неодушевлен-
ные предметы7. Шутка эта предназначена была исключительно
для «тесного круга» его друзей, но про нее каким-то образом про-
ведали злодеи-газетчики, и в результате сенсационное известие:
«Ф. И. Шаляпин написал пьесу из жизни оперных хористов»...
V
В комнату вошел А. М. Федоров — и наша литературная беседа
оживилась. Заговорили о петербургских «литераторах-хлыстах» —
Мережковском и Розанове с братией их8, и вдруг вспомнили, что
есть нечто более важное, значительное и драгоценное, стоящее выше
минутной моды, нечто дорогое и близкое всем нам, всегда, и вчера,
и сегодня — вспомнили Чехова.
— Я слыхал, что он все хворает, — заметил я.
— Нет, теперь ему значительно лучше. Я недавно читал пись-
мо, которое он прислал своей сестре Марии Павловне — оно пол-
но бодрости и веселья9. Вообще, о Чехове составилось совершенно
неправильное представление как о холодном, наблюдающем, «по-
стороннем» человеке, — это задушевнейшая, открытая натура, чуж-
дая всякой лжи и притворства, артистически чуткая и восприимчи-
вая, — сказал г. Бунин. — В прошлом году я гостил у него с худож-
ником П. А. Нилусом — так мы за все время нашего пребывания
только и делали, что хохотали10. Говорят, когда Антон Павлович
был гимназистом — не было такого веселого и беззаботного маль-
чика^ как он>.
— Беззаботного! — удивился я. — Неужели и теперь в его сме-
хе есть беззаботность? Откуда же берется трагический дух его рас-
сказов? Откуда это серьезное и благоговейное отношение к жизни,
как к чему-то огромному, значительному и торжественному?
— Видите ли, это слишком сложная натура для того, чтобы ее
можно было определить каким-нибудь одним словом. Его отноше-
ния к людям проникновенны и глубоки. Он вкладывает слишком
много сердца в каждое самомалейшее отношение, он необычайно тре-
бователен и к себе, и к другим, но все это тонет у него в художествен-
180
И. А. Бунин дает интервью
ной роскоши его большого характера, в его вдумчивой и нежной люб-
ви ко всякому проявлению жизни.
У г. Федорова случайно оказалось письмо Чехова по поводу
новой, еще не вышедшей в свет драмы А<лександра> М<итрофа-
новича> — «Стихия»... Замечая, что эта драма нравится ему боль-
ше других произведений нашего поэта, Чехов говорит относитель-
но одной героини в пьесе: талантливый человек не может быть хо-
лодным...11
Сам он, которого не так давно Н. К. Михайловский называл
«художественным аппаратом», холодно изображающим все, что ни
попадается ему на глаза12, всею своею жизнью опровергает это свое
определение талантливого человека...
VI
Тут разговор принял хаотический характер.
Коснулись газетных ошибок и вспомнили о Скитальце.
Про него вот все пишут: босяк, босяк. А он никогда босяком и
не был. Он сначала был артистом в малорусской труппе, потом лет
десять сотрудником в самарской газете13, потом жил довольно обес-
печенной жизнью в Москве, — и никогда ни на какие исключи-
тельные положения не претендовал.
Боже мой, о чем только мы не говорили. Говорили и о новом
рассказе Андреева, что он совсем не типичен для андреевского твор-
чества14, и о том, что г. Найденову теперь 33 года15 и о том, что
пьеса Тимковского16 «Сильные и слабые», хорошо задуманная, —
выполнена очень примитивно, и о том, что Одесса необычайно кра-
сивый, но дорогой город, — так что, когда я, просидевши в гостях
у наших гостей около 2-х часов, возвращался домой — я не мог не
пожалеть о том, что мой катехизис, по необходимости, должен быть
так несистематичен и разнообразен.
3
«ОГОНЕК». 1910. 1 января.
Жизнь политическая и общественная, искусство и литература —
все в России пребывает теперь в таком печальном или постыдном
положении, что слишком трудно и тяжело говорить об этом.
Позвольте уклониться от ответа на ваш вопрос.
181
Иван Бунин в русской периодической печати
4
«ОДЕССКИЕ НОВОСТИ». 1910. 14 марта.
Волнуется литературная братия. Еще не затихли разговоры о
съезде писателей1, как возникла новая острая тема для горячих тол-
ков и споров.
Мы говорим о конфликте, инициатором которого является ли-
тературный критик К. Чуковский2. Событие это, само по себе, не
имеет, быть может, широкого общественного значения, но тем не
менее в нем много элементов, глубоко затрагивающих литератур-
но-издательскую среду. Пожалуй, много в этом неожиданно всплыв-
шем вопросе касается и интересов читательского мира. Скажем даже
больше, в столкновении, разыгравшемся сначала в стенах редак-
ции газеты «Речь», а затем перенесенном на более широкую арену
всероссийской печати, читатели не могут ограничиться второсте-
пенной ролью — зрителей...
На днях в нашей редакции собралось несколько литерато-
ров, среди которых находились известные писатели И. А. Бунин
и С. С. Юшкевич3. И тотчас же заговорили о злободневном вопросе.
— Грустная, неприятная история, — говорил И<ван> А<лек-
сеевич> своим тихим размеренным голосом, в котором, однако,
явно отражалось внутреннее волнение. — Мы все знаем «Совре-
менный мир», и никто из нас не посмеет заподозрить этот журнал в
недобросовестном зазывании публики...
— Но чем же вы объясните факт, что из обещанных известны-
ми литераторами произведений появилась в журнале лишь незна-
чительная часть? — спросил один из местных литераторов.
— Это роковое стечение обстоятельств. Я уверен, что если мы
разберемся во всех деталях, то главная вина будет на стороне лите-
раторов, которые дали обещание окрестить свои произведения... и
в конце концов не сдержали своего слова. Поймите, гг., трагичес-
кое положение издателя, в данном случае Иорданского, человека
безусловно честного. Авансы розданы...4
Кто-то прерывает:
— Вот тут, очевидно, допущена первая ошибка... Нельзя объяв-
лять произведения автора, не получив от него, по крайней мере,
части рукописи...
— Господа, — вмешался С. С. Юшкевич, — я не вижу во всей
этой истории ничего трагического. «Современный мир» не дал
182
И. А. Бунин дает интервью
Арцыбашева и Тана5, но зато дал равноценного Вересаева6, кото-
рого публика не менее любит и читает. На мой взгляд, тут вопрос о
виновности издателя или писателя даже рискованно ставить. Кого,
в самом деле, винить? Издатель заботится об интересах своего жур-
нала. Все объявленные «Современным миром» имена не являются
для него новыми. Это постоянные его участники, почти ежегодно
помещающие на его страницах свои произведения. Неужели изда-
тель не должен был доверять своим постоянным сотрудникам?
Выдача авансов ввиду этого не представляет ничего странного. Что
касается авторов, то мы забываем, что процесс творчества далеко
не всегда поддается учету. Автор мог обещать к известному сроку
закончить свое произведение, но тысячи сложных внутренних при-
чин могли помешать ему выполнить свое обещание...7
— Однако авторов, не исполнивших своего обещания, оказа-
лось довольно много? — замечает кто-то.
— Вот в этом-то и заключается все роковое стечение обстоя-
тельств, — с живостью ответил И. А. Бунин. — Но повторяю, кто
знает Иорданского, тот ни на минуту не заподозрит его в чем-либо
корыстном... Выражение Чуковского о том, что журнал обещал
много и этого, «конечно, не исполнил», заключает в себе явно на-
меренное желание уязвить или оскорбить, опираясь именно на это
роковое стечение обстоятельств.
Разговор течет быстро и непосредственно. Инцидент рассмат-
ривается со всех сторон. Обсуждаются меры, которые следовало
бы принять во избежание подобных печальных недоразумений. Кто-
то высказывает мысль, что вся история возгорелась, вероятно, на
почве всегдашних конфликтов между писателями и критиками. И
беседа сосредоточивается на больном вопросе о критике или, вер-
нее, о критиках.
— Говорят, что и вы противник критики? — обращается один
из местных литераторов к И. А. Бунину.
— Да, к сожалению, она причиняет много зла, в том виде, по
крайней мере, в каком мы знаем ее сейчас. Критика — это творче-
ство, а не система мелких, злобных придирок. Белинский был ху-
дожник, и потому он был так чуток к душе других художников-
писателей.
С этим соглашается и С. С. Юшкевич.
— Нелепо, — говорит он, — когда молодой человек в возрасте
22—25 лет вдруг начинает отчитывать Льва Толстого8. В этом воз-
расте еще только изучаешь жизнь и напитываешься впечатления-
183
Иван Бунин в русской периодической печати
ми. Конечно, встречаются исключения, как, напр<имер>, Добро-
любов, но ведь это гений, у которого был дар проникновения и
пророчества. Его час жизни равнялся году, если не годам прозяба-
ния среднего человека. И может быть, потому он так быстро сго-
рел, что жизнь его горела таким ярким пламенем...
— Позвольте, но нельзя ведь без критики, — замечает один из
присутствующих. — Гении редки, а публика, масса нуждается в
руководительстве. Вот вам наглядный пример. Одна местная об-
щественная библиотека собрала статистический материал, иллюс-
трирующий отношение читателей к писателям. И что же? Вербиц-
кая9 стоит далеко впереди даже Л. Толстого. Так неужели не нуж-
ны руководители, которые бы направляли читательскую массу туда,
где она может извлечь для себя действительную пользу?
— Да, это так, но ведь у нас сейчас нет ни Белинского, ни Доб-
ролюбова, — заметил С. С. Юшкевич.
— Гениальная критика так же редка, как гениальные писатели.
Но разве нельзя представить себе критика среднего таланта, но
вполне добросовестного, проникнутого сознанием своего ответ-
ственного положения и желанием содействовать исканиям читате-
ля и направлять его?
— Против такого критика никто из нас ничего иметь не будет, —
ответил И. А. Бунин. — Пусть работа скромная, но все же она ис-
кренняя и полезная. Но ведь, к сожалению, сейчас таких скромных
и преданных своему делу критиков вы найдете, может быть, несколь-
ко человек. Преобладает же критик, которого больше интересуют
не произведения писателя, не тайна его творчества, а личность его,
и притом нередко те стороны, которые говорят нам о слабости че-
ловека... Разве же это критика? А между тем сколько зла причиняет
она не только молодым, но и более окрепшим писателям? И плохо
тем из них, которые не умеют вовремя уберечь себя от ее разлагаю-
щего влияния.
Так волновался маленький литературный муравейник, волно-
вался, все же не решив существенного вопроса, как очистить лите-
ратурный мир от плевел, слишком уже засоривших в последнее вре-
мя как-никак все же пышную русскую литературную ниву.
184
И. А. Бунин дает интервью
5
«ОДЕССКИЙ ЛИСТОК». 1910. 19 марта.
Сегодня почетный академик Ив.А. Бунин уезжает из Одессы за
границу1.
Вчера я имел случай беседовать с писателем о современной кри-
тике и критиках.
По мнению Ив<ана> Ал<ексеевича>, наступит время, когда
общество не будет нуждаться в критике литературных произведе-
ний.
Оно само будет хорошо разбираться в том, что художественно,
правдиво,красиво, идейно.
Из этого не следует, что не будет критиков.
Кому захочется написать свое мнение о том или ином произве-
дении, тот и напишет...
Это будет всегда.
— Есть много читателей газет, — сказал я, — не имеющих воз-
можности ни следить за журнальной литературой, ни разбираться
в новинках, наводняющих книжный рынок. Таким читателям кри-
тика нужна. Она рекомендует им лучшие произведения. Дает крат-
кий пересказ содержания произведения. Популяризирует заслужи-
вающую внимания хорошую книжку. Иные читатели без критичес-
кого фельетона газеты и не знали бы о существовании тех или иных
авторов.
— Против такой критики, — заметил Ив<ан> Ал<ексеевич>, —
ничего нельзя иметь. Она сводит свою роль к информации. Осве-
домление читателя — это желательно. Но современные критики — я
не называю имен — поступают иначе. Они точно помпой стараются
выкачивать из произведения идею. Они пристегивают к тому или
иному произведению серьезнейшие вопросы, которых писатель и
не имел в виду — богоискательство, богоборчество, ницшеанство,
мифотворчество и т. д. А после этой критики писатель начинает
делать вид, что он действительно все это имел в виду. И, вместо
литературы, получается мудрость. Мы мудры. Мы очень мудры.
Затем, благодаря критикам, мы очень гениальны. За последние де-
сять лет критика создала столько «гениев», сколько не могли дать
до того два-три столетия. А в действительности есть несколько та-
лантливых людей, но до гениальности — далеко.
185
Иван Бунин в русской периодической печати
Речь зашла о том, какие критики в последнее время выдвину-
лись. Заговорили и о газетных критиках. Я упомянул Чуковского,
Пильского2.
— Опять-таки, не называя имен, — сказал Ив<ан> Ал<ексее-
вич>, — приходится отметить, что критиков не всегда выдвигает
талант. Иногда это простая случайность. Волею судеб или благо-
даря нахальству критик шумит, кричит... Растет слава какого-ни-
будь писателя — и критик-выскочка старается отметить заслуги его
и сказать это громче всех, чтобы самому выдвинуться. Потом —
слава это! о писателя падает, и тот же критик, что раньше бешено
его хвалил, с таким же бешенством старается всех перекричать:
—У-лю-лю!.. Ату его!..
Нарастание славы некоторых писателей и падение ее — имена
вам известны3 — подтверждает сказанное.
Ив. Ал. Бунин придерживается того мнения, что иные критики —
небескорыстны... Иначе не было бы бешеной рекламы и такой же
травли.
Писатель высказал еще свой взгляд о задачах честной критики,
на что она должна обращать внимание, но об этом — в другой раз.
— Вопрос о критиках — больной вопрос. И видно — так было
всегда. Еще Гете сказал, что он любит всех животных, кроме кри-
тиков и рецензентов...4 Должно быть, и тогда они давали себя чув-
ствовать! — закончил свою речь Ив<ан> Ал<ексеевич>.
6
«ОДЕССКИЙ ЛИСТОК». 1912. 1 марта.
Вчера я посетил прибывшего в Одессу И. А. Бунина1.
Писатель встретил меня в уютном номере Лондонской гост<и-
ницы>, освещенном предсумеречными лучами солнца.
Завязалась непринужденная беседа. Писатель только что при-
ехал из-за границы. О толках, вызванных его последней повестью
<так!> «Ночной разговор», И. А. Бунин ничего не знает, но он
предполагал возможными различные обостренные суждения на этот
счет, так как в «Ночном разговоре» краски еще гуще, нежели в «Де-
ревне»2.
На мои вопросы: неужели все в деревне так безотрадно и поче-
му И. А. Бунин не развил тех новых веяний, о которых говорится в
«Деревне»3, писатель ответил подробно.
186
И. А. Бунин дает интервью
— Я пишу то, что вижу, — сказал он. — Я вырос в деревне, сам
являюсь помещиком средней полосы России и в своих сочинениях
изображаю наблюденную правду. Я полагаю, что уже прошла та
пора, когда о мужике говорили, а иногда и нужно было говорить,
его идеализируя. О деревне пока у нас было написано очень мало
трезвого. Кающиеся дворяне, разночинцы принесли в литературу
прикрашенность Антона Горемыки. Лучшими знатоками кресть-
янства были Николай Успенский и Эртель, но первый погубил свой
талант4, а у второго замечается кое-что от идеализации Тургенева5.
Я не говорю о Златовратском, этом миннезингере народа.
Надломленная душа Глеба Успенского не ко всему в деревне
могла подойти объективно6, а Л. Н. Толстой искал в народе фило-
софского смысла правды, а не быта7.
Далее И. А. Бунин упомянул о своем увлечении в молодости
толстовством, о попытке «опрощения» с целью лучше слиться с
народом8. Писатель указал, между прочим, что критики часто по-
ступают несправедливо, обвиняя его в отсутствии положительных
типов — они есть и в «Деревне». Степан <так!> Ильич, Кузьма, его
брат, и женщина, именуемая «Молодка» <так!>. Вольно же подхо-
дить к героям повести с стремлением все уложить на соответствую-
щую полочку и видеть в Степане <так!> Ильиче — кулака.
На вопрос о том, как отразились на настроении крестьянства
последствия закона 9 ноября9 — писатель ответил: «Никак».
И. А. Бунин уверен, что в средней России многие даже не знают о
существовании этого закона.
Говоря о сфере своих наблюдений, автор «Ночного разговора»
сообщил, что впечатления, вынесенные им из общения с крестьян-
ством средней России, судя по литературным данным и слышанно-
му, не находятся в контрасте с существующим на севере и юге. Ма-
териал писателя поэтому не имеет областного значения10. Возвра-
тившись к последней повести И. А. Бунина, я спросил, полагает ли
автор возможной такую расправу, какая была произведена над ба-
рином, убитым собственным ребенком как орудием, по отношению
к своему брату крестьянину11. Несколько подумав, мой собеседник
ответил, что такая форма жестокости, пожалуй, — не может быть
допустима к представителю своего класса, хотя вообще в жестоко-
стях мужики не щадят друг друга.
Разговор перешел к путешествию, последним пунктом которо-
го явился наш город. Писатель вообще очень много изъездил стран.
Остались непосещенными лишь Америка и Австралия. В первую,
187
Иван Бунин в русской периодической печати
впрочем, поэта не тянет. И. А. Бунин возвратился сейчас из четы-
рехмесячной поездки в Германию и Швейцарию и на остров Кап-
ри. Некоторое время прожил он во Флоренции12, и более всего —
на Капри13. Часто встречался И. А. Бунин с М. Горьким. Оба писа-
теля очень много работали. Горький, по замечанию моего собесед-
ника, не из тех людей, что жалуются, но, несомненно, разлука с
родиной и разрыв с живыми впечатлениями русской действитель-
ности тяжелы для него, как для человека и как для художника.
И. А. Бунин сообщил, что последний рассказ М. Горького «Три
дня» только что закончен и появится в новом журнале «Заветы»,
вероятно, в апреле14.
Беседа естественно перешла к собственным литературным тру-
дам И. А. Бунина. Писатель собирается издать сборник своих рас-
сказов15, куда войдут уже напечатанные произведения: «Сто во-
семь», «Сила», «Ночной разговор», «Хорошая жизнь». В выхо-
дящем на днях 38 сборнике «Знания» появится повесть <так!>
И. А. Бунина «Захар Воробьев»16. В новом журнале «Заветы» будет
напечатана повесть «Веселый двор»17 — в ней, между прочим, за-
метил И. А. Бунин, выведен положительный тип мужика18. В ап-
рельской или майской книге «Вестника Европы» появится рассказ
<так!> «Суходол»19, посвященный взаимоотношениям народа и по-
мещиков20. Последней написанной И. А. Буниным на Капри вещью
была повесть «Грушка», еще находящаяся в портфеле писателя21.
Писатель предполагает провести в Одессе, которую любит и
знает, всю весну, а скорее всего и лето («Надо поработать», — го-
ворит он). Если И. А. Бунин останется на лето, то поселится на
одном из Фонтанов — поближе к морю22.
7.
«ЮЖНАЯ МЫСЛЬ». 1912. 1 марта.
Вчера прибыл в Одессу из Италии известный писатель-акад<е-
мик> Ив. Ал. Бунин1.
И<ван> А<лексеевич> провел в Италии свыше четырех меся-
цев. Жил писатель на о<строве> Капри, где, как известно, посто-
янно проживает Максим Горький2.
— Не думайте, что я там отдыхал, — сказал нам вчера в беседе
И<ван>А<лексеевич>. — Наоборот, на Капри я работал даже боль-
ше, чем в России. За короткое время написал целый ряд вещей3.
Очаровательная природа о<строва> Капри удивительно распола-
гает к работе.
188
И. А. Бунин дает интервью
— Стало быть, с Горьким вы виделись часто? Как чувствует
себя сейчас писатель?
— Превосходно. Он тоже во время моего пребывания на о<ст-
рове> Капри много работал. Между прочим, он написал большую
вещь, которая пойдет в новом московском журнале «Заветы»4. За-
мыслил Горький и еще одну большую литературную работу5.
— Каково, по вашим наблюдениям, отношение публики к на-
шей молодой литературе в Европе?
— За границей по-прежнему больше всего увлекаются титана-
ми русской литературы. Как и раньше, всеобщим кумиром являет-
ся Лев Толстой. Лихорадочно следят за каждой новой книжкой о
нем. В особенности огромный интерес вызывают посмертные про-
изведения Толстого6. Когда вышли его письма (полностью) в за-
граничном издании7, они брались нарасхват. В новых произведе-
ниях молодых писателей за границей, как и у нас, по-видимому,
чувствуют упадок настроения, отсутствие духа живого...
— Ав наших писательских кругах продолжает сильно чувство-
ваться этот упадок настроения?
— Подробно на этот вопрос мне трудно ответить, так как я
много времени провожу за границей. Судя по письмам, получае-
мым мною, упадок продолжается. Писатели еще не оправились от
общей придавленности, родившейся, благодаря известным услови-
ям, несколько лет тому назад...
— Не объясняете ли вы этим и упадок фантазии в творчестве
писателей?
— Как вам сказать... Если вы говорите о фантазии настоящей,
красивой, естественной, рожденной от цветов земли, то упадок ее
несомненный факт. Поэтического вымысла, фантазии Толстого,
Флобера — нет. На смену пришла вымученная, искусственная вы-
думка Сологуба8 etc. Такой фантазии даже очень много. Конечно,
она — продукт общего упадка настроения. Думаю, что продлится
все это недолго. Скоро придет новая, живая струя в литературу, и
мы снова обогатимся шедеврами...
От общих разговоров о литературе беседа с писателем перешла
вскоре на тему о взаимоотношениях между критиками и критикуе-
мыми.
— Вот, между прочим, сегодня у нас в суде рассматривалось
дело Мормонэ—Соломонов9... — пробовали мы рассказать.
— Ах, я знаю, знаю, — перебил нас писатель. — Это интерес-
ное принципиальное дело. Лично я нахожу, что отношения между
189
Иван Бунин в русской периодической печати
критиками и критикуемыми действительно ненормальны. Крити-
ки наши слишком неделикатны и часто говорят об артисте, писате-
ле, художнике непозволительно резко. С другой стороны, болез-
ненно самолюбивы и критикуемые. По-моему, все же осторожнее,
деликатнее должны были бы быть критики.
Что касается данного случая, то мне по этому поводу выска-
заться трудно, я знаю худ<ожника> Соломонова. Когда он давал о
Мормонэ свой отзыв, им, вероятно, руководило искреннее убежде-
ние, что произведение Мормонэ скопировано. Возможно только,
что он допустил несколько резкий отзыв. В этом случае напрасно
все же г. Мормонэ обратился к уголовному суду. Ведь все можно
было разрешить проще...
В заключение писатель сообщил нам о своих ближайших планах.
— Собираюсь я писать еще очень много в ближайшее время. В
Одессе я пробуду неделю, а затем еду в Москву. Лето собираюсь про-
вести у моря, т<ак> к<ак> почти ежегодно приходится жить в де-
ревне, — теперь хочется некоторой перемены обстановки. Весьма
возможно, что я поселюсь где-нибудь под Одессой. Сюда усиленно
приглашают меня проживающие в Одессе друзья-писатели. Одесский
климат, кстати, был бы очень полезен для моего здоровья...
8
«ЮЖНАЯ МЫСЛЬ». 1912. 2 марта.
В дополнение к напечатанному во вчерашнем номере «Южн<ой>
мысли» мнению акад<емика> И.А. Бунина1 приводим высказанный
им в беседе с нами взгляд на существо затронутого вопроса.
— Сейчас представление о критике у широкой публики в Рос-
сии чрезвычайно запутано. С трудом отличают чистую, искреннюю,
идейную критику от ее суррогата. К критике известного писателя
относятся с таким же доверием, как и к критике никому не ведомо-
го дилетанта. Совершенно не то наблюдается за границей, где одна
критика чиста, идейна, а другая ушла в publicite2. Но зато там пуб-
лика уже умеет отличать одну критику от другой; знает, как отнес-
тись к статье Брандеса3 и какого-нибудь газетного критика буль-
варной прессы. У нас же публика не знает, что может и чего не дол-
жен писать критик.
Применительно к делу Мормонэ—Соломонова было бы чрезвы-
чайно интересно, если бы последовали соображения группы худож-
190
И. А. Бунин дает интервью
ников и критиков и если бы вопрос был разрешен с принципиальной,
а не уголовной стороны, как это сделано в данном случае. Такой мо-
ральный суд мог бы несколько осветить запутанный у нас в России
вопрос о взаимоотношениях между критикой и критикуемыми, с од-
ной стороны, и об отношениях публики к критике — с другой.
9
«МОСКОВСКАЯ ГАЗЕТА». 1912. 14 мая.
В среде выдающихся представителей современной изящной ли-
тературы, чьи имена принадлежат к наиболее популярным, проис-
ходит характерное явление.
Оно выражается в сильном стремлении эмансипироваться при
изданиях своих произведений от материальной зависимости со сто-
роны частных предпринимателей. Это движение выливается в фор-
му литературной кооперации.
Первый почин1 в таком направлении положен петербургскими
писателями, выступившими уже с несколькими изданиями под фир-
мою «Издательского товарищества писателей».
Теперь и московские писатели, независимо от петербургских,
объединились с аналогичною целью — самостоятельного издания
своих книг на товарищеских паевых началах2.
В состав новой литературно-кооперативной организации в ка-
честве членов-учредителей вошли виднейшие беллетристы в Моск-
ве: И. А. Бунин, В. В. Вересаев-Смидович, Н. Д. Телешов, Б. К. Зай-
цев, С. А. Найденов, И. С. Шмелев, С. Д. Разумовский, И. А. Бело-
усов, Ю. А. Бунин, при участии А. А. Карзинкина.
Официальными представителями издательского т<оварищест>-
ва являются С.Д. Разумовский (Махалов) и Д.Я. Голубев3.
По поводу выяснения общественных элементов новой органи-
зации мы беседовали с некоторыми из участников ее.
Важное значение литературной кооперации глубоко сознается
всеми участниками этого в высшей степени симпатичного дела.
Прежде всего, писатели много выиграют в материальном отно-
шении. И опыт петербургского т<оварищест>ва, и далеко не опти-
мистические, объективные, трезвые расчеты показывают, что на
долю писателей при товарищеском способе издательства придется
гораздо более, чем получают ныне писатели даже с именами4.
191
Иван Бунин в русской периодической печати
Но что важнее всего, новая издательская форма является важ-
ным фактором для самого творчества и для развития литературы.
— В настоящее время, — говорит И.А. Бунин, — писатель по-
ставлен в случайную зависимость от издателя.
Как это ни странно, но факт, что материальная зависимость
влияет и на психику писателя. Он подчиняется и приспособляется к
характеру издательства, а с тем вместе и к требованиям текущего
дня, к его мимолетным злобам. Таким образом, в угоду элементам
случайного и скоро преходящего вкуса писатель принужден наси-
ловать свою индивидуальность.
Я несколько лет, — прибавил И<ван> А<лексеевич>, — выс-
казывался против вредной кабалы частных предпринимателей и
только теперь удалось собрать товарищей на почве этой идеи.
Новое издательство намерено теперь же, не откладывая дела в
долгий ящик, приступить к деятельности.
С общего согласия редактировать присылаемые рукописи по-
ручено В. В. Вересаеву5. Пока издательство оставляет в стороне
вопрос о такой форме деятельности, как выпуск сборников6 и т.п.,
а займется исключительно изданием книг собраний сочинений раз-
личных авторов.
Причем издательство принимает на себя долг выкупить у част-
ных книгоиздателей, приобретших права на некоторые произведе-
ния писателей — членов т<оварищест>ва, эти издания7.
В первую очередь предположено выпустить собрание сочине-
ний И. А. Бунина8, и к осени должен выйти новый том его произве-
дений9. Сюда войдут: повесть «Суходол», рассказы «Веселый двор»,
«Ночной разговор», «Захар Воробьев», «Хорошая жизнь», «Свер-
чок», «Сила», «Сто восемь»10 *, «Крик», «Смерть»11 и новая повесть
«Любовь»12.
Кроме того, намечены к изданию: томы рассказов Н. Д. Телешо-
ва, книга произведений Б. К. Зайцева и И. С. Шмелева, книга новых
произведений, приготовляемая В. В. Вересаевым13, и др. авторов.
10
«МОСКОВСКАЯ ГАЗЕТА». 1912. 21 мая.
Вправе ли критик касаться личности писателя, рассматривая
продукты его творчества сквозь призму социальной принадлежно-
сти автора к определенному классу?
192
И. А. Бунин дает интервью
На почве этого вопроса создается исконная тяжба между двумя
воинствующими сторонами литературы: писателем и критиком.
Пожелания писателя формулированы еще Гете, который хотел,
чтобы «читатель меня, себя и целый мир забыл и жил бы только в
книге моей»1.
На что возражал «неистовый» Белинский: «Приняв это требо-
вание на веру и безусловно, критик только и делал бы, что кланял-
ся в пояс то тому, то другому поэту, ибо все имеет свою причину и
основание — даже эгоизм, дурное направление, самое невежество
поэта, — то... естественно, что творчество поэта, будь оно только
талантливо, является с этой точки зрения достойным безусловной
похвалы»2.
В особенности это «противоречие интересов» обострилось и
углубилось между писателями и критиками в настоящее время.
И ныне здравствующие беллетристы часто поднимают знамя
протеста в защиту писательской неприкосновенности против дер-
заний современной критики.
Так, художественная деятельность И.А. Бунина с изображени-
ем жизни народа в темных тонах вызвала ряд нападок со стороны
известных наших критиков по адресу самого писателя 3.
По этому поводу И.А. Бунин заявляет:
— Критики обвиняют меня в сгущении красок в моих изобра-
жениях деревни. По их мнению, пессимистический характер моих
произведений о мужике вытекает из того, что я сам барин4.
Я хотел бы раз навсегда рассеять подозрение, что никогда в
жизни не владел землей и не занимался хозяйством. Равным обра-
зом никогда не стремился к собственности.
Я люблю народ и с неменьшим сочувствием отношусь к борьбе
за народные права, чем те, которые бросают мне в лицо «барина».
А что касается моего отношения к дворянству, это можно уви-
деть хотя бы из моей повести «Суходол», где помещичья среда изоб-
ражается далеко не в розовых, оптимистических красках5.
Я протестую, — говорит автор «Деревни», — против искаже-
ния критиками моего мировоззрения, моих подлинных взглядов,
тем более, что подобные наветы совершенно не соответствуют дей-
ствительности.
193
Иван Бунин в русской периодической печати
11
«ЮЖНАЯ МЫСЛЬ». 1912.6 сентября.
В Одессе в настоящее время гостит писатель Ив. Бунин, только
что вернувшийся из деревни, где он провел все лето.
В ответ на наше предложение высказать свое мнение о новей-
ших течениях в литературе и о новых произведениях последнего
времени, академик И. Бунин сказал:
— К сожалению, ничего нового по этому поводу я вам не ска-
жу, так как в настоящее время в литературе такой застой, какого я
не запомню. Ничего выдающегося, о чем стоило бы говорить, —
совершенно нет. Зато с удовольствием могу отметить тот отрад-
ный факт, что публика перестала интересоваться порнографией.
Модернизм также в упадке. Возвращение к реализму идет по всему
фронту, и этому я очень рад1.
О видных писателях за последнее время ничего не слышно. Где
Андреев, Куприн? Что они делают?2 С Горьким я нахожусь в по-
стоянной переписке. В последнем письме он сообщает мне, что на-
писал новую повесть «Большая любовь», над которой работал по-
чти все лето3. Своевременно закончить эту повесть Горький не мог,
т<ак> к<ак> часто в течение лета болел. У бедняги проявляется
туберкулез, который был у него в зачаточном состоянии4.
В Москве образовалось на товарищеских началах «Книгоизда-
тельство писателей»5, которое ничего общего с петербургским кни-
гоиздательством не имеет6. Участвуют в нем я, Телешов, Шмелев,
Вересаев, Найденов, Зайцев и др. Редактировать издания будет Ве-
ресаев7. Первой книжкой выйдут мои произведения под заглавием
«Суходол» (повести и рассказы 1911—12 гг.).
В Москве возобновляются «среды», на которые приглашены
молодые участники8. В Москву я уеду отсюда. В конце октября там
собираются чествовать меня по поводу моей 25-летней литератур-
ной деятельности9.
В деревне я работал над большой повестью из жизни интелли-
генции10, написал много стихов11 о путешествии своем в Нубию12 и
на Цейлон13.
В общем чувствую себя теперь неважно. Лето мало мне дало. А
впереди предстоит много работы.
194
И. А. Бунин дает интервью
12
«ОДЕССКИЙ ЛИСТОК». 1912. 6 сентября.
В последних числах октября исполняется 25-летие литератур-
ной деятельности известного писателя, академика И.А. Бунина.
Воспользовавшись его пребыванием в Одессе, мы обратились к
И<вану> А<лексеевичу> с просьбой сообщить нам некоторые све-
дения из своей жизни и писательской деятельности.
Писатель принял нас весьма приветливо.
— Более или менее полные биографические сведения, — заме-
тил И<ван> А<лексеевич>, — в беглой беседе я затрудняюсь дать.
Но если вы настаиваете, то извольте. Я их вам представлю в общем,
кратком виде. Я родился 10 октября 1870 г. в Воронеже. Мать —
рожденная Чубарова, отец — помещик Воронежской и Орловской
губерний, Алексей Николаевич Бунин, оба старинных дворянских
фамилий. По отцу нахожусь в родстве с поэтессой Анной Петров-
ной Буниной и поэтом Жуковским (незаконным сыном Бунина и
турчанки Сальмы). Детство провел в Воронеже и в деревне, в Ор-
ловской губ<ернии>. Учился сперва дома под руководством до-
машнего учителя1, затем в Елецкой гимназии, после которой по-
святил себя исключительно самообразованию и литературе.
— Ваши первые литературные опыты?
— Первый литературный опыт — стихи, написанные на девя-
том году. Дебютировал в печати стихами в «Родине»2, в мае 1887 г.3,
затем стал печатать<ся> в «Книжках недели»4 П.А. Гайдебурова5,
«Северном вестнике»6, «Вестнике Европы»7 и в «Русском богат-
стве»8, где начал рассказом «Танька» в 1893 г.9 Был в то время стра-
стным народником10, пережил — немного позднее — увлечение и
толстовским учением.
Довольно долго жил на юге России, даже иногда странствовал
по ней пешком. Одно время работал по статистике в полтавском
земстве, где брат мой, Юлий, был заведующим статистическим
бюро11. С 1895 г. живу частью в Москве и Петербурге, частью в
деревне, частью за границей, предпринимая иногда и большие пу-
тешествия. Был несколько раз в Египте, в Сирии и Палестине, в
Нубии, на северо-западном побережье Африки, на Цейлоне и т.д.12
Получал от Академии наук Пушкинские премии за оригинальные
стихи и переводы13. В 1909 г. избран ею почетным академиком14.
— Затрудняюсь сказать. То Шиллер, то Гете, то Гораций, то
Лермонтов15, то Шекспир16, то Байрон, то Гоголь17, то Толстой...
195
Иван Бунин в русской периодической печати
Недолго — даже Достоевский, которого моя натура теперь прямо
не приемлет13 * * * * 18. Навсегда же кумирами моими остались Гете, Гомер19,
Пушкин20, «Гамлет»21 Шекспира, Данте, Флобер22 и Толстой, Тол-
стой — величайший и несравненный во всем...23
— Когда предполагается празднование вашего 25-летнего юби-
лея?
— Юбилей мой предполагают праздновать в конце октября
этого года в Москве.
— Как провели вы лето и над чем работали?
— Лето нынешнее провел в деревне, частью в Орловской гу-
бернии, частью на севере Витебской24. Писал много стихов25, рабо-
тал и по беллетристике...26
— Что нового в литературном мире?
— Весной этого года образовалось товарищеское издательство
в Москве («Книгоиздательство писателей»)27, куда и я примкнул.
Участниками товарищества состоят: Вересаев, Телешов, Найденов,
Шмелев, Юшкевич, Зайцев и др. Первую книгу товарищество вы-
пускает в начале текущего сентября. Это книга моих повестей и
рассказов («Суходол. Повести и рассказы 1911—1912 г.»), в кото-
рую вошли: «Суходол», «Захар Воробьев», «Сто восемь», «Ночной
разговор», «Сила», «Хорошая жизнь», «Сверчок», «Веселый двор»
и «Игнат». В сентябре же выйдут у нас «Сказки» М. Горького28 и
том новых рассказов Шмелева. Осенью предполагается выпустить
альманах...29
13
«РАННЕЕ /ТРО». 1912. 20 октября.
Писатель-академик, москвич <так!> И.А. Бунин много путеше-
ствовал по ближневосточным странам, на которых ныне, ввиду
кровавых событий, сосредоточено всеобщее внимание1.
Древние провинции Малой Азии, классическая Греция и в осо-
бенности столица Турции, Стамбул, манили к себе писателя и хо-
рошо им изучены за время многократных посещений.
Путевые впечатления, картины восточного загадочного быта
нашли поэтическое отражение в его «Тени птицы»2.
Поэтому из современных писателей, так близко, воочию сопри-
касавшихся с различными народностями, подвластными Турции,
следует считать И. Бунина да еще А. М. Федорова3.
196
И. А. Бунин дает интервью
Вот почему интересно будет привести мнение о происходящих
на Балканах событиях, принадлежащее не военному, не политичес-
кому деятелю, а писателю, художнику. Тем более, что русская ли-
тература всегда отличалась исключительною чуткостью и гуман-
ным отношением.
— Не касаясь происходящей войны как таковой, — сказал в
беседе с нашим сотрудником И. А. Бунин, — я могу рассказать толь-
ко о своих личных впечатлениях, вынесенных от встреч с турками.
Балканский вопрос настолько старый, запутанный и сложный,
что не в краткой беседе его можно исчерпать.
На основании собственных наблюдений и всего того, что при-
ходилось слышать, кажется, что приписываемая туркам жажда кро-
ви и обвинения их в особенных зверствах довольно преувеличены.
Что касается знаменитой армянской резни, то все мы знаем, как
и кем она была устроена4.
Встречаясь с турецкими офицерами, солдатами и просто рабо-
чими, я всегда выносил самое лучшее впечатление. Народ мягкий,
доверчивый, стремящийся к культуре5.
Такие же мнения я слышал и от других лиц.
Например, от афонских русских монахов я постоянно слышал
самые добрые отзывы о турках.
Наконец, в Палестине, в этой колыбели христианства, казалось
бы, должно существовать вполне естественное раздражение и пре-
дубеждение против турок, так как в их власти находятся главные
святыни христианства.
И все-таки я слышал от православного духовенства жалобы и
нарекания на греков, арабов и др., за исключением только турок.
Равным образом таковыми же были мои наблюдения и в Египте.
Это, конечно, не значит, что я желаю им победы в происходя-
щей войне.
Я вообще никому не желаю победы, потому что я противник
всякой войны. Я против того, чтобы один народ хватал за горло
другого.
197
Иван Бунин в русской периодической печати
14
«ВЕЧЕРНИЕ ИЗВЕСТИЯ ГАЗЕТЫ “КОММЕРСАНТ”». 1912. 26 октября.
И.А. Бунин, юбилей которого с такой торжественностью праз-
днуется интеллигентной Москвой, чуть не единственный из наших
писателей, прошедший мимо театра, не отдавший ему дани.
На вопрос о причинах этого явления И<ван> А<лексеевич>
ответил так:
— Я отвык от театра, — сказал он. — Я редко бываю в Москве,
редко бываю в театре.
Далее И<ван> А<лексеевич> сказал, что, конечно, у него бы-
вали моменты сильных сценических впечатлений. Он очень любит
Художественный театр1.
Но беда в том, что талантливый писатель, по его словам, знает
«закулисы» театра, оборотную его сторону, замечает всякую
фальшь, условность.
И. А. Бунин — враг всяких кривляний в театре, и его коробят
такие слова, как «соборное действо», «хоровод»2. Он признает сти-
лизацию только в ее благородном смысле, напр<имер> стилиза-
цию Флобера в «Саламбо».
А нарочитая погоня за стилизацией возмущает писателя3.
В Одессе Бунин видел «Эдипа» в постановке Рейнгардта — зре-
лище ему не понравилось4.
Он нашел его грубым, свидетельствующим о том, что мы пере-
стали чувствовать любовь, страсть, радость жизни.
Бунину очень хотелось бы написать пьесу. Театр влечет его сжа-
тостью своей формы. Он мечтает о большой, глубокой трагедии из
жизни Будды...5
Но пока эти мечты остаются мечтами.
15
«РАННЕЕ УТРО». 1912.4 ноября.
— Д. Н. Мамин-Сибиряк, — говорит И<ван> А<лексеевич>, —
оригинальный, самобытный талант, чрезвычайно умный, с оттен-
ком скептицизма.
В то же время замечательно нежной души человек.
Встречались мы с ним в редакции «Мира Божьего»1, а еще рань-
ше в редакции народнического журнала «Новое слово»2.
198
И. А. Бунин дает интервью
Он отличался удивительно красивой внешностью: здоровый,
крепкий, так что теперь — то было не так давно — мне странно
читать, что у него «седая голова на исхудалой шее»3.
Настолько это описание не вяжется с сохранившимся в моей
памяти образом покойного.
Крупный талант, не использовавший до конца своих сил, не
сказавший своего последнего слова!
16
«ЮЖНАЯ МЫСЛЬ». 1913. 31 мая.
Распространяться о заслугах Художественного театра излиш-
не, так как он давно доказал свое совершенство в области театраль-
ного искусства. Что же касается возникших в печати толков о не-
котором уклонении этого театра от своего первоначального пути1,
то я не только не разделяю такого взгляда, но нахожу, что такое
заявление слишком смело. Художественный театр никогда не оста-
навливался в своем развитии и все время гигантскими шагами шел
вперед, завоевывая все более и более неприступные твердыни, сто-
явшие на его пути, чего до него никто не делал. Художественники
все время находятся в постоянных исканиях, стремясь воплотить
задуманное. Большей частью им это удается, и они достигают по-
рой того, что кажется на первый взгляд совершенно недостижи-
мым. Как же они не ищут новых форм, когда постановкой «Гамле-
та» они совершенно перевернули все понятия, буквально ошело-
мив нас созданным шедевром искусства2. Говорят также о том, что
Художественный театр не ищет новых пьес, как будто новые пье-
сы, талантливые или хотя бы стоящие воплощения на сцене, рож-
даются как блины. На самом деле, мы знаем, что хороших пьес в
последнее время было очень мало или совсем не было. Но, помимо
всего, забывают, что Художественный театр не может каждый раз
давать новую пьесу, ибо тогда он перестал бы быть «Художествен-
ным». Все же, поскольку это возможно, он ставит новинки: напр<и-
мер>, «Живой труп»3, «Пер Гюнт»4, или старые пьесы ставит так,
как они до сих пор нигде не ставились (Мольер, Островский).
Напомню еще, что много талантливых пьес, которые вначале
не могли добиться признания публики, все же ставились Художе-
ственным театром, и всегда с блестящим успехом. Например, этим
театром были поставлены все новые пьесы Чехова, при почти об-
199
Иван Бунин в русской периодической печати
щем недоверии или предвзятом отношении к ним5. В этом одном,
по-моему, его громадная заслуга перед искусством. Затем все пер-
вые пьесы Горького, возбуждавшие всеобщий интерес, шли там же6.
Словом, просмотрев <репертуар> Художественного театра и
пр<оследив> этапы его развития, я не могу найти ничего кроме
положительного, дающего мне право утверждать, что Художествен-
ный театр вполне заслужил свое название художественного и един-
ственного. Можно, конечно, спорить о некоторых деталях поста-
новки, можно не соглашаться с трактованием той или другой роли,
но в целом Художественный театр составляет громадное истори-
ческое явление. Пожелаю же, чтобы одесситы почаще могли ви-
деть и наслаждаться работой и игрой художественников, торже-
ством настоящего искусства.
17
«УТРО РОССИИ». 1913. 5 июля.
Совсем недавно некоторые газеты оповестили о предстоящем
скором возвращении Максима Горького на родину. Сообщалось,
что писатель дал согласие на редактирование выходящего в Петер-
бурге марксистского журнала «Просвещение»1. Даже указывалось
на факт получения писателем паспорта от нашего неаполитанско-
го консула для беспрепятственного въезда на русскую территорию2.
В московских литературных кругах к известию о скором воз-
вращении Максима Горького в Россию отнеслись весьма скепти-
чески.
— Что Алексей Максимович страшно стосковался по родине
и был бы счастлив снова жить под родным небом, ясно для каж-
дого, но...
Так говорили в Москве лица, близко знающие Максима Горь-
кого и отношение его к современным условиям русской жизни. Это
же подтверждается еще тем, что в Москве не имелось решительно
никаких сведений о приезде Максима Горького, которые исходили
бы непосредственно от него.
Единственным представителем литературной Москвы, с кото-
рым Максима Горького связывает многолетняя дружба и перепис-
ка, является И. А. Бунин, сейчас отдыхающий на черноморском по-
бережье3. К нему и обратился наш сотрудник с просьбой сообщить,
когда именно Максим Горький приезжает в Россию.
200
И. А. Бунин дает интервью
В ответ на это вчера от академика И.А. Бунина получено пись-
мо, в котором он, между прочим, заявляет:
— К сожалению, не могу исполнить Вашу просьбу, Вы уже зна-
ете, конечно, ответ Алексея Максимовича на запрос «К<иевской>
м<ысли»>: «Как всегда, лично мне ничего не известно»*. Да и в сво-
их последних письмах ко мне Алексей Максимович ничего не гово-
рит о своем приезде в Россию5.
18
«ЮЖНАЯ МЫСЛЬ». 1913. 21 июля.
Одесса в последнее время стала любимым уголком чающих лет-
него отдыха писателей.
На берегу моря, почти у скал, где неустанно клокочут бурые вол-
ны, устраивают свои далекие от мира «обители» художники слова.
И избирая прибрежный уголок, они как бы стараются переще-
голять друг друга в отыскании все более интересного и поэтичес-
кого жилища.
А.М. Федоров, как известно, живет на своей очаровательной
по архитектуре даче.
Близко подле него живет И. А. Бунин со своим братом — «стар-
шиной московских литераторов».
Широкая, просторная терраса бунинской дачи вся утопает в
цветах.
Неподалеку примостился в маленьком, уединенном домике
Г. А. Яблочков1.
А там дальше, ближе к середине Б<ольшого> Фонтана, почти
над водой живет в голубом барском доме акад<емик> Д. Н. Овся-
нико-Куликовский.
Больше всех, по-видимому, тянет к морю И.А. Бунина, которо-
му нужно тепло юга, но которому так не хочется расставаться с
Россией.
— Здесь, в Одессе, я все-таки в России, — сказал нам с улыбкой
И. А. Бунин, когда мы на днях у него побывали. — Мне надоела
заграница. Я даже думаю и зиму провести в России2. Ведь я целый
ряд зим живу все за границей3. А при всех иностранных прелестях
культуры меня все-таки тянет домой.
Вспоминаю свое пребывание на Капри4.
201
Иван Бунин в русской периодической печати
Сидишь среди очаровательной природы, которая дает все, что
только может создать природа; но вот подберется что-то к сердцу,
начнет тихо, украдкой щемить — и тебя вдруг потянет в какой-
нибудь русский Муром или Козлов... Мы, русские — неисправи-
мые «патриоты»...
В Одессе И.А. Бунин массу работает.
Сейчас писатель спешит закончить вещь для сборника, издава-
емого группой русских писателей5.
— Много времени отнимает у меня и чисто техническая рабо-
та, — сказал нам, между прочим, писатель. — Сейчас я редактирую
полное собрание своих сочинений, которое дает в виде приложе-
ния «Нива»6.
Также необходимо мне просмотреть и новую свою книжку7.
Это для меня — большая работа.
Так внимательно нужно проследить всякую деталь, всякую ме-
лочь. Ведь когда книжка вышла уже в свет, тогда каждый промах
больно режет глаз...
Свободное время И. А. Бунин проводит в беседах с Г. А. Яб-
лочковым.
— Очаровательный, интересный человек Георгий Алексеевич,
— отозвался о Яблочкове И. А. Бунин. — Вот настоящий, чуткий,
глубокий, наблюдательный и умный писатель. Как настоящий та-
лант, он тихий, ушедший в себя...
Может быть, потому его мало знает широкая публика.
И. А. Бунин выразил желание непременно познакомить нас с
Яблочковым.
Легкой, почти юной, походкой быстро направился он к домику
Яблочкова, расположенному ближе к берегу.
Когда мы подошли к домику, он оказался закрытым, словно
заколоченным.
Г. А. Яблочков оказался на берегу, где он по целым дням лежит
под дачей Федорова и разговаривает... с морем... <...>8
Иногда Д<митрий> Н<иколаевич> «Эвсянико-Куликовский.—
Ред> уходит в гости к И. А. Бунину, А. М. Федорову или Г. А.
Яблочкову.
Когда собирается эта «писательская колония», слышатся горя-
чие споры на литературные и общественные темы.
202
И. А. Бунин дает интервью
19
«РУССКИЕ ВЕДОМОСТИ». 1913. 10 октября.
В некоторых газетах появилось сообщение, что «во время бан-
кета в честь „Русских ведомостей”, в ночь с 6-го на 7-е октября, в
ресторане „Славянский Базар” составлен протокол об оскорбле-
нии действием представителя полиции почетным академиком Ив.
А. Буниным» и что «протокол уже препровожден в суд»1. Ввиду
того, что такое краткое сообщение может возбудить нежелатель-
ные толки в обществе, позвольте мне при посредстве вашей уважа-
емой газеты изложить это дело несколько подробнее. Было оно так.
После того как пристав Строев запретил сперва произнесение ре-
чей, а затем и чтение приветственных депеш и потребовал, чтобы
публика очистила залу ресторана2, я, находившийся поблизости от
места председателя банкета кн. П. Д. Долгорукова, сказал, обра-
щаясь к приставу: «Но позвольте мне допить кофе», — и пристав
резким и властным тоном, оскорбительным для всякого ни в чем
не повинного человека, крикнул, кто я такой. Я назвал себя, подал
свою визитную карточку, но пристав почему-то не удовольство-
вался этим и, потребовав, чтобы я следовал за ним, двинулся впе-
ред среди густой толпы, нас окружавшей. Я вослед ему спросил,
почему и куда должен я идти, причем, желая обратить внимание на
свои слова, машинально коснулся его рукава. И тут-то произошло
то, что обычно происходит в подобных случаях: пристав крикнул,
что я не умею держать себя, что я хватаю его за рукав и что он
усматривает в этом оскорбление. «Если так, виноват», — сказал я,
но пристав и этим не удовольствовался и, возвратившись с несколь-
кими другими полицейскими в залу ресторана, — где уже приказа-
но было, несмотря на огромную и взволнованную толпу, ее пере-
полнявшую, тушить электричество, снова потребовал, чтобы я сле-
довал за ним в отдельную комнату. В этой комнате — я, конечно,
принужден был на этот раз подчиниться — пристав и продержал
меня приблизительно от двух до четырех часов ночи, между тем
как большое количество присутствовавших на банкете и слышав-
ших мой разговор с приставом стояло за дверями, выражая жела-
ние быть в качестве свидетелей. По окончании протокола несколь-
ко человек из них — могу указать на почетного академика Д. Н.
Овсянико-Куликовского, художника А. М. Васнецова, мирового
судью г. Москвы Д. Н. Муромцева и многих других — заявили это
203
Иван Бунин в русской периодической печати
свое желание. Но пристав и на мою, и на их просьбу занести их
имена в протокол ответил отказом и заявил мне: «Теперь вы сво-
бодны».
Протокол я, конечно, не подписал — и ввиду его многих неточ-
ностей, и ввиду того, что и в нем было утверждение, что я «дернул»
пристава за рукав, что я грозил криком и «взглядами» и что я «не
пожелал» назвать своего постоянного места жительства, хотя я не-
сколько раз повторил приставу, что живу я то в деревне, то в Мос-
кве, то на Юге, то за границей, а в настоящее время — в «Лоскут-
ной» гостинице.
Теперь, после всего этого, я вовлекаюсь еще и в судебное дело3.
Примите и пр.
Ив. Бунин.
P.S. Прошу другие газеты перепечатать это мое письмо4.
20
«РУССКОЕ СЛОВО». 1913. 30 октября.
— Не стал бы я говорить о деле Бейлиса, потому что двух мне-
ний о нем в той среде, к которой я принадлежу, не может быть.
Но говорить надо. Было бы весьма полезно, чтобы возможно боль-
шее число людей высказалось об этом деле, тем более, что приговор
суда вылился в такую все же двойственную формулу1. Полагаю, что, к
сожалению, возникновение этого средневекового дела возможно было
только в России, но все же не русский народ затеял его.
Говорю так потому, что, насколько это в моих силах, знаю рус-
ский и южно-русский народ, знаю и еврейский, и те взгляды рус-
ского народа на еврейский, которые — каковы бы они ни были —
все же исключают реальную возможность обвинения в изуверстве.
Всем известно, что не с добрым умыслом было затеяно это не-
лепое обвинение.
Но вдохновители обвинения не рассчитали, что настроение об-
щества с момента возникновения дела Бейлиса все же изменилось и
что в глубинах сердца русского народа нет и не было убежденнос-
ти в этом изуверстве.
Однако полное отступление было невозможно, и вот пришлось
прибегнуть к той странной формуле.
204
И. А. Бунин дает интервью
Теперь получилась двойственность приговора. Бейлис оправ-
дан, а ритуал как бы признан «под сурдинку».
Но удастся ли этой «сурдинкой» воздействовать на широкую
массу русского народа — еще большой вопрос.
Можно, в конце концов, очень радоваться исходу этого дела,
ибо конкретное обвинение, обвинение живого лица, все же пало и
остались одни темные намеки. А ведь известно, как важен для воз-
действия на сердце человеческое живой образ, представление о
живом лице.
21
«ОДЕССКИЕ НОВОСТИ». 1914. 10 апреля.
Почти ежегодно, к Пасхе, возвращаясь с поездки по Европе,
прибывает в Одессу Иван Алексеевич Бунин.
Вот и на этот раз — по пути из Германии, Франции1, Италии,
Румынии (поэт побывал и здесь), прежде чем укатить с Запада в
Москву, а там и на Север2 — Бунин заглянул в Одессу, в которой
протекли первые годы литературной работы нашего поэта. Побы-
вал Иван Алексеевич и на Капри — впрочем, Максима Горького
тогда уж там не было3.
— Опустело Капри, — замечает Ив<ан> Ал<ексеевич>, — в
пути же, по обыкновению, писал. Писал много — особенно во вре-
мя морских переездов, когда работается свободно и легко.
Подготовил большую вещь. Роман...4 А между делом — несколь-
ко небольших вещиц — для разных сборников5.
— А как заглавие?..
—Нет, не скажу... Я так суеверен! Да и зачем говорить о своем?
Заговорили о чужом — о современной поэзии. Между прочим —
о футуристах, отечественных и итальянских, об «эго» и «кубо». Ох,
и честит же их Иван Алексеевич!
— Вы не были ль в Москве во время тамошних гастролей Ма-
ринетти?..6
—Нет. Был я в то время уже в Италии. Ну, а о Маринетти я кое-
что слыхал. Знаю, что он очень богатый человек. Вот и развлекает-
ся... Как вообще эти богатые молодые люди: одни — увлекаются
всякими видами спорта, ломают головы на автомобилях, и проч.
Другие — футуризм выдумывают... Вот как я смотрю на это. Вы
знаете, в Италии о футуристах никто не говорит, ими совершенно
205
Иван Бунин в русской периодической печати
не интересуются. Они не существуют для широкого общества и пе-
чати7. Ведь это ж нельзя сравнить даже с отношениями в России.
Итальянцы, право, руками развели бы, если б открыли наши рус-
ские газеты да прочитали бы эти обстоятельные статьи, эту уйму
серьезных рассуждений о футуристах. А там — никакого внима-
ния. Это в Италии-то — на родине «футуризма»8. Ну, а русские
футуристы эти...
Ив<ан> Ал<ексеевич> останавливается и, презрительно мах-
нувши рукой, после некоторого раздумья продолжает:
— Эти уж совсем жалости достойны... «Эго-футуристы», как
знаете, уж вовсе не существуют9. Кто там? Игорь Северянин. Но он
сам уж заявляет, что он — не футурист...10 Ну а «кубо-футуристы»
Маяковские, Бурлюки... Что о них скажешь?.. Безобразники они, и
больше, право, ничего... Меня изумило даже, что о них пишут длин-
ные критические рассуждения, как это о них говорят в серьезном
тоне11. До такой степени все это плоско, до такой это степени глу-
по... А вот смотрите же: собирают публику... Вы говорите: интерес
скандала. Но, как хотите, это дурной показатель для русского об-
щества. Значит, оно не живет разумно, значит оно так себе просто
глазеет. Ведь у кого есть серьезные интересы, того не привлекут
скандалы... И особенно такого дурного тона.
— А как вы думаете об Игоре Северянине? Частью критики
отмечен в нем талант...
— Да что вы? Талант?.. Как же можно так говорить? Стихо-
творный пшют он, и не больше. Разве это поэт? Дешевый стихот-
ворец... У него стихотворческие способности — вот и все тут. И это
— талант? Читал я об этих его «поэзо-концертах»...12
И Ив<ан> Ал<ексеевич> снова возвращается к лекционному
турне футуристов13, очень живо интересуясь их успехами, их ауди-
торией и тем, как реагировала публика на футуризм...
— Был у нас еще Бальмонт14.
— Вот тоже! Читал! Читал я об одной его лекции: переполнен-
ный зал, только публика какая-то растерянная, не знала, что ей
надлежит делать. И часть аплодировала, в то время как другая...
гоготала15. Оно и понятно: пустые, ничем не связанные слова. Не
знаю, как это определить — эту игру словами — иначе, как пусто-
словие. Вот вслушайтесь.
Ив<ан> Ал<ексеевич> процитировал: «Кристалл мгновенья в
оправе вечности»...16
206
И. А. Бунин дает интервью
Ну, что это может означать, этот «кристалл мгновенья в оправе
вечности»? Ничего не понимаю!.. Нет, очень, очень меня огорчает
это пустословие в русской литературе...
Как-то совершенно неожиданным образом, под влиянием ка-
кой-то странной ассоциации свершив неизмеримо резкий поворот
от уродства современности к милому образу прошлого, вспомнил
вдруг Ив<ан> Ал<ексеевич> о безвременно угасшем Чехове.
Скоро, скоро, — в июне <так!> — десятилетие со дня его смерти17.
Ив<ан> Ал<ексеевич> сразу преобразился, заволновался:
— Вот уж десять лет прошло. Целых десять лет, десять лет.
Ив<ан> Ал<ексеевич>, как известно, видел Антона Павлови-
ча незадолго до его кончины18. Воспоминания И. А. Бунина о пос-
ледних днях Чехова были напечатаны в одном из сборников «Зна-
ния»19. Но теперь И<ван> А<лексеевич> подготовит к печати еще
ряд живых впечатлений20.
Прощаясь, Ив<ан> Ал<ексеевич> вспомнил о неопубликован-
ном, кажется, факте ликвидации нашумевшего столкновения Ив<а-
на> Ал<ексеевича> с небезызвестным московским полицейским
приставом Строевым21. История эта, разыгравшаяся на банкете по
случаю 50-летия «Русских ведомостей», теперь окончилась самым
благополучным образом. Поэт И. А. Бунин не украсит собою ска-
мьи подсудимых по обвинению в оскорблении действием должнос-
тного лица во время исполнения им служебных обязанностей...
Фактически «действие» сводилось к какой-то полемике Ив<ана>
Ал<ексеевича> с наложившим на что-то свое «veto» приставом...
А оскорбленное начальство для большего эффекта прибавило от
себя впоследствии:
«Он (т.е. И.А. Бунин) меня тащил за рукав!»...
Очевидцы совершенно опровергли это «действие», и следова-
тель направил к прекращению тяжбу разобиженного пристава с
поэтом...
22
«МОСКОВСКАЯ ГАЗЕТА». 1914. 21 апреля.
В Москве в настоящее время гостит писатель И. А. Бунин.
Бунин только что возвратился из Капри. Эта местность очень
ему полюбилась своей тишиной и весьма удобными условиями для
творческой работы.
207
Иван Бунин в русской периодической печати
— Капри, — рассказывает писатель, — дивная итальянская про-
винция. Самый климат здесь великолепный. Между прочим, Кап-
ри по справедливости гордится своей достопримечательностью —
«лазурным гротом», который считается чудом света.
Под скалами имеется большой грот, куда ведет маленький вход.
На лодке едва можно проникнуть через этот вход. Благодаря пре-
ломлению света через морскую воду внутри грота получается изу-
мительное освещение.
Буквально грот залит голубым сиянием, что производит необы-
чайный эффект.
Кроме того, там замечательны развалины дворца императора
Тиверия.
На Капри я все время много работал.
Часть вещей уже напечатана1, а часть еще будет напечатана2.
Между прочим, в «Северных записках» пойдет мой рассказ «Ве-
сенний вечер»3.
В числе других произведений мною написана одна большая
повесть4.
В Москве писатель предполагает пробыть недолго. На лето он
поселится близ Одессы, где уже снята им дача5.
Это уже второе лето писатель проводит около Одессы.
Там же обыкновенно образуется целая литературная колония.
Кроме Бунина, живут художник Нилус, академик Д. Н. Овсянико-
Куликовский, Семен Юшкевич и А. М. Федоров.
К осени И. А. Бунин намерен написать лекцию о русских писа-
телях последних дней и выступить с этой лекцией перед публикой6.
И. А. Бунин намерен здесь показать на примерах, действитель-
но ли литература нового периода дала нам какие-нибудь новые
приобретения.
По его мнению, весьма спорны утверждения, будто бы новей-
шая литература сделала завоевания в области техники, формы и
языка.
— Я постараюсь доказать, — говорит Бунин, — на основании
литературных примеров, что в действительности и это далеко не
так, что литература последних годов — не прогрессивное, а регрес-
сивное явление во всех отношениях.
208
И. А. Бунин дает интервью
23
«ОДЕССКИЙ ЛИСТОК». 1916. 26 апреля.
В Одессе гостит в настоящее время И. А. Бунин. В беседе с на-
шим сотрудником писатель остановился, в частности, на влиянии
текущих мировых событий на современную литературу.
— В начале войны, — сказал наш собеседник, — многие из со-
временных писателей кинулись творить на тему о войне, ее ужасах
и переживаниях ее участников. Но из этого почти ничего не выш-
ло. Получилась одна лирика, и то барабанная1. Да это и понятно.
Писать же в тиши кабинета, далеко от поля брани, в глубоком тылу,
и трудно, и, главное, не представляется возможным отразить те
исключительные переживания, которые выпадают на долю участ-
ников нынешней титанической борьбы... Наиболее чуткие писате-
ли-беллетристы поняли, что разыгравшиеся события, подавляющие
своими чудовищными размерами, являются сейчас не совсем под-
ходящими для обычного творчества, и вовремя бросили неблаго-
дарный труд2. Новое, сильное слово в этой плоскости сказать не-
возможно, гораздо удобнее, до поры до времени, воздержаться пи-
сать на темы о войне. Этого не хотят понять лишь немногие бел-
летристы, продолжающие чисто ремесленным путем «твердить» на
темы о великой борьбе народов. Но с этими представителями со-
временной литературы особенно считаться не приходится. Эти ма-
стеровые от литературы в действительности далеки от истинного
творчества3.
Беседа коснулась вопроса о нынешних течениях в литературе.
Писатель характеризует этот вопрос кратко, но выразительно...
— В современной литературе, слава Богу, меньше течений...
— Академик И.А. Бунин почти все последнее время проводил
в средней России и преимущественно в деревне...4
— Каковы настроения нашей деревни?
— В деревне настроение ровное, но безлюдно, пустынно...5
Мы поинтересовались узнать у писателя наиболее интересные
злобы в области литературы.
— Особых злоб в литературе, — заметил И<ван> А<лексеевич>,
— незаметно. Все как-то затихло, заглохло.
— А последние выступления М. Горького?
— Вы говорите о выступлении М. Горького в «Двух душах»6.
Оно действительно служило одно время центром внимания лите-
209
Иван Бунин в русской периодической печати
ратурных кругов7. Но все это выступление лишь литературный эпи-
зод. Выступление М. Горького надо рассматривать скорее как вы-
ступление социальное, общественное, публицистическое. По суще-
ству этого выступления должен вам сказать, что у меня не осталось
впечатления о враждебности, резкости или даже оскорбительнос-
ти в отношении русского народа, как в этом выступлении хотели
усмотреть некоторые. Центр тяжести выступления Горького был в
призыве к активности, к деятельности...8 Положительно ничего не
вижу во всем этом, дающего повода к тем возражениям, с которы-
ми сочли почему-либо нужным выступить гг. Андреев9 и Чириков.
Особенно непонятны возражения Чирикова, написавшего много,
но и многое не относящееся вовсе к тому, о чем говорил и к чему
призывал М. Горький...10
— Кстати, как здоровье М. Горького? В последнее время в га-
зетах промелькнули известия о возобновившемся болезненном про-
цессе у писателя?11
— Нет, это не совсем верно. М. Горького я видел лишь на днях12.
Писатель в добром здоровье, в хорошем рабочем, бодром настрое-
нии. Увлечен своей «Летописью», очевидно, завоевавшей прочные
симпатии в широких читательских массах.
В заключение мы поинтересовались еще узнать у писателя о его
личных работах в последнее время.
— Нельзя сказать, чтобы я очень-то много работал, — заметил
И<ван>А<лексеевич>. — Написал ряд мелких рассказов13 и одну
лишь крупную вещь для «Летописи»14. Война подавляет, как-то
работается меньше. Живем от утра до утра, от газеты до газеты.
Тяжело в такой обстановке заняться широким творчеством. Нет
необходимой бодрости, нет нужного вдохновения.
24
«НОВАЯ ЖИЗНЬ». 1917. № 1.
Само собою разумеется, что последнего вывода, последнего ито-
га быть не может. Человеческих сил для этого мало, а быть Иере-
мией нашего времени и пророчествовать невозможно.
Подсказанные жизнью и личным художественным опытом вы-
воды в достаточной степени пессимистичны. Но не правы те из кри-
тиков и публицистов, которые хотят увидеть в этом нарочитую за-
рисовку темных отрицательных сторон народного быта и облика.
210
И. А. Бунин дает интервью
Художник не может не видеть отрицательных и положитель-
ных черт народного духовного склада, а также ту стихийную силу
воли и духа, которая часто находит себе кошмарное и мучительное
проявление.
Так есть. И цель художника не оправдание какого-либо принци-
пиального задания, а углубленное и сущностное отражение жизни.
Что возможно для публициста, исходящего из канона, из при-
нятых платформ, то невозможно для художника, источник идей и
выводов которого один — сама живая, сложная действительность.
Сущность этих пессимистичных выводов основывается на всем
том конкретно-бытовом и психологическом материале, который
дает русская жизнь.
В ней очень мало элементов той практической строительной
крепкой воли, которая созидает внешнюю мощь. Глубокие почвен-
ные начала национальной психологии резко противоречат прак-
тическому, трезвому, строительному укладу западного человека,
дельца, устроителя «дома», устойчивого и крепкого внешнего бла-
гополучия.
Если указывают на то обстоятельство, что русская внутренняя
и внешняя мощь еще не организована и не проявлена в полной мере,
что наша художественная литература определяет размеры духов-
ных и вообще жизненных сил страны, то достаточно вспомнить и
провести параллель между общим направлением русской творчес-
кой мысли и западной, как она сказалась в отдельных характерных
представителях.
Наши Гоголь, Толстой, в конце концов, склонялись к идеалам
вненациональной, всеобщей правды, враждебной всем зачаткам
внешнего могущества.
Проведите параллель между такими представителями русской
и германской гениальности, как Толстой и Гете.
Один на склоне лет создал при Веймарском дворе благополу-
чие, почет и крепкий внешний базис; другой подложил мину и взор-
вал все налаженное благополучие и проклял именно это благопо-
лучие, как величайший грех и тюрьму духа.
Очень трудно свести все это к какому-либо непререкаемому и
окончательному выводу по отношению к будущему русскому об-
щегосударственному строительству при современных принципах
борьбы народов за выживание.
Художник должен исходить не из внешних жизненных данных,
а из глубины, из почвы жизни, прислушиваясь не к шуму партий-
277
Иван Бунин в русской периодической печати
ных положений и споров, а к внутренним голосам живой жизни,
говорящим о пластах и наслоениях в ней, созданных вопреки всем
хотениям, по непреложным законам самой жизни.
Надо ли говорить, что интуитивные художественные постиже-
ния дороже и ценнее, чем все торжественные вещания, подсказан-
ные публицистикой того или иного лагеря?!
212
урусово — ПЕРЕКРЕСТОК ДВУХ
ДВОРЯНСКИХ РОДОВ
Много древнейших родов российских подарили Отечеству вы-
дающихся деятелей культуры. Два из них «пересекаются» в селе
Урусово бывшего Раненбургского уезда Рязанской губернии (ныне
Липецкая обл.).
В родовом селе Буниных Урусове в 1774 г. родилась замечатель-
ная русская женщина, поэтесса Анна Петровна Бунина. Здесь же
она была погребена в 1829 г. Ее имя ныне мало известно, но в свое
время ее стихи вызывали восторженную оценку Г. Р. Державина,
И. А. Крылова, И. И. Дмитриева. Н. М. Карамзин писал: «Ни одна
женщина не писала у нас так сильно, как Бунина». Высшие лавры
ей принесли патриотические гимны 1812 г. Неизменным успехом у
публики пользовались сборники стихов «Неопытная муза» и «Сель-
ские вечера». Она стала членом Российской Академии и почетным
членом общества «Беседы любителей русского слова», в числе ко-
торых были крупнейшие деятели русской культуры (Крылов, Дер-
жавин, Капнист, Сперанский и др.).
Сестра поэтессы Мария вышла замуж за Николая Семенова. Их
знаменитый внук Петр Петрович Семенов-Тянь-Шанский (1827—
1914) появился на свет в родовом имении Рязанке, здесь же близ
села Урусова.
Но не только место рождения двух знаменитых представителей
роднит эти большие фамилии. И Семеновы, и Бунины законно гор-
дятся своими родами, и это не «барская спесь», но понимание зна-
чения рода в культуре и государственной жизни страны. Обе семьи
щедро проявили себя во славу России на разных поприщах.
Основателем боярского рода Семеновых был некий знатный
выходец из Орды по имени Каркадын, стоявший во главе стражи
великого князя Рязанского Олега (2-ая половина XIV в.), наречен-
ный при крещении Симеоном. Среди его потомков известен Васи-
27 7
О. А. Александровская
лий Васильевич Семенов, один из сподвижников Минина и Пожар-
ского в Нижнем Новгороде. Его подпись стоит под актом избра-
ния на царство Михаила Романова. Но по справедливости следует
сказать, что вершиной успехов рода являются жизнь и творчество
Петра Петровича Семенова, блистательного ученого (географ, гео-
лог, этнограф, экономист, энтомолог и т.д.), замечательного путе-
шественника, первым среди европейцев покорившего Небесные
горы (Тянь-Шань) и получившего право присоединить к фамилии
название исследованной им области, крупнейшего теоретика зем-
леведения и организатора науки. Многие годы, начиная с 1873, он
руководил Русским географическим обществом, был членом Госу-
дарственного Совета, Академии художеств, Петербургской Акаде-
мии наук, председателем Центрального статистического совета и
других самых разнообразных организаций. Ближайшие предки и
многочисленные потомки П. П. Семенова-Тянь-Шанского одаре-
ны многими достоинствами и талантами.
Его дед участвовал в известных заграничных походах А. В. Су-
ворова; отец — в Отечественной войне 1812—1814 гг. (в т.ч. при
Бородине и взятии Парижа). Его дочь Ольга — художница и эт-
нограф. Некоторые ее работы представлены в Липецком краевед-
ческом музее. Его сыновья достойно продолжали династию ученых:
Валерий — правовед, Андрей — энтомолог, Измаил — метеоро-
лог. Вениамин по разнообразию исследований в области геогра-
фии не уступал отцу. Его труды по физической, экономической и
антропогеографии получили широкое признание, хотя главные из
них до сих пор не опубликованы. Он был ближайшим помощни-
ком отца в ряде крупнейших предприятий и, прежде всего, в созда-
нии замечательного многотомного издания «Россия. Полное гео-
графическое описание нашего Отечества».
Род Буниных немногим уступает роду Семеновых по древнос-
ти. Он восходит к Симеону Бунковскому, выехавшему из Польши
на службу к великому князю Московскому Василию Васильевичу
«Темному» (XV в.). Славу роду Буниных, как и роду Семеновых,
составляют не только его древность, но, прежде всего, масштаб
вклада их представителей в сокровищницу русской культуры.
Об А. П. Буниной уже сказано выше. Другая ветвь Буниных
дала России поэта В. А. Жуковского (сына Афанасия Ивановича
Бунина и плененной турчанки). Но бесспорно, что самой яркой звез-
дой был Иван Алексеевич Бунин (1870—1953), чей гений вобрал в
себя потенции семьи, рода, Родины. Сам писатель так говорит об
218
Урусова — перекресток двух дворянских родов
этом в очерке «Книга моей жизни» (1921): «Мое начало... и в моем
отце, в матери, в дедах, прадедах, пращурах, ибо ведь они тоже я,
только в несколько иной форме» (Цит. по кн.: Мальцев Ю. Бунин:
Посев. 1994. С. 8).
Итак, П. П. Семенов-Тянь-Шанский и И. А. Бунин. Оба вырос-
ли, пользуясь словами Бунина, «в глубочайшей полевой тишине,
среди богатейшей по чернозему и беднейшей по виду природы».
Семенов в усадьбе на границе Рязанской и Орловской губернии,
Бунин на хуторе Бутырки и в деревне Озерки близ Ельца. Их дет-
ство, полное поэзии печальной и своеобразной, «проходило летом
среди хлебов, и зимой среди сугробов». Оба получали хорошее до-
машнее образование. Знание народа и его культуры, полученное в
самые ранние годы жизни в деревне, было важным дополнением к
образованию и непосредственному воспитанию. Все это заложило
прочные нравственные начала, основы мышления, духа, построен-
ные на всесторонности восприятия мира, бескорыстном служении
родине и ее культуре. Для обоих природа была не просто фоном
существования, но предметом осмысления. Один отдал жизнь изу-
чению природы; другой стал ее непревзойденным певцом. Для обоих
характерен философский подход к ее познанию, определявший «кос-
мизм» их творчества.
Возвращаясь к селу Урусову, отметим прямые вещественные,
казалось бы, незначительные и вместе с тем трогательные интим-
ные связи двух знаменитых дворянских родов. П. П. Семенов-Тянь-
Шанский в свое время восстановил скромный памятник на могиле
А. П. Буниной, подарившей своему малолетнему внучатому пле-
мяннику книжку переводов проповедей Блэра с надписью: «Доро-
гому Петеньке Семенову в чаянии его достославной возмужалос-
ти» (цит. по кн.: Бунин. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М.
1990. С. 269). Ее чаяния исполнились.
О. А. Александровская
219
Рядом с Буниным
РЯДОМ с Буниным
(Воспоминания родственников и соседей)
«О дым отечества! О край всегда любимый!
Родные небеса!...»
Е. Баратынский
Более сорока лет жизни (1874—1917) И. А. Бунина, т.е. больше,
чем половина ее, связаны с елецким краем. Это — Озерки, Бутырки,
Каменка, Глотово, деревни и поместья в их округе, а также сам го-
род Елец. Здесь прошли его детство и юность, сюда он постоянно
приезжал в дальнейшем вплоть до революционных событий 1917г.,
часто и подолгу жил, много работал.
Здесь родилось и нашло свое литературное воплощение немало
его творческих замыслов. Не только роман «Жизнь Арсеньева»,
который, по мнению И. А. Бунина, в первую очередь хотели «увен-
чать» шведские академики, присуждая ему Нобелевскую премию,
но и значительная часть других его произведений, включая такие
широко известные повести, как «Деревня» и «Суходол», которые
родились на материале здешних мест.
Мир духовный и материальный Озерок, Бутырок, Васильевско-
го, Каменки нашел свое удивительное отображение в романе «Жизнь
Арсеньева», в этой поэме в прозе, где Батурино — это Озерки, Ка-
менка — Бутырки, а Васильевское названо своим настоящим име-
нем. Однако этот роман, написанный на автобиографической осно-
ве, не столько и не только отражение частной жизни определенного
круга людей в определенном месте и в определенный исторический
период времени. Значение его шире, сложнее, многограннее. Извест-
ный философ, критик, литературовед, публицист Ф. А. Степун в од-
ной из своих статей о Бунине, называя «Жизнь Арсеньева» фило-
софской поэмой, отмечал, что в «Арсеньеве» есть нечто почти иссле-
довательское, есть какой-то свой бунинским глазом за всю его жизнь
собранный и на страницах романа прекрасно размещенный краевед-
ческий и этнографический музей, в котором каждая вещь поставлена
и повернута так, что, раз увидев, ее никогда не забудешь. «Этот эле-
мент художественного познания представляется мне, — писал он, —
особенно важным и ценным в бунинском изобразительстве. Без него
«Арсеньев» не мог бы превратиться в симфоническую картину Рос-
сии, которую он собою представляет».
220
Воспоминания родственников и соседей
К этому произведению, которое занимает свое достойное мес-
то в ряду лучших произведений мировой литературы и в то же вре-
мя является глубоко русским, национальным, выросшим на нацио-
нальное почве, как нельзя более подходят стихотворные строчки
Пушкина, который для Гоголя был «русским человеком в конеч-
ном его развитии».
.. .Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
Животворящия святыня!
Земля была б без них мертва,
Без них наш тесный мир — пустыня,
Душа — алтарь без Божества.
На этих исконно русских землях под Ельцом, о которых идет речь
в воспоминаниях Рышковых, издавна жили предки писателя по от-
цовской и материнской линиям (Бунины и Чубаровы), и здесь «исто-
ки» его жизни человеческой и творческой, о которых он рассказал в
романе «Жизнь Арсеньева», где им прослеживается история разви-
тия и становления творческой личности со времени ее рождения.
Писатель всегда ощущал свою неразрывную духовную и физи-
ческую связь не только с кругом семьи, в которой родился, но и с
миром своих далеких предков. Этот мир он относил к «истокам» дней
своих. «Мое начало, — писал Иван Алексеевич в рукописи фило-
софского этюда «Книга моей жизни», — ив моем отце, в матери,
дедах, прадедах, пращурах, ибо ведь они тоже я, только в несколько
иной форме, где, однако, многое повторилось почти тождественно».
В «Жизни Арсеньева» он отмечал, что его предки принадлежали к
тому слою своеобразных людей, из которых когда-то состояло рус-
ское просвещенное общество. Иван Алексеевич чрезвычайно гордил-
ся тем, что в роду его были такие известные люди, как А. П. Бунина,
В. Жуковский, Киреевский, Семёнов-Тянь-Шанский.
Из чувства причастности «к родному миру своих отцов и де-
дов» однажды у молодого Бунина, жившего в то время в орлов-
221
Рядом с Буниным
ской усадьбе, в один из чудесных летних дней, когда сердце и вооб-
ражение были переполнены напряженной, восторженной работой,
сложились, как он писал, сами собой стихи «Дедушка в молодос-
ти», трогательные, окрашенные старинной романтической прелес-
тью сельской жизни:
Вот этот дом, сто лет назад,
Был полон предками моими,
И было утро, солнце, зелень, сад,
Роса, цветы, а он глядел живыми
Сплошными темными глазами в зеркала
Богатой спальни деревенской
На свой камзол, на красоту чела...
В. Ходасевич относил И. А. Бунина к «одним из последних пи-
томцев совсем иной, помещичьей культуры» и в отличие от его со-
временников, символистов и декадентов, называл «земным, здоро-
вым» человеком. Так же отзывался о Бунине и Ф. Степун, он писал:
«Бунин весь — плоть от плоти и кость от кости отошедшей России.
С нею крепко-накрепко, неотделимо сращен как весь его душевно-
духовный состав, так и вся стилистика его творчества». В другом
месте он писал, отмечая характерные классические особенности
стихов Бунина, наследовавших лучшие литературные традиции
прошлого: «Его стихи до конца внятны уху, уму и сердцу. Все не-
сказуемое в них сказано».
Жизнь писателя в детские и юношеские годы в Бутырках и Озер-
ках в кругу любимой семьи, где быт был одухотворен русской по-
эзией, где Пушкин был «их» по своей принадлежности вместе с ними
(т. е. Буниными) к одному и тому же общему особому кругу, где
он испытал влияние одаренной натуры отца и тонкой, чувстви-
тельной натуры матери, где в детстве был любимый воспитатель
Н. О. Ромашков, весьма преуспевший в развитии его «ума, вкусов,
мечтаний», где в отрочестве рядом волею судеб оказался дорогой
брат Юлий и продолжил его развитие в интеллектуальном плане,
где были первые романтические переживания юности — все это со-
ставляло «истоки дней» писателя в родном краю и формировало
определенным образом развитие личности его как в творческом,
так и в человеческом плане. Позднее, уже на чужбине, он проник-
новенно и светло вспоминал о днях жизни под родительским кро-
вом в стихотворении «Сириус» (1922 г.); надо заметить, что Сири-
ус был любимой звездой матери писателя:
222
Воспоминания родственников и соседей
Где молодость, простая, чистая,
В кругу любимом и родном,
И старый дом, и ель смолистая
В сугробах белых под окном?
Говоря об «истоках дней» писателя, следует также подчеркнуть,
что из родительского дома в Озерках в мир, навстречу судьбе во-
семнадцатилетний юноша уходил уже почти вполне сложившимся
человеком. Время, проведенное здесь, не прошло для него даром.
Он уходил, как писала В. Н. Муромцева-Бунина, «уже с известным
жизненным багажом — знанием подлинного народа, а не вымыш-
ленного, со знанием мелкопоместного быта, деревенской интелли-
генции, с очень тонким чувством природы, почти знатоком рус-
ского языка, литературы, с сердцем, открытым для любви».
Это был уже набирающий силу талант, который его владелец
на протяжении всей своей жизни последовательно образовывал,
гранил, отшлифовывал.
Жизнь семьи Буниных в родных краях, конечно, не ограничи-
валась узким семейным кругом. Были родственники, ближние и
дальние, друзья, соседи, знакомые. Однако, мало кто оставил вос-
поминания о жизни в этих местах в те уже теперь далекие от нас
бунинские времена.
Хотя нельзя не признать, что для более глубокого понимания
творчества того или иного писателя или поэта немаловажное зна-
чение имеет знакомство с окружавшей его средой и по возможнос-
ти — наиболее полное, вплоть до мельчайших подробностей, осо-
бенно, если это касается тех мест, откуда берут начало «истоки
дней» художника, и тем более такого как И. А. Бунин, первого из
русских писателей лауреата премии Нобеля. «Летопись быта, —
писал К. Г. Паустовский в очерке о В. А. Гиляровском, — с особой
зримостью приближает к нам прошлое... Даже поэзия Пушкина
приобретает свой полный блеск лишь для того, кто знает быт пуш-
кинского времени».
Известны воспоминания Е. А. Бунина, старшего брата писате-
ля, опубликованные в 84 томе «Литературного наследства». Они
писались, как он сообщал, с целью принести пользу младшему бра-
ту в его литературной работе. Полагают, что эти воспоминания, к
сожалению, сохранились не полностью. Единственными после них
воспоминаниями о «бунинских местах», о жизни, происходившей
здесь когда-то, в частности, о жизни в Озерках, являются воспоми-
223
Рядом с Буниным
нания, оставленные Рыжковыми, родственниками и соседями Бу-
ниных по имению в Озерках, которые были как свидетелями, так и
участниками этой жизни. Воспоминания племянниц и племянника,
а также внучатой племянницы писателя по линии троюродного
брата его В. Н. Рыжкова. Однако до последнего времени не все их
воспоминания опубликованы и известны жирокой публике.
Следует отметить, что семьи Буниных, Рыжковых, а также Пу-
жежниковых и Ромажковых жили неподалеку друг от друга, всего
в нескольких верстах, и были связаны как соседскими, так и род-
ственными и дружественными отножениями. Это были люди од-
ного круга общения.
Отножения, сложивжиеся на родине, позднее возобновились и
на чужбине, в эмиграции, между Буниными и дочерьми В. Н. Рыж-
кова — Маргаритой Валентиновной (в замужестве Голицыной) и
Екатериной Валентиновной Гартвиг (по второму мужу Ростовце-
вой). Так Е. В. Гартвиг жила у Буниных в Грассе, пока ее муж, быв-
жий офицером Русского корпуса во Франции во время Первой ми-
ровой войны, находился на излечении в госпитале. О ее жизни с
Буниными в Грассе не раз упоминала Вера Николаевна в письмах к
О. А. Шмелевой (письма из архива Шмелева, Российский фонд куль-
туры), приглажая Шмелевых приехать в Грасс. Так, в письме от
20.05.23 г. она пижет: «Порою кажется, что живежь в раю. По ут-
рам (мы встаем рано) откроежь окно и служаежь соловьев. Жизнь
здесь Вам, т. е. еда, будет стоить столько, сколько вы тратите в
Париже. Вы же отдохнете от кухни, т.к. мы с Ек. Вал. легко со всем
справляемся и держим все в порядке. Она просила Вам кланяться и
передать, что ждет Вас с нетерпением». В другом письме от 31.05.23 г.
она добавляет: «Если захотите хлопотать, дорогая, Ольга Алексан-
дровна, то дела хватит на всех. Мы с Екатериною Валентиновною
работаем целые дни, правда, она больже, т.к. я часов пять стучу на
мажинке или сижу за письменным столом, но зато у нас порядок и
чистота, как в самом богатом доме... Уже глаз радуется на земля-
нику лесную, на викторию, на клубнику садовую, но пока не поку-
паем — кусается. Балуем себя чережнями. И уже вареники с ними
поглощались. Ек. Вал. И мною...
Имейте в виду, что у Екат. Вал. есть жвейная мажина. М. б. Вы
что-нибудь сожьете себе. Материи здесь всякого рода имеются».
В Париже и Грассе встречались с Буниными и Голицыны —
Маргарита Валентиновна и Николай Александрович. Сохранилась
фотография, сделанная у Буниных в Грассе, на которой Голицыны
224
Воспоминания родственников и соседей
вместе с В. Н. Муромцевой-Буниной и Г. Н. Кузнецовой. Воспоми-
нания М. В. Голицыной о Буниных, как устные, так и письменные,
приведены В. Н. Муромцевой-Буниной в ее книге «Жизнь Буни-
на» (1870—1906 гг.). За эти сведения она выражала благодарность
М. В. Голицыной, как в предисловии, так и в самом тексте книги
(см. т. 12 настоящего издания).
Воспоминания старшей из племянниц Л. В. Рышковой-Колбас-
никовой (1883—1972 гг.) и младшего из племянников — Рышкова
В. В. (1899—1977 гг.) были написаны после их знакомства с елец-
ким краеведом Рудневым Ф. Ф. Его свела с ними, с Рышковыми,
бывшая ельчанка Муза Александровна Райская (урожд. Грациот-
ти), дальняя родственница Рышковых, имевшая много знакомых
как в Ельце, так и в Москве. Через нее наладилась связь с Франци-
ей во время «хрущевской оттепели». Она переписывалась с Голи-
цыными и В. Н. Муромцевой-Буниной, никого и ничего не боясь и
ни за кого не опасаясь, т.к. была к тому времени уже пожилым и
одиноким человеком.
Воспоминания Л. В. Рышковой-Колбасниковой опубликованы
сравнительно недавно в журнале «Встреча» № 1—2 за 1999 год,
представлены выбранными местами из ее переписки с Ф. Ф. Рудне-
вым и М. А. Райским.
Воспоминания В. В. Рышкова подготовлены к печати, однако
до последнего времени нигде не опубликованы, так что они печа-
таются впервые. В них более полно и подробно, чем в воспомина-
ниях сестер, отражена жизнь «в бунинских местах».
В. В. Рышков пишет о запомнившихся ему встречах с писате-
лем в детстве, касается ближайшего окружения И. А. Бунина и ха-
рактерных приметах местности, нашедших отражение в произве-
дениях И. А. Бунина, много внимания уделяет укладу жизни тог-
дашних помещиков и крестьян.
В воспоминаниях Н. С. Колбасниковой (1909—1999 гг.), внуча-
той племянницы писателя, написанных в 1992 г. по совету Климо-
вой, профессора Елецкого пединститута, приводится немало инте-
ресных бытовых подробностей. Отдельные сведения из них приве-
дены и в моей статье «О прототипах некоторых литературных пер-
сонажей в произведениях И. А. Бунина» (Сб. «И. А. Бунин и рус-
ская литература XX века», М. Наследие, 1995).
Особый интерес представляет редкая и, пожалуй, единственная
сохранившаяся и дошедшая до наших дней фотография общего вида
усадьбы помещика средней руки под Ельцом. Усадьба эта принад-
225
Рядом с Буниным
лежала помещику А. Грациотти, дальнему родственнику Рыжковых.
Сама по себе фотография интересна тем, что представляет собой как
бы панорамный срез с картины уже ушедшей жизни. Мы видим на
ней жаркий летний день, характерную для Елецкого края слабо пе-
ресеченную холмистую местность, высоко в небе кучевые облака,
живописно расположенную барскую усадьбу с барским домом и на-
дворными постройками, рядом с усадьбой — мельницу, запруду, пло-
тину, рядом с ними фигурки людей, в частности, мельника, рыболо-
ва... Кстати, эта фотография может оказать неоценимую помощь в
процессе работ по восстановлению дома и усадьбы Буниных в Озер-
ках. Как она, так и отдельные указания в тексте, в частности, могут
быть использованы в разрешении спорного вопроса, касающегося
внешнего вида дома Буниных в Озерках, и позволит решить вопрос
о крыше дома в пользу высокой железной красной, а не высокой
соломенной. По этому поводу хотелось бы дополнительно заметить
и то, что дом в Озерках Л. А. Бунина наследовала от своих родите-
лей Чубаровых и представлять его хатой под соломенной крышей,
как это рисуется некоторыми, никак не следует. Господские дом и
усадьба были построены владельцами в благополучную пору своей
жизни, построены добротно, даже с некоторыми элементами укра-
шательства и претенциозности в виде цветных стекол в окнах парадной
залы, где находились портреты предков и царя, или в виде каменных
столбов, оформляющих въезд в усадьбу.
Мы не знаем, какой была обстановка в доме Буниных в Озер-
ках, но сведения о том, какой она была в домах у соседних помещи-
ков, имеются. Здесь непременным предметом ее был рояль или пи-
анино (например, у Рыжковых — в Озерках, у Буниных — в Ка-
менке, у Пушешниковых — в Васильевском и т.д.). Надо полагать,
что подобный музыкальный инструмент был и в доме у Чубаро-
вых, где с родителями до замужества жила Людмила Александров-
на, вряд ли наличие его возможно предполагать в доме под соло-
менной крышей. Это была жизнь потомков тех, которые когда-то
стояли щитом на окраинных полустепных землях государства Рос-
сийского, защищая и сохраняя его, тех, которые свое дворянство
получали за заслуги перед Отечеством. Для молодых чувство пат-
риотизма было таким же естественным, как и сама жизнь. Так,
Л. В. Рышкова-Колбасникова, будучи уже глубоко пожилым чело-
веком, в 60-х годах прошедшего двадцатого столетия писала своей
родственнице: «Наша жизнь была очень трудной, но мы жили в
своей стране». Вполне понятны и чувства И. А. Бунина, истинно
226
Воспоминания родственников и соседей
русского человека, который, удивляясь себе и слегка иронизируя
над собой, все-таки говорил, что беспокоится о том, чтобы Сталин
благополучно долетел до Ялты и попал на встречу с союзниками.
Материалы воспоминаний подготовили потомки Рыжковых:
Лев Витальевич Рышков (сын В. В. Рыжкова), Колбасникова На-
талия Сергеевна, Богомолова Маргарита Георгиевна, Терещенко
Елена Александровна (соответственно дочка, внучка и правнуч-
ка Л. В. Рышковой-Колбасниковой). Примечания к тексту сдела-
ны М. Г. Богомоловой.
Воспоминания могут быть интересны как широкому кругу чи-
тателей, так и специалистам, занимающимся творчеством и био-
графией И. А. Бунина, а также краеведам, музейным работникам.
Они приобретают особую ценность в связи с задачей создания Бу-
нинского охранного заповедного мемориального комплекса с цен-
тром в деревне Озерки Становлянского района Липецкой области.
М. Г. Богомолова
ДЕРЕВНЯ КАМЕНКА И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ
(Из воспоминаний В. В. Рыжкова1)
Поместье деда И. А. Бунина находилось в деревне Каменка Елец-
кого уезда Орловской губернии. В ближайших ее окрестностях рас-
полагались деревни Озерки, Круглое и село Злобино. Это поместье
и его обитателей Бунин описал в своем произведении «Суходол».
При его создании он широко пользовался преданиями далеко-
го прошлого. Я же располагаю сведениями о деревне Каменка бо-
лее позднего периода по рассказам моих родителей и старших род-
ственников. Лично я не раз бывал в Каменке и видел там оставши-
еся следы помещичьих усадеб.
Деревня Каменка располагалась по склонам глубокой лощины,
прорезанной оврагами. На буграх, образуемых оврагами, находи-
лись помещичьи усадьбы Буниных, Ромашковых и Тутолбиных. Та-
ким же образом разделялась по названиям и сама деревня: Каменка
Бунинская, Каменка Ромашковская, Каменка Тутолбинская.
Северо-восточнее ее находился лес, который назывался Мишин
лес. Лес принадлежал Тутолбиным. В «Суходоле» он упоминается
как Трошин лес. Тутолбины в Каменке не жили. Управлял имени-
227
Рядом с Буниным
ем приказчик. Усадьбы (в принятом понимании: барский дом, сад
и т.д.) не было; имелись только контора, скотные дворы и другие
хозяйственные постройки.
По воспоминаниям моих старших родственников, бунинская
усадьба в «Суходоле» описана полно и верно. После смерти деда
И. А. Бунина владельцами усадьбы стали его сыновья и дочь: Алек-
сей Николаевич (отец писателя) и его жена Людмила Александров-
на (урожденная Чубарова), Николай Николаевич и его жена Хрис-
тина Андреевна (прототип Клавдии Марковны в «Суходоле»), дочь
Варвара Николаевна (прототип тети Тони в «Суходоле»).
В период оскудения каменской усадьбы Алексей Николаевич с
семьей уехал в Воронеж. В Воронеже родился сын Иван, впослед-
ствии будущий талантливый писатель, член Российской Академии
наук по разделу изящной словесности, лауреат Нобелевской пре-
мии. У Алексея Николаевича и Людмилы Александровны было три
сына: Евгений, Юлий, Иван, дочь Мария и еще четверо детей, умер-
ших в раннем возрасте. В Воронеже, как говорили, Алексей Нико-
лаевич жил не по средствам, азартно играл в карты. Поэтому он
вернулся оттуда без средств и поселился с семьей на своем одиноко
стоявшем среди полей хуторе Бутырки.
Этот хутор описан И. А. Буниным в рассказе «Байбаки». Пер-
сонаж рассказа Яков Петрович наделен чертами характера, свой-
ственными отцу Ивана Алексеевича, такими как бесхозяйствен-
ность, любовь к игре на гитаре, страсть к охоте.
В числе других обитателей и владельцев каменской усадьбы,
как уже упоминалось выше, был Николай Николаевич Бунин. У
него было двое детей: сын Петр и дочь Софья, вышедшая замуж за
Пушешникова Алексея Ивановича (в «Байбаках» прототип Арсе-
ния Семеновича). Впоследствии Петр и Софья поселились в селе
Глотово (Васильевское), где у них часто проводил лето И. А. Бу-
нин с женой Верой Николаевной Муромцевой-Буниной.
В Каменке по соседству с Буниными располагалась усадьба
Ромашковых. В усадьбе был большой крытый железом дом, на-
дворные постройки под соломенной крышей и сад. Владельцы
усадьбы — Александр Осипович Ромашков и его жена Софья Пет-
ровна. У них было четыре сына и три дочери.
Начавшийся в то время процесс упадка, обнищания и разоре-
ния «дворянских гнезд» захватил и владельцев каменской помещи-
чьей усадьбы Ромашковых.
228
Воспоминания родственников и соседей
По воспоминаниям моей старшей сестры, Александр Осипович
уже в преклонном возрасте бросил семью и переехал в другое свое
поместье Шаховское (недалеко от села Васильевское). В Шахов-
ском Александр Осипович жил вдвоем с экономкой. Там он позна-
комился с дочерью лавочника из села Васильевское (говорили, была
красавица) и увлекся ею. В один год на Рождество он устроил у
себя дома елку и пригласил лавочницу. На елку для нее был пове-
шен подарок — золотые часы. Экономка в пылу ревности сорвала
часы, опрокинула елку и бросилась на Александра Осиповича. Он,
спасаясь от нее, схватил со стены картину в тяжелой раме, которая
сильно его ушибла. После этого случал он продал имение.
Часть денег от продажи разделил между детьми (уже взрослыми),
лишив только старшего сына Сергея причитавшейся ему части за гру-
бость. Грубость же заключалась в том, что, когда отец говорил ему:
«Ты, братец, дурак» — невозмутимо отвечал: «Должно быть». С ос-
тальными деньгами и лавочницей Александр Осипович уехал в Уфим-
скую губернию покупать дешевые башкирские земли. Не купив зем-
ли, без денег и лавочницы он вернулся опять в Каменку.
О его возвращении моя старшая сестра рассказывала следую-
щее. Приехал он, когда Софья Петровна отдыхала после обеда,
вошел к ней в спальню и спросил: «Соня, простишь ли ты меня?»
Она ответила: «Бог тебя простит». И Алексей Осипович остался в
Каменке. В этот период он почти каждый день бывал в Озерках у
своей замужней дочери Любови Александровны Рышковой, обу-
чая начальной грамоте внуков.
Незадолго перед смертью Александра Осиповича в Каменку
приехал его брат Николай. Николай Осипович для своего времени
был хорошо образованным человеком. Он окончил институт вос-
точных языков, говорил на нескольких европейских языках. В дет-
стве я слышал разговоры старших родственников о встречах Ни-
колая Осиповича с Гоголем, но не помню подробностей. Николай
Осипович до приезда в Каменку занимался преподавательской ра-
ботой, но сильно пил и, видимо, по этой причине перестал препо-
давать. Кроме того, он был крайне вспыльчив и по характеру не-
уживчив. Между прочим, в порыве запальчивости отказался от сво-
ей части наследства каменской усадьбы. Говорили, что он был че-
ловеком со странностями. Софья Петровна его боялась и никогда
наедине с ним не оставалась. В Каменке он не ужился. Муж его
племянницы, В. Н. Рышков, из сострадания привез его к себе в Озер-
ки, где предоставил в его распоряжение отдельную комнату в доме.
229
Рядом с Буниным
Хозяйка дома, Любовь Александровна, была против поселения сво-
его дяди, к столу его не допускала, кушанья подавались к нему в
комнату, а детям было строго заказано заходить в его комнату.
Прожив таким образом некоторое время у Рыжковых, он пере-
брался к Буниным, где занялся просвещением будущего писателя.
И. А. Бунин считал его своим воспитателем и вывел его в несколь-
ких произведениях.
Брат И. А. Бунина, Евгений Алексеевич, в своих воспоминани-
ях «Раскопки далекой темной старины» (см. т. 14 наст, изд.) пишет
о Николае Осиповиче Ромашкове (брате моего дедушки по мате-
ри) следующее: «Это был действительно незаменимый человек (ко-
нечно, трезвый, если же выпивал, то становился нестерпимым). Он
имел неистощимый запас анекдотов и всевозможных рассказов, об-
ладал колоссальной памятью, был человек вообще талантливый.
Окончив Лазаревский институт востоковедения, он затем, кажет-
ся, был на юридическом факультете. Не окончив его, в 22 года по-
ступил учителем в женскую и мужскую гимназии, но после отстав-
ки по случаю пьянства уехал.
Он превосходно читал, декламировал, излагал вполне литера-
турно прочитанное, писал стихи, ограничиваясь, однако, только
злободневными. Вообще, он был большой комик. Умел рассказы-
вать и строил при этом такие уморительные рожи, что все окружа-
ющие помирали со смеху. Играл на скрипке и гитаре довольно снос-
но. Когда же появлялся на столе «червь-ерыч» (так он прозвал мо-
гарыч), то первое время он бывал очень весел и принимался пля-
сать. Однако, этот «червь-ерыч» быстро на него действовал, и тут
же он начинал ко многим придираться, обыкновенно сучил кула-
ками и говорил: «А я вот сейчас тебя в данлевизаж и на манную
кашу отсажу» — то есть в морду даст и выбьет все зубы».
Вскоре после смерти Александра Осиповича усадьба Ромашко-
вых в Каменке была ликвидирована. Обитатели усадьбы — Софья
Петровна, сыновья и дочери ее разъехались в разные стороны. Вре-
мя от времени кто-нибудь из них приезжал погостить к Рышковым
в соседние Озерки.
В Каменке остались доживать свой век лишь персонажи «Сухо-
дола» — Варвара Николаевна (тетя Тоня) и Наталья, которая в
«Суходоле» взята с натуры. Их изредка приезжали навестить из
Васильевского Пушешниковы и И.А. Бунин.
230
Воспоминания родственников и соседей
БУНИНСКИЕ ОЗЕРКИ
Семья Буниных, прожив некоторое время в степной глуши на
одиноком хуторе Бутырки, перебралась в деревню Озерки (в не-
скольких верстах от Бутырок) в имение, доставшееся по наследству
Людмиле Александровне от ее матери Чубаровой. Здесь провел свое
детство и раннюю юность Иван Алексеевич Бунин.
Деревня Озерки Елецкого уезда Орловской губернии (ныне
Липецкой области) находилась в 12 верстах от железнодорожной
станции и в 30 верстах от уездного города. Место глухое. Деревуш-
ка небольшая, в ней всего было около шестидесяти дворов и три
усадьбы мелкопоместных помещиков.
Озерки располагались у большой дороги Новосиль—Воронеж.
Дорога широкая — сажень 10—12, вся изрезанная колесными ко-
леями и заросшая травой-муравой. По вечерам на закате солнца по
ней скачут тушканчики с белыми кисточками на концах хвостов.
Летом по обеим сторонам дороги колосятся хлеба. Земля здесь хо-
рошая — чернозем. Рожь растет в рост человека.
В полуверсте от деревни на запад, у самой дороги стоит ветря-
ная мельница и при ней — усадьба мельника с большой пасекой; за
усадьбой — березовая роща с прилегающим лугом, покрытым
сплошным ковром луговых цветов; за рощей — деревня Круглое.
Летом большая дорога вносит оживление в жизнь деревни: то
проскачет помещичья тройка с переливистым звоном бубенцов, то
протянется обоз, то прогромыхает телега с мужиками, направляю-
щимися по надобности в город или в соседнее село, то прогонят
гурты скота, то движутся пестрые таборы цыган. В июне месяце на
дороге появлялось особое оживление — двигались богомольцы в
Задонск к «9-ой пятнице» на поклонение святым мощам Тихона
Задонского. Богомольцы с котомками за плечами брели группами,
а кто побогаче — на лошадях. Везли убогих и калек к мощам на
«исцеление». Будучи подростком, я часами наблюдал этот поток.
Помню такую сценку. Четыре бабы везли в тележке калеку на
«исцеление» к мощам и остановились около нас передохнуть. Ка-
лека — здоровенный мужик с черной окладистой бородой, остри-
женный «под горшок», — страшно ругался и кричал на баб.
Бабы рассказывали, что дома он занимается вырезанием ложек
и другой деревянной посуды, с детства обезножил. Они как одно-
сельчане решили сделать богоугодное дело — свезти его к святым
мощам по его просьбе. Сначала паломничество шло хорошо, а по-
231
Рядом с Буниным
том, по словам баб, в мужика вселился бес, и он начал безобразни-
чать. Пробовали ублажать «полубутылкой» — еще хуже начинал
куражиться. Бабы все это рассказывали с сокрушенным видом, а
мужик продолжал безобразно ругаться. Одна из них пригрозила
бросить его на дороге. Он ответил: «Раз взялись везти, никуда не
денетесь — повезете, иначе вас Бог покарает». Бабы повздыхали,
погоревали, впряглись, и тележка с мужиком потащилась дальше к
«святому месту».
Деревню Озерки разделяла лощина, по обе стороны которой
располагались три мелкопоместные усадьбы; по одной стороне —
Рышковых, по другой — Буниных и Цвиленевых (смежные между
собой).
Усадьба Буниных состояла из барского дома, немногих надвор-
ных построек и сада, спускавшегося к пруду. Сад был беспорядоч-
но засажен и запущен; в нем, кроме фруктовых деревьев, росли ря-
бина и черемуха, было много сирени. На берегу пруда росли скло-
ненные к воде старые дуплистые лозины. Ниже плотины пруда ло-
щина углублялась и переходила в обрывистый овраг.
За усадьбой Буниных находилась усадьба Цвиленевых. Эта
усадьба была значительно богаче бунинской: хороший, вместитель-
ный дом, капитальные надворные постройки, небольшой, но хоро-
шо ухоженный сад. В усадьбе росло несколько елей.
В деревне большинство изб — саманные, с земляными полами,
крытые соломой. Против изб — плетеные пуньки, обмазанные гли-
ной. Одна изба, Цыганковых, — курная, топилась по-черному.
Несколько домов было и кирпичных, в том числе два, крытые же-
лезом. В них обитали лавочники.
Фельдшерского пункта в деревне не было. Ближайшая больни-
ца находилась в 15 верстах в волостном селе Предтечево.
На выгоне против усадьбы Цвиленевых стояла школа — неболь-
шой домик с одной классной комнатой. В этом же домике жила и
учительница.
На обочине большака — винная лавка.
Все население деревни, за небольшим исключением, носило
фамилию Красовых. Каждый двор имел свое прозвище, видимо,
давнего происхождения. Бытовали и укоренялись, так сказать, пер-
сональные прозвища, которые были очень меткими.
Например, во дворе Рожихиных хозяин, рыхлый мужик с от-
висшим животом, имел прозвище Анах (видимо, искаженное от
232
Воспоминания родственников и соседей
Енох — имени библейского праведника). Его сын, белобрысый, с
голубыми глазами, с меловым цветом ничего не выражающего лица,
прозывался «статуей», а жена сына, брюнетка, с резко очерченным
профилем и черными пронзительными глазами, имела прозвище
«тигра» и т.п.
В деревне было две лавки: Сергеевых и Чобора (по прозвищу).
Сергеевы торговали ситцем, керосином, дегтем, солью, селед-
кой с душком и прочей бакалеей. Товар был далеко не первого сор-
та: чай, например, имел несвойственный ему запах, впитанный от
других пахучих товаров, и т.д. Для случайных проезжих и подгу-
лявших покупателей в лавке имелись папиросы «Гайда, тройка» и
«Кинь грусть» по 3 копейки за пачку.
Кроме торговли, сын Сергеевых, Иван Сергеевич, занимался
шибайством — ездил по сбору кошек, собак, увечных, больных или
павших лошадей. В разговоре он любил похвастаться: «Я вчерась
раздел (ободрал) восемь голов». Иван Сергеевич был человек сред-
него роста, хромой, с землистым цветом лица, обычно ходил в го-
родском засаленном костюме, «при часах», говорил бойко, с уда-
рением на первом слоге: «панедельник», «паврачивай» и т.п. Это
торговое заведение занималось также и приемкой краденого.
В лавке Чобора (деревянная пунька без окон) набор товаров был
значительно меньше и проще. Торговля шла дегтем, керосином, со-
лью, махоркой, окаменевшими, засиженными мухами баранками и
т.п. Сергеевы промышляли только торговлей. Чобор же пахал и сеял,
имел крепкое кулацкое хозяйство и обдирал мужиков.
Деревенская монополия располагалась на бойком месте — на
обочине большака. Сиделец, Иван Кирсанов, — видный мужчина
с пышными гренадерскими усами, представлял собой сельскую ин-
теллигенцию, говорил вычурно и непонятно.
Следует сказать, что в деревне потребление покупных товаров
было весьма ограниченным. Мыло почти не употреблялось, вмес-
то него применялся щелок, после которого белье отбеливалось на
пруду вальками на голыше и выполаскивалось. Даже спички были
принадлежностью только хозяйки и хранились в печурке русской
печи. Курцы пользовались кремнием, трутом и огнивом. Одежду
носили домотканую, валенки валяли из волны своих овец, основ-
ной обувью были лапти.
Зимой, когда деревня утопала в сугробах среди снежной бескрай-
ной равнины, население деревни занималось домашними работами.
233
Рядом с Буниным
Бабы пряли, ткали, стирали одежду в прорубях пруда. Из прорубей
воняло затхлой водой. Бабы полоскались в ледяной воде и жалова-
лись: «Руки с пару заходятся». Мужики убирались со скотом.
Со второй половины зимы в избах поселялись ягнята и телята:
теленок за печью, ягнята под хорами. Корову после отела брали
доить в избу, где ей давали из ушата пойло. В избе теснота неверо-
ятная: ткацкий станок, молодняк скота, дети. Постоянное место
стариков и детей — русская печь, которая занимала чуть ли не чет-
верть избы. В избе воздух тяжелый, влажный.
Навещали деревню и эпидемии, особенно брюшной тиф. Люди
умирали.
С весной деревня оживала. На буграх появлялись ленты хол-
стов, сотканные за зиму и расстеленные для отбелки.
Так жила деревня. Хлеба до новины у многих не хватало. Редко
кто имел двух лошадей, коров больше одной не держали.
С грустью вспоминаю мой родной, нищий в прошлом край, и в
воображении возникает картина летнего дня в деревне. Июнь ме-
сяц: отпахались, отсеялись, картошка посажена, из полевых работ
осталась только перепашка картошки. Сенокоса у деревни нет.
Впереди тяжелая рабочая пора. Полдень. Солнце нестерпимо пе-
чет. Затишье, все дремлет, разве только сонную тишину нарушит
истошный крик бабы: «Нюрка, домовой, теленок у огороди!» В тени
пуньки рядком сидят девки — плетут кружева. Перебирая коклюш-
ки, вполголоса «страдают». За двором, на обочине огорода, у плет-
ня, заросшего лопухами и глухой крапивой, взрослые ребята игра-
ют в карты, в «три листика», на деньги. Из лопухов вьется едкий
дымок махорки, слышатся голоса: «Прохожу на семитку», «зами-
раю на копейку!» — и так без конца: «прохожу», «замираю». И вдруг
взволнованный голос: «Хлюст, беру кон!» Это значит, счастливо-
му игроку пришли одной масти туз, король, дама.
Пастух Михайло, по прозвищу «Косорукий», с подпаском Гриш-
кой пригнали на стойло в хвост пруда стадо коров и овец. Коровы
по брюхо стоят в воде, а овцы в тенистой низине сбились сплош-
ной массой в кучу. От стада распространяется запах парного наво-
за. Михайло, несмотря на жару, в шапке и зипуне сидит в тени ло-
зины и навивает волосяной кнут, а рядом, раскинув руки, спит
Гришка.
В помещичьей усадьбе тоже сонное затишье. А солнце все пе-
чет и печет.
234
Воспоминания родственников и соседей
Жара не унимает только ребятишек: вот они стайкой то купа-
ются в пруду, то, измазавшись с ног до головы тиной, бегают по
берегу.
Но вот солнце начинает склонятся. Михайло захлопал кнутом —
выгоняет стадо со стойла. Деревня начинает понемногу оживать:
слышится стук топора, скрип телеги, вышла на пруд баба и отби-
вает вальком на голыше белье. У винной лавки стоит телега, на
ней, свесив ноги с грядки, два мужика пьют из щербатой без ручки
чашки теплую водку, закусывая с хрустом огурцами. У лавки Сер-
геевых собираются покупатели.
Солнце склоняется ниже и ниже. У изб на завалинках появля-
ются старики потолковать и погреться в лучах предвечернего сол-
нца. На закате пригнали стадо. Бабы вышли его встречать. Коро-
вы степенно, а овцы рысью, тряся хвостами, группами растекают-
ся по дворам. Вся деревня в дымке пыли.
В деревне засветло поужинали. Ребята повели лошадей в ноч-
ное. Слышится топот лошадей, звонкое, тревожное ржание сосуна,
потерявшего мать, и ответное приглушенное ржание матки.
С барского двора тоже выгоняют в ночное целый табун. Гонят
два конюха и с ними молодой барчук. Табун надо гнать по выгону,
а дальше — на изволок по узкой дороге между хлебов. Чтобы ло-
шади не зашли в хлеба, табун надо разогнать по выгону и полным
карьером прогнать между хлебов. А потом — ночевка под необъят-
ным простором звездного неба.
Сладко спится в ночном. Тишину нарушает только похрапыва-
ние молодых лошадей, натужные вздохи старых, да в предрассвет-
ном сумраке переклички перепелов.
Вспоминаются поездки весной в село Знаменское (семь верст от
Озерок) к пасхальной заутренней.
Выезжали парой лошадей на линейке безлунной непроглядной
ночью. Распаханные поля еще больше усиливали окружающий
мрак. Создавалось ощущение затерянности в необъятном таин-
ственном пространстве. Безлунное бархатное небо, усеянное ярки-
ми звездами, усугубляло это впечатление.
После заутренней в маленькой церкви, после духоты и тесноты
в ней, как приятно было возвращаться домой на заре: свежий воз-
дух насыщен испарениями земли, уже почти светло, от испарений
поднимается легкая дымка тумана, в которой отдаленные кусты,
деревья, а порой и прошлогодняя полынь на межах, принимают
235
Рядом с Буниным
причудливые формы и, как бы растворяясь, плавают в воздухе.
Ночные впечатления рассеялись — в душу вливаются радость и
бодрость зарождающегося дня. И, наконец, дома: торжественное
христосование со всеми домашними, праздничный стол, уставлен-
ный куличами, пасхой и крашеными яйцами.
Семья Буниных в Озерках жила в большой бедности, особенно в
последние годы. Алексей Николаевич сильно пил. В детстве мальчи-
ка Бунина окружала бедная обстановка, надзора за ним не было, он
свободно общался со своими сверстниками — деревенскими ребята-
ми, проводил с ними время в деревне. С раннего детства он познако-
мился с бытом невежественной, нищей деревни того времени, усво-
ил народную речь. В Озерках в детстве он находился в кругу своей
семьи: мать, отец, братья Евгений и Юлий, сестра Мария. Кроме того,
в Озерках в семье своей племянницы Рышковой Любови Александ-
ровны жил Николай Осипович Ромашков. В автобиографических
произведениях И. А. Бунин называет Н. О. Ромашкова своим воспи-
тателем. Судьбы членов семьи сложились по-разному. Как известно
из биографии И. А. Бунина, одиннадцати лет он был определен в
Елецкую гимназию, но окончить ее ему не пришлось - был исклю-
чен. В Озерках, куда он вернулся, брат Юлий занялся подготовкой
его к сдаче экстерном экзаменов на аттестат зрелости.
СЕДО ВАСИЛЬЕВСКОЕ И БУНИНСКИЕ
ПРОТОТИПЫ
В округе село Васильевское знали под названием Глотово, к чему
я привык с детства. Подлинное название этого села я узнал впос-
ледствии из произведений И. А. Бунина. В Васильевском находи-
лась усадьба Софьи Николаевны Пушешниковой (урожденной
Буниной)2. Ее муж, Алексей Иванович Пушешников3, умер сравни-
тельно нестарым. У Софьи Николаевны было три сына: Дмитрий,
Николай, Петр. В этой семье жил также брат Софьи Николаевны —
Петр Николаевич Бунин.
Иван Алексеевич вместе с женой Верой Николаевной Муром-
цевой-Буниной часто проводил лето в этой усадьбе. Здесь он напи-
сал «Суходол» и другие произведения. Живя в Васильевском, Иван
Алексеевич не забывал Озерки и Каменку — навещал их.
236
Воспоминания родственников и соседей
Я помню один из его приездов в летний августовский день 1915
года. Иван Алексеевич приехал к нам в Озерки один, на беговых
дрожках. Дома были только моя старшая сестра и я. Мне хорошо
запомнился этот день: в столовой все окна были открыты в сад,
солнечные блики заполняли комнату. Мы сидели за столом, пили
чай из самовара. Иван Алексеевич с большой грустью вспоминал
свое бедное детство в Озерках, красочно рассказывал, как он «до
синевы» купался с ребятами в пруду.
Дом у Пушешниковых был большой, вместительный. Иван
Алексеевич с Верой Николаевной занимали две комнаты, два окна
которых выходили во двор, два — в сад. В доме была большая зала.
Залу украшали чучела. Одно мне хорошо запомнилось: заяц в ког-
тях большого коршуна с распущенными крыльями. Чучела наби-
вал Петя Пушешников, он был большой мастер по этой части.
Петр Николаевич занимал отдельную комнату. Обстановка —
холостяцкая; стены увешаны оружием и охотничьим снаряжением
(кинжалы, рог, патронташи, сумки и т.д.). Он держал борзых собак.
Этот дом описан Иваном Алексеевичем в произведении «Свя-
тые». Петр Николаевич выведен в нем как «дядя охотник».
В Васильевском 15 июля праздовался престольный праздник «Ки-
рики и Улиты». В этот день к Пушешниковым съезжались гости.
Софья Николаевна была крестной матерью моей старшей сест-
ры Лиды, и наша семья как семья близких знакомых всегда получа-
ла приглашения на этот праздник. В то время я был подростком,
многого не понимал, и в памяти у меня осталось то, что попало в
круг моего зрения и пределы понимания.
Обычно в этот день приезжали рано, часам к девяти; приезжа-
ли с таким расчетом, чтобы с утра побывать на ярмарке, которая
собиралась на площади недалеко от дома Пушешниковых. Эта яр-
марка точно и красочно описана И. А. Буниным в произведении
«Я все молчу». Прототип «Шаши» в этом рассказе — сын Василь-
евского лавочника. После посещения ярмарки, в котором прини-
мал участие и И. А. Бунин, в доме Пушешниковых устраивался для
гостей обед. Мне помнится, что И. А. Бунин особенно дружески
относился к Николаю Алексеевичу, совершал с ним прогулки по
селу и окрестностям.
В Васильевском соседом Пушешниковых был богатый помещик
и владелец винокуренного завода Бахтияров. Он послужил прото-
типом Линтварева в рассказе «Учитель».
И. А. Бунин в своих произведениях в описаниях местности, быта,
нравов крестьян и помещиков часто пользовался характерными
237
Рядом с Буниным
чертами из жизни этой деревни, окрестных сел. В рассказах «Ер-
мил», «Последняя весна», «Последняя осень», «Птицы небесные»
воспроизведена местность в окрестностях села Васильевского; в
рассказе «Острова» — Скородинский лес; в повести «Деревня» и в
рассказе «Подторжье» описывается дорога от Озерок в Елец и ее
окрестности. Так, есть и упоминание места под названием «Пор-
точки» — под таким названием в землепользовании помещика Ла-
гофета была небольшая лощина с развилкой. В других рассказах
фигурируют фамилии и прозвища, относящиеся к Озеркам, как то:
Красовы, Заботины, Цыгановы и т.д.
1. Виталий Валентинович Рышков — младший сын Рышкова,
соседа Буниных по имению в Озерках, троюродного брата И. А.
Бунина. В 1899—1917 гг. жил в деревне Озерки Орловской губер-
нии (ныне Липецкая область).
2. Софья Николаевна Пушешникова (ур. Бунина) — двоюрод-
ная сестра писателя по отцу. Очень была дружна с семьей Рышко-
вых. Старшая дочь Рышковых Лида являлась ее крестницей. Доче-
рей Рышковых хотела видеть в своих невестках и нередко говори-
ла: «И чем же плохи мои ребята?!».
3. А. И. Пушешников — прототип Писарева в «Жизни Арсеньева».
4. В 1907 г. на таком же празднике В. Н. Муромцева-Бунина
впервые встретилась с Рышковыми, а также с Сашей Резвой. Вот
как об этом она расскажет сама в «Беседах с памятью».
«И сейчас же растворились двери и из одной вышла Софья Ни-
колаевна с четырьмя дамами, за ними Петя с кадетом, а из другой
Петр Николаевич с высоким стройным становым и огромным в
чесучовом пиджаке мужчиной с налитым кровью лицом, от кото-
рого в стороны расходились пышные бакенбарды. Это был поме-
щик Валентин Николаевич Рышков, троюродный брат Буниных по
матери, большой приятель Петра Николаевича, — отличавшийся
силой, смелостью и аппетитом, — он как-то в Ельце за игрой на
биллиарде съел девять порций, да каких!
Да, подумала я, кладя свою руку в его огромную ладонь, этот
будет повнушительнее Петра Николаевича, а отец Яна, говорят,
их всех забивал: и стрелял лучше всех, и отличался редким бесстра-
шием, да и в аппетите не уступал: как-то, уж совсем собравшись на
охоту, с ружьем на плече, он проходил мимо блюда с окороком и,
вероятно, неожиданно для себя остановился и так увлекся ветчи-
ной, что, когда ушел, на блюде блестела лишь голая кость...
238
Воспоминания родственников и соседей
Жена Рышкова, застенчивая, полная женщина, в молодости
хорошенькая, казалась уже пожилой, хотя ей не было и сорока лет.
Зато дочери ее, две высокие, хорошо сложенные девушки, в про-
стых полотняных платьях, без всяких следов даже пудры, были пре-
лестны. Старшая Лида была почти красавица, Маргарита, гимна-
зистка последнего класса, излучала какое-то очарование, особен-
но, когда говорила, — так звучен был ее грудной голос. С ними
были два брата — кадет средних классов, Анаша, совершенно не
похожий на сестер своей белокурой внешностью и мелкостью сло-
жения, и семилетний мальчуган Витя.
Высокая, красивая шатенка, нарядная по-городскому, двоюрод-
ная сестра их, оказалась женой станового. Она давно не была в этих
местах, с Буниными не видалась с тех пор, как они уехали из Озе-
рок, а потому посыпались восклицания радости, удивления. Они с
Машей представляют друг другу своих мужей, и я улавливаю улыб-
ки, которые говорят: «Что, хорош?» Ян рассказывает мне, что, бу-
дучи маленьким гимназистом, он влюбился в нее, когда она однаж-
ды уже настоящей барышней приехала в Озерки в белом платье и с
толстой русой косой...
Праздник окончился к вечеру, — рассказывает Вера Николаев-
на, — гости стали разъезжаться, не пустили без ужина лишь Рыш-
ковых.
Было совсем темно, когда мы все вышли на крыльцо провожать
их. Они долго усаживались в свою старомодную линейку. Наконец
тронулись. И, когда были у липовой аллеи, необыкновенно моло-
до, весело и мелодично прозвучал голос Маргариты: «До свида-
нья! Приезжайте, непременно! Не забывайте нас!».
См. также т. 12 настоящего издания, стр. 250—251.
239
Рядом с Буниным
ОН БЫЛ НЕЖНЫМ СЫНОМ
(Из воспоминаний Лидии Валентиновны Рыжковой)
Я родилась и выросла в Озерках. Иван Алексеевич был намно-
го старше меня и в то время в Озерках уже не жил. С Иваном Алек-
сеевичем я в первый раз встретилась в Москве в 1904 году, встреча-
лась с ним и Верой Николаевной несколько лет подряд в Глотово у
его двоюродной сестры Софьи Николаевны Пушешниковой, где
они часто проводили лето, нередко жили там и зимой. Бывал он и у
нас в Озерках. В последний раз я видела его в 1910 году.
Отец Ивана Алексеевича о семье не заботился, хозяйством ни-
когда не занимался, увлекался охотой, картами, любил выпить. Был
очень вспыльчив, пьяный — буянил, жене и детям приходилось
прятаться от него в саду. В 1893 году Алексей Николаевич уехал из
Озерок, где до этого несколько лет прожил один.
Людмила Александровна была женщина суровая, неприветли-
вая, ей многое пришлось пережить из-за беспечности мужа.
Иван Алексеевич был похож лицом на мать. Он очень любил
ее, заботился о ней, был нежным сыном. Когда в 1904 году, будучи
в Москве, я впервые пришла к нему (он жил в гостинице «Лоскут-
ная»), был он чем-то очень расстроен, долго молчал, а потом под
большим секретом сказал, что у него умер сын пяти лет. Он скры-
вал это от матери, она была бы очень этим расстроена еще и пото-
му, что у его братьев не было детей, и она боялась, что прекратится
род Буниных. Тогда Людмила Александровна жила с его сестрой
Марией Алексеевной Ласкаражевской.
Когда Иван Алексеевич приезжал с Верой Николаевной в Гло-
тово, Людмила Александровна тоже туда приезжала. Из посторон-
них в Глотово у них никто не бывал: мать, сестра с детьми и брат
Евгений Алексеевич.
Иван Алексеевич любил конфузить нас, девиц, меня особенно,
звал меня племянницей. Когда у него спрашивали: «Разве она Вам
племянница?» — то он отвечал: «Ну, конечно, ведь мы с ней в од-
ном пруду купались, одной грязью мазались». В то время от таких
слов можно было со стыда сгореть.
Дом Буниных в Озерках располагался на низком фундаменте.
С высокой красной крышей и большими окнами с цветными стек-
лами вверху, он стоял в саду. Перед домом росла большая ель. За-
стекленной веранды не было. Сколько было комнат в доме и какое
было крыльцо, не помню точно. Вероятно, комнат было 5—6.
240
Воспоминания родственников и соседей
От дома к пруду спускался сад. Росли в нем яблоки, вишни, были
две высокие старые груши с очень мелкими плодами. Близко от
берега росла старая развесистая черемуха — приют соловьев. С
вечера и до утренней зари весной и летом там раздавалось их пе-
ние. Соловьев было слышно далеко в округе. По вечерам мы, дети,
всегда их слушали. У нас же в саду соловьев не было, вероятно,
потому что там было очень шумно, а в их усадьбе в то время уже
никто не жил, сад был запущен.
На берегу пруда со стороны сада Буниных росли старые раки-
ты, у нас их называли лозинами. Густые молодые поросли служили
нам купальнями.
Пруд в Озерках уже в то время был небольшой и неглубокий. В
нем водились караси, но их никто не ловил. Весной концерты дава-
ли лягушки. На плотине деревьев не было, она была заплетена плет-
нем. Около нее ранним утром всегда видели ужей. Лодок на пруду
не было. В детстве Иван Алексеевич и мой брат плавали по пруду
на старых воротах, изображая индейцев.
О том, как проводили время Бунины, Рышковы и другие, я слы-
шала от своей мамы. Она рассказывала, что все Рождество моло-
дежь ездила, как тогда говорили, «ряжеными» друг к другу в гости,
танцевали, гадали, катались на лошадях, время проводили весело.
Очень любили петь хором. У большинства были хорошие голоса.
Двоюродный брата Ивана Алексеевича, Петр Николаевич Бунин,
любил выпить; он уверял всех, что пьет только для того, чтобы у
него лучше настоялась октава.
В гостях у Буниных бывали Пушешниковы, Рышковы, Ромаш-
ковы.
Усадьбу и землю Буниных позже купил некий Цвиленев. Бунин-
ский дом был им снесен. И все же у озерских старожилов о нем
осталась добрая память, потому что он бесплатно лечил крестьян.
Когда-то студентом-медиком «за политику» он был сослан на даль-
ний Север, там и началась его врачебная практика.
Хочу также добавить несколько слов про хутор Бутырки —
имение отца Ивана Алексеевича, Алексея Николаевича. В этом се-
лении, которое также носило название Лучезаровки, стоял среди
полей потемневший низенький деревянный домик. Около него были
разбросаны такие же низкие сараи, за ними — небольшой садик.
Под горкой — маленький пруд с ракитами на плотине. Дворов око-
ло не было. В рассказе «В поле» И. А. Бунин мастерски описал Бу-
тырки и своего отца.
241
Г. К. Иновенкова
МОСКВА В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ
И. А. БУНИНА
Бунин вспоминал, как в 1889 году лет двадцати он в первый раз
попал в Москву и решил воспользоваться случаем хоть на минутку
заглянуть в литературный мир. Заглянуть было трудно, — пойти к
кому-нибудь из известных писателей он стеснялся; спросят: что вам
угодно молодой человек? — и что он тогда ответит? Подумав, он ре-
шил ограничиться посещением редакции «Русской мысли»... Редак-
ция находилась в то время по адресу: Леонтьевский переулок, д. 21.
Шел он, конечно, не очень спокойно, однако, вошел в прихожую
довольно смело и даже излишне громко предложил слуге передать
свою визитную карточку «господину редактору», как вдруг из при-
емной почти выбежал прямо на него какой-то бородатый, плот-
ный господин: в поднятой руке у него торчало перо, поднятые ноз-
дри зияли, очки блестели грозно и в тоже время испуганно: «Сти-
хи? — крикнул он, не давши Бунину даже слово вымолвить, — и
замотал на него своими обеими короткими руками, точно ласта-
ми: — Нет, нет, у нас запас стихов на целых девять лет!»
Рассказывая этот эпизод со свойственной Бунину иронией, он
всегда, по словам В. Н. Муромцевой-Буниной прибавлял: «Поче-
му именно на 9 лет, а не на десять или восемь? Вот как в наше время
с молодыми поэтами обходились!»
В редакции «Русской мысли» имело место «наводнение стиха-
ми», как выразился редактор журнала В. А. Гольцев, когда сотруд-
ники редакции даже отказывались вступать в переписку.
Журнал «Русская мысль» издавался в Москве с 1880 по 1918 гг.
Это был литературный, научный и общественно-политический еже-
месячный журнал. Его основал выходец из купеческой семьи, земляк
Бунина, уроженец Ельца Вукол Михайлович Лавров. Издатель, ре-
дактор, переводчик Г. Сенкевича и Э. Ожешко, журналист В. М. Лав-
ров привлек в свой журнал лучшие силы русской литературы того вре-
мени. В нем сотрудничали: В. Г. Короленко, А. И. Эртель, Н. Н. Зла-
товрацкий, Н. Я. Данилевский, П. Д. Боборыкин, Г. И. Успенский,
Н. С. Лесков, Вас. И. Немирович-Данченко, Д. Н. Мамин-Сибиряк,
Н. Г. Гарин-Михайловский, А. П. Чехов, И. Н. Потапенко. С 1885 г.
редактором журнала был профессор, журналист и публицист либе-
рального толка В. А. Гольцев, который отдавал предпочтение про-
изведениям с явно выраженной гражданской позицией.
242
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
29 апреля 1891 года в Москве в специальном павильоне на Хо-
дынском поле открылась Большая Французская промышленная
выставка. Н. А. Семенова, издательница газеты «Орловский вест-
ник», где сотрудничал в то время молодой Бунин, пригласила его
посетить выставку и осмотреть Москву.
Они прибыли 25 июня и остановились в «номерах Ечкина», ко-
торые находились в доме на углу Неглинного переулка и Трубной
площади. Это трехэтажный дом был построен в 1865 году архитек-
тором П. П. Зыковым. Сейчас он числится по Неглинной улице под
№ 20, в ближайшее время его собираются реставрировать. В Моск-
ве Ечкины были также известны своими экипажами, которые сда-
вали напрокат. И сразу же, как пишет Вера Николаевна Муромце-
ва-Бунина, отправились на выставку, которая развернулась на Хо-
дынском поле. Пробыли на ней до 3 часов дня. Иван Алексеевич
делал заметки для газеты. Оттуда прямым путем поехали в Кремль...
Поднимались на колокольню Ивана Великого. Восхитила его цер-
ковь Спаса-на-бору, особенно ее название. В дневнике Бунина за
этот год есть запись: «Церковь Спаса-на-бору. Как хорошо: Спас
на бору! Вот это и подобное русское меня волнует, восхищает древ-
ностью, моим кровным родством с ним».
Каменный собор Спаса Преображения на Бору был заложен
Иваном Калитой в 1330 г. на месте деревянного (1272 г.). Самый
древний собор Москвы уничтожен в 1933 г.
В тот же день, вечером отправились в летний сад «Эрмитаж» на
«Продавца птиц» с известным оперным певцом Тартаковым, спус-
тившимся до оперетки, что возмутило молодого писателя, да и сама
оперетка показалась ему очень глупой и бездарной. На другой день
после посещения выставки они обедали в Большом Московском
трактире под машину, игравшую попурри из опер. После обеда он
отправился в Румянцевскую библиотеку, чтобы собрать материал
для корреспонденции в свою газету.
В Москве они прожили с неделю, хорошо ознакомились с выс-
тавкой (они получили бесплатные билеты и бывали там ежедневно
и в разное время). Особого впечатления выставка не произвела,
больше всего понравились фонтаны.
Осмотрели и достопримечательности древней столицы, съезди-
ли и на Воробьевы горы, посидели в ресторане Крынкина, полю-
бовались видом на златоглавую Москву, лежащую в долине, загля-
нули и в Нескучный сад...
243
Г. К. Иновенкова
В 1891 г. Бунин мог посетить только старый увеселительный
летний сад «Эрмитаж», находившийся на Божедомке (с 1940 г. она
стала называться Делегатской), так как сад «Эрмитаж» в Карет-
ном ряду был открыт 16 декабря 1894 года. Летний сад «Эрмитаж»
принадлежал М. В. Лентовскому, известному антрепренеру, теат-
ральному режиссеру, ученику М. С. Щепкина. Сад «Эрмитаж» в то
время представлял собой живописный парк со всевозможными по-
этическими уголками и таинственными беседками. Он славился
своими аттракционами и фейерверками. «Фантастический театр»
для сада построил Ф. О. Шехтель в виде причудливых средневеко-
вых развалин. В летнем театре выступала опереточная труппа, в
которую приглашались лучшие артисты России и Европы. Вот что
писал об «Эрмитаже» К. С. Станиславский: «Чего только не было
в этом саду — шествия, военные оркестры, хоры цыган, русских
песенников. Вся Москва и приезжающие иностранцы посещали
знаменитый сад».
Румянцевский музей в это время включал библиотеку, картин-
ную галерею и этнографический музей. Свое название он получил
от богатейшей коллекции древних рукописей и старопечатных книг,
собранных графом Н. П. Румянцевым. В 1925 году его фонды были
переданы в другие хранилища, а библиотека стала составной час-
тью Государственной библиотеки СССР им. Ленина (ныне Россий-
ская государственная библиотека).
Ресторан Крынкина привлекал многочисленных посетителей
своим уникальным расположением: с высоты Воробьевых гор от-
крывалась панорама на Москву. На террасе ресторана была даже
установлена подзорная труба для осмотра города. Знаменит был и
Большой московский трактир И. Я. Тестова (впоследствии ресто-
ран), который располагался в доме Патрикеева на углу Воскресен-
ской (пл. Революции) и Театральной площадей (позже здесь возве-
ден корпус гостиницы «Москва»). Территория Ходынского поля
находилась между современной Беговой улицей, Хорошевским
шоссе и Живописной улицей. Частично эту территорию занимал и
существующий до недавних пор стадион «Юных пионеров» (Ле-
нинградский проспект, 31). Ходынское поле, на котором размести-
лась Французская выставка, и раньше использовалось под выстав-
ки. В 1882 г. здесь открылась Всероссийская художественно-про-
мышленная выставка.
По воспоминаниям Андрея Белого, посетившего Французскую
выставку, на ней экспонировались произведения Моне, Дега и дру-
244
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
гих импрессионистов. Их картины воспринимались по-разному,
некоторые из импрессионистов вызвали недоумение, возмущение,
иногда откровенный смех.
В 1892 г. у Бунина возникло желание вообще поселиться в Мос-
кве, он даже подыскал себе работу в ветеринарном статистическом
бюро, о чем написал Варваре Пащенко в апреле 1892 г. Но его пла-
ны вскоре изменились. В апреле 1893 г. в письме к И. А. Белоусову,
с которым он состоял в переписке с 1889 г., Бунин сообщает о на-
мерении обосноваться в Москве с братом (Ю. А. Буниным) и же-
ной (В. В. Пащенко). Он просил сообщать ему о литературной жиз-
ни в Москве. Много фактов из литературного быта сообщил Буни-
ну поэт-самоучка И. О. Лялечкин (1870—1895) с которым он тоже
состоял в переписке.
В книге «Освобождение Толстого» Бунин пишет, что «от влюб-
ленности в Толстого, как художника, я стал толстовцем, — конеч-
но, не без тайной надежды, что это даст мне наконец уже как бы
несколько законное право увидеть его и даже, может быть, войти в
число людей приближенных к нему». Мечта Бунина вскоре испол-
нилась.
В конце 1893 г. А. А. Волькенштейн, врач из Полтавы, последо-
ватель учения Толстого пригласил Бунина поехать с ним и навес-
тить Л. Н. Толстого в Москве. Встреча с Толстым состоялась в на-
чале января 1895 г. В книге «Освобождение Толстого» Бунин рас-
сказывает о двух посещениях Толстого в его усадьбе в Хамовни-
ках, а также о встречах в конторе издательства «Посредник» и о
последней случайной встрече на Арбате, которая произошла, по
мнению А. К. Бобореко, в 20-х числах декабря 1900 г. Одна из кон-
тор «Посредника» находилась на Арбате, 36. (Теперь там располо-
жен книжный магазин «Букинист»).
С 1895 года его жизнь и вплоть до мая 1918-го его жизнь стала
тесно связана с Москвой. Уже в 1895 году Бунин, как установил его
биограф А. К. Бобореко, трижды приезжал в Москву. В начале
февраля Бунин останавливался в меблированных комнатах в доме
А. И. Боргеста у Никитских ворот.
О том, что представляли из себя эти меблированные комнаты,
можно судить по письму Бунина к брату Юлию: «Гадко вспоми-
нать о нашем номере в доме Боргеста». И все же одна достоприме-
чательность у этого дома по воспоминаниям В. А. Гиляровского
была — «трактир, где одна из зал была увешена закрытыми бума-
гой клетками с соловьями, и по вечерам и рано утром сюда сходи-
245
Г. К. Иновенкова
лись со всей Москвы любители слушать соловьиное пение». Дом
Боргеста числился под № 29 по Большой Никитской улице. Этот
двухэтажный дом принадлежал церкви Федора Студита. Его
арендовал А. И. Боргест и разместил на первом этаже трактир, а
на 2-ом — меблированные комнаты. Дом не сохранился. В 1971 г.
вся левая сторона Б. Никитской ул. от площади Никитских ворот
до Мерзляковского переулка была очищена от невзрачных старых
домов и открыла прекрасный вид на церковь Федора Студита. Бу-
нин в это время работал над переводом «Песни о Гайавате». Через
своего брата Юлия он познакомился и встретился в тот приезд с
уроженкой Воронежа О. А. Михайловой. Она в совершенстве вла-
дела английским языком и по его просьбе сделала подстрочный
перевод ряда отрывков «Песни и Гайавате». В 1896 году в литера-
турном переводе И. А. Бунина они впервые были напечатаны в
«Орловском вестнике».
В октябре 1895 г. Бунин познакомился с писателем А. И. Эрте-
лем, автором известного романа «Гарденины», который ценил
Л. Н. Толстой за знание народного языка и быта. Они познакоми-
лись в Большой Московской гостинице (Воскресенская площадь,
д. 1), впоследствии не раз встречались. Бунин бывал у него на квар-
тире в доме № 6 на Воздвиженке, где Ивану Алексеевичу запом-
нился кабинет хозяина, «сверкающий солнцем, чистотой, комфор-
том». Судя по воспоминаниям Бунина об Эртеле, его очень интере-
совал этот человек, прошедший путь от провинциального писате-
ля-самоучки до известного литератора. Бунину импонировали его
хороший вкус и манеры, благородный вид.
Тогда же он встретился со своим другом И. А. Белоусовым. Пи-
сатель, поэт, переводчик Т. Г. Шевченко Белоусов являлся одним
из руководителей Суриковского литературно-музыкального круж-
ка. Председателем кружка был литератор М. А. Леонов, «писатель
из народа», как тогда говорили. Его сын Леонид Леонов позже ста-
нет не простым известным советским писателем, а классиком со-
ветской литературы, лауреатом Ленинской премии. Суриковский
кружок объединял писателей-самоучек (адрес кружка — дом Базы-
кина — книжный магазин «Искра» на Тверском бульваре). Бело-
усов познакомил Бунина со многими «писателями-самоучками». По
словам Ивана Алексеевича, «это был жалкий, трогательный народ»,
воспевающий «...свою нищету... несправедливость, царящую в
мире...». Белоусов происходил из семьи портного и сам какое-то
время занимался этим ремеслом. Жил он с родителями в Зарядье. А
246
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
в конце 1880-х годов поселился в Фуркасовском переулке в д. № 10.
Поэт И. А. Назаров, побывавший у Белоусова в 1901 г., оставил
описание его квартиры, где отметил, что в уютном кабинете с мяг-
кой мебелью было много книг и картин, а над письменным столом
висели портреты Т. Шевченко и Р. Бернса, специально для него
написанные художником. На квартире у Белоусова часто бывали
Бунин, Гиляровский, Телешов, Грузинский, Чехов и многие другие
писатели. Из дома в Фуркасовском переулке Белоусова выселили в
1921 г., когда ВЧК ГПУ, занимающее соседнее здание страхового
общества «Россия», начало расширяться в соседние улицы и пере-
улки (дом в Фуркасовском переулке и рядом стоящая церковь Иоан-
на Предтечи были снесены в 1931 г.).
Вскоре Бунин знакомится и с писателем-народником Н. Н. Зла-
товрацким (1845—1911). Это был литератор старшего поколения,
широко известный среди интеллигенции 80-х годов. Златоврацкий
хорошо знал А. И. Левитова, Н. А. Добролюбова, М. Е. Салтыко-
ва-Щедрина, Г. И. Успенского, В. М. Гаршина, встречался с И. С.
Тургеневым, находился в добрых отношениях с Л. Н. Толстым, ко-
торый даже бывал у него дома. Бунин вспоминает: «Златоврацкий
из года в год жил в Гиршах, в своей маленькой квартирке с неиз-
менными портретами Белинского, Чернышевского... Ко мне снис-
ходил, даже иногда похваливал. Раз пробормотал: «Да, ничего,
ничего. Последняя ваша вещичка сделала бы честь и более крупно-
му таланту... Писать можно...»
В ноябре 1897 г. Бунин принял участие в праздновании 30-лет-
него юбилея литературной деятельности Златоврацкого. В 1903 г.
писатель Скиталец жил в одном доме с Златоврацким и по предло-
жению И. А. Белоусова несколько молодых членов «Среды» навес-
тили к тому времени уже полузабытого писателя. Скитальца пора-
зила обстановка бедной неуютной квартиры, где чувствовалась
большая нужда. Впрочем, вот как описывает свое житье-бытье сам
Златоврацкий в письме к сыну от 12 января 1906 г.: «У нас наступи-
ли морозы, и мы начинаем мерзнуть в нашей сараеобразной квар-
тире, и мы решили перебраться на другую, в тех же Гиршах, в 1-м
корпусе (от Тверского бульвара, в 3-м этаже, № 11); квартира со-
вершенно такая же, как была в № 67; стоит 40 руб., только без ото-
пления; это будет для нас куда более по средствам; к воскресению
обещались оклеить ее, и мы, значит, переселимся от земли и помо-
ек к облакам».
247
Г. К. Иновенкова
В редакции журнала «Русская мысль» Бунин познакомился с
молодой поэтессой Миррой (Марией) Александровной Лохвицкой
(1869—1905), поэзией которой единодушно восторгались и моло-
дежь, и старшее поколение. Даже сам Л. Н. Толстой говорил о ее
поэтическом даре: «молодым пьяным вином бьет». А поэт Л. И.
Пальмин так писал о ней В. И. Немировичу-Данченко: «На нашем
горизонте новая звезда. Ваша питерская Мирра Лохвицкая — птич-
ка-невеличка, от земли не видать, а тот же Вукол Лавров читает ее
и пузыри на губы пускает. Начал бы ее в «Русской мысли» печа-
тать, да боится наших Мидасов-Ослиные уши, чтобы те его за от-
сутствие гражданского протеста не пробрали».
С Миррой Лохвицкой у Бунина установились приятельские отно-
шения, которые, как он пишет в своих воспоминаниях, продолжались
довольно долго. Нередко он посещал ее дом, а с ее сестрой Надеждой
Александровной Тэффи позже дружил в эмиграции в Париже.
Как-то зимой в Большом московском ресторане Иван Алексее-
вич встретился со своим приятелем поэтом Бальмонтом. По воспо-
минаниям Бунина, они засиделись допоздна. Узнав, что здесь в го-
стинице остановился А. П. Чехов, пошли к нему знакомиться, но
удержались, во 2-ой раз не застали. Знакомство все же состоялось
12 декабря 1895 г. Сохранились письма Бальмонта к Бунину за пе-
риод с 1895 по 1902 гг., которые свидетельствуют об их довольно
тесных дружеских отношениях. «Вы не знаете, даже приблизитель-
но, как искренне и сильно я люблю вас. Когда я говорю с вами, я
чувствую что-то родное и заветное в душе...». «У меня мечта пред-
принять в вашем обществе путешествие пешком. Пойдемте хоть на
месяц раннею весной», — писал поэт Бунину. В 1943 г. Бунин, уз-
нав о смерти Бальмонта, написал в дневнике: «Умерли Бальмонт и
проф. Оман. Исчез из мира из моей жизни Бальмонт! А живо вижу
знакомство с ним, в Москве, в номерах «Мадрид» на Тверской! Был
рыжий, стрижен ежиком, налит сизой кровью...»
Меблированные комбаты «Мадрид и Лувр» (так они полнос-
тью назывались) находились в доме Полякова на углу Тверской
улицы и Большого Чернышевского переулка (ныне Вознесенско-
го). Сейчас на этом месте дом под № 15. С «Мадридом» у Бальмон-
та были связаны тяжелые воспоминания. В 1890 г. он останавли-
вался здесь вместе с первой женой и 13 марта выбросился из окна
второго этажа. Об этом происшествии писали в «Русских ведомос-
тях». Связанные с ним переживания нашли отражение в некоторых
произведениях самого Бальмонта. У Бунина также есть рассказ
248
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
«Мадрид» (1944 г.) в цикле «Темные аллеи», где действие сначала
происходит на Тверском бульваре, а потом переносится в мебли-
рованные комнаты «Мадрид», где остановился герой рассказа. Дей-
ствие пьесы Л. Андреева «Дни нашей жизни» происходит тоже в
номерах «Мадрида» и на Тверском бульваре. В 1916 г. в меблиро-
ванных комнатах «Мадрид» останавливался и А. А. Блок.
В декабре Бальмонт познакомил Бунина с В. Я. Брюсовым.
Между ними тоже сразу установились дружеские отношения, про-
должавшиеся до 1901 г. Бунина и Брюсова сближала любовь к клас-
сической поэзии, интерес к вопросам развития мировой культуры.
Они встречались, переписывались, Бунин бывал не раз в доме Брю-
сова на Цветном бульваре.
Из дневника Брюсова за 1899 г.: «5 января я устроил у себя ве-
чер, где собирались поэты: Бахман, Бунин, Дурнов, Курсинский,
Саводин, Линг... Были неудачи вроде вина, оказавшегося кислым,
но, в общем гости мои, кажется, остались довольны. Мы так оди-
ноки, — вздыхал Бахман, — что иметь возможность говорить о
поэзии уже счастье».
Дом на Цветном бульваре, 24 приобрел еще дед поэта. Вспоми-
ная о знакомстве с Брюсовым, Бунин так описал его: «Дом был
небольшой, двухэтажный, толстостенный, — настоящий уездный,
третьей гильдии купеческий, с высокими и всегда запертыми на за-
мок воротами, с калиткой, собакой на цепи во дворе, словом, со
всем духом и всей обстановкой подобающей таким домам». Ана-
логичное описание дома Брюсова приводит 3. Гиппиус: «В калит-
ку стучат кольцом, потом пробираются по двору по тропинке меж
сугробами. Деревянная темная лесенка с обмерзшими, скользящи-
ми ступенями. Внутри маленькие комнатки жарко натоплены, но с
полу дует. Стиль и книги редактора «Весов» — и рядом какие-то
салфеточки вязанные и кисейные занавесочки». Дом на Цветном
бульваре был за ветхостью разрушен, но по старым чертежам его
восстановили в том же объеме и с тем же фасадом.
11 марта 1900 г. Брюсов навестил Бунина и оставил запись в днев-
нике: «В Москве опять был Бунин. Заходил ко мне. Потом я был у
него в каких-то странных допотопных мебл. комн, с допотопными
услужающими». В первые годы жизни в Москве Бунин из-за посто-
янной нехватки денежных средств не мог позволить себе жить в хо-
роших гостиницах или снимать приличную квартиру. Ему приходи-
лось порой жить во второсортных гостиницах с унылыми и неуют-
ными номерами, с длинными тоскливыми коридорами, тускло осве-
249
Г. К. Иновенкова
щенными лампочкой. Описание такого рода гостиниц можно встре-
тить в рассказах «Далекое» — гостиницы «Северный полюс», «Ка-
зимир Станиславович», «Версаль» (Б. Дмитровка, 13) и других.
В декабре 1895-го или в январе 1896 года Бунин посетил танце-
вальный вечер для молодежи в доме писателя Ф. Д. Нефедова. Там
он познакомился с С. Н. Кашкиной, в те годы домашней учитель-
ницей Александры Львовны Толстой в Хамовниках, а впоследствии
преподавателем Московского Университета. С тех пор они пере-
писывались. Иван Алексеевич даже переводил для нее итальянс-
кую поэтессу Аду Негри и как-то прислал ей свое стихотворение
«Вечерняя молитва».
В один из приездов в 1896 г. Бунин останавливался в меблиро-
ванных комнатах Фальц-Фейка. Известный москвовед Б. С. Зимен-
ков в своей книге «Памятные места Москвы» (М., 1959 г.) приво-
дит их адрес: ул. Тверская, 9 (строение во дворе). Недорогие меб-
лированные комнаты Фальц-Фейна часто снимали студенты и на-
чинающие актеры. В месяц такой номер стоил 25—30 рублей. Ос-
тановившись в гостинице, Бунин пишет брату Юлию письмо, из
содержания которого видно, что этот период, несмотря на новые
знакомства и впечатления, был нелегким для Бунина. Скитальчес-
кий образ жизни, частое безденежье, а также тяжелые мысли о по-
ложении родителей угнетали его душевное состояние.
«Ты поймешь, что я теперь чувствую среди этих дьявольских
шестиэтажных домов, один, всем чужой и с 50 руб. в кармане», —
писал он брату. Чтобы поправить материальное положение, нуж-
но было много печататься, постоянно искать издателей для своих
произведений, вести с ними переговоры и переписку.
В том же 1896 году, по словам В. Н. Буниной, Иван Алексеевич
привозил в Москву на консультацию к профессору медицины Г. А.
Захарьину свою мать Людмилу Александровну, страдающую аст-
мой. Известный деятель русской медицины, клиницист Г. А. Заха-
рьин занимался частной практикой. А. П. Чехов, когда-то учив-
шийся у него, говорил: «Из писателей предпочитаю Толстого, а из
врачей — Захарьина». Захарьин еще был известен тем, что брал
высокие гонорары — 100 руб. за визит и был владельцем больших
доходных домов. Но, хорошо зная возможности и доходы своих
пациентов, он брал большие деньги только с толстосумов. Напри-
мер, с известных богачей братьев Ляпиных, по словам Гиляровско-
го, он взял 500 руб. Захарьин жил в собственном доме на 1-ой Ме-
щанской ул. (Проспект Мира), д. № 20.
250
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
С 1897 года в Москве стал жить и работать Юлий Алексеевич
Бунин. Он проживал во флигеле дома Н. Ф. Михайлова по Старо-
конюшенному переулку, 32 (дом не сохранился). В адресно-спра-
вочном издании «Вся Москва» Ю. А. Бунин написан, как секре-
тарь редакции журнала «Вестник воспитания», но фактически он
заведовал редакцией журнала и был редактором. Издателем и офи-
циальным редактором этого научно-популярного педагогическо-
го издания являлся врач по профессии Н. Ф. Михайлов. Сообщая в
письме Белоусову об устройстве брата на службу, Бунин добавлял:
«...Из чего следует, что я теперь буду в Москве по зимам почти
безвыездно». Юлий Алексевич быстро вошел в московскую жизнь.
Приезжая в Москву, Иван Алексеевич часто останавливался у
него. Братья Бунины посещали «Четверги» —вечера, устраивае-
мые Н. Ф. Михайловым в своем доме для сотрудников журнала, их
родственников и знакомых. На этих вечерах читались и обсужда-
лись литературные новинки, давались концерты, а в заключение
хозяева угощали всех хорошим ужином.
Подобные вечера устраивали многие московские семьи. Их на-
зывали на французский манер «журфиксы», т.е. определенные дни
недели, предназначенные для приема гостей. Иногда братья езди-
ли и в именье Н. Ф. Михайлова Лунево, расположенное неподале-
ку от станции Сходня, куда хозяин летом и зимой приглашал посе-
тителей своих «четвергов» исключительно для прогулок и отдыха.
В 1897 году Белоусов И. А., посещавший литературный кружок
«Парнас» в доме отца Н. Д. Телешова на Валовой ул., 22, привел
туда и познакомил с Николаем Дмитриевичем Ивана Алексеевича.
Телешов очень скоро стал ближайшим другом Бунина. У них со-
впадали взгляды на многие явления общественно-политической и
литературной жизни в России. Их дружеская переписка свидетель-
ствует о взаимной симпатии и интересе друг к другу. Кроме того,
вплоть до отъезда И. А. Бунина из Москвы в 1918 г. Н. Д. Телешов
всегда помогал и поддерживал Бунина материально. Поскольку
Бунин не жил постоянно в Москве, Телешов выполнял его поруче-
ния, связанные с изданием работ Бунина. По словам Б. К. Зайцева
и Л. Зурова, именно он дал ему деньги на поездку с В. Н. Муромце-
вой-Буниной в Палестину в 1907 г.
Издатель журнала «Детское чтение» известный педагог Д. И.
Тихомиров устраивал «Субботы» в помещении редакции, находив-
шейся в доме Гиршмана (Тверская, 28), П. Д. Боборыкин описал
этот дом в своем романе «Китай-город». В журнале печатали свои
251
Г. К. Иновенкова
произведения А. П. Чехов, Д. Н. Мамин-Сибиряк, В. И. Немиро-
вич-Данченко, И. А. Белоусов, Н. Д. Телешов, И. А. Бунин. «Суб-
боты» Тихомирова посещали В. М. Лавров и В. А. Гольцев из «Рус-
ской мысли», А. П. Лукин из «Русских ведомостей», профессора
Московского Университета, педагоги, театральные критики, но
чаще всего бывали писатели-сотрудники журнала. Телешов, Бело-
усов и братья Бунины были в числе постоянных посетителей «Суб-
бот». Как вспоминает Белоусов, супруги-издатели Тихомировы
были скуповаты по части гонорара и иногда выплачивали не на-
личными, а красным и белым вином из погребов их крымского
имения «Красная горка».
В 1899 г. Телешов после женитьбы на Е. А. Карзинкиной посе-
лился в доме Терехова (Чистые пруды, 21). У него на квартире ста-
ли собираться его друзья — писатели. Постепенно круг писателей,
посещавших Телешова по средам, расширился и через некоторое
время стал известным в Москве литературным кружком с названи-
ем «Телешовские среды». Во многом популярность «Среда» при-
обрела благодаря участию в ней Чехова, Горького и Шаляпина.
«Среда» не представляла собой какой-либо оформленной органи-
зации. Это было товарищеское содружество писателей. Они чита-
ли свои новые произведения, затем присутствующие высказывали
свое мнение. «Основное условие было, — пишет В. В. Вересаев, —
высказываться совершенно откровенно, основное требование — не
обижаться ни на какую критику».
Скиталец вспоминает: «Часто по окончанию чтения раздавался
голос Юлия Бунина: «Ну и ерунду написал!» — и начинался «раз-
нос»... А по словам В. Н. Буниной, член «Среды» Н. И. Тимковский,
выслушав новое произведение, мог спросить автора: «Собственно,
зачем это написано?» Б. К. Зайцев, один из молодых членов «Сре-
ды», тоже читал свои новые вещи. Он вспоминает: «Леонида Андре-
ева, милого Сергея Глаголя я не стеснялся. Но вот Бунин именно
меня «стеснял». И тогда уже была в нем строгость и зоркость худож-
ника, острое чувство слова, острая ненависть к излишеству. Но ког-
да Бунин слушал, иногда фразы застревали в горле».
Собрания «Сред» проходили также у Сергея Сергеевича Голу-
шева, на его служебной квартире в Хамовническом полицейском
доме на Хамовническом плаце (сейчас это Комсомольский про-
спект, дом № 16), а также у Леонида Андреева на Средней Пресне
(ул. Заморенова, 34, дом не сохранился), где он жил с сентября 1902 г.
по май 1903 г. и в Средне-Тишинском переулке, 5—7 (дом сохра-
252
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
нился частично). «Среды» собирались также у Зайцева и Вересае-
ва, а с 1909 г. — в Литературно-художественном кружке. На «Теле-
шовских средах» кроме писателей бывали редакторы московских
журналов, актеры Московского Художественного театра, худож-
ники. Как правило, постоянным участникам «Сред» давали шут-
ливые прозвища по названиям московских улиц, площадей и пере-
улков. Это называлось на «Среде» «давать адреса». Инициатива
этой «прописки», судя по письму Телешова Бунину от 1 февраля
1902 г., принадлежит Ивану Алексеевичу. Н. Н. Златоврацкому был
дан адрес «Старые Триумфальные ворота». Площадь с таким на-
званием существовала до 1935 г. Ее переименовали в площадь Ма-
яковского. А само название «Старые Триумфальные ворота» пло-
щадь получила потому, что в 1827—1834 гг. были воздвигнуты
Новые Триумфальные ворота у Тверской заставы, разобранные
в советское время. Сейчас площадь называется Триумфальной.
Л. Андреев получил адрес: «Большой Новопроектированный пе-
реулок». Скитальца «прописали» по адресу «Хамовники». Так на-
зывалась местность, где в 17 веке была Хамовническая слобода
дворцовых ткачей. А. И. Куприну дали прозвище «Конная пло-
щадь» (эта площадь находилась в районе Конного переулка, близ
нынешней станции метро «Шаболовская», в XVIII—XIX веке там
продавали лошадей). Ю. А. Бунина — «окрестили» «Старогазет-
ным переулком» (так когда-то назывался нынешний Камергерский
переулок, где проживал Юлий Алексеевич). В отличие от всех, сам
И. А. Бунин получил имя «Живодерка», не за адрес проживания, а,
по словам Телешова, «отчасти за свою худобу, отчасти за остро-
словие, от которого иным приходилось солоно».
Кстати говоря, Староживодерный переулок (в просторечье
«Живодерка») в Москве имелся. Он получил название, как полага-
ют, от живодерки, располагавшейся здесь. «Населенная мастеро-
вым людом, извозчиками, цыганами и официантами, улица эта, по
словам Гиляровского, — была весьма шумной и днем и ночью».
На Живодерке помещался трактир «Собачий зал Жана де Габри-
ель». У А. П. Чехова Живодерка ассоциировалась с плохой пого-
дой: «Погода паскуднейшая, — писал он из Ялты, — такая погода
бывает в Москве на Живодерке».
Адрес Н. Д. Телешова — «угол Ленивки и Большого Денежно-
го переулка» носит условный характер, так как ул. Ленивка выхо-
дит на Волхонку, а Денежный переулок на Арбат. Бунин часто бы-
вал здесь в гостях и помимо «Сред». В конце 1904 г. Телешов с Чи-
стопрудного бульвара переехал на Земляной вал, 51. Любопытен с
253
Г. К. Иновенкова
точки зрения современного жителя Москвы почтовый адрес, указан-
ный Буниным на конверте письма к Телешову от 6 декабря 1908 г.:
«Москва, Садовая, против церкви Ильи пророка, д. Орешникова.
Николаю Дмитриевичу Телешову». В Москве по сравнению с Пе-
тербургом очень долгое время не прививалось употребление нуме-
рации домов. С осени 1909 г. Телешов вновь поселился в Чистых
прудах в собственном доходном доме под № 23. Дом построен в
1903 г. архитектором В. В. Барковым. В 1912 г. он переехал на По-
кровский бульвар, 18, где и жил до конца дней. В 1981 г. в это зда-
ние переехало городское отделение Общества охраны памятников
истории и культуры. В двухэтажном флигеле этого дома, где со-
хранились подлинные вещи и обстановка семьи Телешова, живут
наследники Николая Дмитриевича.
Бунин не раз гостил у Телешова и на его даче в Малаховке, где
были прекрасные условия для работы и отдыха — сосновый лес, пруд,
речка Македонка, сад. На втором этаже дома «в шведском стиле» за
Буниным была закреплена комната, ее называли «Бунинская башня».
«Работать он мог, — вспоминает Телешов, — очень много и
долго: когда гостил он у меня летом на даче то, бывало, целыми
днями, затворившись, сидит и пишет: в это время не ест, не пьет,
только работает; выбежит среди дня на минуту в сад подышать и
опять за работу, пока не кончит». Впечатление от пребывания на
даче Телешова нашло отражение в рассказе Бунина «Муза».
В январе 1897 г. в Петербурге в редакции журнала «Новое сло-
во» Бунин познакомился с Екатериной Михайловной Лопатиной,
которая жила в Москве, а здесь печатала свой роман «В чужом гнез-
де» под псевдонимом К. Ельцова. В 1899 г. вышло и отдельное из-
дание романа, который вызвал ряд откликов в печати. По словам
писательницы Н. В. Крандиевской, в Москве говорили, что Лев
Николаевич Толстой был взволнован, прочитав книгу Ельцовой.
«Замечательный роман, — говорил он, — но автор не профессио-
нал. Боюсь, что первая книга будет последней». Так оно и вышло
на самом деле. Екатерина Михайловна и сама это понимала.
«Какая я писательница, — говорила она, — каждая из нас может
написать книгу о себе. Это не литература. Это исповедь». Бунин по-
могал Лопатиной в чтении корректур ее романа, часто бывал у нее
дома в Гагаринском переулке, 15. Гагаринский пер. находится в ме-
стности, называвшейся в старину собирательно «Старая Конюшен-
ная». Она охватывала весь лабиринт чистых спокойных и извилис-
тых улиц и переулков между Арбатом и Пречистинской. Это место
254
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
когда-то облюбовали для жительства старые родовитые дворянские се-
мьи. «Здесь в старых переулках за Арбатом, совсем особый город», —
написал об этой заповедной дворянской части Москвы Бунин.
В эмиграции Бунин, рассказывая Г. Н. Кузнецовой и В. Н. Буни-
ной о Е. М. Лопатиной и анализируя их взаимоотношения, сделал
любопытное признание: «.. .У меня не было ни малейшего чувства к
ней, как к женщине. Мне нравился переулок, дом, где они жили, при-
ятно было бывать в доме. Но это было не то, что влюбляются в дом
оттого, что в нем живет любимая девушка, как это часто бывает, а
наоборот. Она мне нравилась потому, что нравился дом...»
Живя в эмиграции во Франции, Е. М. Лопатина в 1925 году в
связи со смертью князя Г. Е. Львова, бывшего главы временного
правительства России, старинного друга их семьи написала и опуб-
ликовала в журнале «Современные записки» (Париж) воспоминания,
в которых рассказала и об известных личностях, посещавших их дом.
«Понаслышке мы знали, что был у нас когда-то Достоевский, и
«интересно рассказывал о Сибири», — пишет она. — Редко и не-
ожиданно появлялся легкой, молодой походкой, наводя на меня
всегда некоторый страх одинаково своей значительностью, необык-
новеностью и нелепостью, своими резкими, беспощадными черта-
ми лица и выдуманной простотой одежды, — Лев Николаевич Тол-
стой». О Толстом Лопатина рассказывала и Бунину. Впоследствии
он включил эти рассказы в свою книгу «Освобождение Толстого».
А тогда Бунин с Лопатиной часто гуляли по Арбату, заходили
в ресторан «Прага». Под влиянием Л. Н. Толстого, написавшего
статью о тяжелых условиях жизни обитателей трущеб и ночлежек,
они посетили Ржанову крепость, где Толстой был в качестве участ-
ника переписи населения. После этой экскурсии Лопатина написа-
ла в дневнике: «Сегодня... весь день, без устали все ходила с Буни-
ным по углам. Я страшно устала, я все чувствую это зловоние, вижу
эти лица, эту грязь, эти каморки». (Ржанова крепость находилась в
Проточном переулке, 11. Проточный переулок находится между
Новинским бульваром и Смоленской набережной).
С Буниным Лопатина встречалась и в Царицыно, где она ле-
том 1898 г. жила с родителями на даче, а Бунин — в номере с балко-
ном в саду Дипмана. Этим летом В. Н. Муромцева прогуливалась с
матерью в Царицыно и впервые увидела Бунина. Он шел с Лопати-
ной, и она их познакомила. Из письма Лопатиной к писательнице
Н. Ф. Нелидовой-Маклаковой от 4 июля 1899 г. следует, что и в
этом году Бунин бывал в Царицыно.
255
Г. К. Иновенкова
Запись в дневнике Бунина за 1898 г.: «...Ранней весной, кажется, в
Москве, в «Столице» («Столица» — название меблированных комнат
на Арбате, где Бунин часто и подолгу жил). Арбат тех лет он запечат-
лел в рассказе «Далекое» (1922 г.): «...Шли апрельские и майские дни,
неслись, звенели конки, непрерывно спешили люди, трещали извозчи-
чьи пролетки, нежно и грустно (хотя дело шло лишь о спарже) крича-
ли разносчики с лотками на головах, сладко пахло из кондитерской
Скачкова, стояли кадки с лаврами у подъезда «Праги», где хорошие
господа уже кушали молодой картофель в сметане...»
Меблированные комнаты «Столица» находились на Арбате в
доме № 4, совсем недалеко от редакции «Вестника воспитания»,
где работал брат Юлий. Бунин с братом ежедневно встречались,
вместе завтракали в «Праге», совершали прогулки, а в 5 часов Бу-
нин спешил на ежедневный чай в редакции у Юлия Алексеевича.
В 1909 г. в «Столице» останавливалась Варвара Владимировна
Пащенко и друг юности Бунина А. Н. Бибиков, за которого она выш-
ла замуж после разрыва с Буниным. Стоимость проживания в меб-
лированных комнатах была невысокой и вполне доступной для лю-
дей среднего и невысокого достатка. Цена номера в день составляла
от 1 руб. 25 коп. до 3 руб. 50 коп. Эту гостиницу «второй руки», как
раньше говорили, упоминает Бунин в своем рассказе «Муза» (1938 г.),
называя ее сумрачной: «Жил я на Арбате, рядом с рестораном «Пра-
га», в номерах «Столица»... В памяти осталось: непрестанно валит
за окнами снег, глухо гремят, звонят по Арбату конки, вечером кис-
ло воняет пивом и газом в тускло освещенном ресторане...»
Ресторан «Прага» был очень популярен у представителей мос-
ковской творческой интеллигенции. Бунин часто встречался в «Пра-
ге» с друзьями, бывал на банкетах и юбилеях. По рассказам В. Н.
Буниной, его там хорошо знал обслуживающий персонал, ему го-
товили «по его вкусу блины», он неизменно заказывал себе «хрус-
тящего» рябчика. После телеграммы о присуждении Бунину зва-
ния почетного академика в этот же вечер Бунин собрал своих дру-
зей в «Праге» отметить это событие. И как рассказывает В. Н. Бу-
нина, «все, начиная с хозяина Тарарыкина и кончая половыми, были
очень довольны и радостно поздравляли Ивана Алексеевича».
В 1913 г. в «Праге» состоялся банкет по случаю реставрации
картины И. Е. Репина, где Бунин читал стихи.
Еще в 1872 г. в здании ресторана размещался самый обычный
трактир «Прага», который извозчики переименовали в «Брагу».
256
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
Именно так называет этот ресторан извозчик из рассказа Бунина
«Казимир Станиславович». В конце века купец Тарарыкин приоб-
рел это здание, потом пригласил известного московского архитек-
тора Л. Н. Кекушева для перестройки своего дома. Кекушев при-
дал зданию шикарный и солидный вид, соответствующий перво-
классному ресторану. Обслуживающий персонал Тарарыкин тща-
тельно подбирал из уроженцев Ярославской губернии. Блюда с
кушаниями подавались в фирменной посуде, с золотой надписью
«Привет от Тарарыкина».
23 сентября 1898 г. Бунин женился на Анне Николаевне Цакни,
дочери издателя одесской газеты «Южное обозрение» Н. П. Цак-
ни, и поселился в Одессе. Однако связи с Москвой не прерывал —
приезжал сюда по литературным делам. В «Южном обозрении»
Бунин напечатал произведения своих московских друзей: Телешо-
ва, Махалова, Брюсова, Бальмонта. 17 декабря 1898 г. он приез-
жал в Москву с женой и присутствовал на премьере «Чайки» в МХТ.
В начале весны 1899 г. в Ялте произошла новая встреча Бунина
с Чеховым. Она положила начало их дружеским отношениям в те-
чение 4 лет. Чехов любил общество Бунина, всегда приглашал бы-
вать у него и в Ялте, и в Москве. «У меня ни с кем из писателей не
было таких отношений, как с Чеховым, — писал Бунин, — за все
время ни разу ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной
сдержанно нежен, приветлив, заботился как старший...»
В Москве Бунин бывал у Чехова на Спиридоновке, где писа-
тель прожил сентябрь-октябрь 1901 г. Чеховы снимали флигель во
дворе владения (д. № 14—16). Эти дома принадлежали архитекто-
ру П. С. Бойцову и были построены по его проекту. О. Л. Книппер-
Чехова, сняв эту квартиру, написала Чехову: «На улице выстроены
большие европейские дома, а во дворе весь в зелени стоит чистень-
кий, прелестный домик в 5 комнат... И на Спиридоновке воздух
отличный, масса садов и улица чистая...» Брюсов, заходивший сюда
к Чехову, написал в дневнике: «Живет он где-то в деревянном до-
мике чуть не на задворках». Флигель не сохранился.
С перерывами с мая по ноябрь 1902 г. Чехов жил на 1-ом этаже
дома Фирсановой в Звонарном пер., 2 (рядом с Сандуновскими
банями). Эту квартиру тоже сняла Книппер-Чехова. В письме мужу
она пишет, что квартира ему понравится — просторная в пять ком-
нат, с высокими потолками, центральным отоплением, с электри-
ческим освещением: «Электричество будет у Маши, в столовой и в
кабинете твоем, уж куда ни шло — 3 лампочки — 45 р. в год». Из
257
Г. К. Иновенкова
воспоминаний Бунина: «В середине октября 1902 года Чехов при-
ехал в Москву и чуть ли не в первый день написал записочку Най-
денову, прося его известить меня, что он здесь. Конечно, на следу-
ющий день я был у него».
Хорошие и теплые отношения у Бунина сложились с самого
начала с родными Чехова, с матерью Евгенией Яковлевной, с сест-
рой Марией Павловной, с женой Ольгой Леонардовной Книппер-
Чеховой. Даже когда Чехов не жил в Москве, Бунин часто навещал
его семью.
В письме к мужу от 19 октября 1903 г. Книппер-Чехова сообща-
ла: «Сейчас у нас Бунин, я ему говорила о “Вишневом саде”», а через
три дня она написала: «Сегодня у нас обедают Бунин и Найденов».
В 1903—1904 гг. Чехов жил на 3-ем этаже в доме Коровина на
Петровке, 19 (корпус во дворе, справа за аркой). Дом был без лиф-
та. Бунин вспоминает: «... в мае [1903 г.] бывал у Чеховых на Пет-
ровке и удивлялся, как они могли так высоко снять квартиру... у
него уже была одышка, ему очень тяжело было подыматься». В де-
кабре этого же года Бунин снова в доме Чехова. Об этих встречах
он пишет: «Ежедневно по вечерам я заходил к Чехову, оставался
иногда у него до трех-четырех часов утра, то есть до возвращения
Ольги Леонардовны домой... И эти бдения мне особенно дороги».
11 февраля 1904 г. на «Среду» к Телешову, где присутствовали
Бунин, Горький, Андреев, Вересаев, Белоусов, приезжал Чехов.
После этого Чехов и Бунин больше не встречались.
Перед отъездом Чехова на лечение за границу к нему на квар-
тиру в Леонтьевский пер., 24 приходил с визитом Н. Д. Телешов.
Прощаясь, Чехов ему сказал: «Поклонитесь от меня товарищам
вашим по «Среде»... Хороший народ у вас подобрался. Скажите
им, что я их помню и некоторых очень люблю... А Бунину пере-
дайте, чтобы писал и писал. Из него большой писатель выйдет. Так
и скажите ему от меня. Не забудьте».
Впоследствии в разных изданиях в России и эмиграции Бунин
публиковал свои воспоминания о Чехове. А также выступал с их
чтением в Обществе любителей русской словесности, в МХТ, где
отмечали 50-летие со дня рождения А. П. Чехова. Об этом выступ-
лении писала газета «Речь» за 18 января 1910 г.: «...Свои воспоми-
нания г. Бунин прочитал сильно взволнованным голосом. Так как
для большинства публики эти воспоминания были, очевидно, мало
знакомы, то чтение слушалось с большим интересом и автор имел
шумный успех».
258
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
24 декабря 1909 г. Бунин участвовал в открытии комнаты Че-
хова в санатории Н. А. Вырубова и А. Г. Хрущева (близ станции
Крюково). В эмиграции в последний год жизни Бунин работал над
книгой о Чехове.
Чехов познакомил Бунина с Горьким. Встреча состоялась в Ялте
в 1899 г., о чем Бунин написал брату Юлию: «В Крыму видел Чехо-
ва, Горького (с Горьким сошелся довольно близко, — во многих
отношениях замечательный и славный человек)...» Их дружеские и
деловые отношения продолжались 20 лет. Горький пригласил Бу-
нина сотрудничать в журнале «Жизнь», а начиная с 1902 г. Бунин
печатался в издательстве «Знание», которым руководили К. П. Пят-
ницкий и Горький. С 1903 г. «Знание» выпускало литературные сбор-
ники. Из воспоминаний Скитальца (С. Т. Петрова): «Громадный ус-
пех и тираж этих сборников — в шестьдесят тысяч каждое издание —
являлись чем-то небывалым до этого времени в истории русской
литературы: книги расхватывались на лету, выходя почти ежемесяч-
но; ни один из существующих тогда толстых журналов, с их тиража-
ми не больше десяти тысяч, не мог конкурировать с нами; причина
успеха была не только в том, что каждый из «знаньевских» сборни-
ков в зеленой обложке возглавлялся новыми произведениями Горь-
кого, но и в том, что он сумел подобрать туда талантливую литера-
турную молодежь...» В статье «Горький» (1936 г.) Бунин тоже пи-
шет о популярности этого издательства и добавляет: «Знание» силь-
но повысило писательские гонорары. Мы получили в «Сборниках
Знания» кто по 300, кто по 400, а кто по 500 рублей с листа...» С
1907 г. начался упадок «Знания», основные авторы ушли в другие
издательства, падали тиражи и постепенно издания прекратились.
Бунин не порывал связей со «Знанием», но много печатался и у дру-
гих издателей. С 1915 г. он сотрудничал в журнале Горького «Лето-
пись». В апреле 1917 г. договорился о печатании в его издательстве
«Парус» собрания сочинений. Издание не осуществилось, в 1918 г.
вышел единственный 10-ый том.
В период с 1897 г. по 1905 г. Горький часто приезжал в Москву
по литературно-издательским делам и встречался с Буниным и чле-
нами «Среды». Встречи происходили на «Средах» у Телешова, Ан-
дреева, у издателя Скирмунта. В начале ноября 1901 г. московские
власти не разрешили Горькому, направляющемуся в Крым, заезд в
Москву на несколько дней, опасаясь демонстраций. Бунин, Теле-
шов, Андреев, Пятницкий и Шаляпин, узнав, что его на сутки за-
держали в Подольске, приехали повидаться с Горьким. Их дружес-
259
Г. К. Иновенкова
кая поддержка взволновала писателя. На прощание с площадки
вагона он крикнул: «Товарищи, будем отныне на ты!» Горький
любил МХТ и часто бывал на репетициях и спектаклях. Из письма
Горького к Чехову за сентябрь 1900 г.: «Сижу я на репетиции [«Сне-
гурочки»] в театре, вдруг являются Поссе, Пятницкий, Бунин и
Сулержицкий. Пошли в трактир и имели огромный разговор про
Вас. Знаете — Бунин умница. Он очень тонко чувствует все краси-
вое, и когда он искренен — то великолепен». МХТ в то время еще
помещался в Каретном ряду, а для репетиций снимали помещения
на Малой Бронной. После премьеры «Снегурочки» Горький и Бу-
нин в компании с актерами МХТ «кутили до 5 часов утра» в Кон-
тинентале (Охотный ряд, 2), о чем писала Чехову 30 сентября 1900 г.
Книппер-Чехова.
29 сентября 1902 г. на квартире у Андреева Горький читал ру-
копись своей пьесы «На дне». В это время Андреев снимал квар-
тиру на Средней Пресне (ул. Заморенова, 34, дом не сохранился).
Присутствовали братья Бунины, Телешов, другие члены «Среды»,
Шаляпин, артисты МХТ, собралось более 80 человек. Бунин был
на премьере пьесы «На дне», а после спектакля участвовал в бан-
кете в ресторане «Эрмитаж». В письме к Чехову от 20 декабря
1902 г. Книппер-Чехова сообщала: «После 1-го представления мы
все кутили в «Эрмитаже». Было очень непринужденно, просто, без
речей, т.е. без серьезных. Были все наши, была Икскуль, Батюш-
ков, Леонид Андреев с супругой, Бунин, Найденов, Скиталец,
Крандиевская.
Ужинали в колонной зале. Все были довольны, веселы, с лег-
кой душой. Говорил только Владимир Иванович [Немирович-Дан-
ченко], но не торжественно, а шутливо, просто, копируя Горького,
т.к. тот поручил ему говорить. Смеялись. Скиталец играл на гус-
лях и пел. Играли на гармонике, на балалайке, плясали русскую,
все, кому хотелось. Пели цыганские песни, пили коньяк». Из вос-
поминаний Бунина о Чехове: «Расспрашивал Антон Павлович меня
и о первом представлении пьесы Горького «На дне» и об ужине,
который стоил 800 рублей и что за такую цену подавали.
Я, изображая Горького, говорил:
— Рыбы первым делом, и какой-нибудь этакой, черт ее дери
совсем, чтобы не рыба была, а лошадь.
Чехов очень смеялся, а особенно замечанию профессора Клю-
чевского... поблескивая очками и своим лукавым оком, мы стояли
рядом, и он сказал:
260
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
— Лошадь! — Это, конечно, по величине приятно. Но немножко
и обидно. Почему же непременно лошадь? Разве мы все ломовые?»
Ресторан и гостиница «Эрмитаж» на Трубной площади по ад-
ресу: Петровский бульвар, д. 96 (ныне д. 14/31) содержало осно-
ванное в 1883 г. Товарищество гостиницы «Эрмитаж Оливье». Ре-
сторан был знаменит первоклассной кухней, в нем были роскош-
ные отдельные кабинеты, летний сад, великолепный белый колон-
ный зал для банкетов. Ежегодно в день основания университета
12 января — в Татьянин день — в ресторане собирались препода-
ватели университета, бывшие выпускники, студенты. В 1923 г. в
здании открылся Дом колхозника, потом обосновалось издатель-
ство «Высшая школа», сейчас здесь размещается Театр современ-
ной пьесы.
Бунин бывал у Горького в Гранатном переулке в доме № 20.
где он останавливался у издателя С. А. Скирмунта. Владелец особ-
няка, в прошлом небогатый дворянин, состоял на военной служ-
бе. Получив наследство от дальнего родственника, Скирмунт за-
нялся просветительной и благотворительной деятельностью. Под
влиянием революционных идей Горького он стал финансировать
подпольные организации и другие нужды революции. После аре-
ста был выпущен под залог и эмигрировал в Париж. Вернулся
после Октябрьской революции и до конца дней жил у Е. П. Пеш-
ковой.
С сентября по декабрь 1905 г. Горький снимал большую квар-
тиру в доме № 4 на Воздвиженке (угловой дом на Моховой и Воз-
движенке). Сюда, на квартиру к Горькому, Бунин приходил в ок-
тябре, а затем в декабре в дни вооруженного восстания. Квартиру
Горького охраняла боевая дружина грузин. Прятали боеприпасы
и оружие. Здание на Воздвиженке известно как приемная М. И.
Калинина и приемная Верховного Совета СССР, сейчас там при-
емная Госдумы.
В конце ноября 1914 г. Бунин, Горький и Шаляпин встрети-
лись в Москве у Е. П. Пешковой в Машковом переулке в доме
№ 1а (ныне ул. Чаплыгина). Из воспоминаний И. М. Касаткина,
присутствовавшего на этой встрече: «.. .Позднее явился сухонький,
подтянутый... Иван Бунин. Еще позднее прямо из театра приехал
вальяжный, с широкими королевскими жестами, Федор Шаляпин.
Я жадно присматривался к этим столь различным трем фигурам,
вслушивался в их высказывания о трагедии войны, тоже доволь-
но различные... Беседа затянулась до рассвета».
261
Г. К. Иновенкова
В январе 1915 г. Горький был в гостях у Бунина в Долгом пере-
улке, 14. В конце 1917 г. Горький приехал в Москву и хотел пого-
ворить с Буниным по телефону, но Бунин уже решил не поддержи-
вать с Горьким отношений и от разговора отказался.
В декабре 2002 года исполнилось ровно сто лет знаменитой
фотографии, где сняты члены «Среды»: Андреев, Бунин, Горький,
Скиталец, Телешов, Чириков и Шаляпин. О популярности этой
фотографии свидетельствует Н. Д. Телешов в «Записках писателя»:
«Не было, кажется, такого журнала, где бы не появились эти реп-
родукции за всевозможными подписями. В одних заграничных из-
даниях называли группу «писателями», в иных изданиях — «рус-
скими революционерами». Эта фотография имеет 3 варианта. Но в
коллекциях филокартистов иногда попадаются открытки, где к семи
вышеперечисленным членам «Среды» с помощью фотомонтажа
неизвестные «мастера» добавляют К. П. Пятницкого, руководите-
ля издательства «Знание», и драматурга С. А. Найденова.
Историю появления фотографии Бунин описывает так: «Мы со-
шлись однажды на завтрак в московский немецкий ресторан «Альпий-
ская роза», завтракали долго и весело и вдруг решили ехать сниматься.
Тут мы со Скитальцем сперва немножко поругались: Я сказал:
— Опять сниматься! Все сниматься! Сплошная собачья свадьба.
Скиталец обиделся.
— Почему же это свадьба да еще собачья? — ответил он своим
грубо-наигранным басом. — Я, например, собакой себя никак не
считаю, не знаю, как другие считают себя.
— А как же это назвать иначе? — спросил я.
— Идет у нас сплошной пир, праздник. По вашим же собствен-
ным словам, «народ пухнет с голоду», «Россия гибнет», в ней «вся-
кие напасти, внизу власть тьмы, а наверху тьма власти», над ней
«реет буревестник, черной молнии подобен», а что в Москве, в Пе-
тербурге? День и ночь праздник, всероссийское событие за собы-
тием: новый сборник «Знания», новая пьеса Гамсуна, премьера в
Художественном театре, премьера в Большом театре, курсистки
падают в обморок при виде Станиславского и Качалова, лихачи
мчатся к Яру и в Стрельну...
Дело могло перейти в ссору, но тут поднялся общий смех, Ша-
ляпин закричал:
— Браво, правильно! А все-таки айда, братцы, увековечивать
собачью свадьбу! Снимаемся мы, правда, частенько, да надо же что-
нибудь потомству оставить после себя».
262
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
Немецкий ресторан «Альпийская роза», где завтракали члены
«Среды» находился на Софийке (с 1922 г. Пушечная ул.) в доме № 4.
(Из воспоминаний В. А. Гиляровского: «Вход в ресторан был стро-
гий: лестница в коврах, обставленная тропическими растениями,
внизу швейцары, и ходили сюда завтракать из своих контор глав-
ным образом московские немцы. После спектаклей здесь собира-
лись артисты Большого и Малого театров...» Ходил в «Альпийс-
кую розу» и А. П. Чехов — выпить заграничного свежего пива. В
1912 г. дом № 4 был перестроен по проекту архитектора П. П. Вис-
невского. Старое двухэтажное каменное здание усилили железобе-
тонными конструкциями, надстроили и сделали роскошное офор-
мление фасада. С 1935 г. здание занимает Дом учителя).
Фотоателье Карла Фишера находилось в доме Тверского под-
ворья, № 11 (старая нумерация) на Кузнецком мосту. Среди мос-
ковских фотографий Бунина есть несколько выполненных этим ма-
стером. Одна из них, где он снят с В. Н. Буниной, тогда еще Му-
ромцевой. «В середине декабря (1906 г.), — вспоминает В. Н. Буни-
на, — Иван Алексеевич уговорил меня поехать в фотографию Фи-
шера и там сняться. И мы снимались и вместе, и отдельно. Несколько
фотографий уже неповторимых. Мы решили до поры до времени
никому не говорить о них, поэтому ограничились только пробны-
ми карточками». А незадолго до совместной поездки с В. Н. Буни-
ной в Палестину Бунин заказал себе на Кузнецком мосту в магази-
не «Шанкс Джемс и К°» серый дорожный костюм, который, по сло-
вам Веры Николаевны, «очень хорошо на нем сидел».
На углу Кузнецкого моста (№ 13) и Рождественки стоит здание
в русском стиле, построенное архитектором А. С. Каминским. Это
бывшее владение известных собирателей живописи П. М. и С.
М. Третьяковых. Дом сдавался в аренду банку «Лионский кредит».
Сюда 17 апреля 1918 г. незадолго до отъезда из Москвы пришел
Бунин, чтобы забрать из сейфа чековую книжку, черновики, пись-
ма, столовое серебро и т.д.
На Кузнецком мосту до революции находился старейший книж-
ный магазин Готье (дом № 20). Летом 1915 г. Бунин в витрине этого
магазина увидел книгу Томаса Манна «Смерть в Венеции». А в нача-
ле сентября этого же года, живя в селе Васильевском в имении двою-
родной сестры С. Н. Пушешниковой,«.. .почему-то вспомнил эту книгу
и внезапную смерть какого-то американца, приехавшего на Капри...
и тотчас решил написать «Смерть на Капри», что и сделал в четыре
дня... Заглавие «Смерть на Капри» я, конечно, зачеркнул тотчас же,
как только написал первую строку: «Господин из Сан-Франциско...».
263
Г. К. Иновенкова
В ноябре 1900 г. Бунин останавливался в доме князя Гагарина у
Никитских ворот, который находился в торце Тверского бульвара
и числился по Большой Никитской улице. По указу Павла I от
1797 г., «ради приезжающих дворян, иностранцев и купечества»,
стали строить каменные здания для гостиниц в торцах бульваров
Садового кольца, которые были устроены на месте стен Белого
города. К настоящему времени бывшие здания гостиниц в изме-
ненном виде сохранились у Петровских, Покровских и Сретенских
ворот. В доме князя Г. Г. Гагарина помещались меблированные
комнаты, популярная у студентов пивная «Сеуан», аптека. В 1904 г.
в маленьких меблированных комнатах этой гостиницы А. Белый
встречался с приехавшими из Петербурга поэтом В. Ивановым и
его женой писательницей Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Дом Гагари-
на — «скучное длинное здание», по словам проживавшего по со-
седству с ним в 1917 г., было вытянуто вдоль Тверского бульвара.
Фасад трехэтажного здания с главным входом был обращен на
Тверской бульвар к памятнику Пушкина, а другой фасад — на пло-
щадь Никитских ворот. В силу понижения бульвара к площади зда-
ние имело в этом месте 4 этажа.
29—30 октября 1917 г. у Никитских ворот шли ожесточенные
бои юнкеров и отрядов красногвардейцев, свидетелем которых был
К. Г. Паустовский. В Гагаринском доме размещались юнкера и эсе-
ры. В результате артиллерийского обстрела здание загорелось и
рухнуло. Погибших в бою юнкеров, прапорщиков и студентов по-
бедители разрешили похоронить родственникам и близким. Отпе-
вание прошло в храме Большого Вознесения у Никитских ворот.
1 ноября 1917 г. Бунин с верхнего этажа дома на Поварской ул.
наблюдал пожар у Никитских ворот. В марте 1918 г. он сделал за-
пись: «Шли ночью по Тверскому бульвару: горестно и низко кло-
нит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять
говорит: «Боже, как грустна моя Россия!»
На Тверском бульваре на месте дома Гагарина в 1923 г. был по-
ставлен памятник К. А. Тимирязеву (работа скульптора С. Д. Мер-
кулова).
В конце августа 1900 г. Бунин останавливался в Большой Мос-
ковской гостинице. Здесь он встретился с Брюсовым, поэтом
Ю. К. Балтрушайтисом и С. А. Поляковым, основавшим в том году
издательство «Скорпион», и заключил с ними договор об издании
сборника своих стихотворений. Торг, по словам Бунина, длился с
2 до 7 вечера. За книгу он получил 300 рублей.
264
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
Сергей Александрович Поляков происходил из семьи фабри-
кантов-мануфактурщиков. Математик по профессии, лингвист,
переводчик, меценат и издатель — он сыграл важную роль в исто-
рии русского символизма. Поляков привлек в «Скорпион» и «Весы»
прозаиков и поэтов «нового искусства», его издания оформляли
Бакст, Сомов, Рерих, Судейкин, Борисов-Мусатов. После револю-
ции занимался переводами.
Сборник стихотворений Бунина под названием «Листопад» вы-
шел здесь в 1901 г. Отдельные стихи сборника были посвящены
А. М. Жемчужникову, который поддержал Бунина еще в начале его
творческого пути, помогал устраивать его произведения в журнал
«Вестник Европы», В. М. Васнецову, искусством которого он восхи-
щался, Бальмонту, Брюсову, Телешову и Федорову. Помещенная в
начале сборника поэма «Листопад» была посвящена Горькому.
В 1903 г. за «Листопад» и перевод «Песни о Гайавате» Бунин
получил Пушкинскую премию Академии Наук.
Известно негативное отношение Бунина к представителям сим-
волизма и к символизму вообще, но он отдавал должное художе-
ственному оформлению изданий Полякова. Из заметок Бунина:
«Зато издавал Поляков великолепно. И, конечно, поступал умно.
Издания «Скорпиона» расходились весьма скромно... — но вне-
шностью своей весьма много способствовали славе «нового искус-
ства». Она внушала публике уважение, равно как и название поля-
ковских изданий: «Скорпион», «Весы» или, например, название
первого альманаха, выпущенного «Скорпионом»: «Северные цве-
ты». В альманахе «Северные цветы» за 1901 г. был напечатан рас-
сказ Бунина «Поздней ночью». На этом сотрудничество Бунина со
«Скорпионом» закончилось.
В сентябре 1900 г. Бунин снова останавливался в Большой Мос-
ковской гостинице и встречался с Горьким и издателем «Жизни»
Поссе. Большая Московская гостиница находилась на Воскресенс-
кой площади, 1 (ныне Площадь Революции) и принадлежала С. С.
Карзинкину. В гостинице было 120 комфортабельных номеров по
цене от 1 руб. 50 коп. до 12 руб. Имелся лифт, телефон, читальный
кабинет, первоклассный ресторан с большим залом и отдельными
кабинетами. В этой гостинице часто останавливался Чехов, у него
даже был любимый номер с видом на Иверскую часовню. Здесь
останавливались Короленко, Горький, Репин, Чайковский. В со-
ветское время гостиница называлась «Гранд-отель». Впоследствии
на ее месте возвели новый корпус гостиницы «Москва». От всего
265
Г. К. Иновенкова
здания гостиницы сохранилась только одна стена, ставшая частью
южного фасада гостиницы «Москва», разрушенной уже в наши дни.
О Большой Московской гостинице — «огромном доме против
Иверской часовни» вспоминает Бунин: «В этом доме, кроме трак-
тира, была и гостиница, в которой я, приезжая в Москву, иногда
живал подолгу. Слово трактир уже давно не подходило к тому до-
рогому и обширному ресторану, в который постепенно превратил-
ся трактир с годами, и тем более в ту пору, когда я жил над ним в
гостинице: в эту пору его еще расширили, открыли при нем новые
залы, очень богато обставленные и предназначенные для особенно
богатых обедов, для ночных кутежей наиболее знатных московс-
ких купцов из числа наиболее европеизированных».
В 1909 г. в отдельном кабинете Большого Московского ресторана
Бунин читал друзьям рукопись 1-й части «Деревни». В. Н. Муромце-
ва-Бунина вспоминала: «Читал он хорошо, изображая людей в лицах.
Впечатление было большое. Даже мало говорили». В Большом Мос-
ковском как-то сидели с приехавшим из Петербурга Леонидом Анд-
реевым члены «Среды», и, как вспоминает Вера Николаевна, которая
присутствовала на этой встрече, Л. Андреев вдруг сказал:
«— А что, братцы, не поехать ли нам к «Яру»? Давно не был я в
Петровском парке, страшно соскучился по хорошей русской зиме.
Едем! Едем!...
Мы наняли лихача и «голубцы», небольшие сани парой, и, разме-
стившись — Юлий Алексеевич с Севой на лихаче, а Андреев с Федо-
ровым и нами на «голубцах», — шибко понеслись по Тверской, по
белому свежему снегу. Ночь была мягкая. Было необыкновенно весе-
ло от остро пахнущего воздуха, от бубенцов, от быстрой езды по пус-
тынной улице, ярко освещенной гелиотроповыми шарами. За Тверс-
кой заставой нас то и дело обгоняли тройки, — Москва праздновала
первопуток. Возбужденные этой скачкой, мы шумно ввалились в вес-
тибюль и, сбросив шубы, направились в парадный светлый зал, такой
высокий, что столики в нем казались странно низкими».
В воспоминании Бунина о встречах с Шаляпиным также упоми-
нается их поездка «на лихаче по зимней ночной Москве из «Праги»
в «Стрельну». Ресторан «Стрельна» находился в Петровском парке,
недалеко от Петровского дворца. От других загородных ресторанов
«Стрельна» отличалась замечательным зимним садом. Под громад-
ным стеклянным колпаком высотою почти в три этажа находилась
одна из достопримечательностей Москвы — редчайшая коллекция
тропических растений. «Стрельна» буквально утопала в цветах, и,
266
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
сидя в ней зимой, посетитель забывал, что на улице снег, мороз, не-
погода. Посредине ресторана журчал мраморный фонтан. Вверх
между скрытыми в густой зелени гротами поднималась искусствен-
ная песчаная дорожка. Г роты, заменявшие отдельные кабинеты, были
декорированы вьющимися растениями, цветами и освещались ки-
тайскими фонариками... Мелодично играл струнный оркестр.
В 1910 г. на Петербургском шоссе открылось новое здание рес-
торана «Яр», построенное по проекту архитектора А. Э. Эрихсо-
на. На Петербургском шоссе «Яр» уже существовал в 50-х годах
18 века. С начала 1870-х годов «Яр» становится символом москов-
ских кутежей. В «Яре» пели самые лучшие цыганские хоры (в том
числе Ильи Соколова, русский хор А. 3. Ивановой). Ресторан посе-
щали не только фабриканты и «золотая молодежь», но и люди твор-
ческих профессий: Станиславский, Чехов, Шаляпин, Гиляровский.
При советской власти в 1950—1952 гг. здание перестроили под го-
стиницу «Советская», одно время там размещался Цыганский те-
атр «Ромэн». С 1997 г. вновь открылся ресторан «Яр» (Ленинград-
ский проспект, 32/2). В 1922 г. в Париже Бунин сделал дневнико-
вую запись: «... были на завтраке в Кларидже. Какая дешевая рос-
кошь по сравнению с тем, что у нас в ресторанах!»
С 1903 по 1906 г. Бунин часто жил в меблированных комнатах
Гунста в Хрущевском переулке рядом с особняком Е. М. Лопатиной.
Бунину всегда нравился этот тихий переулок дворянского Арбата.
Здесь можно было спокойно писать и отдохнуть от московской суе-
ты. Опять же этот дом находился неподалеку от дома брата Юлия.
В один из зимних вечеров 1903 г. к Бунину по предварительной
договоренности пришла дочь писательницы А. Р. Крандиевской —
начинающая 15-летняя поэтесса Наташа. Об этой встрече с Буни-
ным Н. В. Крандиевская написала в воспоминаниях столь живо и
выразительно, что имеет смысл привести их полностью, так как в
них передана атмосфера московской гостиничной жизни писателя и
обаяние его личности. «Я долго ищу по переулкам меблированные
комнаты Гунста, затем, отыскав их, блуждаю по коридорам, устлан-
ным красным бобриком, и, наконец, стучу в дверь, на которой кноп-
кой приколота визитная карточка: «Иван Алексеевич Бунин».
— Заходите. Вы мне простите домашний мой вид?
На нем был бухарский халат. Он сидел в кресле перед коробкой
с гильзами и набивал их табаком, рассыпанном по столу. Спокой-
ные ледяные глаза внимательно меня оглядели. Он усадил меня в
кресло рядом с собой и сказал:
267
Г. К. Иновенкова
— Читайте. Я слушаю.
Дрожа, я вынула тетрадь и принялась читать подряд, без оста-
новки, о соловьях, о лилиях, о луне, о тоске, о любви, о чайках, о
фиордах, о шхерах и камышах. Наконец, Бунин меня остановил.
— Почему вы пишете про чаек? Вы их видели когда-нибудь вбли-
зи? — спросил он. — Прожорливая, неуклюжая птица с коротким
туловищем. Пахнет от нее рыбой. А вы пишите: одинокая грустная
чайка. Да еще с собой ее сравниваете. Ай-ай-ай, — покачал он го-
ловой, — нехорошо. Комнатное вранье.
— А у Бальмонта помните? — сказала я. — «Чайка, серая чай-
ка, с печальными криками носится...»
— Бальмонт! — фыркнул Бунин и залился беззвучным смехом: —
Ну, этот с чайками за панибрата. Ему закон не писан. — Потом
наклонился и, строго глядя мне в глаза: — Вот что, барышня, да-
вайте условимся раз и навсегда — на Бальмонта не ссылаться. Гра-
фоманы — опасный народ, а у этого вместо головы на плечах —
хризантема, да, да. К тому же он и талантлив, на беду Вашу, и по-
этому сугубо заразен. Берегитесь Бальмонта.
Раздраженно, невпопад щелкая машинкой, он разорвал две-три
гильзы подряд, оттолкнув их в сторону, взял готовую папиросу и,
закурив, откинулся в кресле. «Рассердился», — подумала я. С ми-
нуту мы оба молчали.
— Все это я Вам говорю потому, что Вы молоды, дай Вам Бог
здоровья, и с толку сбить Вас ничего не стоит. Ну, скажите на ми-
лость, зачем Вам чайки и шхеры понадобились? Знаю, знаю, — он
лукаво подмигнул, — это все суконный занавес на Камергерском
колдует. Вот несчастье. Вы все в Москве им заколдованы, и старые и
молодые. А в деревне бывали? Нет? А заячьи следы на снегу видели?
Трояшки? А как снег пахнет, знаете? Грозой пахнет, представьте себе.
— И арбузом, — вдруг выпалила я.
— Ого! — крикнул Бунин. — Браво, коллега! Арбузом? Это не-
плохо.
Он засмеялся, и мне вдруг стало весело, легко. Вероятно и Бу-
нину со мной стало проще. Из ящика письменного стола он выта-
щил коробочку с финиками и стал угощать меня. Финик я съела, а
липкую косточку, похожую на чертов палец, зажала в кулаке, не
зная, куда девать.
— Бросайте в пепельницу, — посоветовал Бунин и снова заго-
ворил о стихах: — Вот вы пишете: «Жди меня на берегу фиорда». А
какой он, этот фиорд, Аллах его ведает. Ни вы, ни я его не видали,
и поэтому стихотворение получилось тусклое, нарочное, без еди-
268
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
ной живой детали. Или вот это: «Бурей разбитая яхта». Простите,
в бурю вашу не верю. Буря из пальца высосана. Ну, читай дальше.
Я читала дальше и думала, как хорошо было бы, если бы я это-
го не написала.
— Погодите, — прервал вдруг Бунин, — погодите, как это у
вас?
Выйду за околицу,
Сяду на лужок,
Под ногою колется
Сжатый колосок.
— Это что же, босиком, значит? — спросил он деловито и, не
получая ответа, воскликнул вдруг: — А на лужке откуда же коло-
сок сжатый? Эх, барышня! Не жнут на лугу, а косят. Вот и прогово-
рились. А вот и придумали.
Он хохотнул как-то уж слишком обидно. Мне стало жарко. Я
чувствовала себя лгунишкой, пойманным врасплох.
«Сжечь, — решила я мгновенно, — сжечь все тетради».
А Бунин продолжал уже серьезным и благожелательным, как у
доктора, голосом:
— Жить надо, вот что. И не в комнатах жить, а на сквознячке.
Ну что Вы знаете? Каковы Ваши поэтические ресурсы? Книги, во-
ображение, опять книги. А в сердце что? Да ровно ничего пока.
Холодок, нетерпение. Бедно, бедно! Мало топлива стихам вашим.
Это все жизнь выправит, погодите. Она подкинет жару. А сейчас...
Скажите, Вы наблюдательны? — спросил он вдруг.
Я не знала, что ответить.
— Жизнь, — продолжал Бунин, — это не так просто. Ведь она
движется, светится, звучит, цветет, пахнет. Она меняется ежеминутно.
Надо вглядываться в каждую мелочь, наблюдать, запоминать. Надо
любопытствовать. Вы это умеете делать? Я это потому спрашиваю,
что в вашем возрасте свойственно проходить мимо жизни. Глядеть
поверх. В молодости мы все брезгливы не по чину. Сам грешен был.
Знаю. Впрочем... — он улыбнулся, — если снег арбузом пахнет...
В передней, подавая мне шубку, он сказал на прощанье:
— Давайте мириться. Стихи у вас все-таки с корешком. Писать
будете. Я потому и браню вас, дорогой коллега. А это — ваше со-
оружение? — Он подал мне башлык и пальцем качнул серебряную
кисточку на нем. — Ох, хороша кисточка! — воскликнул он весело
и опять засмеялся.
269
Г. К. Иновенкова
Я была взволнована. Я не соображала, надо ли обидеться или
смеяться вместе с ним. Но жечь тетради я уже раздумала. Затянув
башлык, я выбежала на лестницу.
— Берегитесь Бальмонта! — крикнул Бунин вдогонку».
Бунин тоже оставил воспоминания (1949 г.) о встрече с Н. В. Кран-
диевской (в замужестве Толстой). «Наташу Толстую я узнал еще в
декабре 1903 года в Москве. Она пришла ко мне однажды в мороз-
ные сумерки, вся в инее, — иней опушил всю ее беличью шапочку,
беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, — и я просто пора-
жен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен та-
лантливостью ее стихов, которые она принесла мне на просмотр...»
Описание юной Н. В. Крандиевской несколько напоминает опи-
сание молодой поэтессы из рассказа Бунина «Генрих» (1940 г.).
«...Не успел отворить, как она вошла и обняла его, вся холод-
ная и нежно-душистая, в беличьей шубке, в беличьей шапочке, во
всей свежести шестнадцати лет, мороза, раскрасневшегося личика
и ярких зеленых глаз».
Описание обстановки номера Бунина в гостинице Гунста оста-
вила В. Н. Муромцева-Бунина, которая часто навещала его там в
период их знакомства в конце 1906 г. «Номер его находился на вер-
хнем этаже. Лифта не было. Комната просторная, не очень свет-
лая, с одним окном, выходившим во двор. Рядом с окном, близко у
стены — большой письменный стол, за ним кресло. На столе кипа
только что вышедших книг в светло-зеленых обложках: его третий
том в издании «Знания». Далее вдоль этой же стены — огромный
диван, на котором мы всегда коротали время. Кровать была за де-
ревянной высокой перегородкой, направо от входной двери».
В 1898 г. А. И. Гунст купила владение по Староконюшенному
переулку, которое выходило и в Хрущевский переулок. А в 1899 г.
ее сын, известный архитектор А. О. Гунст, построил по красной
линии Хрущевского переулка трехэтажное здание. В архитектуре
главного фасада просматривалось влияние стиля модерн. Здание
было построено как доходный дом, где размещались меблирован-
ные комнаты. Первый этаж сдавался театральной студии. После
революции в доме располагалось общежитие рабфака. В 60-е годы
была проведена реконструкция. Сбили декор на фасаде и заново
оштукатурили. Возвели четвертый технический этаж. На северном
фасаде, который выходит во двор дома Е. М. Лопатиной, пробили
новые окна. В настоящее время это здание по Хрущевскому пере-
улку числится под № 5 (стр. 8) и принадлежит Управлению по об-
служиванию дипломатического корпуса.
270
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
В конце октября 1905 г. Бунин останавливался в гостинице «На-
циональной» («Националь»). Расположена на углу Тверской и
Моховой. Она принадлежала Варваринскому акционерному обще-
ству домовладельцев. Гостиница открылась в 1903 г. (архитектор
А. В. Иванов). После революции номера гостиницы были предос-
тавлены советским и партийным работникам. Сюда к редактору
издательства «Парус» А. Н. Тихонову 12 марта 1918 г. через «цепь
солдат» приходил Бунин.
В 1903 г. Иван Алексеевич Бунин был принят в члены Обще-
ства любителей русской словесности при Московском университе-
те. Общество, созданное в 1811 г., просуществовало до 1930 г. Бу-
нин бывал на заседаниях общества по 1917 г. В 1906 г. он читал
перевод «Годивы» Теннисона, стихотворение «Джордано Бруно».
В январе 1910 г. там же выступал с чтением главы из повести «Де-
ревня», в ноябре 1914 г. — рассказа «Нищий». В последний раз 7 ян-
варя 1917 г. здесь же читал рассказ «Петлистые уши». 6 октября
1912 г. по предложению Грузинского, Белоусова и Телешова Буни-
на избирают почетным членом Общества. 27 октября в зале Прав-
ления Университета отмечали 25-летие его литературной деятель-
ности. Произведения И. А. Бунина читали артисты М. Н. Ермоло-
ва, А. И. Сумбатов-Южин, О. А. Правдин и сам юбиляр. Ас 1914
по 1917 г. Бунин даже был временным председателем Общества.
25 ноября 1913 г. на торжественном собрании в особняке Бах-
рушина на Лужниковской улице (ныне ул. Бахрушина, 31/12) его
избрали членом попечительского совета Бахрушинского музея.
С 1886 по 1924 г. широкой известностью в Москве пользова-
лись «среды» художников, собиравшиеся в доме Владимира Его-
ровича Шмаровина, коллекционера, знатока искусства. Он был
управляющим в конторе купцов-мануфактурщиков Поляковых,
женат на сестре издателя С. А. Полякова. На «средах» у Шмарови-
на бывали И. Е. Репин, В. Д. Поленов, И. И. Левитан, К. А. Коро-
вин, В. Н. Серов, Н. А. Клодт, братья В. М. и А. М. Васнецовы,
А. С. Голубкина. Посещали их и артисты, музыканты, писатели. В
большой комнате в 7 часов сбирались художники и рисовали аква-
рели, графику, виньетки, карикатуры. К 10 часам приходили гос-
ти. Работы художников выставлялись для показа. Обычно устраи-
валась лотерея, распродажа. Часть денег — авторам, часть — на
организацию других «сред». В полночь накрывали стол. С 1894 г.
была заведена папка протоколов «сред», в которой художники де-
лали рисунки, а поэты писали стихи. Оставили свои стихи Балтру-
271
Г. К. Иновенкова
шайтис, Лохвицкая, Брюсов... Эти папки с интересом любил про-
сматривать И. А. Бунин. Он часто бывал здесь с братом Юлием.
Участник шмаровинских «сред» художник Л. В. Туржанский в
1905 г. выполнил портрет Бунина. Сегодня этот портрет находится
в Государственном литературном музее. «Среды» художников со-
бирались по разным адресам: в Савеловском переулке (ныне Саве-
льевский), в Калошном переулке. Последний адрес — Большая
Молчановка, 25. Одноэтажный старинный дом с мезонином стоял
на углу Б. Молчановки и Борисоглебского переулка (до наших дней
не сохранился).
Постоянным участником «сред» художников был В. А. Гиля-
ровский, с которым Бунин познакомился еще на тихомировских
«субботах», встречался с ним и на телешовских «средах», а также в
литературно-художественном кружке, у брата Юлия (с ним Гиля-
ровский работал в кассе взаимопомощи литераторов). В ресторане
«Эрмитаж» на юбилейном банкете Р. М. Лаврова они сидели ря-
дом и вспоминали Чехова. Бунин заходил к Гиляровскому на квар-
тиру в Столешников переулок, 9, его интересовали материалы по
старообрядчеству. В альбоме Гиляровского «Дума за думой» Бу-
нин написал: «Надо, чтобы тебя, дорогой Владимир Алексеевич,
кто-нибудь описал — очень ты любопытный человек. Иван Бунин».
В октябре 1899 г. открылся Московский литературно-художе-
ственный кружок, ставший центром культурной жизни Москвы. Его
членами стали известные артисты, театральные деятели, писатели,
художники, музыканты, журналисты, ученые. В числе первых уч-
редителей были К. С. Станиславский, М. Н. Ермолова, Г. Н. Федо-
това, А. И. Южин-Сумбатов, А. П. Чехов, П. Д. Боборыкин, врач
Н. Н. Баженов, философ Л. М. Лопатин, меценат С. И. Мамонтов.
Первым председателем был директор Малого театра, артист Южин-
Сумбатов. С 1908 г. кружок возглавлял Брюсов. Вначале кружков-
цы собирались в доме Игнатьевой на углу Воздвиженки и l-ro Кис-
ловского переулка (дом не сохранился), потом на Мясницкой ул., 7.
А с октября 1901 г. — на Тверской в доме № 14, на 2-ом этаже над
магазином купца Елисеева. В первые годы существования кружка
«писательская группа», как пишет Телешов, «по своей малочислен-
ности, была одинока». Но молодые писатели «любили бывать там
по субботам», «когда в кружке собиралось много народу и сидели
чуть не до утра». В 1905 г. кружок арендовал дом Вострякова на
Большой Дмитровке, 15-а, где просуществовал до 1920 г.
Изысканный интерьер, созданный рукой Ф. О. Шехтеля, доро-
гая мебель, картины, написанные известными художниками, рос-
272
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
кошные залы и гостиные, ресторан, великолепная библиотека и
читальный зал создавали комфорт и уютную атмосферу для посе-
тителей особняка. В помещении было 3 столовых (мраморная, зер-
кальная и запасная), бильярдная, а около дома летний сад с бесед-
ками — павильонами и террасой.
Бунин часто посещал этот кружок. То было удобное место для
встреч с друзьями и знакомыми, а также для деловых переговоров.
Брат Юлий Алексеевич входил в состав правления кружка, Теле-
шов одно время занимал должность 2-го товарища председателя
дирекции.
Большой интерес вызывали еженедельные «вторники» кружка,
на которых читались лекции, доклады, проводились диспуты по воп-
росам литературы и искусства. Лекторы были не только из Москвы,
но из Петербурга, Киева, Харькова, Одессы. В кружке выступали и
иностранные коллеги — бельгийский поэт Эмиль Верхарн, француз-
ский поэт Поль Фор, музыканты Клод Дебюсси, Ян Кубелик.
Иван Алексеевич там делал доклады и сообщения о швейцарс-
ком живописце и поэте Бёклине, о «Золотой легенде» Лонгфелло.
6 октября 1913 г. он произнес речь на юбилее газеты «Русские ве-
домости», вызвавшем всеобщее внимание литературной обществен-
ности и прессы. Выступал он и на заседании по случаю столетия со
дня рождения Лермонтова. Также присутствовал на юбилеях чле-
нов кружка. А 28 октября 1912 г. на чествовании самого Бунина, в
связи с 25-летием его литературной деятельности, дирекция пред-
ложила избрать его почетным членом кружка (первым это звание
носил Л. Н. Толстой).
Чтобы содержать особняк и обеспечивать жизнедеятельность
кружка, нужны были большие средства. Действительные члены и
члены-соревнователи, то есть не имеющие квалификации деятелей
искусства, выплачивали ежегодные взносы. Но основные доходы,
по свидетельству Гиляровского, Зайцева и Вересаева, поступали от
азартных игр. Из воспоминаний Б. К. Зайцева: «Появилась «мате-
риальная основа цивилизации» — карты. Сначала карточные ком-
наты были скромны, а потом сделали целую пристройку и откры-
ли залу в розовых фресках под Мориса Дени, расставили огром-
ные овальные столы и укрепили фронт. Старухи в бриллиантах,
содержанки и актрисы, дельцы, врачи, инженеры и актеры заседа-
ли под туманно-нежным светом люстр... погружаясь в мир валетов
и девяток, дам, королей». После 12 часов ночи действовала систе-
ма штрафов, а играли, как правило, до утра.
273
Г. К. Иновенкова
В советское время дом был перестроен, добавлено два верхних
этажа. В настоящее время здание принадлежит Генеральной Про-
куратуре Российской Федерации.
Клуб Московских писателей был создан в марте 1917 г. Собра-
ния клуба писателей проходили в квартире издателя и публициста
В. А. Крандиевского в Хлебном переулке, 1. Членами клуба были:
Бунин, Вересаев, А. Белый, А. Толстой, Зайцев, Брюсов, Бердяев,
Булгаков, Лев Шестов...
В литературно-художественном кружке Бальмонт познакомил
Бунина с Любовью Ивановной Рыбаковой, художницей, женой про-
фессора, врача-психиатра, члена дирекции «Кружка Федора Егоры-
ча Рыбакова». Бунин стал бывать на вечерах в доме Рыбаковых в
Неопалимовском переулке, 10. О кружке Любы Рыбаковой и встре-
че там с Буниным рассказывает Борис Зайцев: «В столовой моло-
дежь — не то художники, не то студенты, не то поэты, не весьма
основательные дамы, и, с черными кудерьками, карими чудесными
глазами, сама хозяйка, Любочка Р. ... У Любы тяготение к модерну.
У нее встретишь и Бальмонта и Балтрушайтиса. Она читает «Сим-
фонии» Андрея Белого. И ее брат, Георгий, только что вернувшийся
из Сибири, вскоре разовьет свой «мистический анархизм».
...Также шумели, хохотали и танцевали в промежутках между
пением и в тот вечер, когда в столовой, под рулады баритона из гос-
тиной, впервые увидел я Бунина. Он сидел за стаканом чая, под яр-
ким светом, в сюртуке, треугольных воротничках, с бородкой, боко-
вым пробором всем теперь известной остроугольной головы — тог-
да русо-каштановой — изящный, суховатый, худощавый. Ласково
блестя на него глазами, встряхивая черными завитками волос, улы-
балась из-за самовара Любочка».
Бывал Бунин и у Бальмонта. До 1905 г. Бальмонт жил в Большом
Толстовском переулке (ныне Карманицкий), на четвертом этаже дома
Нейдгардта. По вторникам он устраивал четырехчасовые чаепития
для знакомых, где иногда весной 1903 г. к взаимному неудовольствию
встречались литературные противники А. Белый и И. Бунин. Из кни-
ги А. Белого «Начало века»: «...Я его юношей страшно боялся; он,
перемогая едва отвращение к «отродью» ему нелюбезных течений, с
непередаваемой дрожью, отвертываясь, мне совал кисть руки... бро-
сал свои взоры косые, как кондор, подкрадывающейся к одиноко ле-
жащему раненому. Я в ту пору, бывало, тащусь прямо с крыши хими-
ческой лаборатории, где мы, молодежь, готовились дружной гурьбой
к государственному испытанию, — в Толстовский к Бальмонту и ду-
маю: «Что, если Бунин там сидит?» Он сидел.
274
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
Впоследствии Андрей Белый признался, что, находясь в центре
борьбы символизма с другими литературными течениями и направ-
лениями, он просмотрел «яркий талант беллетриста Бунина».
Карманицкий переулок, где жил Бальмонт, выходит на Спасо-
песковский переулок, где стоит церковь 17 века Спаса-на-Песках,
что в Стрелецкой слободе (изображена В. Д. Поленовым на карти-
не «Московский дворик»). В этой церкви Бунин был шафером во
время венчания О. С. Шарвиной-Муромцевой — двоюродной сес-
тры В. Н. Муромцевой-Буниной и Н. С. Родионова, над четой но-
вобрачных держал венец.
В 1906 г. Зайцев с женой Верой Алексеевной, дочерью историка
А. В. Орешникова, снимали квартиру в доме Армянских в Гранатном
переулке, 2. Этот дом, стоящий на углу Спиридоновки и Гранатного,
состоит из двух частей, построенных в разное время: в 1899 г. — архи-
тектором Г. А. Кайзером, и в 1902 г. — архитектором В. А. Велички-
ным. «В доме Армянских много у нас уже бывало народу, — вспоми-
нает Зайцев, — во главе с той же Любочкой Р., и профессор загляды-
вал, и Бальмонт, Сологуб, Городецкий, Чулков, Андрей Белый... И,
конечно, бывал здесь Иван Алексеевич Бунин.
Дух был богемский и бестолковый. Путано, шумно, нехозяй-
ственно — но весело. И весьма молодо. В сущности, то же, что и у
Любочки Р., только без пения и циркулярного психоза. И с преоб-
ладанием литературы, еще большим на ней ударением. Очень мно-
го читали здесь вслух — и я сам, и другие. И Белый, и Бунин старше
нас, но отчасти, меж Зиночек, Любочек, Диесперовых и Гридидо-
вых молодея, читал Бунин стихи...»
4 ноября на квартире у Зайцевых Бунин познакомился с В. Н. Му-
ромцевой, которая пришла по приглашению своей подруги Веры
Зайцевой послушать «настоящих писателей» — Вересаева и Буни-
на. Умная, образованная, со спокойным и уравновешенным харак-
тером и привлекательной внешностью, Вера Николаевна сразу по-
нравилась Бунину, и он сделал свой выбор. Немного подумав, она
решилась на совместную жизнь с Буниным, которая началась с их
путешествия 10 апреля в Палестину. Венчались они в 1922 г. в Па-
риже. В эмиграции, в беседах с писательницей И. В. Одоевцевой
Бунин признался: «Я боялся, что Вера Николаевна откажется. Не
решится соединить свою жизнь со мной. Ведь это было еще до пер-
вой мировой войны. Светские условности и «предрассудки Анны
Карениной» были еще живы. А она Муромцева, дочь известного
профессора, племянница председателя первой Думы. Но жизнь без
нее я себе не представлял».
275
Г. К. Иновенкова
Вера Николаевна происходила из дворянской семьи, ее отец
Николай Андреевич Муромцев был членом Московской городской
Управы. Она училась на естественнонаучном факультете на курсах
Герье, жила с родителями в собственном доме в Столовом переул-
ке, 11, который, как многие частные дома, имел двор с небольшим
садом, где росли тополя, кусты сирени, стояли дачные скамейки и
стол. Курсы находились недалеко от дома, в Мерзляковском пере-
улке, 1.
В доме на Скатертном родители В. Н. Буниной предостави-
ли им две комнаты: «Комнаты Яну понравились, — вспоминала
она. — В его кабинете, выходившем в гостиную, стояла тахта, боль-
шой письменный стол, над которым висел мой портрет гимназист-
кой, в профиль, увеличенный одним из моих приятелей. Ян любил
эту фотографию».
У Буниных в Столовом переулке бывали Телешов, Грузинский,
Зайцев, Голоушев, Андреев, Найденов, Федоров, часто приходил
брат Юлий и племянники Бунина Пушешниковы. Один из них —
Д. А. Пушешников тоже снимал у Муромцевых комнату. Заходил
Станиславский и Немирович-Данченко. Из воспоминаний Зайце-
ва: «Помню чтение «Астмы» в доме Муромцевых, в комнате Буни-
на с гильзами, табаком — комната как бы помещичьего дома (толь-
ко ружей на стене не хватало, да легавой собаки)». В Столовом
Бунин по 12 часов писал «Деревню». Сюда 1 ноября 1909 г. при-
шла телеграмма с поздравлением ему о присуждении звания По-
четного академика. В это время в гостях у Буниных была В. В. Би-
бикова (Пащенко) с мужем.
В Столовом переулке Бунины жили с перерывами до 1913 г. Дом
Муромцевых не сохранился. Сохранилось по соседству стоящее
здание — Арбатской полицейской части, о котором В. Н. Муром-
цева-Бунина упоминает в своих записках.
Начав совместную жизнь, Бунины много путешествовали, по-
долгу жили за границей, у С. Н. Пушешниковой в имении Василь-
евское. Приезжая в Москву, помимо дома Муромцевых, останав-
ливались в 1912 г., 1913 г., 1915 г. в гостинице «Лоскутная», где
Бунин уже жил ранее в 1904 г., 1906—1907 гг. В интервью «Мос-
ковской газете» в октябре 1912 г., касаясь «Лоскутной», Бунин от-
мечал, что ему нравится это тихое место, которое он специально
выбирает «подальше от раздражающей обстановки, чтобы иметь
полную возможность свободно и без помех работать».
В 1908 г. в «Лоскутной» гостинице останавливалась и сестра
Бунина Мария Алексеевна Ласкаржевская, которой требовалось
276
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
медицинское обследование. Все хлопоты и оплату лечения Бунин
брал на себя. Сначала ее поместили в больницу при Иверской об-
щине на Малой Якиманке, где сделали операцию, затем в Остро-
умовскую клинику на Большой Пироговской, 2/6, потом в санато-
рий Майкова. Бунин часто навещал сестру, поднимал ей настрое-
ние, рассказывая или изображая что-нибудь смешное.
В «Лоскутную» Бунину нанес визит его бывший учитель гимна-
зии, у которого он потом бывал на Молчановке.
Писатели Боборыкин, Найденов, Скиталец, Андреев, Федоров
тоже останавливались в этой гостинице. В номере Андреева Буни-
ны как-то засиделись до утра, Андреев читал им свою пьесу «Царь-
голод». В «Лоскутной» допускалось ночное обслуживание, можно
было заказывать в номер еду и вино. Обслуживающий там персо-
нал писателей уважал и почитал. В «Лоскутной» Бунина и Федоро-
ва навестил К. И. Чуковский, которому гостиница запомнилась
только тем, «что в ней перила были обмотаны красным бархатом».
Боборыкин, славившийся своей литературной плодовитостью,
рассказывал: «Утром, встав в 9 часов и выпив кофию, я отправля-
юсь на небольшую прогулку и, возвратясь к себе в «Лоскутную»,
если я живу в Москве, сразу сажусь за работу и пишу часа три, каж-
дый день по главе, за месяц — тридцать! И так всегда и везде. Иног-
да, — продолжал он, смеясь, — я, уходя на прогулку, встречаю воз-
вращающихся писателей — огромного, с длинными ногами и ру-
ками, лохматого Скитальца, или красивого Андреева, или неболь-
шого, с цыганскими глазами Федорова, — это они возвращаются
домой спать после веселой ночи...»
В конце октября 1912 г. именно в ресторане этой гостиницы
состоялся банкет по случаю 25-летия творческой деятельности Бу-
нина. «Лоскутная» имела 145 номеров, лифт, читальню, ванны, пер-
воклассный ресторан. Она располагалась по левой стороне Тверс-
кой улицы в доме Попова, напротив входа станции метро «Охот-
ный ряд» (в здании гостиницы «Москва»). Гостиница находилась
на современной Манежной площади в квартале доходных домов и
магазинов, прорезанном переулками, со старыми, еще с XVII века
названиями — Обжорным (по «обжорному ряду» с множеством
харчевен) и Лоскутным (по «лоскутному ряду», торговавшему об-
резками ткани и меха). Отсюда и название гостиницы. Весь квар-
тал снесен в 1932—1938 гг., а еще ранее, в 1922 г. разрушили памят-
ник — часовню Александра Невского (проект Д. В. Чичагова,
1883 г.) на соседней Моисеевской площади. После революции 1917 г.
какое-то время «Лоскутную» занимали моряки Павла Дыбенко и
Федора Раскольникова и переименовали ее в «Красный флот».
277
Г. К. Иновенкова
Осень 1914 г. и зиму 1915 г. Бунины квартировали в Долгом
переулке, 14 (с 1947 г. — ул. Бурденко). Дом под этим номером со-
стоит из двух частей. Правая сторона — здание послевоенной за-
стройки 1940-х годов с явно выраженными в оформлении фасада эле-
ментами т. н. сталинского ампира. Левая сторона — пятиэтажное
здание со скромным декором, построенное в 1912 г. архитектором
С. Г. Чернышевым. Здесь в квартире № 12 и жили Бунины. Вместе с
ними проживал племянник Бунина Н. А. Пушешников. Судя по днев-
никовым записям начала 1915 г., Бунин со своим племянником посе-
щали соборы Кремля, Чудов монастырь, Новодевичий и Зачатьевс-
кий монастыри, Марфо-Мариинскую обитель. Ездили в Троице-Сер-
гиевскую лавру. Чудов монастырь снесен в начале 1930 г., на его ме-
сте теперь пустая площадь перед Кремлевским театром. Зачатьевс-
кий монастырь был закрыт после революции, в 1930-х гг. главный
храм — Рождественский собор — разрушен, а на его месте из тех же
кирпичей выстроено типовое школьное здание. Ранее, в 1912 г. Бу-
нин с братом Юлием были в Симоновом монастыре.
В цикле «Странствия» (1930 г.) Бунин рассказывает о посещении
памятников истории и архитектуры Подмосковья. Он был в усадьбе
Остафьево, где с волнением разглядывал подлинные вещи А. С. Пуш-
кина (близ станции Щербинка); в усадьбе русского полководца П. А. Ру-
мянцева-Задунайского в Троицкое-Кайнараджи (близ станции Ку-
чино); в Саввино-Сторожевском монастыре близ Звенигорода.
В январе—феврале и с конца октября 1917 г. по 21 мая 1918 г.
Бунины жили у родителей Веры Николаевны на Поварской, 26 в
доме Баксакова на первом этаже (квартира налево от входа). Дом
построен в 1914 г. архитектором О. Г. Пиотровичем. Он был изве-
стен в Москве как самый плодовитый строитель домов среднего
класса. Дом выполнен в стиле неоклассицизма
В 1995 г. по инициативе Ассоциации «Бунинское наследие» на
доме № 26 по Поварской улице была установлена памятная доска
работы скульптора Г. И. Проваторова. Эти несколько месяцев жиз-
ни Бунина на Поварской отражены в его дневниках за 1917— 1918 гг.
и в «Окаянных днях». Поварская и Большая Никитская оказались
в центре революционных боев отрядов красногвардейцев с юнке-
рами и офицерами. Под грохот артиллерийских орудий Бунин на-
ряду с жильцами дома дежурил в вестибюле подъезда. Напротив
его дома в здании богадельни для дворян военного звания размес-
тили лазарет для раненых. С приходом новой власти Бунин наблю-
дает, как меняется жизнь в Москве. Его возмущает, что переимено-
вывают названия улиц — «вместо Немецкой улицы — историчес-
278
Москва в жизни и творчестве И. А. Бунина
кого давнего названия — улица Баумана! О! И этого простить
нельзя!» Он свидетель, как сносят памятник герою турецкой войны
1877—1878 гг. генералу М. Д. Скобелеву на Скобелевской площа-
ди (теперь Тверская). Памятник был установлен в 1912 г. по проек-
ту П. А. Самонова. Посещает Измайлово — вотчину царя Алексея
Михайловича, где уже расположились казармы имени Баумана.
Дневниковая запись от 8 марта 1918 г.: «Великолепные дома возле
нас (на Поварской) реквизируются один за одним. Из них все вы-
возят и вывозят куда-то мебель, ковры, картины, цветы, растения...»
Бунин присутствует на заседаниях «Книгоиздательства писате-
лей». Оно было создано в 1912 г. по инициативе членов «Среды» и
находилось в Скатертном переулке, 8. Посещает издательство «Му-
сагет» (основано в 1910 г.), руководителем которого был Э. К. Мет-
нер, брат композитора Н. К. Метнера. Издательство находилось в
двухэтажном корпусе во дворе дома № 31 по Гоголевскому бульва-
ру. Бунин по-прежнему бывает на «Средах», в Литературно-худо-
жественном кружке.
На собрании московских писателей, устроенном для чтения и
разбора поэмы Блока «Двенадцать», написанной в январе 1918 г.,
Бунин выступает с резкой отрицательной критикой поэмы. Собра-
ние проходило в квартире литератора М. О. Цетлина в Трубников-
ском переулке, 11. Бунины бывали и у писательницы Л. А. Авило-
вой в Гагаринском переулке, 23 (воспоминания Авиловой о Чехо-
ве вошли в книгу Бунина о Чехове).
На Большой Молчановке в церкви «Николы на курьих ножках»
Иван Алексеевич один и вместе с Верой Николаевной посещал и пас-
хальные службы: «Великая суббота... Вчера зашел в церковь на
Молчановке — «Никола на курьей ножке». Красота этого еще уце-
левшего островка, красота мотивов, слов дивных, живого золота
дрожащих огоньков свечных, траурных риз — всего того дивного,
что все-таки создала человеческая душа и чем жива она — единствен-
но этим — так поразила меня, что я плакал — ужасно горько и слад-
ко!» — записывает он в своем дневнике. Не случайно именно здесь в
«низенькой старинной церковке на Молчановке» герой его рассказа
«Казимир Станиславович» наблюдает за венчанием своей дочери. В
церкви на Молчановке на службе Бунин как-то встретил А. Н. Тол-
стого, который жил поблизости на Малой Молчановке, 8. Они по-
знакомились еще в редакции журнала «Северное сияние» (1908—
1909 гг.), где Бунин редактировал беллетристику. В 1913—1915 гг.
Толстой жил на Новинском бульваре, где у него в гостях был Бунин:
279
Г. К. Иновенкова
«Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском буль-
варе, в доме князя Щербатова, он в этой квартире повесил несколь-
ко старых, черных портретов каких-то важных стариков и с притвор-
ной небрежностью бормотал гостям: «Да, все фамильный хлам», —
а мне опять со смехом: «Купил на толкучке у Сухаревой башни!»
Доходный дом-особняк князя С. А. Щербатова построен по проек-
ту А. И. Таманова. За свой проект архитектор получил в 1913 г. пер-
вую премию конкурса городской управы на лучшее жилое здание в
Москве. Есть основание считать, что Бунин был у Толстого и на
Малой Молчановке, 8, где тот жил с 1915 г. до отъезда за границу.
К настоящему времени Поварская улица значительно утратила
тот вид, когда на ней жил Бунин. Снесли дом с круглой ротондой на
углу Поварской и Мерзляковского переулка, где училась В. Н. Му-
ромцева-Бунина на курсах. В доме была известная в Москве старей-
шая аптека, она так и называлась «староарбатская». Нет гимна-
зии № 5 по левой стороне улицы, упоминаемой в рассказе Бунина
«Благосклонное участие». В этой гимназии в одном классе учи-
лись будущий архитектор А. Л. Пастернак и будущий советский
поэт В. В. Маяковский, который «заработал своим обликом, силой,
мрачноватой замкнутостью и нелюдимой обособленностью — свою
кличку «Одноглазый Полифем». Это прозвище Маяковского упо-
минает Бунин в воспоминаниях о современниках-писателях. Снесли
церковь Ржевской Богоматери на углу Поварской и Большого Ржев-
ского переулка, на ее месте построили здание Верховного суда. На
месте церкви Святых Бориса и Глеба — Музыкальное училище име-
ни Гнесиных. В 2002—2003 гг. разрушили два дома — дом № 15,
бывшую богадельню для бедных дворян военного звания, завещан-
ную дворянскому обществу гвардии полковником В. Б. Казаковым
(в здании размещался Верховный суд РФ) и дом типовой постройки
послепожарной Москвы (1817 г.) — дом № 28 (строение 2). Церковь
«Николы на курьих ножках» разрушили в 1934 г. На месте храма
позже построили школу (Молчановка, 26/28).
Ушла в прошлое старая Москва, а с ней и неповторимая мос-
ковская жизнь конца XIX и начала XX веков. Но зримо и ощутимо
Москва тех лет осталась в произведениях Бунина, для которого она,
как и для многих писателей и художников его поколения, была как
«живая вода», питающая их творчество.
Г. К. Иновенкова
280
«ПОЕДУ В МОСКВУ, ЗАВЕРНУ НА ДАЧУ
К ТЕЛЕШОВУ...»
Эта фраза из письма Ивана Алексеевича Бунина давно уже ста-
ла для малаховцев крылатой. Они гордятся, что знаменитый рус-
ский писатель не раз бывал в их родной Малаховке, подолгу гос-
тил на даче Николая Дмитриевича Телешова. Даже комнату, где
он останавливался, хозяева называли «бунинской».
В 1865 году Рязанская железная дорога соединила этот уникаль-
ный уголок природы со столицей. Со временем железная дорога рас-
секла дачный поселок надвое. Правая сторона (в направлении от
Москвы) стала принадлежать писателю Н. Д. Телешову. Эти земли
получила в приданое в 1897 году его жена Елена Андреевна — дочь
известных в Москве купцов-миллионеров Карзинкиных. Она была
не только хороша собой, но и отлично образована: художница,
ученица В. Д. Поленова, окончила Московскую школу живописи,
ваяния и зодчества. Свободно читала на пяти европейских языках.
Самими купцами Карзинкиными эти дачные угодья были куплены
у англичанина Аллея. Тот имел в Малаховке небольшую мастер-
скую («Дюране»), которая делала подшипники, а землю сдавал в
аренду под постройку дач.
Супруги Телешовы любили свою Малаховку и многое сделали
для нее. Например, именно благодаря им здесь была организована
первая в России сельская гимназия для девочек и мальчиков. Кста-
ти, в закладке первого камня под будущую гимназию принимал
участие внук великого поэта — председатель Бронницкой земской
уездной управы, уездный предводитель дворянства, коллежский
асессор — Александр Александрович Пушкин.
Прежде чем продолжить свой рассказ дальше, спешу привести
несколько выдержек из писем тех лет Николая Дмитриевича Теле-
шова Ивану Алексеевичу Бунину:
«Сижу на даче в Малаховке, на берегу большого пруда, топлю
печь и пью коньяк. Место, где я живу, довольно красивое, но холо-
дище отравляет всякое удовольствие...» (30 мая 1899 г.)
«Представь себе картину сегодняшней ночи по следующим со-
ставным частям: ночь (12 часов), луна, отчаянный хор лягушек с
пруда, трели соловья. Молчаливый лес, папиросы, пиво, неизбеж-
ность езды завтра с утренним поездом, только что полученная ре-
цензия “Нового времени”, литературная пустота в душе, отсутствие
сюжета, желания писать и прочие прелести...» (10 июня 1899 г.)
281
Л. Г. Логинова
В конце каждого такого дружеского послания непременно сто-
яла подпись «твой Телешов» или «твой Митрич», а свое малахов-
ское дачное «житие» как всегда живописал другу с юмором: «Год
1900. Из Малаховки. Июль месяц. Живу я хорошо, в 8 часов утра
меня будят и начинается нормальный день: встаю, пью кофе, бегу
на поезд, еду на машине, еду на извозчике, приезжаю, сижу и хожу,
и уезжаю на извозчике, потом на машине, переодеваюсь в куртку,
бегу обедать и в 8 часов вечера начинаю принадлежать себе. Но в
10 уже клонит ко сну. Борюсь до 11 и изнемогаю. В 11 ложусь —
вплоть до восьми сплю и опять то же самое и так все шесть дней.
Но в праздники дело иное. Встаю в 10, читаю все московские газе-
ты, иду гулять на час в поле, в лес, на озеро. Потом прихожу, пью
водку, ем горячую, вкусную ватрушку, курю сигару, опять гуляю,
рою огород, сажаю, подвязываю и т. д. До вечера. Очень хорошо!
Сейчас пошли лесные ландыши, потом пойдут ягоды, а уж потом —
истинное наслаждение мое — грибы».
Бунин был заядлый путешественник, но когда летом оказывал-
ся в Москве, обязательно наезжал в Малаховку на дачу к Телешо-
ву. Впервые Иван Алексеевич приехал в Малаховку летом 1901 года.
О своем намерении он сообщает Телешову письмом: «Дорогой друг,
собираюсь к тебе числа 25—27 мая. Куда и как ехать? Где эта Ма-
лаховка?»
Примерно в это же время в своем послании сестре Антона Пав-
ловича Чехова Марии Павловне Бунин сообщает: «Собираюсь в
Москву... Друзья меня любят — поеду в Москву, заверну на дачу к
Телешову».
На дачу к Телешову в Малаховку, что в 27 верстах от Москвы
по Московско-Казанской железной дороге, на берег полузаросше-
го чудесного озера. С первого шага пассажира, прибывшего на па-
ровичке из столицы, тогда встречала особая атмосфера дачной
жизни: симпатичный сквер с пышными цветниками, неподалеку,
прямо под кронами сосен, шумел веселый рынок — торговцы пред-
лагали ягоды и фрукты, яйца и сметану — все из окрестных дере-
вень, самого отличного качества. Многие продавцы разносили свой
товар и прямо по дачам.
Нет, не зря российские врачи, в их лице и известный московский
терапевт, профессор Г. А. Захарьин, который был славен искусством
диагностики и лечения, настоятельно рекомендовали Малаховку
вместо Крыма и Кавказа легочным больным. В здешнем сосновом
лесу, да еще с песчаной почвой, воздух был практически стерилен.
282
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...»
Но не только песок и сосны привлекали сюда дачников. Гордос-
тью подмосковного поселка являлся летний театр в греческом стиле.
Принадлежал он землевладельцу Павлу Алексеевичу Соколову. Тот
был хорошо известен в Москве и как любитель театрального искусст-
ва. Из летних театров Подмосковья его Малаховский считался луч-
шим. От других он отличался тем, что здесь, как писала пресса, стара-
лись насадить искусство настоящее, а не специфически «дачное». До
1910 года театр арендовали разные лица. В 1910 году он сгорел. Но
театральный сезон 1911 года все же был открыт. Здание театра артель
рязанских плотников построила всего за 52 дня. По рассказам очевид-
цев, автором рисунка фасада здания театра являлся не кто-нибудь, а
Федор Иванович Шаляпин. Сам же театр на 500 зрительских мест
построили по проекту архитектора Л. Ф. Даукша.
Когда-то места, где собирались ярчайшие дарования русского
искусства — писатели, художники, актеры, музыканты — называ-
ли «литературными гнездами». В Малаховке таким «гнездом» был
дом писателя Телешова, с его знаменитыми «Средами», которые
летом собирались на его даче. Хозяин дома живо интересовался
деятельностью Малаховского летнего театра, всячески подбивал
своих друзей и знакомых из театрального мира согласиться высту-
пить на местной сцене. Не исключено, что именно эти встречи на
даче у Телешова стали первой причиной того, что потянулась в Ма-
лаховку творческая интеллигенция столицы, и даже местные дали
с тех пор по преимуществу стали заселять актеры, писатели, худож-
ники, музыканты.
Сегодня трудно представить, что когда-то центр духовной и
культурной жизни летом перемещался из Москвы в Малаховку.
Жизнь, замиравшая здесь с началом холодов, летом снова взрыва-
лась фейерверком спектаклей, концертов, танцевальных вечеров.
«Я произнесу: “Малаховка” — и у вас, молодых, ни одна струна в
сердце не дрогнет. Станция по Казанскому направлению — дачное
место. Я там ребенком прикоснулась к настоящему искусству, там
впервые вышла на сцену, да можно сказать, я получила образова-
ние и воспитание в Малаховке» — так вспомнила подмосковный
дачный поселок незабвенная Мария Владимировна Миронова, на-
родная артистка России.
На Малаховской сцене выступали выдающиеся мастера русско-
го драматического искусства: А. А. Яблочкина, О.О. и П. М. Са-
довские, М. М. и В. А. Блюменталь-Тамарины, М. М. Петина,
Н. М. Радин, О. А. Правдин, М. М. Тарханов, И. Н. Певцов,
283
Л. Г. Логинова
А. И. Южин-Сумбатов, Е. М. Шатрова, А. А. Остужев, В. Н. Па-
шенная и другие. Прекрасная акустика позволяла слушать опер-
ных певцов: Ф. И. Шаляпина, Л. В. Собинова, А. В. Нежданову,
В. Р. Петрова, Александра Вертинского и Веру Панину. Танцевала
прима-балерина Большого театра Е. В. Гельцер. Дебютировала
Фаина Раневская. Первый свой бенефис играла Алиса Коонен. Де-
вочкой выходила к зрителям Мария Миронова. Давая свою после-
днюю гастроль в Малаховке, Федор Иванович Шаляпин на дере-
вянной стене одной из артистических уборных театра оставил свой
автограф — «Ф. И. Шаляпин. 1920 г.».
При участии супругов Телешовых в Малаховке проходили бла-
готворительные спектакли и концерты, устраивались интересные
литературные вечера. По воспоминаниям современников, на сцене
летнего театра читал свои стихи и Иван Алексеевич Бунин. Прини-
мали участие в вечерах также А. И. Куприн, сам Н. Д. Телешов,
поэт и литературный критик Сергей Кречетов (псевдоним Сергея
Алексеевича Соколова, брата владельца театра П. А. Соколова),
имя которого сегодня почти подзабылось, но к Серебряному веку
русской культуры он был причастен.
Судя по переписке, Бунин в лето 1901 года приезжал в Мала-
ховку не один раз и, по-видимому, основательно там работал. Чи-
таем в записке, адресованной Телешову: «Тебе, Митрич, оставляю
стишок для “Народного блага”. Заглавие выдумаю нынче-завтра и
напишу тебе». Вот строчки из этого стихотворения, написанного в
Малаховке: «Полями пахнет, — свежих трав, лугов прохладное
дыханье! От сенокосов и дубрав я в нем ловлю благоуханье». Оно
было напечатано в августовском номере названного Буниным жур-
нала за 1901 год.
«Когда гостил он у меня летом на даче, — вспоминал позже
Николай Дмитриевич Телешов, — то, бывало, целыми днями, зат-
ворившись сидит, пишет, в это время не ест, не пьет, только рабо-
тает, выбежит среди дня на минутку в сад подышать и опять за ра-
боту, пока не кончит».
Переписывались Бунин и Телешов почти всю жизнь. Знаком-
ство Николая Дмитриевича с братьями Буниными привело всех
троих к теснейшей дружбе: в течение многих лет — с Юлием Алек-
сеевичем, вплоть до его смерти в 1921 году, и более полувека с
Иваном Алексеевичем.
«Старший брат Бунина — Юлий Алексеевич, тоже коренной
член “Среды” и неуклонный его посетитель, был значительно стар-
284
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...»
ше Ивана Алексеевича и относился к нему как отец. Влияние его на
брата было огромное, начиная с детства. Ему, как человеку широ-
ко образованному, любившему мировую литературу, Иван Алек-
сеевич очень многим обязан в своем развитии. Любовь и дружба
между братьями были неразрывные», — отмечал позже Николай
Дмитриевич в своих «Записках писателя». «Главным и жестоким
критиком «Среды» оказался Юлий Бунин, или Бонза, как его мет-
ко прозвали участники, — дополняет Телешова С. Скиталец. — Сам
он даже в собственном журнале никогда ничего не писал, но хоро-
шо знал и любил художественную литературу, и в своих замеча-
тельных “критических речах” на собраниях “Среды” обнаруживал
большой аналитический ум. Всю жизнь свою этот интересный че-
ловек, старый москвич, старый холостяк, без гроша за душой, про-
жил не только в качестве редактора узкоспециального журнала, но
главным образом участника и организатора многих общественных
организаций, неся таким образом несомненно прогрессивное зна-
мя. Участие в “Среде” было только одним из многих выступлений
этого общественника старой складки».
Из письма в письмо, адресованных Н. Д. Телешовым Бунину-
младшему, звучат призывы приехать в Малаховку: «Дорогой Иван
Алексеевич! Живу в хлопотах. Отделываю бунинскую комнату. В
половине июля все будет готово. Очень хотел бы видеть тебя. Со-
скучился. Приехал бы? Только сейчас комнаты у нас нет. Может
быть, у станции поживешь недельку-другую? Там есть». (Из пись-
ма от 18 июня 1903 года).
«Милый Иван Алексеевич! Какого же черта ты не едешь до сих
пор? Ведь лето прошло. Как тебе не стыдно! Смотри, брат, если не
приедешь, то “Бунинскую” башню переименую в “Свинскую” и
выпью все белое рейнское, которое приготовил для свидания с то-
бою» (а это уже из письма от 13 августа). «Спасибо, дорогой. Буду
в Москве около первого сентября...» (Из ответа самого И. А. Бу-
нина). Еще одно свидетельство о пребывании Бунина в Малаховке
находим в воспоминаниях жены писателя Веры Николаевны Му-
ромцевой-Буниной: «В Москву приехали в конце августа. Опять
остановились в Столовом переулке. 28 августа поехали к Телешо-
вым на дачу в Малаховку, половина которой принадлежала им.
Они занимали у самого озера двухэтажный дом в шведском стиле с
большими террасами и балконами, сад-цветник доходил до озера.
Мы провели там целый день. Погода была прелестная, — преддве-
рие бабьего лета».
285
Л. Г. Логинова
Обычно Бунин приезжал в Малаховку в теплое время года. Был
ли зимой? Во всяком случае в одном из писем (от 9 декабря 1909
года. — Ред.) Телешов дает ему наставления на случай зимнего по-
селения в поместье: «Кто тебе сказал про Малаховку? Никогда не
слыхал о таком пансионе. Знаю только одно, что Красково (посе-
лок, примыкающий к Малаховке. — Ред.} — место хорошее. Если
б я был здоров, я поехал бы сам и все узнал. Если думаешь жить
там, я постараюсь приложить все мое “влияние”, чтоб тебе было
хорошо. Влияние это таково: больница тамошняя, очень хорошая,
со мной друг в лице главного доктора Леоненко, человека талант-
ливого и очень хорошего. Они консультировали у меня с отцом
Елпатием. Земская школа, с учительницами и библиотекой опять
друзья мои. Книги, общество, медицинская помощь — все к твоим
услугам. Все это будет по твоему желанию. От нашей дачи это близ-
ко, версты две. Наш сад, оранжерея, пруд, поля — если на лыжах —
все тебе готово. Но вино красное, извини, заперто и без меня не
пойдешь. Телефон, аптека, почта — опять все знакомые люди и все
тебе сделают, что будет нужно. Наконец, мои две комнаты (в кон-
торе) — в твоем распоряжении. Они отдельно от других, и там есть
все: чернила, книги, камин. Но бывает холодно. Заставь топить. —
Впрочем, я и сам скажу своему Дон Карлосу (Василию Карлови-
чу). Место хорошее. Снег там не воняет, а пахнет. Аромат свежести
и холода — и чистота!
Когда решишь ехать или не ехать, скажи мне. Я в свою очередь
скажу, что нужно и кому следует о приезде его превосходитель-
ства, как я назвал тебя в бандероли, чтоб вернее дошла. Превосхо-
дительству — дойдет!»
Бывали в Малаховке и другие завсегдатаи «Среды». В гостях у
Телешовых бывали Леонид Андреев и Александр Куприн, Влади-
мир Немирович-Данченко и Федор Шаляпин, Максим Горький и
Иван Шмелев... Они с удовольствием пользовались хлебосольством
этой семьи. Деловые и серьезные беседы не исключали шуток и
смеха. Писатели, актеры, художники здесь веселились по-дачному:
катались в лодках по живописному озеру, играли в теннис, а по
вечерам пели. Играли в забавные «словесные» игры. «Так, мешая
дело с шутками, а работу с пустяками, мы много лет дружили и
хорошо жили», — писал Телешов, вспоминая эти необыкновенные
летние встречи в Малаховке.
Случалось, что встречи на даче в Малаховке подсказывали
кому-то сюжет для пьесы или рассказа. «Как-то раз, заехав ко мне,
286
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...»
А. И. Куприн не застал меня дома и в ожидании целый час прого-
ворил с моей женой, — вспомнил Николай Дмитриевич. — Когда я
вернулся, он сказал:
— Вот славно мы без Вас побеседовали. Теперь ведь куда ни
придешь, везде один разговор: Ах, Бунин, ах Андреев! А мы хоро-
шо и с удовольствием поговорили о лошадях.
— И Куприн, и моя жена случайно напали на интересующую их
тему и так разговорились, что Куприн обещал написать рассказ о
рысаке. И вскоре действительно написал своего “Изумруда”, выз-
вавшего восторженный отзыв Л. Н. Толстого.
В том же роде был еще один случай с Леонидом Андреевым.
Однажды вечером он долго бродил у нас на даче по саду, любуясь
звездным небом, а жена моя, интересовавшаяся в то время астро-
номией, рассказала ему что-то о созвездиях.
— Вот и прекрасно! — воскликнул вдруг Леонид Николаевич.
Хорошая тема для пьесы: высоко на горе живет ученый астро-
ном, нелюдим, которому до земли нет никакого дела. А внизу, под
горой, происходит революция, которой нет никакого дела до неба.
Из этого я что-то сделаю. Не знаю — что, но напишу непременно.
И написал “К звездам”».
Малаховские впечатления нашли свое отражение и в рассказах
Ивана Алексеевича Бунина, в его знаменитой книге «Темные ал-
леи», написанной в эмиграции. Время, прожитое в Малаховке, не
прошло для него бесследно.
«Жизнь художника на даче, подмосковные дни и ночи там —
некоторые подобие (гораздо более поэтическое в действительнос-
ти) того недолгого времени, когда я гостил на даче писателя Теле-
шова». — Такое пояснение дает сам автор к рассказу «Муза» из
книги «Темные аллеи».
Вот как телешовская усадьба на берегу малаховского озера
выглядит в рассказе: «В парке усадьбы деревья были так велики,
что дачи, кое-где построенные в нем, казались под ними малы, как
жилища под деревьями в тропических странах. Пруд стоял громад-
ным черным зеркалом, наполовину затянут был зеленой ряской...
Я жил на окраине парка, в лесу. Бревенчатая дача была не совсем
достроена — неконопаченые стены, неструганые полы, печи без
заслонок, мебели почти никакой».
В рассказе «Зойка и Валерия» тоже находили приметы мала-
ховской усадьбы Телешова. «Двор дачи, похожей на усадьбу, был
большой. Справа от въезда стояла пустая старая конюшня с сено-
287
Л. Г. Логинова
валом в надстройке, потом длинный флигель для прислуги, соеди-
ненные с кухней, из-за которой глядели березы и липы... Дом, тоже
большой, стоял как раз против въезда, за ним большое простран-
ство занимало смешение леса и сада с мрачно-величавой аллеей
древних елей, шедшей посреди этого смешения от заднего балкона
к купальне на пруду».
В другом рассказе «Кума» также немало ассоциаций, связан-
ных с Малаховкой: «Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое
озеро, купальни возле топких берегов. Одна из самых дорогих дач
недалеко от озера: дом в шведском стиле, прекрасные старые со-
сны и яркие цветники перед обширной террасой...»
Одним словом, великий писатель немало почерпнул для своего
творчества от знакомства с Малаховкой и телешовской дачей. А сама
Малаховка многим обязана супругам Телешовым в смысле благоус-
тройства и создания в ней атмосферы высокой духовности.
Но настали события Октября 17-го года. Прежние заслуги Те-
лешовых забыты. Конфискованы дома и все имущество. 1920 год. На-
чальнику милиции Ухтомского района дается указание «свыше» —
выселить гражданина Телешова из пределов Малаховки и по ис-
полнении доложить в Ухтомский Совет районных депутатов Мос-
ковского уезда. Когда указание было выполнено, пришла телефо-
нограмма: запрещение проживать писателю Телешову на его даче
в Малаховке было названо недоразумением. Но факт изгнания уже
свершился. Прежнее решение никто менять не стал.
Зато когда Бунины эмигрировали из России, дом М. Д. Теле-
шова на Покровском бульваре в Москве был, пожалуй, единствен-
ным местом в России, куда писал из Франции И. А. Бунин, и где
уже в то время собирали все свидетельства о жизни И. А. Бунина
и Ф. И. Шаляпина, о гуманизме В. Г. Короленко, о правозащитной
деятельности М. Горького, и где хранили память о Б. К. Зайцеве,
И. С. Шмелеве, С. Г. Скитальце и других деятелях русской культуры.
И сегодня в особнячке бывшей старинной усадьбы, где, как и
во многих купеческих домах когда-то двери «широко отворялись
для принятия с почетом всякой умственной и художественной силы»,
по-прежнему гостеприимно. Гостей встречает вдова Владимира
Андреевича (внука Николая Дмитриевича Телешова) Татьяна
Юрьевна и маленький Коля, правнук писателя, вместе со своими
старшими сестрами.
Как самые дорогие реликвии хранят там и копии письма Буни-
на к Николаю Дмитриевичу. Вот одно из них из оккупированного
288
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...»
фашистами Парижа (май 1941 года): «Дорогой Митрич, довольно
долго не писал тебе — лет 20. Ты верно теперь очень старенький —
здоров ли?... Я был “богат”. Теперь волею судеб, вдруг стал нищ,
как Иов. Был “знаменит” на весь мер — теперь никому в мире не
нужен — не до меня миру! В. Н. (Вера Николаевна, жена И. А.
Бунина. — Ред.) очень болезненна, чему помогает и то, что мы весь-
ма голодны. Я пока пишу — написал недавно целую книгу новых
рассказов, но куда ее теперь девать? А ты пишешь?
Твой Иван Бунин».
На полях этого письма было написано: «Я сед, худ, но еще ядо-
вит. Очень хочу домой...»
Открытка из Парижа в 1947 году более оптимистична, на ней
изображен европеец в модной шляпе и с «бабочкой» на шее. «Нын-
че получил твое письмо от 7 сентября. Дорогой Николай Дмитрие-
вич, рад, что оно такое бодрое, счастливое! На днях писал тебе, с
каким редким удовольствием прочел книгу Твардовского “Васи-
лий Теркин”, забыл прибавить, что недавно восхищен был одним
рассказом К. Паустовского “Корчма на Брагинке”. Сейчас пишу
тебе на портрете старика Ивана Бунина, который вместе с В. Н. от
души обнимают тебя. Иван Бунин».
.. .Прошло более полувека со дня ухода из жизни И. А. Бунина.
Вскоре после смерти друга ушел в мир иной и Н. Д. Телешов. А что
Малаховка?
— Малаховка — показатель! — с горечью ответила на вопрос
Мария Владимировна Миронова. — Страна жестоко больна! Ка-
кой стала страна, такой и Малаховка...
Дачи Телешова больше нет. Малаховский летний театр, леген-
ду XX века, подожгли нелюди. Немного он не дожил до своего 90-
летия. Слава Богу, постепенно началось возрождение былых ду-
ховных традиций поселка: возобновилось издание «Малаховско-
го вестника» (первый номер его вышел в 1913 году). Собираются
регулярно «Малаховские среды», выходит литературно-краеведчес-
кий альманах «Малаховка». Были возобновлены и концертные се-
зоны классической музыки. Готовится к открытию музей, где бу-
дет увековечена память об Иване Алексеевиче Бунине и о Николае
Дмитриевиче Телешове, о знаменитых «Телешовских Средах».
Память о пребывании в Малаховке знаменитого русского писате-
ля хранит тросточка Бунина из вишневого дерева, с которой Иван
Алексеевич когда-то разгуливал по Малаховке. Потом уже старень-
кий Николай Дмитриевич находил в ней опору. Тросточка жива —
289
Л. Г. Логинова
хранится в домашнем музее Телешовых в Москве на Покровском
бульваре 18/13, где в течение многих лет собирались знаменитые
«Среды», которые воспринимались современниками не столько как
название для недели, сколько «Средой», определяющей литератур-
ный климат России тех лет.
Л. Г. Логинова, член редколлегии
газеты «Малаховский вестник»
P.S. В «Малаховском вестнике» впервые была напечатана шу-
точная поэма Н. Д. Телешова «Кому из “Среды” жить хорошо?»,
пародирующая всем известную поэму Н. А. Некрасова. Участники
литературных «Сред» умели не только бережно ценить русское сло-
во — могли и поиграть словцом. Перед вами прекрасный образчик
литературных игр знаменитого кружка литераторов. Публикуем из
поэмы два отрывка, посвященные И. А. Бунину и Ю. А. Бунину.
НИКОЛАЙ ТЕЛЕШОВ. «КОМУ ИЗ «СРЕДЫ»
ЖИТЬ ХОРОШО...»
...Пойдем к Ивану Бунину,
Быть может, на счастливого
Как раз и налетим!
II
— Напрасно так подумали. —
Ответил Бунин странникам, —
Что счастье в шапку валится,
Само в ворота ломится...
Поди-ка: черта с-два!!
Неплохо вам на Дмитровке
Среди огней брильянтовых
На мягких на диванчиках
Друг с дружкой речь вести.
Да рюмочками чокаться
Калачиком закусывать,
Пивцом потом прихлебывать,
Сигарочки покуривать
Да ручки умывать.
А вы подите-с — полгода
290
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...
Туда-сюда потыкайтесь,
А во вторые полгода
Опять сюда-туда.
Тогда вот и узнаете
Легко ль на свете жить!
А на море качаешься...
Да в бурю с чемоданами
Впотьмах как бык бодаешься,
Все это каково?!
И только молишь Господа:
Средь океана лютого
Кончины не принять,
Не стать акуле ужином,
Не быть киту закускою...
А на сухом пути?
Среди песков, разбойников,
Экспрессов и извозчиков,
Тевтонов, франков, индусов,
Легко ли жизнь влачить. —
Нет, братцы, жизнь тяжелая
На долю мою выпала,
Нигде отрады нет!
В Нордкане дюже холодно.
В Египте жарко здорово,
А на Цейлоне проклятом
Совсем как в Сандунах.
Земля у них плодущая,
Тля — плодородная,
Что на землю для отдыха
Прилечь опасно голому:
Того гляди, бананами
Как шерстью обрастешь!
Везде одни опасности.
Идите с Богом, страннички.
Спросите братца старшего
Юльяна Алексеича.
Быть может он счастливее?
Сидит в своем Конюшенном
В журнале «Воспитание»,
Как редька на гряде!!
291
Л. Г. Логинова
III
Ответил Юлий странникам
Не сразу, а подумавши.
Сперва потряс бородкою,
Очки приладил за уши
И, оглядев собравшихся,
Баском проговорил:
— По-видимому праздничный
Сегодня день, товарищи:
Рабочий не работает,
Крестьянин спит под шубою
На печке до звезды,
Когда амбары заперли,
Чиновники с портфелями
Не идут в канцелярии,
А рыщут по гостям.
Полны бульвары служащих,
Приказчиков, конторщиков,
Учащих и учащихся —
Гуляют все, слоняются
Без дела, без забот.
А мне — хоть день и праздничный
Сейчас тащиться надобно
В «печать периодическу»,
Там ссору разнимать.
А к вечеру — на выборы,
А по утру — в редакцию,
А там — на заседание —
И так за днями дни,
Как маятник качаешься
Из стороны да в сторону
От дела да к делам,
Без срока и без отдыха.
Мое какое счастие?
Все суета сует!
В четверг у нас — редакция
В журнале «Воспитание».
По пятницам — собрания.
В субботний день — Дирекция,
Нельзя в «кружке» не быть,
292
«Поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову...
Во вторник в клубе «Вторники»
А в среду — «Среды»,
Постричься даже некогда —
Не то, что отдохнуть!
Вздохнули горько странники.
Вздохнули, прослезилися
И, в пояс поклонившися,
На цыпочках ушли.
Не на того наехали!
Какое уж тут счастие,
Какая жизнь вольготная,
Коль некогда вздохнуть!...
293
Валентин Катаев
ТРАВА ЗАБВЕНИЯ
Валентин Петрович Катаев — (1897, Одесса—1986, Москва),
прозаик драматург, поэт. Родился в семье учителя. Будучи гимнази-
стом начал писать стихи, которые опубликовал в 1910. В 1914 впер-
вые стихи Катаева были напечатаны в Петербурге в журнале «Весь
мир». В 1915, не окончив гимназию, вступил добровольцем в действу-
ющую армию. Сохранилось, кстати, колоритное письмо Катаева
Бунину от 13 августа 1914 г., незадолго до отправки на фронт: «В
виду того, что на этих днях я выезжаю из Одессы с санитарным
поездом на театр военных действий, очень прошу назначить мне обе-
щанный «осенний» день и час, дабы я мог с вами проститься и узнать
ваше мнение о моих последних 5—6 вещицах, в которых нет ни одно-
го слова лжи. Из рекомендованных вами книг, ни одной не прочел по
причине лени. Хотя надеюсь наверстать потерянное после оконча-
ния кампании» (РГАЛИ, цит. по ЛН т. 84, кн. 2).
Катаев начинал службу под Сморгонью младшим чином на ар-
тиллерийской батарее; дважды был ранен, отравлен газами; про-
изведен в прапорщики. В 1919 мобилизован в Красную Армию, ко-
мандовал батареей на Донском фронте. Затем был отозван из ар-
мии и назначен заведующим окнами сатиры в одесском РОСТА:
писал тексты для агитплакатов, частушки, лозунги, листовки. Был
дружен с Ю. Олеша, Э. Багрицким, участвовал в различных лите-
ратурных кружках.
Знакомство Катаева с Буниным произошло перед самым нача-
лом Первой мировой войны и продолжилось через четыре года во вре-
мя войны гражданской. Этот период дружбы с знаменитым писа-
телем со стереоскопической ясностью и вспоминает Катаев своей
мемуарной повести «Трава забвения» (1967). В этой повести Ката-
ев назвал своими главными учителями Бунина и Маяковского, кото-
рых он считал двумя полюсами одной исторической эпохи.
Может быть, это были всего лишь маленькие звукоуловители,
напряженно повернутые в мировое пространство к источнику ко-
лебаний, недоступных для человеческого уха...
294
Трава забвения
<.. .> тот цветок, который в данный момент попал в поле моего
зрения. Я обратил на него особенное внимание не случайно. Он
давно уже тревожил меня своей формой.
Такими пучками растут, например, грибы опенки. Гнездо длин-
ных трубок, вышедших из одного растительного узла. Сосисочки.
Даже обмороженные пальчики. Пучок молоденькой тупоконечной
морковки каротели. Потом они подрастают, меняют цвет. Из оран-
жевых, шафрановых делаются красными. Их концы лопаются и
раскрываются венчиком. Но это совсем не общеизвестные вьющи-
еся граммофончики, ничего общего. Их удлиненные тельца — уз-
кие колокольчики — и мягко округлые отверстия, окруженные фе-
стончиками лепестков, светятся каким-то тигрово-абрикосовым
цветом, зловеще воспаленным в середине цветка, куда, как загип-
нотизированные, медленно вползают на казнь насекомые.
Буддийски-красный цвет.
Эти цветы быстро вырастают и так же быстро увядают, съежива-
ются, сохнут и выпадают из созревшей цветоножки, оставляя после
себя длинное полупрозрачное тельце с зеленой тугой каплей завязи.
И вот, вместо того чтобы работать, я наблюдаю за цветами,
радуясь, что они напоминают мне целый ряд предметов, между
прочим те резиновые полупрозрачные соски, которые надевают на
горлышко бутылочки с детским молоком, а затем отправляюсь ис-
кать садовника, для того чтобы узнать, как называется растение.
Все мои чувства сосредоточены на этом праздном вопросе. В са-
мом деле — не все ли мне равно, как оно называется, это чем-то
мучительно для меня знакомое растение, чьи полувьющиеся, креп-
кие стебли поднимаются по столбам над верандой и постоянно как
бы сознательно протягивают к самому моему лицу шафранно-крас-
ные соцветия, напоминающие мне что-то чрезвычайно для меня до-
рогое и важное, причем я делаю еще одно наблюдение: в этом соцве-
тии имеются цветки всех возрастов, от совсем маленьких, как недо-
развившийся желудь, цветков-ублюдков, уродцев размером с ного-
ток — до бархатисто-бордовых красавцев в полном расцвете — цве-
тов-королей — и, наконец, до цветов-трупов, чьи обесцвеченные
пустые чехольчики являют страшный вид коричневого гниения. И
все они — вся кисть, все их семейство, живые и мертвые, — распо-
295
Валентин Катаев
ложены строго параллельно перилам террасы, как бы обращенные
в одну сторону — к вечно заходящему солнцу, уже коснувшемуся
гористого горизонта.
Садовник сказал, что это растение называется «бигнония». Тем
лучше.
Высунувшаяся из пыльного горячего куста длинная горизон-
тальная ветка с перистыми, супротивными листьями протянула мне
соцветие, и самый крупный цветок, подобный маскарадному кол-
пачку Пьеретты, остановился перед моими глазами, и тогда я лег-
ко и без усилий вспомнил точно такое же знойное июльское утро,
башню Ковалевского и открытую веранду с гипсовыми помпейс-
кими вазами, которые тогда воспринимались мною как мрамор-
ные, а дача — по меньшей мере древнеримской виллой в духе жи-
вописца Семирадского; даже скромная полоса не слишком краси-
вого Черного моря, откуда доносились резкие восклицания купаль-
щиков, представлялась мне пламенным Неаполитанским заливом
с красными парусами. И все это происходило потому, что я должен
был увидеть человека, перед талантом которого преклонялся и ко-
торый представлялся мне существом почти что сказочным.
— Ваня, к тебе! — крикнул толстячок московской скороговор-
кой.
Мы сразу поняли, что это старший брат Ивана Алексеевича,
тоже литератор, пишущий на педагогические темы.
— Кто именно? — послышался голос из-за двери.
— Молодые поэты.
— Сейчас.
И на пороге террасы, пристегивая заграничные подтяжки, по-
явился сам академик Бунин, мельком взглянул на нас и тотчас
скрылся, а через минуту снова вышел уже в другом ритме и вполне
одетый.
Многие описывали наружность Бунина. По-моему, лучше все-
го получилось у Андрея Белого: профиль кондора, как бы запла-
канные глаза, ну и так далее. Более подробно не помню.
296
Трава забвения
Потом я слышал, что глаза у Бунина были прелестно-голубые,
но я этого не заметил. Хотя вполне допускаю.
Перед нами предстал сорокалетний господин — сухой, желч-
ный, щеголеватый — с ореолом почетного академика по разряду
изящной словесности. Потом уже я понял, что он не столько желч-
ный, сколько геморроидальный, но это не существенно.
Хорошо сшитые штучные брюки. Английские желтые полубо-
тинки на толстой подошве. Вечные. Бородка темно-русая, писатель-
ская, но более выхоленная и заостренная, чем у Чехова. Француз-
ская. Недаром Чехов называл его в шутку господин Букишон. Пенс-
не вроде чеховского, стальное, но не на носу, а сложенное вдвое и
засунутое в наружный боковой карман полуспортивного жакета —
может быть, даже в мелкую клеточку.
Крахмальный воротник — или, как тогда говорилось, ворот-
нички, — высокий и твердый, с уголками, крупно отогнутыми по
сторонам корректно-лилового галстука, подобно уголкам визит-
ных карточек из наилучшего бристольского картона. В 20-х годах
я бы непременно написал: бристольский воротничок. Это у нас тог-
да называлось переносом эпитета. Кажется, я сам изобрел этот ли-
тературный прием и ужасно им злоупотреблял. Нечто вроде ин-
версии. Так-то, братцы!
Но до 20-х годов было еще ой как далеко, целая вечность!
Теперь я так писать стесняюсь. Постарел. Остепенился. Пора и
о душе подумать, стал мовистом.
Бунин взглянул на нас строго-официально и с далекого рассто-
яния протянул нам вытянутые руки — одну мне, другую Вовке Дит-
рихштейну, — но не для рукопожатия, а для того, чтобы взять наши
стихи.
Вовка Дидерикс, или, как он подписывался, Вл. фон Дитрихш-
тейн, был тоже молодой поэт, но гораздо старше меня — богатый
студент в штатском: кремовые фланелевые брючки, пестрый пид-
жачок, твердая соломенная шляпа канотье, толстый золотой пер-
стень с фамильной печатью, белобрысая обезьянья мородочка ост-
зейского немчика с виднеющимися редкими зубами. Типичный пос-
ледний отпрыск.
Повинуясь неподвижному взгляду Бунина, мы вложили в его про-
тянутые руки свои сочинения: Вовка вложил только что напечатан-
ную за свой счет книжечку декадентских стихотворений — на бумаге
297
Валентин Катаев
верже с водяными знаками и в обложке в две краски — под названием
«Блеклый венок», а я общую тетрадь, которую вытащил из-за гимна-
зического пояса с сильно побитой металлической бляхой.
Крепко сжав хваткими пальцами наши сочинения, Бунин велел
нам явиться через две недели, корректно поклонился одной голо-
вой, давая понять, что аудиенция окончена, и удалился, а его брат
Юлий сказал, что Ваня торопится в гости, и проводил нас несколь-
ко шагов по каменной террасе до ступенек, которые вели на садо-
вую дорожку, покрытую пыльным скрипучим гравием, подобно
всем дорожкам на одесских дачах.
Ровно через две недели — минута в минуту — мы опять стояли
на каменных плитах знакомой террасы, через перила которой к нам
тянулись багрово-оранжевые сосисочки — соцветия растения, на-
звания которого я тогда еще не знал и узнал только лет через пять-
десят.
— Ваня, к тебе, — сказал толстячок в дверь.
— Кто? — послышался раздраженный голос.
— Молодые поэты.
— Сейчас.
И на пороге стеклянной двери, как и в первый раз, появился
Бунин с протянутыми руками, в которых держал наши сочинения,
причем не ошибся: Вовке Дитрихштейну он протянул его книжеч-
ку, а мне — мою тетрадь.
— Я прочел ваши стихи, — сказал он строго, как доктор, обра-
щаясь главным образом к Вовке, что несколько меня задело, лиш-
ний раз подтвердив мое наблюдение, что если сам я нахожусь сре-
ди какой-нибудь, пусть даже самой небольшой, компании, то меня
или вовсе не замечают, или замечают в последнюю очередь; таково
уж свойство моей личности. — Ну что же? Трудно сказать что-ни-
будь положительное. Лично мне чужда такого рода поэзия.
Вовка глупо, но заносчиво улыбнулся.
— Вам бы, — продолжал Бунин, — следовало обратиться к ка-
кому-нибудь декаденту, например к Бальмонту. А я — что же я могу
сказать... Затрудняюсь. Манерно. Кокетливо. Неопределенно, не-
ясно, претенциозно. Наконец, зачастую просто не по-русски...
— Да, но разве вы не признаете в поэзии заумного? — отважно
прервал его Вовка, облизывая бесформенные слюнявые губки. —
Сейчас это многие признают.
— Быть может. Но я полагаю, раз оно заумное, то, значит, по
ту сторону ума, то есть глупость, — сказал Бунин.
298
Трава забвения
Я затрепетал от того, что в моем присутствии родился настоя-
щий литературный афоризм, но не растерялся и сейчас же протя-
нул Бунину его большой коричневый фотографический портрет
на сером паспарту, купленный накануне за один рубль серебром у
фотографа, который выставил его для рекламы в витрине своего
ателье на Ришельевской улице, в знаменитом одесском пятиэтаж-
ном небоскребе, построенном из желтого кирпича в мавританс-
ком стиле.
На фотографии — под папиросной бумагой, как невеста под
фатой, — было изображение Бунина, который несколько боком
сидел в каком-то железном садовом кресле, схватившись сухими
руками за подлокотники и вытянув вперед к зрителям ногу, зало-
женную за ногу так, что заграничные полуботинки оказались на
первом плане и вышли неестественно большими со всеми своими
подробностями: толстой подошвой, дырочками вокруг союзок,
кожаными шнурками, завязанными бантом, в то время как харак-
терная голова академика с выдающимся дворянским затылком
вышла несколько менее крупной, чем мне бы хотелось; даже от-
борный садовый гравий на переднем плане вышел куда более вы-
разительно, чем все остальные аксессуары.
Увидев в витрине эту фотографию, я побежал домой и почти со
слезами вымолил у тети рубль, который с меня запросил бездар-
ный, но хитрый фотограф, смекнувший, что имеет дело с молодым
поэтом, поклонником столичной знаменитости.
Теперь я извлек из пожелтевшей газетной бумаги портрет и по-
дал его Бунину.
— Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь написал на память? —
спросил Бунин бесстрастно, но, как это ни странно, я вдруг понял,
что в глубине души он польщен и моим смущением, и своим порт-
ретом, на который искоса взглянул, по-видимому тут же отметив
про себя весь его провинциализм, начиная от серого паспарту и
кончая папиросной бумагой третьего сорта. — Но что же вам на-
писать, вот вопрос?
— Напишите, если можно, то, что вы только что сказали.
— А что я сказал? — удивился Бунин.
— Ну как же... Вы сказали, что заумное, так сказать, это глу-
пость.
— Разве я это сказал?
— Конечно, сказали.
299
Валентин Катаев
Бунин на минуту задумался, но сейчас же извлек из внутренне-
го кармана жакета автоматическую ручку — что по тем временам
было большой новостью — и отвинтил головку.
— Извольте. Ваше имя?
Я сказал.
Он положил портрет на гипсовую балюстраду и четкой клино-
писью написал в левом верхнем углу, где было посвободнее от ак-
сессуаров: «Валентину Катаеву. Заумное есть глупость. Ив. Бунин».
Я был в восторге, а Вовка Дитрихштейн кусал свои мокрые губ-
ки от зависти, проклиная себя за то, что не догадался купить порт-
рет Бунина.
Больше всего понравилось мне большое прописное «Б» в под-
писи Бунина, верхняя черта этой буквы вначале необыкновенно
толстая, а затем сходящая на нет вроде египетской клинописной
литеры или жирного восклицательного знака, поставленного го-
ризонтально, или же даже редьки с тонким хвостиком. Я уже не
говорю о том, как было лестно видеть свое имя, написанное рукой
знаменитого писателя.
Проводив нас на этот раз до ступеней террасы, Бунин попро-
щался с нами, пожав наши руки: сначала Вовке, потом мне.
И тут произошло чудо. Первое чудо в моей жизни.
Когда Вовка Дитрихштейн уже начал сходить по ступеням, Бу-
нин слегка попридержал меня за рукав моей гимназической кала-
мянковой куртки и произнес негромко, как бы про себя:
— Приходите как-нибудь на днях утром, потолкуем.
Говоря это, он осторожно вытянул у меня из-под мышки тет-
радь со стихами и спрятал ее за спину.
Легко можно представить, в каком состоянии я находился в те-
чение тех четырех или пяти дней, которые с невероятным трудом
заставил себя пропустить для приличия, чтобы не побежать к Бу-
нину на другой же день.
И вот наконец я мчался в пустом утреннем вагоне электричес-
кого трамвая с плетенными из тростника откидными диванчиками
за город, на дачу Ковалевского, и все время с левой руки за обры-
вами показывалось из пыльной зелени и пропадало море, а справа
мелькали дачные пятачки, усыпанные сухой шелухой подсолнуха,
с киосками прохладительных напитков, булочными, почтовыми
отделениями и даже в одном месте с летним театром, с гипсовой
300
Трава забвения
лирой над входом, где давались любительские спектакли, и трам-
вайный ролик бежал по медному проводу, рассыпая искры, казав-
шиеся при блеске ослепительного утреннего солнца и такого же
ослепительного моря черными, как угольки, а провод в это время
пел виолончелью и на крутых поворотах визжали и ныли тормоза,
а я стоял на площадке новенького бельгийского вагона, держась за
железный столбик, и высовывался в открытую дверь для того, что-
бы ветер охладил мою горячую голову с постриженными под ма-
шинку волосами.
Наконец тишина, пустой дачный сад, скрип пыльного гравия,
степной полынный ветер, каменная веранда и красные соцветия еще
не имеющего имени, но уже знакомого вьющегося растения. У вхо-
да в цветок, рдеющий на солнце красным цветом петушиного греб-
ня, в воздухе стояла оса.
Однажды, значительно позже, я прочел у Пастернака волшеб-
ные строки: «...голоса приближаются: Скрябин. О, куда мне бежать
от шагов моего божества!»
И под его все теми же заграничными полуботинками зазвучали
каменные потертые плиты веранды. На нем была свежевыглажен-
ная холщовая блуза с нагрудным кармашком, оседланным сталь-
ным пенсне с черным шнурком.
Но, вероятно, в мире уже что-то произошло или в это время
происходило — роковое и непоправимое, — потому что хотя сто-
яло все то же горячее приморское утро, но дача уже не показалась
мне римской виллой и над кубовой полосой неспокойного Черно-
го моря я не увидел красных парусов Неаполитанского залива, а
комната, куда меня пригласил хозяин, была проста, как дворниц-
кая, — с белеными стенами, ярким полом, выкрашенным масляной
краской, в янтарно-охряных досках которого лазурно отражалось
небольшое окно, с кухонным столом, аккуратно застланным лис-
том алой промокательной бумаги, надежно придавленной к столу
кнопками, на котором я заметил четвертушку почтовой бумаги с
начатыми строчками, а на раскаленном сияющем подоконнике на
четвертушке такой же почтовой бумаги сохла горка влажного ту-
рецкого табака, и рядом с ней я увидел коробку с воздушно-крах-
мальными гильзами фабрики Конельского, стальную машинку для
набивания, сверкающую на солнце своими медными застежками, и
стальную палочку с круглой, некрашеного дерева рукояткой, приго-
301
Валентин Катаев
товленные для набивки новой папиросы, в то время как в воздухе
еще стоял синеватый дымок только что выкуренной, а сам Бунин
уже не казался мне таким строгим и в его бородке было больше
чеховского, чем в прошлый раз. Мы сели на два буковых венских
стула, гнутых, легких и звонких, как музыкальные инструменты, и
он положил на стол мою клеенчатую тетрадь, разгладил ее сухой
ладонью и сказал:
— Ну-с.
...но как же все это случилось? Что между нами общего? Поче-
му я его так страстно люблю? Ведь совсем недавно я даже не слы-
шал его имени. Хорошо знал имена Куприна, Андреева, Горького,
слышал, что есть Арцыбашев, Юшкевич, Чириков — тот самый, о
котором будто бы злой старик Лев Толстой сказал: «Как его... Цу-
риков, Чуриков...» А о Бунине совершенно ничего не слышал. И
вдруг в один прекрасный день, совершенно неожиданно, он стал
для меня божеством.
Давайте разберемся.
Я уже давно писал стихи и находился, как все молодые поэты, в
состоянии вечного душевного смятения: бегал по редакциям мест-
ных газет без всякого разбора, читал свои стихи кому попало в гим-
назии, на переменках, спрашивал мнение товарищей, домашних,
папы, тети, мучил своими произведениями младшего братишку
Женю — будущего Евгения Петрова, посылал свои стихотворения
бабушке в Екатеринослав, даже прослыл у знакомых гимназисток
слегка сумасшедшим. И все это лишь потому, что никто не мог мне
объяснить какой-то — как я тогда думал — самый главный секрет,
открыть какую-то самую сокровенную тайну поэзии, не обладая
которой можно было и впрямь свихнуться, не понимая, для чего
все это пишется, что означают все эти давным-давно, еще со вре-
мен Ломоносова, известные рифмы, размеры, строфы — тысячу раз
уже писанные кем-то раньше, тысячу раз читаные-перечитаные и,
по сути дела, по внутреннему ощущению, ничего общего не имею-
щие лично со мной, с моей жизнью, с моей судьбой, с моими инте-
ресами, — какие-то бледные «холодом дышит природа немая, бе-
шено волны седые кипят» и прочее.
...Звездочки между четверостишиями...
302
Трава забвения
Никто мне ничего не смог сказать, и ничего я не слышал, кроме
того, что — «вообразите себе, Валя пишет стихи, хотя, впрочем, в
его возрасте все пишут».
В редакциях:
—Стихи? Отлично. Оставьте. Приходите через две недели. Ру-
кописи не возвращаем.
Через две недели:
— Не пойдет.
— Почему?
— Потому что мы буквально завалены стихами, а мы их вооб-
ще-то не печатаем.
Или вдруг неожиданное счастье.
— Одно взяли.
— Какое?
— Я уже не помню. Там что-то про природу. Восемь строк. На
подверстку.
И лишь один раз в редакции «Одесских новостей», заваленный
узкими гранками, испятнанными черными оттисками пальцев, изве-
стный журналист Герцо-Виноградский, который под псевдонимом
Лоэнгрин вел ежедневный фельетон, короткими, рублеными строч-
ками, односложными абзацами, а-ля король фельетонистов великий
Влас Дорошевич, человек с худым интеллигентным лицом и длин-
ными усами Верхарна, мельком взглянув на меня сквозь все то же
стальное чеховское пенсне, вдруг чем-то во мне заинтересовался —
трудно сказать, чем именно, — может быть, просто по-человечески
пожалел, потому что я так неестественно кашлял от смущения, ими-
тируя «слабые легкие», так нервно ломал лаковый козырек своей
гимназической фуражки, прожженный в нескольких местах увели-
чительным стеклом, так стеснялся своих вулканических, так называ-
емых «возрастных» прыщей на худом, китайском подбородке... Он
ласково отстранил доброй рукой мои свернутые в трубку стихи и
сказал с простотой и откровенностью, потрясшей меня:
— Слушайте, ну, допустим, я попрошу вас зайти через неделю и
потом скажу, что стихи не подходят потому, что мы вообще-то сти-
хов не печатаем, хотя мы их изредка и печатаем, и потому, что сти-
хи сырые, хотя они действительно, может быть, сырые. Но какое
это имеет значение? Хотите знать святую правду? Вы принесли мне
стихи, а я — вот даю вам честное слово порядочного человека —
303
Валентин Катаев
ну совершенно, абсолютно ничего не смыслю в стихах и поэтому
ничего вам не могу посоветовать путного. И никто у нас в газете
ровно ни черта в поэзии не понимает. Можете мне поверить. Толь-
ко делают вид, что понимают. Так что я вам посоветую: дайте свои
стихи прочесть настоящему писателю. Понимаете: настоящему.
Он подчеркнул это слово и уставился на меня добрыми склеро-
тическими глазами.
— У нас в Одессе, — сказал он, — живет один настоящий писа-
тель. Юшкевича я не считаю. Александр Митрофанович Федоров.
Вы, наверное, о нем слышали?
— Не слышал.
— Чехову нравилось его стихотворение: «Шарманка за окном
на улице поет, мое окно открыто, вечереет». — Он снял пенсне и
вытер платком слезы. — Вот видите. А еще хотите быть писателем.
Надо знать! А. Федоров. О нем даже есть в энциклопедическом сло-
варе.
Мне было ужасно неловко за свое невежество, и я виновато
молчал, терзая в опущенных руках свою фуражку и выламывая ве-
точки герба. Но тут меня осенило: А. Федоров! Не папа ли это реа-
листа Витьки Федорова, с которым мы одно время жили рядом в
«Отраде» и даже немного дружили? Помнится, Витька хвастался,
что у него батька писатель.
— Он не в «Отраде» живет? — спросил я.
— Жил в «Отраде», а теперь выстроил собственную дачу рядом
с башней Ковалевского.
— Я товарищ его сына Витьки.
— Верно, у него есть сын Витя. Так вы, я вам серьезно советую,
не откладывая и поезжайте. Он хороший поэт, ученик Майкова, —
прибавил он таинственным шепотом. — Он может дать вам ряд
полезных советов. Это единственное разумное, что вы можете сде-
лать. У вас что — легкие не в порядке?
— В порядке. Это я так. У вас здесь в редакции очень жарко.
— С Богом.
Так как на даче не было ни души, я беспрепятственно прошел
через все комнаты и остановился в дверях кабинета, где за пись-
менным столом сидел, как я сразу понял, сам А. М. Федоров на
фоне громадного, во всю стену, венецианского окна с дорогими
шпингалетами, на треть занятого морем, большефонтанским бере-
304
Трава забвения
гом и маяком, а на две трети движущимся громадным облачным
небом ранней весны — еще холодной и хмурой, со штормами и не-
правдоподобно крупными почками конского каштана, как бы гус-
то обмазанными столярным клеем.
А. М. Федоров задумчиво, с паузами, заносил что-то в объеми-
стую записную книжку. Наверное, пишет стихи, подумал я и всту-
пил в комнату, с ужасом слыша скрип своих новых ботинок.
— Здравствуйте, — сказал я, прокашлявшись.
Он нервно вздрогнул всем телом и вскинул свою небольшую
красивую голову с точеным, слегка горбатым носом и совсем ма-
ленькой серебристой бородкой: настоящий европейский писатель,
красавец, человек из какого-то другого, высшего мира; с такими
людьми я еще никогда не встречался, сразу видно: утонченный,
изысканно-простой, до кончиков ногтей интеллигентный, о чем
свидетельствовали домашний батистовый галстук бантом, вельве-
товая рабочая куртка, янтарный мундштук, придавая ему нечто в
высшей степени художественное.
— Здравствуйте, — еще раз сказал я, шаркая ногой.
Он схватился кончиком пальцев за седеющие виски. В его гла-
зах мелькнуло безумие.
— Ах, как вы меня испугали! Нельзя же так. Я думал бог знает
что... Пожар... Что вам угодно?
— Я товарищ Вити.
— Витя в училище, — с недоумением сказал он. — А почему вы не
в гимназии? Или, может быть, с Витей что-нибудь случилось? — зак-
ричал он, вскакивая. — Ради бога, говорите, что с ним случилось!
— Ничего не случилось.
— Он жив?
— Наверное. А чего?
— Это я вас должен спросить: а чего? И почему вы не в гимна-
зии?
— Так.
— Странно.
— Я не к Витьке пришел, а к вам.
— Ко мне? — удивился Федоров.
Но прежде чем я успел вытащить из кармана шинели свои ру-
кописи, он все понял и заметался, как подстреленный.
— Стихи? Нет, нет! Только, умоляю вас, не теперь. Вы же видите —
я занят. В эти часы я никого не принимаю. Как вы сюда попали?
305
Валентин Катаев
Он отпрянул от меня и смотрел с ужасом на мои рукописи, ко-
торые я уже начал торопливо перелистывать. Мы были во всем доме
одни. Его положение было безвыходным.
— Лида! — крикнул он слабым голосом, но, вспомнив, что жена
уехала в город за покупками, махнул рукой и сдался.
Обливаясь потом и все время кашляя, я прочитал ему свои сти-
хи. Он сделал томным, красивым голосом избалованного женщи-
нами известного писателя несколько вялых замечаний, а потом ра-
зошелся, и, когда я спрятал свою рукопись, он, несколько юморис-
тически сверкнув глазами, погладив кисточку своей серебряной
бородки, сказал сладостно-кондитерским голосом:
— Ну уж, так и быть. Теперь моя очередь. Держитесь, Валя.
Сейчас я вас убью. — С этими словами он вынул из письменного
стола толстую сафьяновую тетрадь и один за другим стал с упоени-
ем читать сонеты, написанные, как он объяснил, вчера во время
бессонницы в один присест, залпом: — «Седые пейсы. Острый
взгляд. Шейлок. Неровными зубами, торопливо он развязал завет-
ный узелок. Таилось в нем сокровище на диво: жемчужина Персид-
ского залива. Из мрака он на свет ее извлек и сам, гордясь, любует-
ся ревниво...» — и так далее и шикарный конец: «...она живет и
дышит, и — о, боже! — я слышу вздох: зачем меня хавас достал со
дна для этих жадных глаз!»
Разумеется, я был убит наповал. Вот это настоящий поэт! И с
этого дня стал страшным почитателем и учеником Федорова, ко-
торый вскоре привык ко мне и не без томности говорил знакомым:
— Это Валя. Молодой поэт. Мой талантливый ученик. Мы чи-
таем друг другу стихи.
Эта идиллия продолжалась довольно долго, но закончилась как-
то вдруг, когда в один прекрасный день расчувствовавшийся Фе-
доров томно сказал:
— Ах, Валя... Все это, откровенно говоря, вздор. Хотя мой учи-
тель Майков и считал меня самым талантливым своим учеником и
предсказывал мне блестящую будущность, — при этом Федоров
посмотрел на фотографию старика с черно-серебряной бородой, в
строгих железных очках — поэта Майкова — с автографом, — но,
по совести, какие мы с вами поэты? Бунин — вот кто настоящий
поэт. Вы читали Бунина?
— Нет.
306
Трава забвения
— Вы не знаете стихов Бунина? — ужаснулся Федоров. — И
ничего о нем не слышали?
— Смутно, — соврал я. — В каком-то журнале. Длинно и скуч-
но. Даже, кажется, без рифм. Впрочем, кажется, это был не Бунин.
Федоров с молчаливым укором посмотрел на меня, подошел к
громадному, во всю стену, книжному шкафу, вытянул с полки кни-
гу и стал ее перелистывать.
Мелькнула дарственная надпись с большой — прописной кли-
нописной буквой «Б».
— «Все море — как жемчужное зерцало, — читал Федоров, дер-
жа в руках открытую книгу, но не глядя в нее; читал своим краси-
вым, несколько актерским тенорком, дрожащим от неподдельного
восхищения. — Сирень с отливом млечно-золотым. И как тепло
перед закатом стало, и как душист над саклей тонкий дым! Вон чай-
ка села в бухточке скалистой... — Тут Федоров, повернув свою не-
большую скульптурную голову, посмотрел в окно, в черноморс-
кую даль, слегка прищурившись, с таким вниманием, словно и
впрямь видел Кавказское побережье с саклей, эту самую скалис-
тую бухточку и чайку, сидевшую в ней. — Вон чайка села в бухточ-
ке скалистой, как поплавок... Взлетает иногда — и видно, как струею
серебристой сбегает с лапок розовых вода».
Я был поражен. Передо мной вдруг открылась совсем простая
тайна поэзии, которая до сих пор так упорно ускользала от меня,
приводя в отчаяние.
Я уже давно — хотя и смутно — понимал, что уметь составлять
стихи еще не значит быть поэтом. Легкость версификации уже пе-
рестала обманывать меня. Внешний вид стихотворений, так отли-
чавшийся от прозы, со своими отдельными четверостишиями, осо-
бым щегольством типографской верстки, с тремя звездочками, мно-
готочиями и другими общеизвестными ухищрениями хотя и про-
должал оказывать на меня гипнотическое действие, но временами
уже начинал раздражать. У меня даже зародилась глупейшая мысль,
что можно в маленькую ученическую тетрадку «для слов» записать
попарно все существующие рифмы, затем вызубрить, как таблицу
умножения, все существующие стихотворные размеры — ямбы,
хорей, амфибрахии, — что, в общем, не составляло большого тру-
да, — и дело в шляпе! Что же касается самого содержания, то оно
307
Валентин Катаев
общеизвестно и вполне доступно: мечты, грезы, печаль, тоска, лю-
бовь, сад, луна, река, свиданье, страсть, цветы, осень, весна, зима,
реже лето, поцелуй, ночь, утро, вечер, реже полдень, измена, горь-
кая судьбина... Мало ли чего! Разумеется, в большом количестве
море, волны, заливы, бури, чайки, — но все это вообще. Даже очень
может быть бухта. Но бухта вообще. Не подлинная, а книжная. Не
вызывающая никаких особенно ясных представлений.
Но тут была, во-первых, не бухта, а бухточка и, во-вторых, не
вообще бухточка, а скалистая, то есть такая, какую я много раз ви-
дел где-нибудь в Аркадии или на Малом Фонтане и любовался ею,
никак не предполагая, что именно она и есть предмет поэзии. Чайка
была тоже не абстрактная чайка книжных виньеток и концовок, а
вполне реальная черноморская чайка — подруга большефонтанско-
го маяка, — в данном случае севшая в скалистой бухточке, как по-
плавок, — сравнение, буквально сразившее меня своей простотой и
почти научной точностью: уж я ли не знал, как плавает в морской
воде двухцветный, наполовину красный и наполовину синий, проб-
ковый поплавок — такой легкий, устойчиво покачивающийся на
прибрежной волне, с торчащим кончиком гусиного пера.
Бунин открыл мне глаза на физическое явление поплавка, име-
ющего — по-видимому! — такой же удельный вес, как и чайка со
своими полыми костями и плотным, но чрезвычайно легким, про-
саленным, непромокаемым опереньем, как бы пропитанным воз-
духом.
Вода, серебристой струею сбегающая с розовых, тоже непро-
мокаемых лапок, была так достоверна, — теперь бы я сказал: сте-
реоскопична, — словно я издали смотрел на нее в хороший морс-
кой бинокль, увеличивающий раз в пятнадцать.
Я увидел чудо подлинной поэзии: передо мной открылся новый
мир. В тот же вечер я попросил папу купить мне книгу стихотворе-
ний Бунина. Отец посмотрел на меня сквозь пенсне глазами, на ко-
торые —по-моему — навернулись слезы умиления: наконец его обол-
тус взялся за ум. Он просит купить ему не коньки, не футбольный
мяч, не духовой пистолет, не теннисную ракетку, а книгу. И не «Шер-
лока Холмса» Конан Дойля, не «Тайну желтой комнаты» Гастона
Леру, а прекрасную книгу русского поэта. Быть может, это был един-
ственный подлинно счастливый день в его жизни. Отцы это поймут.
А дети тоже поймут. Но не теперь, а со временем.
308
Трава забвения
На другой день, вернувшись домой с уроков, отец вручил мне в
передней завернутый в прекрасную, тонкую, плотную оберточную
бумагу, от которой пахло газовым освещением писчебумажного
магазина «Образование», пахло глобусами, географическими кар-
тами, литографиями, — толстенький сборник стихотворений Ив.
Бунина издательства «Знание» 1906 года в скучно-зеленоватой шаг-
реневой бумажной обложке, в которой чувствовалось что-то не-
уловимо социал-демократическое.
Теперь же я сидел перед живым Иваном Буниным, следя за его
рукой, которая медленно перелистывала страницы моей общей тет-
радки. На потертых углах этих страниц, выкрашенных по ребру
красной краской, был нарисован во множестве один и тот же ус-
ловный человечек в разных позах, так что стоило нажать большим
пальцем угол тетради и быстро пустить веером уголки страниц, как
в их мелькании возникала движущаяся картинка размахивающего
руками человечка — нечто вроде теперешней мультипликации: на-
рисованный человечек в течение нескольких секунд — в зависимо-
сти от толщины тетради — поднимал руки и дрыгал ногами.
На углах самого толстого из всех гимназических учебников —
«Природоведения» — некоторые терпеливые гимназисты умудря-
лись даже изображать бокс или смертельный прыжок с шеста в воду
легендарного циркового артиста Дацарила.
Не обращая внимание на человечка, Бунин перелистывал мою
тетрадь — всю изрезанную по клеенке черного переплета якорями,
сердцами и стрелами. Он останавливался на некоторых стихотво-
рениях, несколько раз про себя перечитывая их, иногда делал ко-
роткие замечания по поводу какой-нибудь неточности или негра-
мотности, но все это — коротко, необидно, деловито. Когда он не
разбирал моего почерка, то надевал пенсне и спрашивал:
— Какое это слово?
И никак нельзя было понять, нравятся ему стихи или не нравятся.
Через много лет после этого я слышал, как Станиславский ска-
зал на репетиции «Растратчиков» одному актеру:
— Можете играть хорошо. Можете играть плохо. Играйте, как
вам угодно. Меня это не интересует. Мне важно, чтобы вы играли
верно.
309
Валентин Катаев
Думаю, тогда Бунин искал в моих стихах — где верно. Осталь-
ное ему было безразлично.
Дойдя до одного стихотворения, где я описывал осень на даче
(ну, уж, разумеется, на даче А. М. Федорова), Бунин не торопясь
прочитал его вполголоса и остановился на последней строфе, где
мною в поэтической форме была выражена та мысль, что поэт, он
же и живописец (дело в том, что Федоров занимался также и живо-
писью), написав натюрморт — глиняный кувшин с астрами, как
бы спас эти последние цветы от смерти, дал им на своем полотне
вечную жизнь — или что-нибудь в этом роде.
«А в кувшине осенние цветы, их спас поэт от раннего ненастья, и
вот они — остатки красоты — живут в мечтах утраченного счастья».
Бунин поморщился, как от зубной боли.
— Вы, собственно, что здесь имели в виду? — спросил он. — По
всей вероятности, мастерскую Александра Митрофановича на вто-
ром этаже, где он пишет свои натюрморты? Не так ли? В таком
случае лучше было бы написать так.
Бунин перечеркнул последнюю строфу карандашом, а на полях
написал: «А на столе осенние цветы. Их спас поэт в саду от ранней
смерти».
Он немного подумал и затем решительно закончил: «Этюдни-
ки. Помятые холсты. И чья-то шляпа на мольберте».
Я был поражен точностью, краткостью, вещественностью, с
которой Бунин, как бы тремя ударами кисти, среди моих слепых
общих строчек вдруг изобразил мастерскую своего друга Федоро-
ва, выбрав самые что ни на есть необходимые подробности: этюд-
ники, холсты. Шляпа. Мольберт.
Какой скупой словарь!
С поразительной ясностью я увидел тяжелый, грубо сколочен-
ный, запачканный красками мольберт и на нем небрежно повешен-
ную бархатную шляпу с артистически заломленными полями, по-
тирольски — вверх и вниз, — что удивительно верно передавало
весь характер Федорова с его изящным дилетантизмом и невинны-
ми покушениями на богемистость.
Почему-то мне потом часто представлялось, что именно такую
бархатную, оливкового цвета шляпу с полями, загнутыми по-ти-
рольски, непременно носил известный в свое время критик и эсте-
тик Юрий Айхенвальд. А может быть, и Корней Чуковский.
310
Трава забвения
Правда, меня немного смутили «помятые холсты». У художни-
ков редко бывают помятые холсты: они или натянуты на подрам-
ник, или стоят в углу, свернутые в толстые трубы. Попробуйте-ка
их смять! И до сих пор меня мучают эти помятые холсты, показы-
вающие, что даже у самых лучших поэтов иногда попадаются про-
ходные эпитеты, хотя на первый взгляд и точные, но в самой своей
глубине неверные, поставленные по принципу — авось проскочит.
У меня не проскочило, потому что я никак не мог увидеть помя-
тые холсты, а видел их свернутые в трубы, тяжелые, промасленные.
Но это между прочим.
Из других стихотворений Бунин вскользь остановился на од-
ном, где я описывал свидание со знакомой гимназисткой на закате
осенью на сельском кладбище, что вполне соответствовало действи-
тельности и недавно происходило в селе Усатовы хутора под Одес-
сой, где я гостил у товарища.
Я следил за глазами Бунина, скользившими по моим строчкам:
«Пришли, задумались, на камень тихо сели. Мечтательно звенел хру-
стальный хор сверчков. Качались по ветру сухие иммортели среди
надгробных плит и каменных крестов» — и так далее. «И грустно
стало мне и как-то одиноко. Но лишь на миг. Ведь ты была со мной.
А в синеве небес уже стоял высоко двурогий месяц ледяной».
Бунин несколько задержался на этом стихотворении, как бы вме-
сте со мною переживая сидение на холодной ракушниковой плите
сельского кладбища при свете ледяного месяца, серебрившего вок-
руг нас слюдяные цветы иммортелей, а затем на верху страницы по-
ставил моим обгрызенным карандашом птичку, по-видимому озна-
чавшую, что стихи ничего себе, во всяком случае — «верные».
Таких стихотворений, отмеченных птичкой, на всю тетрадку
оказалось всего два, и я приуныл, считая, что навсегда провалился
в глазах Бунина и хорошего поэта из меня не выйдет, тем более что
на прощание он не сказал мне ничего обнадеживающего. Так, обыч-
ные замечания равнодушного человека «Ничего», «Пишите», «На-
блюдайте природу», «Поэзия — это ежедневный труд».
Мысль о ежедневном труде Бунин несколько развил.
— Писать стихи надо каждый день, подобно тому как скрипач
или пианист непременно должен каждый день без пропусков по
нескольку часов играть на своем инструменте. В противном случае
ваш талант неизбежно оскудеет, высохнет, подобно колодцу, отку-
да долгое время не берут воду. А о чем писать? О чем угодно. Если
311
Валентин Катаев
у вас в данное время нет никакой темы, идеи, то пишите просто обо
всем, что увидите. Бежит собака с высунутым языком, — сказал он,
посмотрев в окно, — опишите собаку. Одно, два четырехстишия.
Но точно, достоверно, чтобы собака была именно эта, а не какая-
нибудь другая. Опишите дерево. Море. Скамейку. Найдите для них
единственно верное определение. Опишите звук гравия под санда-
лиями девочки, бегущей к морю с полотенцем на плече и плава-
тельными пузырями в руках. Что это за звук? Скрип не скрип. Звон
не звон. Шорох не шорох. Что-то другое — галечное,— требующее
единственного необходимого, верного слова. Например, опишите
полувьющийся куст этих красных цветов, которые тянутся через
балюстраду, хотят заглянуть в комнату, посмотреть через стеклян-
ную дверь, что мы тут с вами делаем. Очень типичное растение для
большефонтанской дачи, для июля месяца, для знойного полудня,
когда в саду пусто, потому что все ушли купаться, и с берега доле-
тают резкие восклицания и визг купальщиц.
Я был весь, без остатка, поглощен рассматриванием спелого
красного цветка, тронутого первыми признаками разложения. По-
желтевшие зубчики преградили путь осы в темно-красную середи-
ну агонизирующего цветка, где как бы горел угрюмый огонь вой-
ны, грядущей революции, приближение которых было еще вне мо-
его сознания. Другой цветок уже был мертв, и по его мертвой пло-
ти ползали маленькие рыжие муравьи, поднимавшиеся цепочкой
по гипсовой балясине балюстрады.
Я снова вижу этих маленьких хрупких муравьев, и они мне ка-
жутся теми же самыми. А может быть, они и есть те же самые —
вечные, бессмысленные, такие хрупкие и недолговечные муравьи,
инстинктивно ищущие в громадном непознаваемом мире тело раз-
лагающегося цветка. Но как он называется? Теперь-то я знаю. Но
тогда я еще не знал.
— Наконец, опишите воробья, — сказал Бунин, — я знаю: вы
пришли в отчаяние от того, что все уже сказано, все стихи написа-
ны до вас, новых тем и новых чувств нет, все рифмы давно исполь-
зованы и затрепаны; размеры можно перечесть по пальцам; так что
в конечном итоге сделаться поэтом невозможно. В юности у меня
312
Трава забвения
тоже были подобные мысли, доводившие меня до сумасшествия.
Но это, милостивый государь, вздор. Каждый предмет из тех, ка-
кие окружают вас, каждое ваше чувство есть тема для стихотворе-
ния. Прислушивайтесь к своим чувствам, наблюдайте окружающий
вас мир и пишите. Но пишите так, как вы чувствуете, и так, как вы
видите, а не так, как до вас чувствовали и видели другие поэты,
пусть даже самые гениальные. Будьте в искусстве независимы. Это-
му можно научиться. И тогда перед вами откроется неисчерпае-
мый мир подлинной поэзии. Вам станет легче дышать.
Но я уже и без того дышал легко, жадно, новыми глазами рас-
сматривая все, что меня окружало.
Несколько дней потом бегал я по знакомым, рассказывая о сво-
ем визите к Бунину; почти ни на кого мой рассказ не произвел сколь-
ко-нибудь заметного впечатления. Повторяю: мой Бунин был мало-
известен. Только мои товарищи — молодые поэты, к числу которых
я уже в то время как бы официально принадлежал, — заинтересова-
лись моим рассказом. Правда, большинство из них совсем не при-
знавало Бунина как поэта, что приводило меня в отчаяние и даже
какую-то детскую ярость. Но зато все трепетали перед ним как пе-
ред почетным академиком и, узнав, что Бунин, известный своей бес-
пощадной строгостью, из пятнадцати моих стихотворений два удос-
тоил поощрительной птички, сначала не хотели этому верить, а по-
том, уверившись да, кроме того, собственными глазами увидев при-
сочиненную Буниным шляпу на мольберте, прониклись ко мне не-
которым интересом, хотя и откровенно пожимали плечами. Они меня
тоже не признавали. Вообще в то время никто никого не признавал.
Это было признаком хорошего литературного тона.
Как и теперь, впрочем.
Я стал в некотором роде знаменитостью, а мою тетрадку с бу-
нинскими строчками до того захватали пальцами, что я принуж-
ден был показывать ее издали, не давая в руки.
У меня кружилась голова от славы. Я упивался начавшейся для
меня новой счастливой жизнью, сулившей впереди столько прекрас-
ного! Я без устали сочинял стихи, описывая все, что меня окружа-
ло. Я понял, что поэзия была вовсе не то, что считалось поэзией, а
чаще всего была именно то, что никак не считалось поэзией. Мне
313
Валентин Катаев
не надо было ее разыскивать, откуда-то выковыривать. Она была
тут, рядом, вся на виду, она сразу попадала в руку — стоило лишь
внутренне ощутить ее поэзией. И это внутреннее ощущение жизни
как поэзии теперь безраздельно владело мною.
Лишь потому, что я вдруг узнал, понял всей душой: вечное при-
сутствие поэзии — в самых простых вещах, мимо которых я прохо-
дил раньше, не подозревая, что они в любой миг могут превратить-
ся в произведение искусства, стоит только внимательно в них всмот-
реться.
Сколько раз до сих пор я видел обыкновенного уличного шар-
манщика, но только теперь, взглянув на него глазами Бунина, по-
нял, что и шарманщик поэзия, и его обезьянка поэзия, и дорога от
Одессы на Фонтан тоже поэзия. «Ограды дач еще в живом узоре —
в тени акаций. Солнце из-за дач глядит в листву. В аллеях блещет
море... День будет долог, светел и горяч. И будет сонно, сонно.
Черепицы стеклом светиться будут. Промелькнет велосипед бес-
шумным махом птицы, да прогремит в немецкой фуре лед».
Оказывается, все это чистейшая поэзия, но, конечно, лишь в том
случае, если удается открыть самую душу вещи или явления: на-
пример, душу велосипеда, который «промелькнет бесшумным ма-
хом птицы». Этот бесшумный мах, в котором все же присутствовал
шорох шин, буквально сводил меня с ума своей дьявольской точ-
ностью, а главное, тем, что в нем скрывалось как бы еще одно сло-
во, не написанное, но подразумевающееся, — «спицы» — с их ни-
келевым блеском и маленькими молниями солнечных отражений.
В ожидании нового свидания с Буниным я в сотый раз переби-
рал подробности того незабвенного дня, когда он делал каранда-
шом пометки в моей тетрадке и советовал побольше читать книг по
истории народов, населяющих земной шар. Он говорил, что каж-
дый настоящий поэт должен хорошо знать историю мировой циви-
лизации. Быт, нравы, природу разных стран, их религии, верования,
народные песни, сказания, саги. В то время это меня — увы! — ни в
малейшей мере не волновало, хотя я и сделал вид, что восхищен
мудрым советом, и с ложным жаром стал записывать названия книг,
которые он мне диктовал.
314
Трава забвения
Я бы предпочел прочесть нечто такое, что сразу же и без осо-
бых хлопот научило меня писать прекрасные стихи и сделало зна-
менитым поэтом.
Разочаровал меня также настоятельный совет Бунина не ста-
раться во что бы то ни стало печататься, а немного повременить,
не торопиться, так как все придет в свое время.
Тут Бунин с сухой полуулыбкой заметил:
— Впрочем, я не сомневаюсь, что вы меня все равно не послуша-
етесь, будете рассылать свои стихи во все редакции, лишь бы уви-
деть их, а главное, имя свое, напечатанными. Я сам все это испытал
на себе. И теперь очень жалею, что напечатал много слабого. Пой-
мите, милостивый государь, что мне ничего не стоит дать вам свою
визитную карточку, и вас напечатают в любом толстом журнале...
«Боже, неужели даже в «Современном мире»?» — подумал я.
— ...но лучше не надо. Подождите.
О, как мне хотелось рвануться к нему со стоном:
«Пожалуйста, Иван Алексеевич, порекомендуйте мои стихи,
дайте, дайте мне вашу визитную карточку. Ну что вам стоит? Вы
же сами говорите, что ничего не стоит!»
Но со лживой покорностью я поддакивал ему:
— Понимаю. Да, да. Конечно. Вы совершенно правы. Лучше
подождать.
Он посмотрел на меня саркастически:
— А сами небось сегодня же побежите со своими стишками в
«Одесский листок». Знаю я вас, молодых поэтов! Не обманете! Сам
был таким.
Потом, переменив разговор, очень серьезно, с глубоким убеж-
дением сказал:
— Вам, конечно, хочется как можно скорее узнать от меня все
тайны творчества. Не знаю, в состоянии ли я вам в этом помочь.
Однако запомните следующее. Во-первых — и это самое главное, —
нужно преодолеть в себе отвращение к листу чистой бумаги, кото-
рое испытывает почти каждый настоящий писатель, и писать каж-
дый день, регулярно, не дожидаясь вдохновения, настроения и тому
подобного, писать — как ходить на службу... или в гимназию.
575
Валентин Катаев
Теперь я лихорадочно ожидал нового свидания с Буниным, но
как раз в это время началась война, он уехал, и лишь спустя четыре
года я увидел его вновь, столкнувшись с ним на тех неудобных сту-
пеньках винтовой лестницы, которые вели немного вниз, в конто-
ру «Одесского листка», где я, помнится, получал гонорар за напе-
чатанные стихи.
Он стоял передо мной, по-прежнему сухой, желчный, столич-
ный, недоступный — мой прежний Ив. Бунин, о котором я все эти
годы — даже на артиллерийском наблюдательном пункте — не пе-
реставал думать и который как бы стал постоянным контрольным
органом моего художественного сознания, и — отступя на шаг —
молчаливо рассматривал меня во всех подробностях, будто соби-
рался тут же, не сходя с места, описать.
— Вы меня узнали? — спросил я.
Он ничего не ответил — мне даже показалось, не услышал мое-
го вопроса, — и продолжал рассматривать — я бы даже не побоял-
ся сказать — читать меня, делая иногда как бы мысленные помет-
ки на полях.
— Офицер. ГеоргиевскшЧ кавалер. Демобилизован. Вырос, воз-
мужал. — Он покосился на мою правую ногу, которая еще не слиш-
ком твердо стояла на ступеньке. — Ранен. Но кость не задета?..
Я, по своему обыкновению, закашлялся от смущения. Он тут
же навострил уши, прислушиваясь к моему хрипловатому, гораздо
более глубокому, чем раньше, жесткому кашлю.
— Г азы? — полуспросил он. — Фосген? — И протянул мне свою
такую знакомую сухую руку с дружелюбно и откровенно откры-
той ладонью. — Здравствуйте, Валя, — сказал он, как мне показа-
лось, любуясь мною. — Молодой поэт Валентин Катаев!
— Давно ли вы в Одессе?
Я задал этот вопрос от смущения, так как уже знал о его бегстве
из большевистской Москвы в Одессу, где на днях он напечатал не-
сколько новых, еще неизвестных мне стихотворений, из которых одно
представляло описание какого-то, по-видимому московского, поэти-
ческого вечера и какой-то неизвестной мне поэтессы:
«Большая муфта. Бледная щека».
Затем, сколько помнится, эта поэтесса томно говорила:
«Кузмин, прочтите новый триолет».
И все это маленькое стихотворение заканчивалось короткой
строчкой:
«Скучна, беспола и распутна».
316
Трава забвения
Здесь был весь Бунин с его точностью, лаконизмом, желчнос-
тью и ненавистью к дилетантскому искусству.
Я заметил, что поэт Кузмин, кажется, никогда не писал триоле-
тов. Бунин сказал, что не имел в виду Михаила Кузмина. Взял пер-
вую попавшуюся фамилию. «Если хотите, могу переделать его в
кого-нибудь другого».
Из другого же стихотворения запомнились два кусочка. Пер-
вый:
«Где ты теперь? Дивуешься ль волнам зеленого Бискайского
залива меж белых платьев и панам?»
И последний:
«Скажи поклоны князю и княгине. Целую руку детскую твою
за ту любовь, которую отныне ни от кого я не таю».
Впоследствии я уже ни в одном сборнике не встречал этих сти-
хов, но думаю, что если порыться в одесских газетах и журналах
того времени, то эти стихи найдутся ’.
Это был какой-то новый для меня, пугающий Бунин, почти эмиг-
рант или, пожалуй, уже вполне эмигрант, полностью и во всей глу-
бине ощутивший крушение, гибель прежней России, распад всех
связей: лишь человек, понявший до конца, что жизнь кончена, мог
написать, публично и печатно объявить о своей тайной, нежной,
может быть, даже преступной, любви, которую «отныне ни от кого
я не таю».
Почему отныне! Почему не таю!
Да потому, что отныне уже ничего не будет. Все кончено. Он
остался в России, охваченной страшной для него, беспощадной ре-
волюцией. Она — княжна — уже где-то далеко, во Франции, на
берегу «зеленого Бискайского залива меж белых платьев и панам».
И потом вместо «передай» — это изысканное, великосветское:
«скажи».
«Скажи поклоны князю и княгине».
В этих стихах я ощутил тогда нечто трагическое. Отчаяние.
Ужас. Покорность. Такие стихи могли быть написаны в ночь перед
казнью.
1 Стихотворение напечатано в Собрании сочинений И. А. Бунина в 9-ти
томах (т. 8, 1967, с. 29).
317
Валентин Катаев
Мы спустились по Ланжероновской мимо городского театра,
мимо газона с гербом города Одессы, составленного из высажен-
ных здесь цветов, миновали античный портик Исторического му-
зея, городскую думу, знаменитую чугунную пушку на ступенчатом
деревянном лафете. Затем не торопясь пошли по Николаевскому
бульвару от памятника Пушкину по направлению памятника дюку
де Ришелье с чугунной бомбой в цоколе и рукой, протянутой в мор-
скую даль, в «свободную стихию».
Дворец возле Лондонской гостиницы был занят немецким шта-
бом, на подъезде стояли парные часовые в глубоких серо-стальных
касках, высоко поперек бульвара висело резко-желтое — я бы ска-
зал, осино-желтого цвета — полотнище с резко-черной готической
немецкой надписью, и Бунин, приостановившись, прочел своими
дальнозоркими глазами орла: «Автомобилей лангзам фарен!», что
значило приказание: «Автомобилям ехать медленно!»
Два или три австрийских офицера с саблями в никелированных
ножнах стояли возле штаба, читая выставленные в рамках под сет-
ками пространные машинописные оперативные сводки за подпи-
сью фельдмаршала Людендорфа, размноженные на ротаторе.
Было странно мне, русскому офицеру, георгиевскому кавале-
ру, идти по русскому городу, занятому неприятельской армией,
рядом с русским академиком, знаменитым писателем, который доб-
ровольно бежал сюда из Советской России, поддавшись общей па-
нике и спасаясь неизвестно от чего на оккупированном юге, в ка-
кой-то выдуманной немцами украинской державе, которой правил
никому не известный до сих пор гетман Скоропадский — личность
почти опереточная, — генерал или, может быть, даже полковник
бывшей царской армии.
— Когда же мы с вами виделись в последний раз? — спросил
Бунин.
— В июле четырнадцатого.
— Июль четырнадцатого, — задумчиво сказал он. — Четыре
года. Война. Революция. Целая вечность.
— Тогда я к вам приехал на дачу, но вас уже не застал.
— Да, я уехал в Москву на другой день после объявления вой-
ны. С большим трудом выбрался. Все было забито воинскими эше-
лонами. Опасался Румынии, турецкого флота...
Мы помолчали.
318
Трава забвения
Бунин быстро шел, выставив вперед бородку, и, вертя жилис-
той шеей, зорко осматривался по сторонам, как бы желая крепко-
накрепко запомнить, а затем точнейшим образом где-нибудь опи-
сать все, что было вокруг: пятнисто-фисташковые стволы столет-
них платанов, замерший порт внизу под бульваром, длинный штаб-
ной немецкий автомобиль «бенц» серо-стального цвета, поворачи-
вающий по асфальту за угол мимо постового — обыкновенного
русского солдата с круглой чиновничьей кокардочкой на фуражке,
украшенной каким-то странным трезубцем, что должно было обо-
значать принадлежность солдата к так называемой «державной
варте» гетмана Скоропадского.
Полосатые тенты хорошо знакомых фруктовых магазинчиков
на Екатерининской площади, где лубяные корзиночки с первой
клубникой — крупной и сухой — и почти черной или бледно-розо-
вой черешней, в зеркальных ягодах которой отражалось уже почти
летнее солнце.
В решительно сжатых челюстях и напряженно собранном лице
своего учителя я угадывал хорошо скрытое смущение, даже расте-
рянность. Я узнал, что он приехал с женой, остановился в городе у
художника Буковецкого, но на днях переезжает на дачу, куда и при-
гласил меня наведаться.
Так началось мое двухлетнее общение с Буниным до того дня,
когда он наконец окончательно и навсегда покинул родину.
Опять дача за 16-й станцией. Но на этот раз не дача Ковалевс-
кого, где я впервые увидел его. А другая. Не доезжая до Ковалевс-
кой, по правую руку от трамвайной линии. Более степная, чем при-
морская. Но такая же типичная большефонтанская дача — ракуш-
никовый дом под черепицей — с ночной красавицей на клумбе, с
розами, персидской сиренью и туями, сухими, пыльными, почти
черными, с голубенькими скипидарно-мясистыми шишечками на
слоисто-кружевных ветках, в глубине которых всегда мутно беле-
ла паутина, с открытой верандой, так густо заросшей диким виног-
радом, что когда вы после сияния знойного степного дня входите
по горячим каменным ступеням на эту террасу, то вас сперва ос-
лепляет темнота, а потом в золотистом сумраке вырисовывается
обеденный стол, покрытый цветной клеенкой с телесно-розовыми
разводами пролитого какао, по которым ползают осы.
579
Валентин Катаев
Примерно на такой же веранде я впервые увидел жену Бунина —
Веру Николаевну Муромцеву, молодую красивую женщину — не
даму, а именно женщину,— высокую, с лицом камеи, гладко при-
чесанную блондинку с узлом волос, сползающих на шею, голубог-
лазую, даже, вернее, голубоокую, одетую, как курсистка, московс-
кую неяркую красавицу из той интеллигентной профессорской сре-
ды, которая казалась мне всегда еще более недосягаемой, чем, на-
пример, толстый журнал в кирпичной обложке со славянской вя-
зью названия — «Вестник Европы», выходивший под редакцией
профессора с многозначительной, как бы чрезвычайно научной
фамилией Овсянико-Куликовский.
Отвлеченно я понимал, что Вера Николаевна красива, но она
была не в моем вкусе: крупные ноги в туфлях на пуговицах, длин-
новатый нос античной богини — Деметры, например, — доброде-
тельна, а главное, жена Бунина, кажется, даже не венчанная, а на
московский либеральный лад — гражданская, о чем в своей авто-
биографической заметке Бунин, уже, кажется, женатый раньше,
писал, что с такого-то года «жизнь со мной делит В. Н. Муромце-
ва». Она была родной племянницей председателя I Государствен-
ной думы, крупнейшего буржуазного политического деятеля кадет-
ской Москвы Муромцева, вдохновителя и организатора знамени-
того «Выборгского воззвания».
Теперь они — Бунин и Вера Николаевна, — бежав от больше-
виков, как тогда выражались — «из Совдепии», сидели на даче вме-
сте с другими московскими беженцами, дожидаясь того времени,
когда Советская власть наконец лопнет и можно будет вернуться
восвояси.
Я стал у них настолько частым гостем, что Бунин, не стесняясь
меня, бывало, ссорился с Верой Николаевной на московский лад.
— Вера, ты сущая дура! — раздраженно кричал Бунин.
А она, глядя на своего повелителя покорно влюбленными голу-
быми глазами ангела, говорила со стоном:
— Иоанн, умоляю, не будь таким нестерпимо грубым. — Она
сплетала и расплетала длинные голубоватые пальцы. — Не безум-
ствуй! Что подумает о нас молодой поэт? Ему может показаться,
что ты меня не уважаешь.
Помню, меня чрезвычайно удивило это манерное «Иоанн» при-
менительно к Бунину. Но скоро я понял, что это вполне в духе
Москвы того времени, где было весьма в моде увлечение русской
320
Трава забвения
стариной. Называть своего мужа вместо Иван Иоанн вполне соот-
ветствовало московскому стилю и, может быть, отчасти намекало
на Иоанна Грозного с его сухим, желчным лицом, бородкой, се-
мью женами и по-царски прищуренными, соколиными глазами.
Во всяком случае, было очевидно, что Вера Николаевна испы-
тывала перед своим повелителем — в общем-то, совсем не похо-
жим на Ивана Грозного — влюбленный трепет, может быть даже
преклонение верноподданной.
До этой древнерусской моды она, кажется, называла Бунина на
польский манер: Ян.
Я приносил Учителю все новые и новые стихи и рассказы.
— Обрати внимание, Вера, — говорил Бунин, держа в руке мои
сочинения и кивая на меня головой, - как и все начинающие, он
воображает, что литература принесет ему славу, деньги, роскош-
ную жизнь. Признайтесь, милостивсдарь, — обращался он уже пря-
мо ко мне, — что вы мечтаете о своих портретах в журналах и газе-
тах, похвальных отзывах в прессе, подумываете о собственной даче
в Финляндии, о текущем счете в «Лионском кредите», о красавице
жене, об автомобиле! Обрати внимание, Вера, как он покраснел.
Сейчас будет врать, что ничего этого не желает, а желает только
одного — чистого искусства. Так вот что я вам скажу, милостивый
государь: не воображайте, что все знаменитые писатели непремен-
но богаты. Прежде чем добиться более или менее обеспеченного —
весьма скромного, весьма скромного! — существования, почти все
они испытывают ужасающую бедность, почти нищенствуют. Не
верите? Так вот: скажите мне, как вы себе представляете, напри-
мер, Куприна? Знаменитый писатель, не так ли? Всюду издается,
имеет громадное имя, кумир читающей публики. Согласны?
— О, конечно.
— Так вот-с, позвольте вам сказать, что у этого знаменитого
писателя Куприна случались в жизни месяцы, когда в кармане не
было трех копеек. И не в переносном смысле, а в самом букваль-
ном: трех медных копеек.
Бунин так выразительно произнес эти слова, что я как бы воо-
чию увидел на его протянутой ко мне ладони медную монету с по-
черневшим орлом — царские три копейки, которые тогда уже исчез-
ли из обращения, как, впрочем, и вся царская разменная монета, за-
мененная почтовыми марками — синими десятикопеечными и зеле-
ными двадцатикопеечными и странными бумажными желтыми
полтинниками, выпущенными одесской городской управой с гербом
321
Валентин Катаев
города — в виде геральдического щита с черным якорем; так что в
портмоне вместо мелочи носили все эти потертые бумажки.
Бунин уносил мои рукописи к себе в комнату, а затем через не-
которое время возвращался с ними обратно на террасу, говоря:
— Ну что ж. Продолжайте. Кое-что есть, но надо работать и
работать.
Или что-нибудь подобное.
Дома я внимательно изучал следы, оставленные его карандашом
или ногтем: легкие подчеркивания, нотабене, галочки, птички, вос-
клицательные знаки, — и ломал себе голову над их значением.
«Здесь прошелся загадки таинственный ноготь...»
С нетерпением, доводящим меня почти до подлинного безумия,
ждал я следующего свидания.
Утром нельзя было являться, так как он работал. Я приезжал
из города после обеда, перед вечером. А иногда, если у меня не было
марок на трамвай, то приходил пешком, отмахав по пыльной Боль-
шефонтанской дороге верст пятнадцать вдоль дач, маяков, стан-
ций, время от времени останавливаясь и любуясь открытым морем
с белоснежными барашками волн, откуда дул такой чистый и та-
кой широкий ветер!
А солнце садилось в степи, и тени моих шагающих ног в сапо-
гах и галифе — длинные, как будто бы я шел на ходулях, — дости-
гали обрыва с бахромой полыни на краю и там ломались, так что
тень моего туловища с головой в измятой фронтовой фуражке как
бы проваливалась в пропасть и летала в ней, подобно астральному
телу, лишь иногда материализуясь в виде маленького отчетливого
силуэта, скользящего по прибрежной гальке или же по мутно-зеле-
ной волне, свернутой как тугоплавкая стеклянная труба, вдруг раз-
летающаяся вдребезги среди скал.
С упорством маньяка я думал о Бунине, о его новых стихах и
прозе, привезенных из Советской России, из таинственной револю-
ционной Москвы.
Это был какой-то другой, еще неизвестный мне Бунин, новый,
совсем не тот, которого я знал вдоль и поперек по его собранию
сочинений, вышедшему приложением к «Ниве» во время войны, в
желтых обложках с красивой виньеткой, составленной из множе-
ства опадающих листьев.
322
Трава забвения
Он все еще — видимо — воспринимался как певец осеннего увя-
дания, автор «Листопада», которым я не уставал восхищаться.
«Лес, точно терем расписной, лиловый, золотой, багряный, ве-
селой, пестрою стеной стоит над светлою поляной...»
Эта совсем небольшая описательная поэма, подобно тому как
«Евгений Онегин» считался энциклопедией русской жизни, каза-
лась мне энциклопедией осенних картин всей русской поэзии от
Державина до Фета и Полонского.
Быть может, здесь и не было ничего нового, но «Листопад» как
бы блестяще, исчерпывающе завершал целую поэтическую эпоху.
Каждый его стих вызывал ряд дорогих для всякого русского чело-
века ассоциаций.
«...И Осень тихою вдовой вступает в пестрый терем свой...», «...и
месяц медленно встает. Все тени сделал он короче, прозрачный дым
навел на лес и вот уж смотрит прямо в очи с туманной высоты небес».
В этом месте мне всегда приходило на память пушкинское: «Как
привидение, за рощею сосновой луна туманная взошла».
Строки «Трубят рога в полях далеких; звенит их медный пере-
лив» — вызывали в воображении «Графа Нулина».
И все же это было оригинальное, чисто бунинское:
«...И в горностаевом шугае, умывши бледное лицо, последний
день в лесу встречая, выходит Осень на крыльцо...».
Затем — великолепное завершение:
«...И будут в небе голубом сиять чертоги ледяные и хрусталем и
серебром. А в ночь, меж белых их разводов, взойдут огни небесных
сводов, заблещет звездный щит Стожар — в тот час, когда среди
молчанья морозный светится пожар. Расцвет Полярного Сиянья!»
Было нечто многозначительное в том, что слово «Осень» писа-
лось с большой буквы, как имя собственное. Тогда это мне чрезвы-
чайно нравилось. Теперь же представляется манерным. Но все рав-
но — стихи были прекрасны.
В первых своих книгах Бунин еще находился в плену традици-
онно-народнических представлений о своей родине как о стране
нищей, смиренной, убогой.
«Я не люблю, о Русь, твоей несмелой, тысячелетней, рабской
нищеты. Но этот крест, но этот ковшик белый... Смиренные, роди-
мые черты!»
Его еще тогда умиляла нищая Россия, как умиляла она и друго-
го поэта, его современника:
323
Валентин Катаев
«Россия, нищая Россия, мне избы серые твои, твои мне песни
ветровые — как слезы первые любви!»
Теперь же, в последней книжке Бунина, изданной в России, в
десятом томе собрания его сочинений еще неизвестного у нас пет-
роградского издательства «Парус», 1918 год, я прочел стихотворе-
ние «Архистратиг», где Русь представлялась Бунину уже совсем,
совсем другой.
«Архистратиг средневековый, написанный века тому назад на
церковке одноголовой, был тонконог, весь в стали и крылат... Кто
знал его? Но вот совсем недавно открыт и он, по прихоти тщеслав-
ной столичных мод, — в журнале дорогом изображен на диво, и о
нем теперь толкуют мистики, эстеты, богоискатели, девицы и по-
эты. Их сытые, болтливые уста пророчат Руси быть архистрати-
гом, кощунствуют о рубище Христа и умиляются — по книгам, —
как Русь смиренна и проста».
Эти стихи Бунин написал, кажется, в шестнадцатом году, про-
рочески ощущая приближение страшной для него революции, с
которой он не мог примириться до самой своей смерти.
Потом, уже в эмиграции, в конце жизни, Бунин вычеркнул ми-
стиков, богоискателей, поэтов, эстетов; вычеркнул «их сытые, бол-
тливые уста». Но я не признаю этой самоцензуры. Что написано —
написано. Слово не воробей.
Так некогда передо мной открылся новый Бунин, как бы выхо-
дец из потустороннего древнерусского мира — жестокого, фантас-
тического, ни на что не похожего и вместе с тем глубоко родного,
национального, — мира наших пращуров, создававших Русь по сво-
ему образу и подобию, со всем ее чудовищным смешением языческо-
го и христианского, древнеславянского и угро-финского, варяжско-
го, византийского, татарского — жестокого, кровавого, гениально-
самобытного! — царство, нисколько не похожее на ту «древнюю
Русь», которую мы привыкли себе представлять, читая в младших
классах школы жалкий, тоненький учебник русской истории.
Достаточно перечислить одни лишь названия бунинских сти-
хотворений того времени: «Орда», «Шестикрылый», «Скоморохи»,
«Казнь», «Чернец», «Матвей Прозорливый», — чтобы понять, что
делалось тогда в душе Бунина.
324
Трава забвения
«Алел ты в зареве Батыя — и потемнел твой жуткий взор. Ты
крылья рыже-золотые в священном трепете простер. Узрел ты Гроз-
ного-юрода монашеский истертый шлык — и навсегда в изгибах
свода застыл твой большеглазый лик».
До сих пор меня тягостно волнуют косноязычные строчки Бу-
нина того периода:
«Бысть некая зима всех зим иных лютейше паче»... «Все лицо
его тугое смехом сморщилось, корешки зубов из рота зачсрнели-
ся»... «Туманно утро красное, туманно... Точите нож, мочите со-
лью кнут!.. Давай, мужик, лицо умыть, сапог обуть, кафтан надеть,
веди меня, вали под нож в единый мах — не то держись: зубами
всех заем, не оторвут!»... «Князь Всеслав в железы был закован»...
«И тьма и хлад в моей пещере... Одежды ветхи... Сплю в гробу... О
Боже! Дай опору вере и укрепи мя на борьбу!»
Если стихи поэта есть некоторое подобие его души — а это,
несомненно, так, в том случае, конечно, что поэт подлинный, — то
душа моего Бунина, того Бунина, к которому я шагал вдоль боль-
шефонтанского берега, корчилась в адском пламени, и если Бунин
не стонал, то лишь потому, что все-таки еще надеялся на близкий
конец революции.
Между тем жизнь шла своим чередом, и временами даже начина-
ло казаться, что ничего особенного не произошло: просто люди по
примеру прошлых годов приехали на юг провести лето на Одесском
побережье — не беженцы, не эмигранты, а обыкновенные дачники
со всеми своими синими эмалированными кастрюльками, керосин-
ками «грэц», купальными чепчиками, велосипедами, сандалиями
«скороход», крокетом... Быть может, их, этих дачников, было гораз-
до больше, чем обычно, но и это не вызывало особой тревоги: про-
сто удачное лето, хорошая погода и, как писалось в «Одесском лис-
тке», «большой наплыв дачников, курортный сезон в разгаре», так
что одну дачу занимали две или даже три приезжие семьи.
Бунины, например, делили дачу с одной богатой толстой дамой,
писательницей, только что впервые напечатавшейся в «Вестнике
Европы», что по тому времени было равносильно «вхождению в
большую литературу». Дама охотно потеснилась со всем своим се-
мейством — маленькой пухленькой дочкой и ничем не замечатель-
ным, но вполне корректным состоятельным чиновником-мужем —
и уступила две комнаты с верандой Бунину, слава которого за пос-
ледние годы заметно выросла. Теперь он был не только поэтом оди-
325
Валентин Катаев
ночества, певцом русской деревни и оскудения дворянства, но также
автором поразительных по силе и новизне рассказов «Господин из
Сан-Франциско», «Сны Чанга», «Легкое дыхание», которые сразу
же сделали его едва ли не первым русским прозаиком.
Даже мои друзья — молодые и не очень молодые одесские по-
эты — в один прекрасный день, как по команде, признали его не-
пререкаемым авторитетом: «Нива» дала своим приложением сочи-
нения Бунина, что сразу же сделало его классиком.
Бунин имел вид дачника, но не банального дачника-провинци-
ала в соломенной шляпе, рубашке «апаш» и парусиновых туфлях,
Бунин был дачник столичный, изысканно-интеллигентный, в до-
рогих летних сандалиях, заграничных носках, в просторной, хоро-
шо выглаженной холщовой рубахе с отложным воротником, со
сложенным вдвое стальным пенсне в маленьком наружном карман-
чике, подпоясанный не пошлым шелковым шнуром с потрепанны-
ми кистями, — как, например, у моего папы — а простым, но тоже,
видать, очень недешевым кожаным поясом, за который он иногда,
несколько по-толстовски, засовывал руки; шляпу не носил, а уж
если особенно сильно припекало, то вдруг надевал превосходней-
шую настоящую панаму, привезенную из дальних стран, или по-
лотняный картуз из числа тех, которые летом носили Фет, Полон-
ский, а может быть, даже и сам Лев Толстой.
Вижу большое общество на дачной веранде. В сущности, не
вижу, а заставляю себя увидеть, как бы шаря впотьмах вокруг та-
инственного механизма памяти и наугад касаясь грубыми пальца-
ми самых его сокровенных узлов.
Все эти люди — беженцы из Советской России: именитые адво-
каты, врачи, литераторы, даже, кажется, сам академик Овсянико-
Куликовский, знаменитый автор «Психологии творчества», статей
о Тургеневе, редактор того самого недосягаемого, почтеннейшего
«Вестника Европы», где еще совсем недавно был напечатан рас-
сказик толстой дамы, уступившей полдачи Буниным. Теперь она
уже как следует, полностью «вошла в русскую литературу» и чув-
ствовала себя в ней прекрасно.
Я, например, еще не вошел, а она уже вошла!
Она была не только толстая. Она была мощная, могучая. Ще-
кастая. С круглыми мускулами по сторонам небольшого ротика. С
326
Трава забвения
твердым яблочком подбородка. Черноволосая, чернобровая, с ка-
леными щеками, властная и в то же время так мило, чисто по-жен-
ски млеющая между двумя знаменитыми академиками.
Нет, никогда еще в Одессе не съезжалось такое блестящее об-
щество, правда — беженцы, политические эмигранты, отщепенцы,
но все-таки!..
А впрочем, кто знает, кто знает.
Бунин в прекрасном, несколько саркастическом настроении. Он
искоса смотрит на могучую даму, как бы прислушиваясь к шелко-
вому треску ее корсета. Можно подумать, что он собирается тут
же, не сходя с места, ее описать. Но описать не вообще, а одним
штрихом. Сразу видно, что он ищет этот единственный, совершен-
но точный штрих, и я вместе с тем понимаю, что он втайне дает мне
литературный урок.
Затем по его лицу я вижу, что он нашел необходимый штрих и
что его находка драгоценна и единственна. Он делает рукой лег-
кий жест, как будто бы издали проводит вокруг лица толстой дамы
магический музыкальный овал.
Все замирают, ожидая, что он скажет.
— Так-с, — говорит он, делая указательным пальцем в вообра-
жаемом овале две запятушки кончиками вверх, в разные стороны.
— Вам, Елена Васильевна, не хватает маленьких черных усиков, и
вы — вылитый... Петр Великий.
И вдруг мы все увидели лицо Петра.
Дама багрово краснеет, не зная, как отнестись к этому сравне-
нию; с одной стороны, в ее лице найдено нечто царское, и это хоро-
шо — в особенности принимая во внимание смутное революцион-
ное время, — с другой стороны, нечто мужское, и это плохо. Впро-
чем, главное заключается в том, что ее «описал» знаменитый Бу-
нин в присутствии знаменитого Овсянико-Куликовского, и это ре-
шает все сомнения.
Она по-дамски и в то же время по-царски улыбается Бунину,
хотя на всякий случай грозит ему пальчиком:
— Ах, Иван Алексеевич, Иван Алексеевич, зачем вы мне делае-
те публично такие комплименты!
Мотаю себе на ус, обобщая бунинскую находку: «дамское лицо
Петра».
327
Валентин Катаев
Однажды и я попал в поле его дьявольского зрения. Он вдруг
посмотрел на меня, нарисовал указательным пальцем в воздухе на
уровне моей головы какие-то замысловатые знаки, затем сказал:
— Вера, обрати внимание: у него совершенно волчьи уши. И
вообще, милсдарь, — обратился он ко мне строго, — в вас есть
нечто весьма волчье.
...А у самого Бунина тоже были волчьи уши, что я заметил еще
раньше!
Грустный золотистый день в конце лета. Мы провели его вдво-
ем, одни в опустевшей даче: соседи переехали в город, а Вера Ни-
колаевна отправилась на трамвае в город на Привоз за продукта-
ми, добывать которые становилось все труднее и труднее.
Накануне я принес Бунину — по его требованию — все мною
до сих пор написанное: штук тридцать стихотворений и несколько
рассказов, частью рукописных, частью в виде газетных и журналь-
ных вырезок, налепленных клейстером на листы канцелярской бу-
маги. Получился довольно внушительный сверток.
— Приходите завтра утром, поговорим, — сказал Бунин.
Я пришел и сел на ступеньки, ожидая, когда он выйдет из ком-
нат. Он вышел и сел рядом со мной. Впервые я видел его таким
тихим, задумчивым. Он довольно долго молчал, а затем сказал —
неторопливо, сосредоточенно — слова, которые я не могу забыть
до сих пор, прибавив:
— Я своих слов на ветер не бросаю.
Я не смел верить своим ушам. Мне казалось, что все происхо-
дящее со мной — нереально. А он, немного помолчав, наклонил
голову и, пристально рассматривая маленькую морскую раковин-
ку среди гравия, вдруг стал говорить какие-то еще неизвестные мне
стихи. Я никогда до сих пор не слышал, как он читает свои стихи.
Он их произносил, как бы разговаривая с самим собой, бормоча и
глубоко вздыхая во время пауз или цезур:
— «Настанет Ночь моя, Ночь долгая, немая. Тогда велит Гос-
подь, творящий чудеса, Светилу новому взойти на небеса. Сияй,
сияй, Луна, все выше поднимая свой Солнцем данный лик. Да бу-
дет миру весть, что День мой догорел, но след мой в мире есть».
И прочел еще другое стихотворение:
328
Трава забвения
— «Звездами вышит парус мой, высокий, белый и тугой, лик
Богоматери меж них сияет, благостен и тих. И что мне в том, что
берега уже уходят от меня! Душа полна, душа строга — и тонко
светятся рога младой луны в закате дня».
День этот понял я как день моего посвящения в ученики, даже —
быть может — подмастерья.
Память не сохранила подробностей нашей беседы. Может быть,
этой беседы вообще не было. Было долгое молчание. Был груст-
ный золотистый осенний день, штиль в море и в небе — белая, как
облачко, дневная неполная луна.
Рядом со мной на ступеньках сидел в полотняной блузе совсем
не тот Бунин — неприятно-желчный, сухой, высокомерный — ка-
ким его считали окружающие. В этот день передо мной как бы на
миг приоткрылась его душа — грустная, очень одинокая, легко
ранимая, независимая, бесстрашная и вместе с тем до удивления
нежная.
Я был поражен, что этот самый Бунин, счастливчик и баловень
судьбы — как мне тогда казалось, — так глубоко не удовлетворен
своим положением в литературе, вернее своим положением среди
современных ему писателей.
В самом деле: широкому кругу читателей он был мало заметен
среди шумной толпы — как он с горечью выразился — «литератур-
ного базара». Его затмевали звезды первой величины, чьи имена
были на устах у всех: Короленко, Куприн, Горький, Леонид Анд-
реев, Мережковский, Федор Сологуб — и множество других «вла-
стителей дум».
Он не был властителем дум.
В поэзии царили Александр Блок, Бальмонт, Брюсов, Зинаида
Гиппиус, Гумилев, Ахматова, наконец — хотели этого или не хоте-
ли — Игорь Северянин, чье имя знали не только все гимназисты,
студенты, курсистки, молодые офицеры, но даже многие приказчи-
ки, фельдшерицы, коммивояжеры, юнкера, не имевшие в то же вре-
мя понятия, что существует такой русский писатель: Иван Бунин.
Бунина знали и ценили — до последнего времени — весьма не-
многие истинные знатоки и любители русской литературы, пони-
мавшие, что он пишет сейчас намного лучше всех современных
писателей. Критика — особенно в начале его литературной дея-
тельности — писала о Бунине редко, мало, так как его произведе-
ния не давали материала для «проблемных» статей или повода для
329
Валентин Катаев
литературного скандальчика. По этой же причине имя его не упо-
миналось на афишах публичных лекций и диспутов, где царил низ-
копробный Арцыбашев со своими половыми проблемами.
Он прямо не говорил мне всего этого, но именно такие мысли
сквозили в его отрывистых замечаниях относительно современной
литературы, полных яда и сарказма.
Можно было сделать заключение, что из всей современной рус-
ской литературы он безоговорочно признает выше себя только Льва
Толстого. Чехова же считает, так сказать, писателем своего уров-
ня, может быть, даже немного выше... но ненамного. А остальные...
Что же остальные? Куприн талантлив, даже очень, но зачастую не-
ряшлив. О Леониде Андрееве хорошо сказал Толстой: «Он пугает,
а мне не страшно». Горький, Короленко, в сущности, не художни-
ки, а публицисты, что нисколько не умаляет их большие таланты,
но... настоящая поэзия выродилась. Бальмонт, Брюсов, Белый —
не более чем московская доморощенная декадентщина, помесь
французского с нижегородским, «о, закрой свои бледные ноги»,
«хочу быть дерзким, хочу быть смелым, хочу одежды с тебя со-
рвать», «хохотал грубым басом, в небеса запускал ананасом...» и
прочий вздор; Ахматова — провинциальная барышня, попавшая в
столицу; Александр Блок — выдуманная, книжная немецкая по-
эзия; об лакейских «поэзах» Игоря Северянина — придумали же
такое омерзительное слово! — и говорить нечего; а футуристы —
просто уголовные типы, беглые каторжники...
В общем, Бунин повторял, только немного другими словами,
примерно то же самое, что он за несколько лет до того сказал в
речи на юбилее «Русских ведомостей»:
«...Чего только не проделывали мы с нашей литературой за пос-
ледние годы, чему только не подражали мы, чего только не имити-
ровали, каких стилей и эпох не брали, каким богам не поклоня-
лись! Буквально каждая зима приносила нам нового кумира. Мы
пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и порногра-
фию — называвшуюся разрешением «проблемы пола», и богобор-
чество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и
Диониса, и Аполлона, и «пролеты в вечность», и садизм, и снобизм,
и «приятие мира», и «неприятие мира», и лубочные подделки под
русский стиль, и адамизм, и акмеизм — и дошли до самого плоско-
го хулиганства, называемого нелепым словом «футуризм». Это ли
не Вальпургиева ночь!»
330
Трава забвения
Примерно эти и подобные им мысли высказывал Бунин, бесе-
дуя со мной на ступенях веранды.
Был он при этом как-то необычно тих, задумчив, углубленно-
строг и в то же время горестно-нежен, как человек, одиноко пере-
живающий какую-то непоправимую душевную утрату.
...Так себя чувствует человек, потерявший много крови...
Я думаю, это было чувство утраты родины.
Наступило время обеда, Вера Николаевна все еще не возврати-
лась. Тогда Бунин, заговорщицки поманив меня пальцем, пошел на
цыпочках, воровской походкой через всю дачу в кухню, откуда —
пошаркав там какой-то металлической посудой — вскоре вернулся
с холодными голубцами на сковородке, кастрюлей с компотом и
большой краюхой ситного хлеба под мышкой. Все это он расста-
вил на обеденном столе и молвил повелительно:
— Садитесь.
Я еще никогда не ел у Буниных. Они не отличались хлебосоль-
ством, были скуповаты. По-моему, они даже не держали кухарку, а
столовались у соседей, куда иногда за компанию затаскивали и меня
пить чай или ужинать в большой компании московских беженцев,
где я познакомился с некоторыми известными людьми. Тут Бунин,
не стесняясь, наваливал мне на тарелку всякой еды и приговаривал:
— Вы не стесняйтесь. Я знаю — у вас волчий аппетит. Ешьте.
Питайтесь. Ваш молодой организм требует много пищи. Поэзия и
молоденькие барышни ежедневно истощают вас. Не отрицайте. Я
сам был молод, знаю!
Если же за столом было вино, купленное в складчину, то Бунин
забирал в полное свое распоряжение одну бутылку красного удель-
ного, а остальное — как хотят. Меня же, как самого младшего, он
назначал председателем стола и виночерпием, так что я, прежде
чем, например, подружиться с Алексеем Толстым, налил ему не один
стакан вина.
Но вернемся к голубцам.
Их было на сковородке четыре штуки — золотистых, немного
пригоревших, застывших в сале, — и Бунин, надев пенсне, разде-
лил их поровну: два побольше, покосившись на меня, положил на
тарелку себе, а два поменьше оставил мне.
— Ешьте, не стесняйтесь. Я знаю, вы постоянно испытываете
дьявольский аппетит, особенно в гостях.
331
Валентин Катаев
— Что скажет Вера Николаевна! — воскликнул я.
— А пусть не опаздывает. Впрочем, мы с вами сейчас распра-
вимся со всем этим на скорую холостяцкую руку, затем отнесем
посуду на кухню — и концы в воду.
В то время я действительно беспрерывно испытывал дьяволь-
ский голод и, навалившись на аппетитные капустные голубцы, в
один миг, грубо, по-солдатски расправился с ними, заметив про себя,
что и моего учителя тоже никак нельзя упрекнуть в отсутствии ап-
петита: когда он ел, его бородка плотоядно двигалась и по сухой
шее проходили легкие судороги наслаждения, как бы сопровождая
каждый кусок холодных голубцов к месту назначения.
Когда же дело дошло до компота, он сказал, облизывая усы:
— Не будем пачкать глубоких тарелок. Рекомендую прямо так...
Мы быстро съели компот прямо из кастрюли, причем педан-
тичный Бунин предварительно разделил ложкой — строго поров-
ну — густое, разбухшее варево из самых разнообразных фруктов
— абрикосов, слив, вишен, зеленых яблок, ранних груш и прочего,
строгим голосом потребовав от меня, чтобы я не заезжал за демар-
кационную линию, хотя она имела скорее символическое значение.
Мы дружно, в две ложки, навалились на компот, стараясь пере-
гнать друг друга, а потом еще долго макали куски ситника в гус-
тую жижу, и вылизывали божественно кисло-сладкие остатки, где
попадались скользкие сливовые шкурки.
Не знаю почему, но именно этот компот как-то нас особенно
сблизил, мы взяли с собой в сад оставшиеся абрикосовые косточки
и, сидя все на тех же ступенях, разбивали их кирпичом, и, как дети,
ели нежные белые зерна, покрытые жесткой кожурой...
Я засиделся до позднего вечера, даже, собственно говоря, до
ночи, пропустив последний трамвай; Бунин пошел меня немного
проводить, и мы еще долго ходили туда и назад вдоль Большефон-
танского шоссе по трамвайным рельсам, мимо дачи, садились на
скамейку у калитки, и он вдруг начинал меня экзаменовать:
— Перед нами ночь. Как вы опишите ее в нескольких словах,
но так чтобы она была именно эта, не какая-нибудь другая ночь?
Видите, как много вокруг нас всего, — он сделал кругообразное
движение своей сухой породистой головой, — а надобно выбрать
только самое необходимое, как говорят: типичное. Ну?
Вокруг нас было действительно «много всего».
332
Трава забвения
Редкие звезды, ослабленные желтоватым светом луны. Теплый
степной ветерок. Силуэты акаций. Ограды дач. Звуки перепелов.
Тишина. Далекий лай собак. Время от времени крик ослика. Се-
ребристо-пыльная полынь, ее неповторимый ночной запах. Блеск
трамвайных рельсов, как бы скользящий вдаль и там поворачива-
ющий и гаснущий среди угольной темноты. Шорох кошки, а мо-
жет быть, и ежика в пыльных кустах шиповника. Погашенный маяк.
Да мало ли чего еще!
Мы сели на скамеечку, и, пока я с мучительным напряжением
отбирал самые что ни на есть необходимые подробности, Бунин
вдруг глухо забормотал какие-то стихи. Это был Фет:
— «...то блеск замороженной дали, то запах фиалки ночной...»
Он глубоко, горестно-покорно вздохнул, как бы прислушива-
ясь и желая понять смысл этих стихов, и снова пробормотал:
— «...то мельница, то соловей».
Он повернул ко мне свое узкое внизу лицо, поднял его к небу, и
я увидел написанное на нем восхищение.
— «То мельница, то соловей», — повторил он. — Вы понимае-
те, как это прекрасно? Лучше уже не скажешь! Он сидит ночью один,
весь во власти охватившей его душу любви — единственной, не-
повторимой любви... сидит, окруженный запахами, звуками, каки-
ми-то неопределенными зрительными образами, — и его внимание
не в силах сосредоточиться на чем-нибудь одном: то его полнос-
тью поглощает блеск замороженной дали; то вдруг он ничего не
ощущает вокруг, кроме запаха ночной фиалки; то он слышит мель-
ницу, заглушающую соловья; то — соловья, заглушающего мель-
ницу; и все это — одна всепоглощающая любовь. «Мой ангел, мой
ангел далекий, зачем я так сильно люблю», — глухо, почти с отча-
янием проговорил Бунин заключительную строчку.
Кто вернет мне эту ночь!
— Ну, так как же вы, милстивсдарь, опишете все это? — бод-
рым голосом сказал Бунин.
— Я бы описал так, — ответил я, — черный силуэт трамвайно-
го столба с перекладиной в виде коромысла наверху и рядом яркая
луна. Все.
— Молодец, — сказал Бунин, — именно так и надо, — и снова
глухо забормотал стихи одно за другим, не делая между ними пауз
333
Валентин Катаев
и не оттеняя строф, из цикла «К Офелии» того же Фета: — «Офелия
гибла, и пела, и пела, сплетая венки; с цветами, венками и песнью
на дно опускалась реки... Ах, много по жизни мелькнуло, — с глу-
боким вздохом прошептал Бунин, — дней светлых безумной тоски,
и счастье давно потонуло, лишь песни плывут да венки...»
Такие слова, как «дней светлых безумной тоски», он старался
как бы совсем не произносить, «пробросить», и я понял, что он стес-
няется за Фета, а самое главное для него: «лишь песни плывут да
венки». Эту строчку он проговорил с таким глубоким чувством,
сделал такой плавный и бессильный жест рукой, как бы провожая
эти песни и венки, уплывающие куда-то по реке времени в невоз-
вратимую даль.
Вслед за этим, без перерыва, он стал пускать вдаль уже свои
собственные венки и песни, совершенно новые, которых я до сих
пор не знал, иные из них, может быть, лишь сегодня написанные:
— «...Этой краткой жизни вечным измененьем буду неустанно уте-
шаться я, — этим ранним солнцем, дымом над селеньем, в алом парке
листьев медленным паденьем и тобой, знакомая, старая скамья. Буду-
щим поэтам, для меня безвестным, бог оставит тайну — память обо
мне: стану их мечтами, стану бестелесным, смерти недоступным —
призраком чудесным в этом парке алом, в этой тишине...»
«Звезда дрожит среди вселенной... Чьи руки дивные несут ка-
кой-то влагой драгоценной столь переполненный сосуд? Звездой
пылающей, потиром земных скорбей, небесных слез, зачем, о гос-
поди, над миром ты бытие мое вознес?»
Он говорил таинственно, как бы желая внушить мне какую-то
великую сладчайшую истину, только что, вот сию секунду, открыв-
шуюся ему.
— «...В дачном кресле, — таинственно шептал он, — ночью, на
балконе... Моря колыбельный шум... Будь доверчив, кроток и спо-
коен, отдохни от дум. Ветер приходящий, уходящий, веющий без-
брежностью морской... Есть ли тот, кто этой дачи спящей сторо-
жит покой? Есть ли тот, кто должной мерой мерит наши знанья,
судьбы и года? Если сердце хочет, если верит, значит — да. То, что
есть в тебе, ведь существует. Вот ты дремлешь, и в глаза твои так
любовно мягкий ветер дует — как же нет Любви?»
И опять, без перерыва:
— «На даче тихо, ночь темна, туманны звезды голубые, взды-
хая, ширится волна, цветы качаются слепые — и часто с ветром, до
скамьи, как некий дух в эфирной плоти, доходят свежие струи вол-
ны, вздыхающей в дремоте...»
334
Трава забвения
Минутами мне казалось, что все эти стихи создаются тут же —
сию минуту — при мне, что каждая строчка — и «волна, вздыхаю-
щая в дремоте», и «мягкий ветер», и в особенности гениальные «сле-
пые цветы» (белые табаки и ночные красавицы!) как-то само со-
бой, незаметно, из окружающей нас действительности преврати-
лись в элементы чистейшей поэзии.
Волшебство?
Часов в одиннадцать утра, спасаясь от страшной жары этого
лета, я сидел в ванне, до краев наполненной холодной водой, куда
из медного крана одна за другой с продолжительными, мертвыми
паузами падали увесистые капли, производя короткие, однообра-
зно-музыкальные удары разных тонов:
«...Библь!.. Бобль!.. Бабль!.. Бубль!..»
Они действовали успокоительно, усыпляюще, как бы отрешая
от той странной, ни на что не похожей, неопределенной действи-
тельности, в которой мы все жили этим летом.
Это было через несколько дней после страшных взрывов ар-
тиллерийских складов, когда...
Вдруг в дверь ванной комнаты заглянул отец, и по его лицу я
понял, что произошло какое-то невероятное событие.
— Иди, там к тебе кто-то пришел. Какой-то незнакомый госпо-
дин. По-моему, это... Бунин.
Когда я, наспех одевшись и не успев как следует вытереться, с
мокрыми волосами прибежал в крайнюю комнату, одну из тех двух,
которые мы обычно сдавали жильцам и которые теперь пустова-
ли, то действительно увидел Бунина. Сидя на стуле и заложив ногу
за ногу, он весьма светски беседовал с папой, одетым почти так же,
как Бунин, с той лишь разницей, что холщовая вышитая рубаха
отца была более просторна, застирана и подпоясана крученым
шелковым поясом с махрами, а сандалии были рыночные, деше-
вые и надеты на босу ногу. Да и борода папина по сравнению с
подстриженной бородкой Бунина имела вид довольно запущенный.
Однако и у папы и у Бунина, как у двух русских интеллигентов, на
груди на черных шнурках болтались одинаковые старомодные
стальные пенсне, что делало их обоих отдаленно похожими на Че-
хова: Бунина — на Чехова моложавого, а папу — на Чехова поста-
ревшего.
335
Валентин Катаев
Оказывается, я как-то сказал, что мы сдаем комнаты, и Бунин
приехал с Большого Фонтана, желая устроить у нас своих москов-
ских знакомых, беженцев, оказавшихся без жилья. Впоследствии я
узнал, что этими беженцами были Алексей Толстой со своим се-
мейством.
Бунин уже успел своими зоркими глазами осмотреть обстанов-
ку и, вероятно, уже составил представление о нашем житье-бытье.
Я думаю, это представление соответствовало тому, которое ког-
да-то в юности составил Юрий Олеша о нашей квартире и обо мне:
«...Ему очень понравились мои стихи, он просил читать еще и
еще, одобрительно ржал. Потом читал свои, казавшиеся мне верхом
совершенства. И верно, в них было много щемящей лирики... Ка-
жется, мы оба были еще гимназисты, а принимал он меня в простор-
ной пустоватой квартире, где жил вдовый его отец с ним и с его бра-
том — печальная, без быта, квартира, где не заведует женщина...»
Эту печальную, без быта, квартиру и увидел тогда Бунин. И ко-
нечно, сразу понял, что для Алексея Толстого с его барскими замаш-
ками наши комнаты с продавленным диваном совсем не подходят.
Папа и Бунин степенно беседовали на разные темы. Поговори-
ли о взрывах артиллерийских складов — «это большевики взорва-
ли», — убежденно сказал Бунин, — а затем перешли к темам хозяй-
ственным.
На раскаленном подоконнике венецианского окна сушились
некоторые мелкие принадлежности мужского туалета — выстиран-
ные за неимением работницы собственноручно отцом в эмалиро-
ванном тазике кусочком казанского мыла с синими жилками —
воротнички, носки, платки.
— Если угодно, могу дать вам полезный совет, — говорил Бу-
нин, — никогда не стирайте носки в горячей воде с мылом. Тща-
тельно полощите их в холодной воде, отнюдь без мыла, — а затем
не гладьте, а просто сушите на солнце. Тогда у вас никогда не бу-
дут потеть ноги. Ручаюсь, недавно я сам узнал этот способ и бук-
вально ожил.
Посидев — как визитер — минут двадцать, поговорив о Жу-
ковском и Тургеневе и дружно поругав модернистов, Бунин встал
и попрощался с папой, корректно и коротко пожав ему руку.
336
Трава забвения
— Рад был познакомиться.
— Ну, а как вы находите Валины произведения? — почти жа-
лобно спросил папа, пересилив смущение.
— А вы как? — вопросом на вопрос ответил Бунин.
— Мне, как отцу, трудно судить, но его стихотворения, кажет-
ся, недурны в отношении рифм и размеров. А вот рассказы, по-
моему, несколько фельетонны, малосодержательны и поверхност-
ны. Вы не находите этого?
— Ну, это разговор длинный и не простой.
— Как вы думаете, из него может выйти что-нибудь путное?
— Трудно ответить в двух словах, — серьезно сказал Бунин, —
время покажет.
И он удалился, не позволив мне его проводить.
Покраснев до корней волос, я стоял в полуоткрытых дверях и
слушал молодой, твердый стук его каблуков, сбегавших с четвер-
того этажа вниз, наполняя лестничную клетку гулом и острым щел-
каньем.
Лишь впоследствии, еще ближе узнав Бунина, я понял подлин-
ный смысл его посещения. Сдающиеся комнаты был лишь повод.
На самом же деле — я в этом глубоко уверен — Бунину просто
захотелось нагрянуть врасплох и посмотреть, как я живу, что из
себя представляет наша квартира, каков из себя мой отец. Бунин
был невероятно любопытен, и ему нужно было всегда, во всех под-
робностях знать окружающую его жизнь, видеть все своими беспо-
щадно зоркими глазами.
Двойственное чувство осталось у меня после визита Бунина. С
одной стороны, было лестно, с другой — как-то непонятно-горь-
ко: я вдруг как бы бунинскими глазами, со стороны, увидел своего
постаревшего, одинокого, немного опустившегося отца с седыми,
давно не стриженными семинарскими волосами и черными не гла-
женными брюками, нашу четырехкомнатную квартиру, казавшу-
юся мне всегда хорошо, даже богато обставленной, а на самом деле
полупустую, с черной мебелью — рыночной подделкой под доро-
гую, «черного дерева», которое было обыкновенной дешевой со-
сной, о чем свидетельствовали потертости и отбитые финтифлюш-
ки — сверху черные, а внутри белые; этот безвкусный стиль с тум-
бочками для цветов в виде дорических колонок, кажется, называл-
ся в насмешку «бругага».
337
Валентин Катаев
Керосиновая висячая лампа с бронзовым шаром, наполненным
дробью, переделанная на электрическую. Две так называемые «кар-
тины» — мещанские, бумажные олеографии «под масло» в унизи-
тельно тоненьких золоченых багетах, которые повесили на стенку,
так как они были получены «бесплатно», как приложения к «Ниве»,
что делало их как бы сродни всем русским писателям-классикам,
тоже бесплатным приложениям к «Ниве», в их числе теперь и Бу-
нину. Некогда довольно хороший кабинетный диван, много раз
перебиваемый и теперь обитый уже потрескавшейся, дырявой кле-
енкой. Наконец, самая дорогая — даже драгоценная — вещь: ма-
мино приданое пианино, потертый инструмент, с расшатанными
металлическими педалями, на котором папа иногда, старательно и
близоруко заглядывая в пожелтевшие ноты и роняя пенсне, нетвер-
до, но с громадным чувством играл «Времена года» Чайковского,
особенно часто повторяя «Май», наполнявший мою душу невыра-
зимо щемящей тоской.
Мы не были бедными или тем более нищими, но что-то вызы-
вающее сочувствие, жалость было в нашей неустроенности, в от-
сутствии в доме женщины — матери и хозяйки, — уюта, занавесок
на окнах, портьер на дверях. Все было обнаженным, голым...
Это, конечно, не могло укрыться от глаз Бунина. Он все заме-
чал...
...и кастрюлю с холодным кулешом на подоконнике...
Уходя, он скользнул взглядом по моей офицерской шашке «за
храбрость» с анненским красным темляком, одиноко висевшей на
пустой летней вешалке, и, как мне показалось, болезненно усмех-
нулся. Еще бы: город занят неприятелем, а в квартире на виду у
всех вызывающе висит русское офицерское оружие!
Он не знал, что к нам с обыском уже приходили австрийцы,
требуя оружие. Я показал на свою шашку. Австрийский офицер,
такой же молодой, как и я, весь темно-серый, выутюженный, в кра-
гах и новеньком кепи, повертел ее в руках в замшевых перчатках,
прочитал по складам надпись: «За храбрость» — и вернул мне со
щегольской армейской любезностью, сказав, что я могу ее оста-
вить у себя, так как «такое оружие голыми руками не берут».
338
Трава забвения
А в общем, все это было ужасно грустно.
Настала поздняя осень, а о возвращении Бунина в Москву по-
прежнему не могло быть и речи. Советская власть, которой все про-
рочили близкую гибель, не только не гибла, но даже — по всем
признакам — укреплялась.
В Германии произошла революция, кайзера скинули, немецкая
армия капитулировала, немцы и австрийцы спешно покидали Ук-
раину, так что заключение похабного Брестского мира — что яв-
лялось главным обвинением против большевиков, — по сути дела,
уже теперь не имело никакого практического значения: Ленин ока-
зался прав.
В Одессу же вместо немцев пришли их победители, так называ-
емые «союзники», и на юге начался почти двухлетний период, в
течение которого власть переходила из рук в руки несколько раз,
пока окончательно и навсегда не установилась Советская власть.
Все это бурное, ни на что не похожее, неповторимое время Бу-
нин прожил в Одессе на Княжеской улице в особняке своего при-
ятеля, художника Буковецкого, который предоставил писателю весь
нижний этаж — три комнаты, куда я и приходил, всякий раз испы-
тывая невероятное волнение, прежде чем позвонить с черного хода.
Обычно мне открывала нарядная горничная на французских каб-
лучках, в накрахмаленной наколке и маленьком батистовом фартучке
с кукольными карманчиками. Она была предоставлена в распоря-
жение Буниных вместе с комнатами и разительно не соответствова-
ла той обстановке, которая царила в городе, в России, в мире.
Жизнь Бунина в этих барских комнатах с массивными полиро-
ванными дверями, с отлично натертыми паркетами, теплыми мра-
морными подоконниками венецианских окон, с жарко начищенны-
ми медными шпингалетами, с высокими чистыми потолками, отра-
жавшими в летнее время зелень белых акаций, которыми была тесно
обсажена тихая аристократическая улица, а зимой — голубые тени
сугробов и размытые силуэты извозчичьих саней, с небольшим ко-
личеством самой необходимой, но очень хорошей мебели, без всех
этих мещанских этажерок, тумбочек, безделушек, салфеточек, ков-
риков, альбомов и накидок, — как нельзя больше соответствовала
моему представлению об аристократе, столбовом дворянине, рос-
сийском академике, человеке безукоризненного вкуса.
Здесь я уже видел не дачника, а настоящего оседлого горожа-
нина, может быть даже вынужденного политического затворника,
выработавшего себе точнейший распорядок дня.
339
Валентин Катаев
Он много работал. У меня создалось впечатление, что он пи-
шет беспрерывно. Когда бы я ни пришел, я неизменно видел дверь
его рабочей комнаты, полуоткрытую в темноватый коридор, а за
ней — окно, выходящее в тихий двор, небольшой стол и Бунина
без пиджака, в свежей сорочке с закатанными до локтей рукавами,
обнажавшими сухие, мускулистые руки, который в круглых рабо-
чих очках, делавших его похожим на сову, быстро писал, покрывая
небольшие узкие листки писчей бумаги своей характерной уборис-
той клинописью.
Он писал темно-зелеными чернилами, автоматической ручкой с
золотым пером, если не ошибаюсь, фирмы «Монблан», причем до
конца исписанную страницу не промокал, а нетерпеливо отклады-
вал в сторону сохнуть; если же он что-нибудь вписывал в записную
книжку, то махал ею перед собой, чтобы страничка скорее высохла.
Услышав мои шаги, он обычно, не оборачиваясь, говорил:
— Идите к Вере Николаевне, я сейчас кончу.
Я отправлялся в большую комнату окнами на Княжескую — их
салон, — где меня встречала Вера Николаевна и, соблюдая некую
светскую обязанность хозяйки дома, занимала меня необремени-
тельным разговором на разные общие темы, разумеется, не унижа-
ясь до погоды.
Однако, будучи женщиной живого ума и чисто бунинского лю-
бопытства, она не выдерживала тона и вскоре переводила разго-
вор на совсем другие, далеко не светские темы, задавая вопросы
вроде:
— Ну, как у вас подвигается роман с очаровательной Наташей
Н.? Не правда ли, она прелестна со своим по-детски большим ртом
и длинными руками, настоящая Наташа Ростова. Смотрите, как
бы ее маман в один прекрасный день, несмотря на весь свой арис-
тократизм, не выставила вас за дверь. Стало быть, с Ирен А. все
кончено? Ах, какой вы непостоянный — настоящий ученик Буни-
на. — Она грустно вздыхала. — И позвольте вас спросить, кому
это вы посвятили «чьи-то маленькие ножки отпечатали следы», что-
то я никак не могу понять, чьи это маленькие ножки? Не слишком
ли много ножек?
Она была в курсе всех моих романов, с некоторыми моими ба-
рышнями лично знакома и живейшим образом интересовалась мо-
ими любовными похождениями, — впрочем, довольно невинны-
ми! — напоминая не строгую даму, жену академика, а скорее стар-
шую сестру или даже замужнюю кузину.
340
Трава забвения
— Ян, — говорила она входящему Бунину, — оказывается, у
него в полном разгаре роман с Наташей.
— Ну, разумеется, — говорил Бунин. — Посмотри на него: щеки
ввалились, под глазами синяки. Сразу видно — вместо того чтобы
работать, вы бог знает где шляетесь по ночам, надо полагать — до
зари стоите под окном, ожидая, что она вам откроет и впустит.
Черта с два, милостивый государь, не на такую напали. Я хорошо
знаю этих большеротых и длинноногих гимназисток!..
Бунин присаживался к круглому, не покрытому скатертью сто-
лу из цельного палисандрового дерева, на котором, отражаясь, как
в вишнево-красном зеркале, стояла штампованная из тонкой меди,
вернее, из латуни чашка, служившая пепельницей, — полное лег-
кое полушарие с тисненым восточным орнаментом, вещица, по-
видимому, купленная Буниным на константинопольском базаре
Атмейдане, а может быть, в Смирне или Александрии.
Во всяком случае, эта пепельница всегда мне напоминала вос-
точные стихотворения Бунина, и в первую очередь, конечно, «он
на клинок дохнул — и жало его сирийского кинжала померкло в
дымке голубой: под дымкой ярче заблистали узоры золота на ста-
ли своей червонною резьбой. «Во имя Бога и пророка. Прочти, слуга
небес и рока, свой бранный клич: скажи, каким девизом твой кли-
нок украшен?» И он сказал: «Девиз мой страшен. Он — тайна тайн:
Элиф. Лам. Мим».
В общем, эта пепельница была как бы тайной тайн: Элиф. Лам.
Мим. И она отражалась в круглом столе.
Заложив ногу на ногу, Бунин точным движением пальцев со-
щелкивал в нее пепел папиросы.
Не знаю почему, но мне ужасно нравилась эта пепельница; она
казалась верхом роскоши, почти музейной редкостью, предметом
таинственного культа, особенно красивая на ледяной поверхности
пустого, безукоризненно отшлифованного стола, среди этой барс-
кой комнаты, наполненная запахом дорогого турецкого табака
«месаксуди» и благоговейной тишиной, отделенной от внешнего
мира двойными зеркальными стеклами.
Теперь я думаю, что эта пепельница была самым дешевым ры-
ночным сувениром из числа тех, которые сотнями привозили пас-
сажиры пароходов Русского общества пароходства и торговли —
341
Валентин Катаев
«Ропит» — из своих малоазиатских рейсов. Но я был в нее просто
влюблен и по своей еще не изжитой детской привычке думал: когда
вырасту большой, то непременно у меня будет такая же точно пе-
пельница, и я буду в нее сбрасывать пепел папирос из самого луч-
шего турецкого табака «месаксуди».
Тогда эта пепельница была еще совсем новая, блестящая, хотя
внутри уже несколько потемнела, стала сизой от табачной золы и
спичечных угольков, и сразу же, как только я ее впервые увидел, мне
почему-то пришло на ум одно из новых стихотворений Бунина —
«Кадильница».
«В горах Сицилии, в монастыре забытом... стоит нагой престол,
а перед ним, в пыли, могильно-золотая, давно потухшая, давным-
давно пустая, лежит кадильница — вся черная внутри — от угля и
смолы, пылавших в ней когда-то... Ты, сердце, полное огня и аро-
мата, не забывай о ней. До черноты сгори».
Как я мечтал тогда, чтобы мое сердце сгорело до черноты! Но я
не представлял себе, как это страшно.
— Ну-с, что скажете хорошенького?
— Написал новый рассказ.
— Разумеется, принесли?
— Вот он.
— Вера, не уходи. Сейчас Валентин Катаев прочтет нам свой
новый рассказ. Мы вас слушаем.
Обычно, внимательно и терпеливо выслушав мой новый рас-
сказ от начала до конца, Бунин не вдавался в его подробное обсуж-
дение, а ограничивался двумя-тремя коротенькими замечаниями по
поводу того, где у меня хорошее место и где плохое; почему имен-
но одно плохо, другое — хорошо; и какие нужно из этого сделать
практические выводы.
Он всегда касался мелочей, но неизменно приводил их к важ-
ным обобщениям. Так, например, я узнал, что в литературе нет зап-
ретных тем: важно лишь, с какой мерой такта будет об этом сказа-
но, и я навсегда усвоил себе несколько бунинских рекомендаций:
такт, точность, краткость, простота, но, разумеется, — и Бунин это
подчеркивал много раз, — он говорил не о той простоте, которая
хуже воровства, а о простоте как следствии очень большой работы
над фразой, над отдельным словом — о совершенно самостоятель-
ном видении окружающего, не связанном с подражанием кому-ни-
будь, будь то хоть сам Лев Толстой или Пушкин, то есть об умении
342
Трава забвения
видеть явления и предметы совершенно самостоятельно и писать о
них абсолютно по-своему, вне каких бы то ни было литературных
влияний и реминисценций.
В особенности Бунин предостерегал от литературных штампов,
всех этих «косых лучей заходящего солнца», «мороз крепчал», «во-
царилась тишина», «дождь забарабанил по окну» и прочего, о чем
еще до Бунина говорил Чехов.
К числу мелких литературных штампов Бунин также относил,
например, привычку ремесленников-беллетристов того времени
своего молодого героя непременно называть «студент первого кур-
са», что давало как бы некое жизненное правдоподобие этого мо-
лодого человека и даже его внешнего вида: «студент первого курса
Иванов вышел из ворот и пошел по улице», «студент первого курса
Сидоров закурил папиросу», «студент первого курса Никаноров
почувствовал себя несчастным».
— До смерти надоели все эти литературные студенты первого
курса, — говорил Бунин.
И я тут же дал себе страшную клятву, что у меня в рассказах
никогда не будет ни одного студента первого курса. Для того что-
бы поскорее на практике исполнить эту клятву, я в тот же день на-
чал писать рассказ о некоем молодом человеке, но ни в коем случае
не студенте, и тут же я сразу запнулся, потому что никак не мог
придумать, кто же будет мой молодой человек. Человека более зре-
лого возраста легко можно было сделать титулярным советником,
штабс-капитаном, приказчиком, обер-кондуктором, мало ли кем.
Со стариками дело обстояло еще проще: генерал, действительный
статский советник, купец второй гильдии, сельский староста и тому
подобное. А вот молодой человек...
Я вышел пройтись, для того чтобы на свободе придумать, кем
бы сделать моего молодого человека. И тут я увидел на круглой
тумбе афишу городского театра с черной лирой наверху, извещав-
шую о премьере какой-то оперы, где между прочим было напеча-
тано: «декоратор Дмитриев». Превосходно, подумал я, пускай же
мой молодой человек будет декоратор.
И вот я уже сижу за круглым лаковым столом, разложив возле
турецкой пепельницы рукопись нового рассказа. Кашляя от волне-
ния, я предвкушаю одобрение Буниным того факта, что мой моло-
дой человек не студент первого курса и даже не подпоручик, а —
вообразите себе! — декоратор: и шикарно, и вполне соответствует
жизненной правде.
343
Валентин Катаев
Я очень торопливо, с жаром прочел свой рассказ, где — по-
мнится — были описаны любовные переживания молодого деко-
ратора, первое свиданье, разрыв с любимой женщиной, ночное
пьянство и даже — кажется — нюханье кокаина в какой-то подо-
зрительной компании и, наконец, описание очень раннего, солнеч-
ного, еще до озноба холодного утра на Николаевском бульваре,
где по гранитным ступеням знаменитой лестницы ходили большие
розовые голуби.
Все это я описал с большим щегольством и, читая, время от вре-
мени бросал потайные взгляды на Бунина, желая прочесть по его
лицу впечатление, которое производит на него моя проза, казав-
шаяся мне самому на редкость красивой.
Сперва замкнутое лицо Бунина выражало привычное профес-
сиональное внимание. Я даже заметил, как он один раз значитель-
но переглянулся с Верой Николаевной. Небось разобрало-таки ста-
рика! Но затем он начал заметно мрачнеть, нетерпеливо подерги-
вая шеей, а к концу рассказа уже — к моему ужасу — не скрывал
раздражения и даже начал довольно громко постукивать каблуком
по паркету. Когда же я дошел до коронного места с розовыми от
зари голубями, которые должны были, по моим соображениям,
особенно понравиться Бунину, и не без некоторого скромного са-
модовольства провозгласил заключительную фразу рассказа, то
Бунин некоторое время молчал, повернув ко мне злое лицо со страш-
ными, грозно вопрошающими глазами, а затем ледяным голосом
спросил:
— И это все?
— Все, — сказал я.
— Вот тебе и раз. Так какого же вы черта, — вдруг заорал Бу-
нин, стукнув кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула пе-
пельница, — так какого же вы черта сорок пять минут морочили
нам голову! Мы с Верой сидим как на иголках и ждем, когда же
ваш декоратор наконец начнет писать декорации, а, оказывается,
ничего подобного: уже все. Розовые голуби и — конец!..
За этим же круглым столом, перед этой же пепельницей с таин-
ственными арабскими знаками однажды Бунин прочел мне только
что законченный им — еще даже не высохли зеленые чернила —
прелестный рассказ о смерти старого князя, и, когда я спросил, дол-
го ли он писал этот рассказ, Бунин ответил:
— Часа три.
Заметив мое изумление, он прибавил:
344
Трава забвения
— Я вообще пишу быстро, хотя печатаю медленно. Первую часть
«Деревни» я, например, написал что-то за две недели. Разумеется,
обдумывал долго, но потом написал сразу, единым духом. Кое-что
поправил при переписке и в корректуре, но это как водится!
До этих пор я был уверен, что он пишет очень медленно, с мас-
сой черновиков, поправок, вариантов, отделывая каждую фразу,
по десяти раз меняя эпитеты.
У меня сложилось впечатление, что подобного рода «флоберизм»,
и до сих пор еще весьма модный среди некоторых писателей, глубо-
ко убежденных, что есть какое-то особенное писательское мастер-
ство, родственное мастерству — скажем — шлифовальщика или че-
канщика, способного превратить ремесленника в подлинного худож-
ника, — ни в какой мере не был свойствен Бунину, хотя он иногда и
сам говорил о «шлифовке», «чеканке» и прочем вздоре, который сей-
час, в эпоху мовизма, вызывает у меня только улыбку.
Сила Бунина-изобразителя заключалась в поразительно быст-
рой, почти мгновенной реакции на все внешние раздражители и в
способности тут же найти для них совершенно точное словесное
выражение.
Он сказал мне, что никогда не пользуется пишущей машинкой,
а всегда пишет от руки, пером.
— И вам не советую писать прямо на машинке. После того как
вещь готова в рукописи, можете перепечатать на машинке. Но само
творчество, самый процесс сочинения, по-моему, заключается в
некоем взаимодействии, в той таинственной связи, которая возни-
кает между головой, рукой, пером и бумагой, что и есть собствен-
но творчество.
Говоря это, Бунин коснулся своей головы, затем пошевелил
кистью руки, которая держала автоматическую ручку с золотым
пером, коснулся листа бумаги его наплавленным платиновым кон-
чиком и сделал на ней несколько закорючек.
— Когда вы сочиняете непосредственно на пишущей машинке,
то каждое выстуканное вами слово теряет индивидуальность, обез-
личивается, в то время как, написанное вами собственноручно на
бумаге, оно как бы является матерьяльным, зримым следом вашей
мысли — ее рисунком, — оно еще не потеряло сокровенной связи с
вашей душой — если хотите, с вашим организмом, — так что если
это слово фальшиво само по себе, или не туда поставлено, или не-
уместно, бестактно, то вы это не только сейчас же ощутите внутрен-
345
Валентин Катаев
ним чутьем, но и тотчас заметите глазами по некоторому замедле-
нию, убыстрению и даже изменению почерка. Одним словом, ваш
почерк — единственный, неповторимый, как часть вашей души, —
просигнализирует вам, если что: «Не то!», — сказал он, несколько
видоизменив последнюю строчку своего стихотворения «Компас»:
«Не собьет с пути меня никто. Некий Nord моей душою правит,
он меня в скитаньях не оставит, он мне скажет, если что: не то!»
Я часто наводил разговор на «Господина из Сан-Франциско»,
желая как можно больше услышать от Бунина о том, как и почему
написан им этот необыкновенный рассказ, открывший — по мое-
му мнению — совершенно новую страницу в истории русской ли-
тературы, которая до сих пор — за самыми незначительными ис-
ключениями — славилась изображением только русской жизни:
национальных характеров, природы, быта. Если у наших класси-
ков попадались «заграничные куски», то лишь в той мере, в какой
это касалось судеб России или русского человека.
В нарушение всех традиций Бунин написал произведение, где
русским был только замечательный язык и та доведенная до воз-
можного совершенства пластичность, которая всегда выделяла рус-
скую литературу изо всех мировых литератур и ставила ее на пер-
вое место, все же остальное в «Господине из Сан-Франциско» —
пейзаж, персонажи, сюжет — было иностранное, точнее сказать —
интернациональное — пускай даже космополитическое! — а глав-
ное, ультрасовременное: с американским миллионером, трансатлан-
тическим лайнером, жизнью люкс в первоклассных международ-
ных отелях, с барами, танго, автомобилями, коктейлями, радио-
связью, парижскими модами, безумным богатством, ужасающей
нищетой и всем тем, что с особенной силой расцвело на земном
шаре перед Первой мировой войной и что, примерно в то же вре-
мя. Ленин назвал высшей стадией капитализма — империализмом.
В «Господине из Сан-Франциско» как бы все время где-то не-
зримо присутствует тень гибнущего «Титаника» и зловеще звучит
заключительный аккорд всего повествования:
«А средина «Атлантиды», столовые и бальные залы ее излива-
ли свет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали све-
жими цветами, пели струнным оркестром. И опять мучительно из-
вивалась и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы, сре-
ди блеска огней, шелков, брильянтов и обнаженных женских плеч,
тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно-скромная де-
346
Трава забвения
вушка с опущенными ресницами, с невинной прической и рослый
молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, блед-
ный от пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длин-
ными фалдами, фраке — красавец, похожий на огромную пиявку.
И никто не знал ни того, что уже давно наскучило этой паре при-
творно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную
музыку, ни того, что стоит гроб глубоко, глубоко под ними, на дне
темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами ко-
рабля, тяжко одолевавшего мрак, океан, вьюгу...»
Даже повторить эти бунинские слова, переписав их своею ру-
кой, и то громадное наслаждение!
Еще до «Господина из Сан-Франциско» Бунин написал потря-
сающей силы антиколониальный рассказ — тоже полностью «ино-
странный» — «Братья», трагедию, разыгравшуюся между белым
господином и цветным рабом на сказочно прекрасном острове
Цейлоне. Этот рассказ мог бы даже показаться переводным, напи-
санным, например, Редьярдом Киплингом, если бы — опять же! —
не удивительный русский язык и не бунинская неповторимая плас-
тика, доводящая его описания до стереоскопической объемности и
точности, — свойство, которым не мог похвастаться ни один со-
временный Бунину мировой писатель.
— Почему вас удивляет, что я написал такие «не русские» рас-
сказы? Я не давал клятвы всю жизнь описывать только Россию,
изображать лишь наш, русский быт. У каждого подлинного худож-
ника, независимо от национальности, должна быть свободная ми-
ровая, общечеловеческая душа; для него нет запретной темы; все
сущее на земле есть предмет искусства. Общая душа, общая душа.
«Счастлив я, — вдруг проговорил он, понизив голос до таинствен-
ного бормотания, — счастлив я, что моя душа, Виргилий, не моя и
не твоя». Понимаете: не моя и не твоя. А общая. В этом смысле я,
если хотите, интернационален. Может быть, даже сверхнациона-
лен. Главное же, что я здесь, в «Господине из Сан-Франциско»,
развил, — это в высшей степени свойственный всякой мировой душе
симфонизм, то есть не столько логическое, сколько музыкальное
построение художественной прозы с переменами ритма, вариация-
ми, переходами от одного музыкального ключа в другой — сло-
347
Валентин Катаев
вом, в том контрапункте, который сделал некоторую попытку при-
менить, например, Лев Толстой в «Войне и мире»: смерть Болконс-
кого и прочее.
Может показаться странным, почти невероятным, что в то вре-
мя, когда вокруг бушевала Гражданская война, передвинувшаяся с
севера на юг, — в особняке на Княжеской улице за зеркальными
стеклами продолжалась, скорее, впрочем, воображаемая, чем на-
стоящая, жизнь совсем небольшого круга людей, занятых вопроса-
ми художественной литературы, поэзии, критики, чтением братьев
Гонкуров в подлиннике, продолжением вечных московских споров
о Толстом и Достоевском и о том, что такое симфоническая проза,
впервые в русской и мировой литературе примененная в такой пол-
ноте лишь в «Господине из Сан-Франциско».
Кажется, именно тогда я впервые познакомился с некоторыми
мыслями братьев Гонкуров.
«В наше время создать в литературе героев, которых публика
не узнает, как старых знакомых, открыть оригинальную форму сти-
ля — еще не все; нужно изобрести бинокль, при помощи которого
ваши читатели могут увидеть существа и вещи через такие стекла,
какими еще никто не пользовался; посредством этого бинокля вы
показываете картины под неведомым до сих пор углом зрения, вы
создаете новую оптику. Мы с братом придумали этот бинокль, а
теперь я вижу, что вся молодежь пользуется им...»
Не пользовался ли Бунин этим биноклем? Чем черт не шутит!
Лучшие консерваторы в искусстве получаются из бывших ре-
волюционеров. И наоборот.
«Воспоминания» Банвиля очень забавны. Ни слова настоящей
правды, современники словно из волшебных сказок, но видит он
их сквозь оптику, свойственную ему одному: странную, в высшей
степени земную оптику...»
Земная оптика — это великолепно!
Не следует забывать, что я записываю здесь лишь то, что со-
хранила мне память из тех «литературных уроков», которые я по-
348
Трава забвения
черпнул во время своего общения с Буниным, а он вовсе не был
склонен к сидячей кабинетной жизни; наоборот, он испытывал по-
стоянную потребность находиться в толпе, разговаривать с прохо-
жими, быть свидетелем уличных происшествий, а вовсе не давать,
сидя дома, уроки мастерства молодым писателям вроде меня. Об
этом свидетельствуют опубликованные впоследствии в виде совсем
маленьких, крошечных рассказиков — миниатюр — различные бег-
лые зарисовки с натуры вроде, например, «Ландо».
«У смерти все свое, особое. Возле ворот дачи стоит огромное
старое ландо, пара черных больших лошадей: приехал из города
хозяин дачи. Что-то необычное, чрезмерное в этом ландо и в этих
лошадях. Почему? Оказывается, что лошадей и ландо дал хозяину
дачи его приятель, содержатель бюро похоронных процессий. Ку-
чер, сидевший на козлах, так и сказал:
— Это ландо из погребателъной конторы.
И, в довершение всего, черная борода кучера имеет цвет сухой
ваксы: крашеная».
Земная оптика! Не мовизм ли это или, во всяком случае, его
зарождение?
Почти каждый день, в любую погоду Бунин несколько часов
подряд ходил по городу. Именно ходил, а не гулял, быстрым лег-
ким шагом, в коротком, до колен, демисезонном столичном паль-
тишке, с тростью, в профессорской ермолке вместо шляпы, — стре-
мительный, напряженно внимательный, сухощавый. Характер одес-
ских улиц постоянно менялся в зависимости от политической об-
становки. То как бы вновь воскресала дореволюционная жизнь с
рысаками под синими сетками зимой, с цветочницами и менялами
на углу Дерибасовской и Преображенской против проходных во-
рот дома Вагнера летом, с биржевыми зайцами и «лепетутниками»
за мраморными столиками знаменитых одесских кафе — Фанкони
и Робина, с ночными клубами, кабаре, шантанами, театрами мини-
атюр, с нарядными английскими яхтами Екатерининского и Чер-
номорского яхт-клубов, которые уходили одна за другой мимо бе-
локаменного маяка с медным сигнальным колоколом в перспекти-
ву открытого моря, слегка мглистого от заграничного ветра, с ил-
люзионами и военным оркестром под управлением Чернецкого на
Николаевском бульваре.
349
Валентин Катаев
То все это вдруг сметало в течение одной бурной ночи, в грозно
опустевшем городе слышались лишь гулкие шаги красногвардейс-
ких патрулей, и окна особняков и банков дрожали от проезжавших
броневиков с матросами, лежавшими на крыльях, выставив вперед
винтовки и маузеры. То вдруг оказывалось, что город занят пет-
люровцами или даже какими-то «батьковцами», и тогда на всех
углах появлялись чубатые хлопцы в ободранных солдатских шине-
лях без хлястиков, с нечищеными винтовками вверх прикладами,
требуя предъявления каких-то удостоверений, а если удостовере-
ний не было, то они пропускали и так, без удостоверений. То на
улицах появлялись веселые ребята из британской морской пехоты,
беглым шагом торопившиеся неизвестно куда, гоня перед собою
футбольный мяч. То ходили по бульвару французские солдаты в
синих шинелях, в гетрах, с двугорлыми алюминиевыми фляжками
на боку, наполненными красным винцом и водой. Проезжали стран-
ные двуколки с громадными колесами, которыми правили громад-
ные негры с вылупленными удивленными глазами.
Я наблюдал Бунина на солдатской барахолке, где он стоял по-
среди толпы с записной книжкой в руках, невозмутимо и нетороп-
ливо записывая своей четкой клинописью частушки, которые вык-
рикивали два братишки — черноморские военморы, лихо отпля-
сывая, положив руки друг другу на плечо и мотая широкими кле-
шами, модное «яблочко» или «Дерибасовскую», а вокруг стояли
китайцы в армейских телогрейках, в черных обмотках и круглых
кепках, держа в руках узорчатые складные веера из цветной папи-
росной бумаги, с ног до головы обвешанные своим традиционным
китайским товаром: трещотками, гарусными птичками, маленьки-
ми растягивающимися бумажными драконами и тиграми на двух
палочках, фонариками, свистульками, отрезками чесучи, туфлями
на толстых подошвах из прессованной бумаги.
Помню доводящий до обморока, тошнотворный запах кунжут-
ного масла, чеснока, едкого человеческого пота.
Но Бунин не обращал на это никакого внимания и спокойно
работал, покрывая своими записями страничку за страничкой.
Самое поразительное было то, что на него решительно никто не
обращал внимания, несмотря на его профессорскую внешность, ко-
торая никак не сливалась с базарной толпой, а может быть, именно
вследствие этой внешности: кто знает, за кого его принимали? Мне
даже тогда пришла в голову мысль: не принимают ли его здесь —
этого худого костлявого барина в чудацкой шапочке, с автомати-
350
Трава забвения
ческой ручкой в руке — за какого-нибудь базарного графолога,
фокусника, мага или предсказателя судьбы, который продает лист-
ки со «счастьем», что было вполне в духе времени: никто не уди-
вился, если бы вдруг увидел на его плече попугая или обезьянку в
коленкоровой юбочке.
Эту картину напомнил мне впоследствии шанхайский рынок,
«Храм мэра города», где среди золоченых идолов, в дыму кури-
тельных палочек, я вытащил из священной урны свернутую бумаж-
ку с предсказанием:
«Феникс поет перед солнцем. Императрица не обращает вни-
мания, и трудно изменить волю императрицы. Но имя ваше оста-
нется в веках».
Непомерно громадная, однообразная толпа окружала меня, как
бы желая стиснуть и поглотить. Я терял сознание среди розовых
детских кофт с цветочками, воспаленно-красных атласных поду-
шек и пуховых одеял, сундуков из сандалового дерева и свежих
литографических портретов толстолицего китайца с опухшими гла-
зами, мандарина в тужурке с тесным стоячим воротником — «ве-
ликого кормчего», и передо мной все время маячили маково-чер-
ные ряды висящих иероглифов таинственного предсказания. И я
мучительно гадал: кто же феникс, и кто солнце, и кто императрица,
и чье имя останется в веках?
Посмотрим!
Однажды, желая дать ему возможность заработать, знакомые
уговорили Бунина выступить с чтением своего нового, еще неизве-
стного в Одессе рассказа «Сны Чанга». Он долго отказывался, уве-
ряя, что это решительно никому не интересно, что все равно никто
не придет, что широкая публика его абсолютно не знает и что за-
нимать целый вечер чтением одного рассказа просто глупо: публи-
ка не выдержит и все это предприятие принесет устроителям одни
только убытки. В конце концов его все-таки убедили, он дал согла-
сие, но предупредил, что гонорар за выступление — «за позор»,
как он выразился, — желает получить вне всякой зависимости от
сбора, хотя бы в зале было абсолютно пусто.
— Я не настолько богат, господа, чтобы публично срамиться,
да еще и бесплатно, — сказал Бунин, невесело усмехнувшись.
351
Валентин Катаев
Были расклеены по городу афиши, выпущены узкие програм-
мы, и точно в объявленное время в артистической комнате одес-
ского музыкального училища, где обычно устраивались наиболее
изысканные концерты для избранной публики и вечера поэзии на-
шей «Зеленой лампы», о которой я, может быть, когда-нибудь рас-
скажу, — появился Бунин. Он был бледен, изысканно одет, в све-
жем белье и высоком крахмальном воротничке, между отворотами
которого свободно умещалась его острая бородка, не настолько
длинная, чтобы закрыть широкий узел шелкового галстука — тем-
ного, с лиловыми разводами рисунка «павлиний глаз» и даже, ка-
жется, жемчужной булавкой.
В плохо освещенной холодной артистической сидели устроите-
ли, среди которых главным лицом был муж толстой дамы-писа-
тельницы, похожей на Петра Великого, уже давно сидевшей в пер-
вом ряду почти пустого зала как раз против столика на эстраде, где
зябко блестел традиционный графин кипяченой воды и стакан, и
время от времени беспокойно поправлявшей на могучей груди аме-
тистовую брошь.
Бунин, щелкая крахмальными манжетами, молча пожал всем
нам руки и сел в стороне на диванчик, положив рядом с собой со-
всем небольшой квадратный портфель, скорее дамский, чем мужс-
кой, отличной желтой кожи английской выделки, в котором лежа-
ла рукопись рассказа.
Было совершенно ясно, что вечер уже провалился: публика не
пришла.
— Ночное дежурство в бюро похоронных процессий, — немно-
го помолчав, сказал Бунин, поглядывая на давно не ремонтирован-
ный лепной потолок. — Я ведь вас, господа, предупреждал, — при-
бавил он с горьковатой усмешкой, в которой нетрудно было про-
читать неотступную мысль о своей литературной судьбе.
(Небось на Игоря Северянина или на Вертинского набился бы
полный зал! Да и на Леонида Андреева тоже, не говоря уже о Мак-
симе Горьком. Ничего не поделаешь — властители ума! А на меня
кто пойдет? Только настоящие ценители...)
— Ну так что ж, милостивые государи, будем все-таки начи-
нать или мирно разойдемся по домам? — спросил Бунин.
— Публика помаленьку собирается, — неуверенно сказал муж
толстой писательницы, — подождем еще с четверть часика, да и
начнем, с богом.
352
Трава забвения
— Даже как-то неловко, — проворчал Бунин, — в зале полтора
человека. Я предупреждал, что на меня не пойдут.
— Побойтесь бога, Иван Алексеевич, если не на вас, то на кого
же? — воскликнул кто-то из устроителей лживым голосом. — А все
дело в том, что афиши поздно расклеили, да и заметок в газетах
было маловато, а главное, в том, что сегодня ночью предполагает-
ся вооруженное выступление гайдамаков... Так что — сами пони-
маете...
— Да уж вы меня не утешайте, — решительно сказал Бунин и
поднес к глазам афишку, где ему сразу же бросилась в глаза глупей-
шая, чисто провинциальная опечатка: вместо «Сны Чанга» были
жирным шрифтом напечатаны бессмысленные слова «Сны Чашка».
Лицо Бунина искривилось, как будто его внезапно ударили под
вздох, и он даже вскрикнул «ой!», но сейчас же взял себя в руки и
устало махнул рукой:
— А, черт с ним!
Быть может, потому, что за высокими окнами, за кремовыми
воланами штор иногда на улице слышались одиночные винтовоч-
ные выстрелы, ударявшие в стекла, как тугие резиновые мячики,
вызывая представление о темном, насторожившемся ночном горо-
де с наглухо запертыми, забаррикадированными воротами и бро-
невиками на углах, — кто-то вполголоса заговорил о поэме Блока
«Двенадцать», которая лишь недавно проникла к нам с севера че-
рез демаркационную линию и сразу же вызвала среди молодежи
восторг.
«Трах-тах-тах! — И только эхо откликается в домах...»
— Не понимаю, что находят хорошего в этих самых «Двенад-
цати» и до какой меры падения мог дойти поэт, состряпавший эти
вульгарные, дубовые частушки, — отрывисто сказал Бунин, пере-
дернув плечами, — «Ванька с Катькой в кабаке, у ей керенки есть в
чулке...». До такого падения еще никогда не доходила русская ли-
тература. А ведь этот поэт — хотя он и всегда был манерный, но
все же поэт — когда-то писал стихи о мадонне, о Прекрасной Даме
«в сиянии красных лампад»... И потом, что это за Иисус Христос в
белом венчике из роз? Он, вероятно, хотел сказать — в веночке.
Венчик — это не веночек, а совсем другое. Тут даже нет элементар-
ного чутья русского языка. Типичнейший модернизм!
353
Валентин Катаев
Говоря это, Бунин смотрел прямо мне в лицо не то чтобы злы-
ми, а прямо-таки ненавидящими глазами, причем щеки его ввали-
лись, сделались как бы еще более костлявыми.
— А вы, разумеется, в восторге? Ну еще бы! Вы, наверное, и
«Скифы» считаете великим пророческим произведением... Как же,
«держали щит меж двух враждебных рас — монголов и Европы».
И потом, что это за стальные машины, где дышит интеграл? Ну,
посудите сами, как это интеграл может дышать, да еще не где-ни-
будь, а в стальных машинах. Дичь какая-то. Декадентская чушь.
Я пришел в смятение, потому что уже давно и тайно от Бунина
был влюблен в Блока, и если первая книга, которую я просил мне
купить, была стихотворения Бунина, то вторая, которую я купил
сам, на свои собственные деньги, была «Снежная ночь» Александ-
ра Блока.
Не могу сказать, чтобы мне тогда понравились «Двенадцать».
Они во многом отталкивали меня, как, впрочем, всегда сначала
отталкивает новая, небывалая в литературе, совершенно оригиналь-
ная форма, без которой невозможно новое содержание, тем более
если этим содержанием является революция.
До революции я еще тогда не дозрел.
Но уже и тогда «Двенадцать» потрясли меня своей неслыхан-
ной живописью — достоверной, точной, вещественной, не реалис-
тической, а материалистической, ни на какую другую не похожей.
Черный вечер. Белый снег. Сверху снежок. Под ним — ледок.
Падающая баба — и, бац, растянулась. Огни, огни, огни. Оплечь —
ружейные ремни. Электрический фонарик на оглобельке. Рвет, мнет
и носит большой плакат: «Вся власть Учредительному собранию».
«Шоколад «Миньон» жрала! Не видать в снегу друг друга за четы-
ре за шага...»
О, эти четыре шага! Не два, не три, а именно четыре. Как они —
эти четыре роковые шага — ранили воображение не одного поэта.
Как трудно было от них избавиться.
Я уже не говорю о гениальных строчках: «...нежной поступью
надвьюжной, снежной россыпью жемчужной», — быть может, луч-
ших во всей мировой поэзии.
Что же касается «Скифов», то я их признавал полностью, не
только восхищаясь ими, но испытывая нечто вроде подлинного
священного ужаса при чтении этих пророческих тяжеловесных ям-
бов, сохранивших власть над моей душой и над моим воображени-
ем до сегодняшних дней.
354
Трава забвения
Все было в них согласно с моим тогдашним представлением о
судьбах России, все находило во мне отзвук.
— Вы, конечно, не согласны со мной относительно «Скифов» и
«Двенадцати», — сказал он резко. — Боюсь, что вы, как и многие мо-
лодые люди вашего возраста и положения, ваши друзья, вступили на
неверный, скользкий путь, который увлечет вас в пропасть... — Он
снова пронзительно посмотрел мне прямо в глаза и усмехнулся. —
Однако, господа, если начинать, то пора начинать. — Ис этими
словами он из боковой двери поднялся по лестничке на эстраду,
сухо поклонился в ответ на легкие аплодисменты, затем уселся за
шаткий столик, вынул из портфеля журнальный оттиск «Снов Чан-
га», взглянул на часы и, уже больше ни разу не посмотрев в полупу-
стой освещенный зал, превосходно, четким, хорошо разносившим-
ся голосом с великолепной дикцией прочел от доски до доски свой
замечательный (тоже симфонический) рассказ, начинавшийся уди-
вительными фразами, прозвучавшими, как траурные музыкальные
аккорды:
«Не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каж-
дый из живших на земле. Некогда Чанг узнал мир и капитана, сво-
его хозяина, с которым соединилось его земное существование. И
прошло с тех пор целых шесть лет, протекло, как песок в корабель-
ных песочных часах. Вот опять была ночь — сон или действитель-
ность? — и опять наступает утро — действительность или сон?»
Казалось бы, что за дело было всем этим людям, сидящим в
разгар революции в осажденном городе, в холодном полупустом и
дурно освещенном зале, до судьбы опустившегося пьяницы-капи-
тана и его собаки Чанга, купленной в «пыльный и холодный день
на широкой китайской реке» и привезенной потом на пароходе в
Одессу?
Однако они просидели не шевелясь все сорок пять минут чте-
ния, завороженные музыкой этой картинной симфонической про-
зы с ее перепадами ритма, синкопами и фразами, подобными мрач-
ным аккордам, взятым руками великого органиста.
«...И вдруг распахивается дверь костела — и ударяет в глаза и в
сердце Чанга дивная, вся звучащая и поющая картина: перед Чан-
гом полутемный готический чертог, красные звезды огней, целый
лес тропических растений, высоко вознесенный на черный помост
гроб из дуба, черная толпа народа, две дивные в своей мраморной
355
Валентин Катаев
красоте и глубоком трауре женщины, — точно две сестры разных
возрастов, — а надо всем этим — гул, громы, клир звонко вопию-
щих о какой-то скорбной радости ангелов, торжество, смятение,
величие — и все собой покрывающие неземные песнопения. И ды-
бом становится вся шерсть на Чанге от боли и восторга перед этим
звучащим видением...»
Звучащее видение!..
Лишь один раз, на миг, отвлеклись слушатели от «Снов Чан-
га», когда за окнами, в черной бездне осажденного города, послы-
шалась короткая пулеметная очередь, взрыв ручной гранаты-ли-
монки и чей-то голос негромко произнес в середине зала:
— Господа, по-моему, это стреляют на Малой Арнаутской...
В эту ночь я провожал Бунина по темному, зловеще притихше-
му городу. Бунин был, как мне казалось, недоброжелательно мол-
чалив. Желая его отвлечь от тяжелых мыслей, я все время делал
попытки сказать ему что-нибудь особенно для него приятное.
— Иван Алексеевич, вас, вероятно, много переводили на ино-
странные языки?
— Боже мой!.. — раздраженно ответил он. — Ну, посудите сами:
у меня, например, один рассказ начинается такой фразой: «На фо-
миной неделе в ясный, чуть розовый вечер, в ту прелестную пору,
когда...» Попробуйте-ка это сказать по-английски или по-француз-
ски, сохранить музыку русского языка, тонкость пейзажа... «В ту
прелестную пору, когда...» Невозможно! А что я стою без этого?
Нет, меня очень мало знают за границей... как, впрочем, и у нас в
России, — с горечью прибавил он.
Как-то Бунин сказал мне, что если бы он был очень богат, то не
стал бы жить на одном месте, заводить хозяйство, квартиру, биб-
лиотеку, гардероб, а путешествовал бы по всему земному шару,
останавливаясь в хороших, комфортабельных гостиницах и живя
там столько, сколько живется, а как только надоест — отправлялся
бы налегке в другое место: один-два чемодана с самым необходи-
мым. Ничего лишнего. Грязную сорочку не отдавать в стирку, а
просто выбрасывать, потому что гораздо интереснее и легче ку-
пить новую. Костюмы и ботинки — то же самое. В чемодане же —
записные книжки, бумага и всякие мелочи, к которым привык.
356
Трава забвения
— Вроде вашей пепельницы?
— Именно.
Он говорил в шутливом тоне, но, я думаю, в этом заключалась
большая доля правды.
На меня производило впечатление, что Бунины всегда живут
как бы на бивуаке, среди чужой мебели, чужих квартир, драпри,
посуды, ламп. Своего у них было лишь одежда, да постели, да пара
плоских кожаных английских чемоданов с наклейками загранич-
ных отелей.
Кстати, об этих наклейках.
Однажды Бунин на мой вопрос, к какому литературному на-
правлению он себя причисляет, сказал:
— Ах, какой вздор все эти направления! Кем меня только не
объявляли критики: и декадентом, и символистом, и мистиком, и
реалистом, и неореалистом, и богоискателем, и натуралистом, да
мало ли еще каких ярлыков на меня не наклеивали, так что в конце
концов я стал похож на сундук, совершивший кругосветное путе-
шествие, — весь в пестрых, крикливых наклейках. А разве это хоть
в малейшей степени может объяснить сущность меня как художни-
ка? Да ни в какой мере! Я — это я, единственный, неповторимый —
как и каждый живущий на земле человек, — в чем и заключается
самая суть вопроса. — Он посмотрел на меня искоса, «по-чеховс-
ки». — И вас, милостивый государь, ждет такая же участь. Будете
весь обклеены ярлыками, как чемодан. Попомните мое слово!
У него была полная возможность много раз уехать из опасной
для него Одессы за границу, тем более что — как я уже говорил —
он был легок на подъем и любил скитаться по разным городам и
странам. Однако в Одессе он застрял: не хотел сделаться эмигран-
том, отрезанным ломтем; упрямо надеялся на чудо — на конец боль-
шевиков, погибель Советской власти и на возвращение в Москву
под звон кремлевских колоколов. В какую? Вряд ли он это ясно
представлял. В прежнюю, привычную Москву? Вероятно, поэтому
он остался в Одессе, когда в девятнадцатом году, весной, она была
занята частями Красной Армии и на несколько месяцев установи-
лась Советская власть.
К этому времени Бунин был уже настолько скомпрометирован
своими контрреволюционными взглядами, которых, кстати, не скры-
357
Валентин Катаев
вал, что его могли без всяких разговоров расстрелять и наверное бы
расстреляли, если бы не его старинный друг, одесский художник
Нилус, живший в том же доме, где жили и Бунины, на чердаке, опи-
санном в «Снах Чанга», не на простом чердаке, а на чердаке «теп-
лом, благоухающем сигарой, устланном коврами, уставленном ста-
ринной мебелью, увешанном картинами и парчовыми тканями...».
Так вот, если бы этот самый Нилус не проявил бешеной энер-
гии — телеграфировал в Москву Луначарскому, чуть ли не на ко-
ленях умолял председателя Одесского ревкома, — то еще неизвест-
но, чем бы кончилось дело.
Так или иначе, Нилус получил специальную, так называемую
«охранную грамоту» на жизнь, имущество и личную неприкосно-
венность академика Бунина, которую и прикололи кнопками к ла-
ковой, богатой двери особняка на Княжеской улице.
...К особняку подошел отряд вооруженных матросов и солдат
особого отдела. Увидев в окно синие воротники и оранжевые рас-
пахнутые полушубки, Вера Николаевна бесшумно сползла вдоль
стены вниз и потеряла сознание, а Бунин, резко стуча каблуками
по натертому паркету, подошел к дверям, остановился на пороге
как вкопанный, странно откинув назад вытянутые руки со сжаты-
ми изо всех сил кулаками, и судороги пробежали по его побелев-
шему лицу с трясущейся бородкой и страшными глазами.
— Если хоть кто-нибудь осмелится перешагнуть порог моего
дома... — не закричал, а как-то ужасно проскрежетал он, играя че-
люстями и обнажив желтоватые, крепкие, острые зубы, — то пер-
вому же человеку я собственными зубами перегрызу горло, и пусть
меня потом убивают! Я не хочу больше жить!
Мне тут же вспомнились строки его стихов:
«...Веди меня, вали под нож в единый мах — не то держись: зу-
бами всех заем, не оторвут!»
И я ужаснулся.
Но все обошлось благополучно: особисты прочитали охранную
грамоту с советской печатью и подписью, очень удивились, даже кто-
то негромко матюкнулся по адресу ревкома, однако не захотели идти
против решения священной для них Советской власти и молча уда-
лились по притихшей, безлюдной улице мимо еще по-зимнему сухих
стволов белой акации с грубой черно-серой корой, в глубоких тре-
щинах которой угадывалась нежная лубяная желтизна.
358
Трава забвения
В продолжение всей этой сцены я смотрел на улицу в окно, так
что между моими глазами и отрядом особистов находился боль-
шой наружный термометр с шариком ртути, в котором лучисто
отражалось уже почти по-весеннему яркое, но все еще немного ту-
манное солнце.
«Начался трудовой, организационный период», — писал я по
горячим следам событий.
«Всем оставшимся в городе новая власть большевиков предос-
тавила право собираться и коллективно обсуждать устройство своей
жизни. В большом, очень — как мне тогда представлялось — изящ-
но отделанном зале так называемой «Литературки», где еще так
недавно лакеи во фраках прислуживали эстетам в бархатных курт-
ках и актрисам с разрисованными глазами, теперь стояли рыноч-
ные стулья и принесенные из дворницкой скамейки, на которых
сидели взволнованные, выбитые из привычной колеи люди, глав-
ным образом беженцы с севера. Они должны были определить свое
отношение к Советской власти, наконец-то настигшей их на берегу
Черного моря».
«Бунин сидел в углу, опираясь подбородком о набалдашник
толстой палки. Он был желт, зол и морщинист. Худая его шея, вы-
лезшая из воротничка цветной накрахмаленной сорочки, туго пру-
жинилась. Опухшие, словно заплаканные глаза смотрели пронзи-
тельно и свирепо. Он весь подергивался на месте и вертел шеей,
словно ее давил воротничок. Он был наиболее непримирим. Не-
сколько раз он вскакивал с места и сердито стучал палкой об пол».
Примерно то же самое впоследствии написал и Олеша.
«...Когда на собрании артистов, писателей, поэтов он стучал на
нас, молодых, палкой и, уж безусловно, казался злым стариком,
ему было всего лишь сорок два года. Но ведь он и действительно
был тогда стариком! И мало того: именно злым, костяным стари-
ком — дедом!»
Хотя Олеша и ошибся в возрасте Бунина, которому тогда было
уже под пятьдесят, но важен не возраст, а впечатление от этого воз-
раста. Оно совпадает и с моим впечатлением. Именно был тогда
злой старик.
359
Валентин Катаев
А мы, молодые, те самые, на которых он стучал тогда палкой,
были Багрицкий, Олеша, я...
Про нас тогда говорили в городе с некоторым страхом, сме-
шанным с удивлением:
— Эти трое!
Я продолжал бывать у Бунина, хотя было ясно, что наши доро-
ги расходятся все дальше и дальше. Я продолжал его страстно лю-
бить. Не хочу прибавлять: как художника. Я любил его полнос-
тью, и как человека, как личность тоже. Я не чувствовал в его от-
ношении к себе сколько-нибудь заметного охлаждения, хотя и за-
метил, что он все чаще и чаще очень пристально вглядывается в
меня, как бы желая понять неясную для него душу современного
молодого человека, зараженного революцией, прочесть самые его
сокровенные мысли.
Он даже стал иногда как-то мелочно-придирчив, — например,
он заметил однажды, что я стал носить на руке в виде браслета зо-
лотую цепочку с какой-то висюлькой.
Нахмурился.
— Что это за фатовство? Вы не барышня, чтобы носить золо-
той браслет.
— Он совсем не золотой, — сказал я, — а медный, позолочен-
ный, дутый.
— Тем более. Настоящий золотой — это еще туда-сюда. А ду-
тый, да еще и фальшивого золота — совсем пошло. Запомните: че-
ловек должен пользоваться и украшаться — если уж он решил ук-
рашаться! — только настоящим, подлинным... Ничего поддельно-
го, фальшивого! А что это болтается на нем за штучка?
— Это осколок, который у меня извлекли из верхней трети бед-
ра, — сказал я не без хвастовства, но все же покраснев до корней
волос.
Бунин взял мою руку и опустил себе на ладонь острый обрывок
меди с вдавленной трехзначной цифрой — кусочек центрующего
пояска немецкого снаряда, который мог — попади он в голову — в
один миг прекратить мою жизнь; внимательно осмотрел осколок
со всех сторон и спросил:
— Это сидело в вашем теле?
— Да, в верхней трети бедра, — повторил я с удовольствием.
— Ну, так и носили бы его на простой стальной цепочке. Это
было бы гораздо лучше. А дутое американское золото не достойно
360
Трава забвения
вашего настоящего, — подчеркнул он, — осколка. Оно только уни-
жает его. Как это было? Только не сочиняйте.
— Меня подбросило, а когда я очнулся, то одним глазом уви-
дел лежащую под щекой землю, а сверху на меня падали комья и
летела пыль и от очень близкого взрыва едко пахло как бы жже-
ным целлулоидным гребешком.
— Ну, носите на здоровье, если вам хочется казаться богаче,
чем вы есть на самом деле, — подумав, сказал Бунин.
Было знойное лето, пустынный, вымерший город, закрытые
лавки, молчаливый рынок, где приезжие мужики торопливо обме-
нивали муку на городские вещи. Отсутствовали табак и спички.
Я принес Бунину большое увеличительное стекло, вынутое из
желтого соснового ящика Афонской панорамы. Эта панорама, куп-
ленная во время нашего путешествия за границу, считалась очень
ценной вещью и стояла на третьем месте после маминого пианино
и стенных столовых часов с боем, выигранных некогда в лотерею-
аллегри.
Круглое увеличительное стекло, вделанное в крышку ящика с
латунным крючком, волшебно приближало выпукло увеличенные,
по-литографски яркие открытки, крупнозернистые изображения
знаменитой мечети Айя-София с пиками минаретов по углам или
старинного кладбища в Скутари с беломраморными столбиками
мусульманских надгробий и почти черными кипарисами на фоне
лубочного, сплошь ультрамаринового неба без единого облачка.
Я завернул волшебное стекло в лист самой лучшей своей бума-
ги, на которой написал следующий мадригал:
«Ивану Бунину при посылке ему увеличительного стекла.
Примите от меня, учитель, сие волшебное стекло, дабы, сведя в
свою обитель животворящее тепло, наперекор судьбе упрямой ми-
нуя «спичечный вопрос», от солнца б зажигали прямо табак души-
стых папирос.
В дни революций, и тревоги, и уравнения в правах одни язычес-
кие боги еще царили в небесах. Но вот, благодаренье небу, настала
очередь богам. Довольно Вы служили Фебу, пускай же Феб послу-
жит Вам».
361
Валентин Катаев
Оставив без внимания мою стилизацию, Бунин скрутил само-
дельную папиросу из остатков скверного черного табака, взял стек-
ло и навел на кончик самокрутки пучок солнечных лучей, бивших
в пыльное окно из города, охваченного мертвой тишиной.
В жгуче, суженном до размера точки кружочке фокуса, появил-
ся седой дымок — как будто бы где-то далеко в степи загорелась
сухая скирда соломы, — и Бунин стал курить, подставив под папи-
росу знакомую пепельницу, которая на этот раз показалась мне не
так ярко начищенной самоварной мазью, как в былые дни.
— Благодарствуйте, — сказал Бунин, пожимая мне руку. — Вы
меня выручили. Ваш должник!
Осенью опять переменилась власть. Город заняли деникинцы.
И вот однажды темным, дождливым городским утром — таким
парижским! — я прочитал Бунину свой последний, только что тща-
тельно выправленный и переписанный набело рассказ об одном
молодом человеке — на этот раз я его из чувства упрямства сделал
студентом, который, вроде пушкинского Германа, был игрок, одер-
жимый манией во что бы то ни стало выиграть в карты много де-
нег, в то время как другой молодой человек — его я из чувства все
того же упрямства и противоречия сделал актером маленького буль-
варного театра миниатюр — завидует студенту и даже хочет его
убить из револьвера, но не убивает по чистой случайности, причем
все это развертывается, разумеется, при участии обольстительной
балерины, на фоне доживающего свои последние дни, разлагаю-
щегося, обреченного буржуазного города, осажденного Красной
Армией. Как я сейчас понимаю, главная ценность рассказа заклю-
чалась именно в передаче ощущения социальной обреченности на-
кануне революционного восстания, когда на окраинах, в рабочих
кварталах, подпольщики достают спрятанное оружие и «новый
день, обозначившийся светлой полосой за черными фабричными
трубами, был последним днем Вавилона».
Бунин молча слушал, облокотившись на лаковый столик, и я со
страхом ожидал на его лице признаков раздражения или — чего доб-
рого — прямой злости. Но его глаза были утомленно сужены, уст-
ремлены куда-то вдаль, будто он и впрямь видел над по-верхарновс-
ки черными фабричными трубами кровавый революционный рас-
свет, — и вся его фигура, даже расслабленные пальцы руки, в кото-
рых он держал дымящуюся папиросу над медной чашкой пепельни-
цы, выражали глубокое огорчение, почти нескрываемую боль.
362
Трава забвения
— Я здесь пытался применить ваш принцип симфонической
прозы, — сказал я, окончив чтение.
Он взглянул на меня и сказал с горечью, как бы отвечая на свои
мысли:
— Ну что ж. Этого следовало ожидать. Я уже здесь не вижу
себя. Вы уходите от меня к Леониду Андрееву. Но скажите: неуже-
ли вы бы смогли — как ваш герой — убить человека для того, что-
бы завладеть его бумажником?
— Я — нет. Но мой персонаж...
— Неправда! — резко сказал Бунин, почти крикнул: — Не сва-
ливайте на свой персонаж! Каждый персонаж — это и есть сам пи-
сатель.
— Позвольте! Но Раскольников...
— Ага! Я так и знал, что вы сейчас назовете это имя! Голодный
молодой человек с топором под пиджачком. И кто знает, что пере-
живал Достоевский, сочиняя его, этого самого своего Раскольни-
кова. Одна фамилия чего стоит! Я думаю, — тихо сказал Бунин, —
в эти минуты Достоевский сам был Раскольниковым. Ненавижу
вашего Достоевского! — вдруг со страстью воскликнул он. —
Омерзительный писатель со всеми своими нагромождениями, ужа-
сающей неряшливостью какого-то нарочитого, противоестествен-
ного, выдуманного языка, которым никогда никто не говорил и не
говорит, с назойливыми, утомительными повторениями, длинно-
тами, косноязычием... Он все время хватает вас за уши и тычет,
тычет, тычет носом в эту невозможную, придуманную им мерзость,
какую-то душевную блевотину. А кроме того, как это все манерно,
надуманно, неестественно. Легенда о великом инквизиторе! — вос-
кликнул Бунин с выражением гадливости и захохотал. — Вот отку-
да пошло все то, что случилось с Россией: декадентство, модернизм,
революция, молодые люди, подобные вам, до мозга костей зара-
женные достоевщиной, — без пути в жизни, растерянные, душев-
ной физически искалеченные войной, не знающие, куда девать свои
силы, способности, свои подчас недюжинные, даже громадные та-
ланты... Ах, да что говорить! — Он отчаянно махнул рукой.
Может быть, он первый в мире заговорил о потерянном поко-
лении.
363
Валентин Катаев
Это были последние месяцы перед нашей разлукой навсегда.
Вот некоторые мысли Бунина того времени, поразившие меня сво-
ей необщепринятостъкг.
— Вы знаете, при всей его гениальности, Лев Толстой не всегда
безупречен как художник. Есть у него много сырого, лишнего. Мне
хочется в один прекрасный день взять, например, его «Анну Каре-
нину» и заново ее переписать. Не написать по-своему, а именно
переписать — если будет позволено так выразиться, — переписать
набело, убрав все длинноты, кое-что опустить, кое-где сделав фра-
зы более точными, изящными, но, разумеется, нигде не прибавляя
от себя ни одной буквы, оставив все толстовское в полной непри-
косновенности. Может быть, я это когда-нибудь сделаю, разумеет-
ся, как опыт, исключительно для себя, не для печати. Хотя глубоко
убежден, что отредактированный таким образом Толстой — не
каким-нибудь Страховым, а настоящим, большим художником —
будет читаться еще с большим удовольствием и приобретет допол-
нительно тех читателей, которые не всегда могут осилить его ро-
маны именно в силу их недостаточной стилистической обработки.
Можно себе представить, какую бурю самых противоречивых
чувств вызывали в моей слабой, молодой душе подобные мысли,
высказанные моим учителем очень простым, даже обыденным то-
ном, лишенным какой бы то ни было рисовки или желания, как
тогда любили выражаться, «эпатировать», но с той несокрушимой
силой внутреннего убеждения, которая действует еще сильнее, чем
сама истина.
Подобным образом говорить о Достоевском и Толстом! Это
сводило меня с ума. Но... почему бы, в конце концов, и нет? Я уже и
тогда подозревал, что самое драгоценное качество художника —
это полная, абсолютная, бесстрашная независимость своих сужде-
ний. Ведь, в конце концов, тот же самый великий Лев Толстой со-
вершенно спокойно, не считаясь ни с чем, подверг уничтожающей
критике самого Шекспира, взявши под сомнение не только ценность
его мыслей, но и просто напросто высмеяв его как весьма посред-
ственного — точнее, никуда не годного — сочинителя. А что сде-
лал Толстой с Вагнером, с современными французскими поэтами,
с великим Бодлером, Верленом!.. Уму непостижимо. Он даже и до
Пушкина добирался в конце своей жизни. Добирался, добирался!
Ну и что?
364
Трава забвения
Толстой остался Толстым, Шекспир — Шекспиром, Вагнер —
Вагнером, Бодлер — Бодлером. Все осталось на своем месте. Даже
такому великану, как Лев Толстой, не удалось поколебать миро-
вые струны.
Но это я понял гораздо позже, когда окреп сердцем и разумом.
А в те дни со сладким ужасом слушал я слова моего учителя.
На мой вопрос о Скрябине, о его новаторской музыке, о его
попытках каким-то образом соединить звук и цвет, о его странной
оркестровке и небывалом контрапункте Бунин отозвался пример-
но так:
— Скрябин?.. Гм... Вы хотите знать, что такое Скрябин и что из
себя представляет его музыка, например «Поэма экстаза»? Могу
вам рассказать. Представьте себе Большой зал Московской кон-
серватории. Сияние люстр. Овальные портреты великих компози-
торов, громадный орган и перед ним симфонический оркестр —
скрипки, пюпитры, ослепительные пластроны и белые галстуки
музыкантов, каждый из которых в своей области знаменитость.
Публика — самая изысканная: великие московские знатоки и це-
нители музыки, курсистки, профессора, артисты, богачи, первые
красавицы, офицеры — цвет московской интеллигенции. Легкий
озноб ожидания. Зал наэлектризован. Сдержанное нетерпение до-
ходит до высшей точки, но вот, вскинув фалды фрака, дирижер
взмахнул палочкой — и началась знаменитая симфония — последнее,
самое революционное слово современной модернистской, декаден-
тской музыки. Ну-с... как бы вам описать эту симфонию наиболее
популярно? Попробую. Итак, «ударили в смычки». Кто в лес, кто
по дрова. Но пока еще более или менее общепринято, как и подо-
бает в стенах знаменитой Московской консерватории. И вдруг со-
вершенно неожиданно отчаяннейшим образом взвизгивает скрип-
ка, как поросенок, которого режут: «И-и-ихх! И-и-ихх!» — При этом
Бунин сделал злое лицо и не стесняясь, завизжал на всю квартиру. —
А потом взвился истошный, раздирающий вопль трубы...
— Иоанн, ты совершенно обезумел! — с ужасом воскликнула
Вера Николаевна, вбегая в комнату и затыкая уши мизинцами.
— Это я популярно объясняю, что такое «Поэма экстаза» Скряби-
на, — сухо сказал Бунин, устремив на меня пронзительный взгляд. —
А вы, конечно, в восторге от «новой музыки», как и подобает мо-
лодому современному поэту, поклоннику Достоевского и Леонида
Андреева?
365
Валентин Катаев
— Я никогда не слышал симфонических вещей Скрябина, но
фортепьянные мне очень нравятся, — сказал я, желая быть незави-
симым. (Я даже собирался писать рассказ, где главное действую-
щее лицо играет Прелюдию Скрябина...)
Но, взглянув на Бунина, на ядовитое выражение его геморрои-
дального лица, неуверенно добавил:
— Но, конечно, можно, чтобы мой герой играл Грига...
— А может быть, Чайковского? — спросил Бунин с непонятной
интонацией.
— Можно, конечно, и Чайковского, — сказал я.
— Вот-вот, — как-то вскользь радостным голосом бросил Бу-
нин. — Григ или Чайковский, грустная природа Левитана, мягкий
юмор Чехова... Героиня, разумеется, бывшая актриса. Желтые ли-
стья. Одиночество. Акварельные краски...
И вдруг неожиданно:
— Андерсена любите?
— Н...да.
— Я так и предполагал. Вера, оказывается, он любит Андерсена.
Теперь пошла мода на Андерсена. Или даже на Александра Грина.
Так вот, когда будете писать свой рассказ, то, кроме Грига, Чайков-
ского, Левитана и Чехова, не забудьте Андерсена: упомяните бедно-
го оловянного солдатика, обуглившуюся бумажную розу или что-
нибудь подобное, если удастся, присоедините к этому какого-нибудь
гриновского капитана с трубкой и пинтой персиковой настойки — и
успех у интеллигентных провинциальных дам среднего возраста обес-
печен. О нет, вы напрасно улыбаетесь, милостивый государь. Имен-
но эти дамы — поклонницы Грина и Грига — делают писателю сла-
ву, создают репутацию романтика, почти классика. Поверьте трав-
леному литературному волку. Вы еще меня вспомянете не раз. Ах, —
вдруг сказал он без всякой видимой связи, — да в этом ли дело? Са-
мое главное — научиться писать просто.
— Вы ли пишете не просто? — воскликнул я.
— Нет, не то. Не так. А совсем, понимаете ли, совсем, совсем
просто. Уж чтобы проще некуда! Существительное, глагол, точка,
ну — может быть! — самое необходимое придаточное предложе-
ние, по-детски ясное. Как басня. Как молитва. Как сказка. Случи-
лось соловью на шум их прилететь. Ворона видит сыр, ворону сыр
пленил. А может быть, и так: «Сказка о Козе».
366
Трава забвения
И начал как-то зловеще, таинственно, глухо:
«Это волчьи глаза или звезды — в стволах на краю перелеска?
Полночь, поздняя осень, мороз. Голый дуб надо мной весь трепе-
щет от звездного блеска, под ногою сухое хрустит серебро. Затвер-
дели, как камень, тропинки, за лето набитые. Ты одна, ты одна,
страшной сказки осенней Коза! Расцветают, горят на железном
морозе несытые Волчьи, божьи глаза».
Здесь, конечно, тоже была простота, но совсем не та, о которой
только что говорил Бунин: не басня или молитва, не сказка, а не-
что вроде притчи. Скорее всего, видение. О Козе и Волке. Коза и
Волк с большой буквы. Страшное пророческое видение — притча,
написанная серебром на черно-вороненом, уже почти зимнем небе:
голый дуб, трепещущий от звездного блеска, и под ним одна, одна,
совершенно одна, до ужаса одна отбившаяся в эту морозную пол-
ночь коза: старая, со впалыми жесткими боками, русская нищая
коза с мудрым, иссохшим, истерзанным лицом Ивана Бунина, с
исплаканными глазами великомученицы и в то же время великой
грешницы, блудницы, не имеющей силы отвести взоров от караю-
щих божьих глаз, которые расцветают, грозно горят на железном
морозе, словно глаза какого-то древнего, мерцающего инеем вол-
ка-оборотня, и этот поджарый, щелкающий желтыми зубами волк
есть в то же время как бы еще одно новое воплощение все того же
Бунина — одновременно и Козы с глазами будды, и Волка, и жерт-
вы, и узкобородого палача в длинной до земли кавалерийской ши-
нели, и дьявола, и бога.
Самое ужасное заключалось в том, что я постепенно терял кон-
троль над своим уходящим сознанием, погружаясь в тяжелый, при-
зрачный мир неописуемых сновидений, чувствуя лишь свинцовое
гудение крови, разогретой до сорокаградусной температуры по
Цельсию,— по очереди превращался то в Козу, то в Волка, бреду-
щих друг за другом по набитым тропинкам, затвердевшим на мо-
розе, словно камень.
Меня крупно знобило, морозило от полярной стужи, не попа-
дал зуб на зуб, предсмертная тошнота подступала к горлу, и ни
капли тепла не было вокруг, как в брошенном стальном бронепо-
езде — среди бесконечных пространств, среди этих топких, негре-
ющих, госпитальных одеял навсегда замерзшего Ледовитого океа-
на, над которым переливалась стеклярусом толстая короткая за-
367
Валентин Катаев
навеска северного сияния, еще более усиливая стужу, и в глаза мне
смотрела остановившаяся прямо надо мной голая электрическая
лампочка Полярной звезды,— смотрела, смотрела, смотрела и ни-
как не могла насмотреться на меня своим убивающим взглядом сла-
бого накала.
<...> Иногда я как бы всплывал на поверхность и начинал ощу-
щать— хотя и очень слабо — свое истощенное, обессиленное тело,
покрытое тонким лазаретным одеялом, пропускавшим полярный
холод.
Ко мне частично возвращались чувства, и я слышал устойчи-
вый запах йодоформа и карболки, делавший то странное простран-
ство, среди которого я находился, похожим на непомерно громад-
ный запущенный вокзал — некую сыпнотифозную Жмеринку моих
военных кошмаров, — наполненный бетонным гулом, хаосом руч-
ного багажа, из которого вдруг вблизи от меня появлялись зна-
комые фигуры отца в стареньком демисезонном пальто и каких-то
пестрых старушечьих варежках и младшего брата Жени — буду-
щего Евгения Петрова — в съеденном молью верблюжьем башлы-
ке. Они стояли передо мной, в отчаянии опустив руки, и я видел
слезы, которые текли по щекам и поседевшей бороде отца, и тем-
ные глаза Жени, полные боли, жалости и ужаса.
Я понимал, что они думают, будто я умираю, вот-вот, сию ми-
нуту на их глазах кончусь, а может быть, уже умер и тело мое кос-
тенеет, и в то же время всей своей пробуждающейся, ликующей ду-
шой я уже знал наверняка, что кризис прошел благополучно и что
я теперь буду жить, жить, жить, очень долго, может быть даже веч-
но, и чувствовал начавшийся прилив жизни, но только ничего не
мог им сказать, даже улыбнуться...
Я слышал их как бы очень удаленные, слабые голоса, повто-
рявшие мое имя, но, кроме этого, я еще слышал гораздо более от-
даленные военные звуки, каким-то образом дававшие мне понятие
о положении в городе, о последних часах его Осады и об эвакуа-
ции, воплотившейся в обнаженный лес пароходных гудков.
Наверное, в этот час навсегда покидал родину мой Бунину!
Он уже давно существовал в каком-то другом измерении, я же
продолжал двигаться во времени и пространстве, как обычно, и
368
Трава забвения
однажды лет тридцать тому вперед, выйдя из лифта на последнем
этаже, в мокрых дождевиках, «импермеаблях», по которым как бы
еще продолжали струиться отражения разноцветных огней Пасси,
жена и я очутились перед коричневой дверью. Лет сорок назад эта
дверь, вероятно, была еще совсем новая, и в теплой лестничной
клетке хорошо пахло дорогой масляной краской, полированным
деревом, начищенной медью.
Помню маленькую желтую книжечку на столе у Бунина —
«Дверь ста печалей» Киплинга, которая вышла тогда под его ре-
дакцией. Оказывается, Бунин очень признавал Киплинга, что меня
тогда крайне удивляло. Что общего между Буниным и Киплингом?
Мне даже подумалось тогда, что Бунин несколько рисуется любо-
вью к Киплингу или взялся за его редактирование лишь для того,
чтобы подработать во время своей тогдашней полуэмиграции.
Впоследствии я понял, что между ними, как это ни странно, много
общего: ощущение наступившей в мире эпохи империализма, ху-
дожественный космополитизм при остром чувстве своей националь-
ной исключительности.
...В этой лестничной клетке я уже однажды побывал тридцать
лет назад, когда на несколько недель попал в Париж, и бросился
разыскивать Бунина, и очутился перед этой дверью — молодой,
взволнованный, в щегольском габардиновом темно-синем макин-
тоше на шелковой подкладке, купленном у Адама в Берлине, в мод-
ной вязаной рубашке, в толстом шерстяном галстуке, но в советс-
кой кепке, побывавшей уже вместе со мной на Магнитострое, сдви-
нутой немного на ухо — под Маяковского.
Я несколько раз постучал в дверь, но, не получив ответа, уже
было собрался уходить, как вдруг дверь напротив щелкнула, отво-
рилась, и я увидел знакомое «еще с тех пор» лицо друга Бунина,
художника Нилуса. Это он некогда жил в Одессе в особняке Буко-
вецкого на Княжеской улице, на чердаке, и часто, не застав Бунина
дома, я взбирался по крутой лестнице в его мастерскую, описан-
ную в «Снах Чанга», и читал ему, вместо того чтобы читать Буни-
ну, свои новые рассказы и стихи. У него была запоминающаяся
внешность, и по-моему, именно с него написал Бунин портрет ком-
позитора из рассказа «Ида».
«Господа, — сказал композитор, заходя на диван и валясь на
него своим коренастым туловищем, — господа, я нынче почему-то
369
Валентин Катаев
угощаю и хочу пировать на славу. Раскиньте же нам, услужающий,
самобранную скатерть как можно щедрее, — сказал он, обращая к
половому свое широкое мужицкое лицо с узкими глазками. — Вы
мои королевские замашки знаете».
А может быть, Бунин написал героя «Иды» с Ипполитова-Ива-
нова?
Теперь уже королевских замашек не было; был обносившийся
коротенький пиджачок, который он придерживал опухшей рукой
на горле, но широкое, монголовидное лицо с узкими глазками ос-
талось, хотя и заметно постарело, утратило былое оживление.
— Что вам угодно, мосье? — спросил он по-французски. — Вы,
вероятно, разыскиваете господина Бунина, но его в данное время
нет в Париже.
— Здравствуйте, Петр Александрович, — сказал я по-русски.
Он осмотрел меня с ног до головы, еще более сузил свои татар-
ские глазки, но без всякого удивления, очень просто, как будто бы
мы расстались вчера.
— Иван Алексеевич в департаменте Приморские Альпы, в Грас-
се, в квартире никого нет. Заходите ко мне, Валя. Я читал в газетах,
что вы в Париже. А моих тоже никого дома. Жена и дочь в Греноб-
ле. Я один как перст. Что бы вам прийти позавчера? Вы бы его еще
застали.
Видно, мне уже не судьба была застать его когда-нибудь.
Без преувеличения могу сказать, что вся моя жизнь была про-
низана мечтой еще хоть раз увидеться с Буниным.
Я провел несколько часов в неубранной квартире Нилуса, где
так по-русски на столе стоял простой эмалированный кухонный
чайник и лежали глубоко русские щипчики для того, чтобы колоть
твердый рафинад, хотя сахар был французский, хрупкий, малень-
кими кубиками. Мы пили чай вприкуску, дуя в блюдечки, и спори-
ли, спорили до тех пор, пока у нас не осипли голоса.
Он кричал, что у нас в Советском Союзе нет свободы, а я кри-
чал, что у них во Франции нет свободы. А потом мы оба со слезами
любви и умиления кричали о Бунине, о его гениальности, неповто-
римости, недооцененности... А потом он начинал расспрашивать
370
Трава забвения
про Россию, и я рассказывал ему о гигантском строительстве, о
Днепрострое, похожем в своих строительных лесах на осажденную
Трою, и о Магнитогорске — металлургическом гиганте, волшебно
возникающем в пустынных пугачевских степях, где стремительно
бегут косые коричневые башни буранов и вихри срывают палатки
и несут их под облаками, как стадо диких гусей...
Вскоре я уехал в Москву, торопясь отдать очередные главы в
журнал и целый день качаясь на диване в пустом купе, глотая жад-
но новые, неизвестные мне стихи и рассказы Бунина, приводившие
меня в восхищение и вместе с тем как-то тягостно меня не удовлет-
ворявшие, в чем мне было трудно самому себе признаться. И мне
хотелось плакать от отчаяния, думая о той страшной трагедии, ко-
торую пережил Бунин, о той непоправимой ошибке, которую он
совершил, навсегда покинув родину. И у меня не выходила из ума
фраза, которую мне сказал Нилус:
— Какие же у Ивана тиражи? Пятьсот, восемьсот экземпляров.
— У нас бы его издавали сотнями тысяч, — почти простонал я. —
Поймите, как это страшно: великий писатель, который не имеет
читателей. Зачем он уехал за границу? Ради чего?
— Ради свободы, независимости, — строго сказал Нилус.
Я понял: Бунин променял две самые драгоценные вещи — Ро-
дину и Революцию — на чечевичную похлебку так называемой сво-
боды и так называемой независимости, которых он всю жизнь до-
бивался, в чем я убедился, получив от него уже после войны, в 1946
году, одну из лучших его книг — «Лику», где прочел следующие,
глубоко меня потрясшие места:
«Я заходил в библиотеку. Это была старая, редкая по богат-
ству библиотека. Но как уныла была она, до чего никому не нуж-
на!.. Брал... всякие «Биографии замечательных людей»: все затем,
чтобы в них искать какой-то поддержки себе, с завистью сравни-
вать себя с замечательными людьми... «Замечательные люди»! Ка-
кое несметное количество было на земле поэтов, романистов, по-
вествователей, а сколько уцелело их? Все одни и те же имена во
веки вечные! Гомер, Гораций, Виргилий, Дант, Петрарка... Шекс-
пир, Байрон, Шелли, Гёте... Расин, Мольер... Все тот же «Дон-Ки-
хот», все та же «Манон Леско»... В этой комнате я, помню, впервые
371
Валентин Катаев
прочел Радищева — с большим восхищением. «Я взглянул окрест —
душа моя страданиями человечества уязвлена стала!» Этот язык,
этот строй души я понимал».
«...Я, как сыщик, преследовал то одного, то другого прохоже-
го, глядя на его спину, на его калоши, стараясь что-то понять, пой-
мать в нем, войти в него... Писать! Вот о крышах, о калошах, о
спинах надо писать, а вовсе не затем, чтобы «бороться с произво-
лом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яр-
кие типы, рисовать широкие картины общественности, современ-
ности, ее настроений и течений»!
«Социальные контрасты!» — думал я едко, в пику кому-то, про-
ходя в свете и блеске витрины... На Московской я заходил в извоз-
чичью чайную, сидел в ее говоре, тесноте и парном тепле, смотрел
на мясистые, алые лица, на рыжие бороды, на ржавый шелушащийся
поднос, на котором стояли передо мною два белых чайника с мок-
рыми веревочками, привязанными к их крышечкам и ручкам...
Наблюдение народного быта? Ошибаетесь — только вот этого под-
носа, этой мокрой веревочки!»
(Ах, этот знаменитый русский трактир, кто из поэтов не увле-
кался его красками. Помните, у Маяковского: «Влюбляйтесь под
небом харчевен в фаянсовых чайников маки!»)
«...Сидя в санках, — читал я у Бунина, в то время как мимо окон
пробегали маленькие домны Бельгии, — вместе с ними ныряя и
спускаясь из ухаба в ухаб, поднимаю голову — ночь, оказывается,
лунная: за мутно идущими зимними тучами мелькает, белеет, све-
тится бледное лицо. Как оно высоко, как чуждо всему! Тучи идут,
открывают его, опять заволакивают — ему все равно, нет никако-
го дела до них! Я до боли держу голову закинутой назад, не свожу с
него глаз и все стараюсь понять, когда оно, сияя, вдруг все выкаты-
вается из туч: какое оно? Белая маска с мертвеца? Все изнутри све-
тящееся, но какое? Стеариновое? Да, да, стеариновое! Так и скажу
где-нибудь!»
Он и меня учил этому. «Опишите воробья. Опишите девочку».
Но что же получилось? Я описал девочку, а она оказалась «девуш-
кой из совпартшколы», героиней Революции. А Революции меня
учил Маяковский. «Опишите Магнитогорск. Время, вперед!» И
девушка из совпартшколы, вернувшись из Монголии, превратилась
в бригадира бетонщиков и прошла по лесам коксохима в кожаной
старой куртке и выгоревшей на степном солнце красной косынке.
372
Трава забвения
Иногда на некоторое время я снова превращался в Пчелкина,
который продолжал заниматься поэзией, а стихи Пчелкина были
так себе, в духе раннего, еще очень сырого мовизма.
...мы, позвонив, стояли перед дверью Бунина, и вслед за тем
она щелкнула, отворилась, и я на фоне совсем не парижской, а ка-
кой-то весьма старорежимной, московской запущенной прихожей
увидел перед собой Веру Николаевну, высокую, нескладную, дур-
но одетую, глубокую старуху, опустившуюся, добрую, бессильную
барыню, в больших стоптанных туфлях, сохранившую в своих по-
вадках нечто свойственное московской курсистке старых времен
из либеральной семьи. Ее некогда светло-льняные легкие волосы
давно уже поредели, побелели как снег, но все еще были убраны
жидким узлом на затылке, а заострившийся хрящеватый нос с ла-
зурными прожилками возле некогда прекрасных голубых глаз, ее
чистый лоб по-прежнему чем-то напоминали греческую богиню. Я
думаю, ей уже шел девятый десяток.
Радостно и грустно, сквозь слезы, рассматривала она нас, и я
чувствовал даже как бы нечто родственное в ее измученном, про-
зрачно-белом, бескровном добром лице.
— Вот мы и свиделись наконец с вами, Валя, — сказала она,
покачивая немного трясущейся головой, — а вашу жену мы себе с
покойным Иваном Алексеевичем именно такой и представляли,
детей же ваших никак не могли себе вообразить. Ивану Алексееви-
чу это казалось как-то совсем невероятно: дети Вали Катаева! Зна-
ли только, что есть мальчик и девочка.
— А недавно появилась еще и внучка, — сказал я не без хвас-
товства.
— Боже мой, боже мой, — воскликнула Вера Николаевна, спле-
тая и расплетая свои старческие пальцы. — Ведь мы, Валя, виде-
лись с вами последний раз сорок лет назад. Сорок лет! Мы даже не
успели проститься.
— Я лежал в сыпняке.
— Мы это знали. Иван Алексеевич даже порывался поехать к
вам в госпиталь... Но ведь вы знаете Ивана Алексеевича... его бо-
язнь заразиться... Он был уверен, что вы не выживете, а я верила... И
молилась за вас, и верила... А потом еще сколько раз... И то, что я
снова вижу вас, того самого, живого... Но не будем лучше об этом
373
Валентин Катаев
говорить... Все это невероятно, невероятно... А вы помните, — вдруг с
оживлением сказала она помолодевшим голосом светской дамы, —
Наташу Н.? Какая была прелестная девушка, не правда ли? И вы
так подходили друг другу. Мы с покойным Иоанном исподтишка
любовались вами. И потом часто, часто вспоминали.
У меня хорошая память, но как ни странно, именно эту прелес-
тную шестнадцатилетнюю девушку я почему-то очень быстро за-
был, никогда больше о ней не думал, и только сейчас, после слов
Веры Николаевны, вдруг на меня нахлынули воспоминания о ка-
ких-то лунных, поразительно ярких ночах над серебристым морем,
жарком полуночном ветре, торопливо бегущем по серебряным ку-
стам степной полыни с ее странным, неприятно-бальзамическим
ароматом, о веточке слишком ярко-белого при лунном свете жас-
мина с желтой серединкой каждого светящегося цветка, которая
украшала аристократически маленькую черноволосую головку
Наташи, своим большим ртом и оживленно-страстными глазами
напоминавшую Наташу Ростову.
Быть может, за это сходство и запомнил Бунин ее, а в паре с ней
и меня?
Нет слов, она была хороша, но я не запомнил ее, а на всю жизнь
врезалась в мою память та маленькая босая девочка, которую Бу-
нин несколькими годами раньше, на даче Ковалевского, велел мне
описать!
— Так вот вы какая! — обратилась Вера Николаевна к моей
жене и поцеловала ее в мокрую от слез щеку. — Иван Алексеевич
любил Валю, всегда о нем помнил, все о нем знал, читал все, что он
написал, и гордился его успехами. Ведь Иван Алексеевич был ли-
тературным крестным отцом вашего мужа, — прибавила она, строго
взглянув на жену, а я смотрел на нее с тем же тревожным внимани-
ем, с каким некогда молодой Бунин смотрел на луну, желая воз-
можно точнее определить: какая она? Стеариновая?
Мне кажется, я нашел определение того белого цвета, который
доминировал во всем облике Веры Николаевны. Цвет белой мыши
с розоватыми глазами.
Она повела нас в столовую, и опять меня поразила запущен-
ность, чернота ненатертого паркета, какой-то ужасно дореволю-
ционный русский буфет с прожженной в нескольких местах дос-
кой, обеденный стол, покрытый тоже какой-то дореволюционной
374
Трава забвения
русской клеенкой, рыжей, с кружками разводов от стаканов, с об-
ветшалыми краями, и на проволочной подставке обожженный га-
зом чайник, разнокалиберные русские кузнецовские и французские
лиможские чашки и среди них — тарелка с меренгами — украше-
ние стола.
— Ваши любимые, — сказала она, заметив удовольствие, с ко-
торым я посмотрел на меренги.
— Откуда вы знаете, что я люблю меренги?
— Помню, — грустно ответила она. — Однажды вы сказали,
что когда разбогатеете, то будете каждый день покупать у Фанко-
ни меренги со взбитыми сливками.
— Неужели я это говорил?
— Конечно. Еще Иоанн ужасно над этим смеялся: как мало ему
нужно для счастья! Разве вы не помните, как однажды у Наташи Н.
за чаем вы съели все меренги, так что ее великосветская маман едва
не отказала вам от дома?
— Вы и это помните!
— Я все помню, — грустно сказала она, покачивая трясущейся
головой.
Тут же я представил себе, как она под зонтиком в старом «им-
пермеабле» шла под дождем на сияющую ртутно-белыми лампами
витрин площадь Мюэтт в кондитерскую и как мадемуазель в кру-
жевном фартучке, отставив розовый пальчик с отделанным перла-
мутровым ноготком, осторожно брала широкими серебряными
щипцами хрупкие меренги со взбитыми сливками и укладывала их
рядом, как детей, в картонную коробку.
— Вот — Иван Алексеевич, тот, которого вы знали, — сказала
она, вводя нас в маленькую комнатку, где на стене на темных вет-
хих обоях был устроен как бы небольшой иконостас — фотогра-
фии Бунина разных лет и среди них — «тот Бунин, которого я знал»,
— наиболее известная, дореволюционная его фотография: Ив. Бу-
нин, академик, в зените славы, на всю жизнь запомнившиеся мне
черты надменного лица с треугольной щегольской бородкой и даль-
нозоркими, как бы заплаканными глазами.
Была здесь фотография и другого Бунина, того, которого я не
знал, — молодого, в черной бурке на плечах и дворянской фураж-
ке, а также Бунина последних лет, без усов и бороды, с наголо выб-
ритым мускулистым старческим лицом, но все с тем же острым
взглядом, может быть, еще более высокомерным, непреклонным,
как бы говорящим: к прошлому возврата нет! — но все с теми же
375
Валентин Катаев
узкими козьими щеками, так что в нем без труда узнавался пре-
жний Бунин.
— Вообразите себе, — говорила Вера Николаевна, следя за вы-
ражением моего лица, с каким я разглядывал фотографии Бунина.
— В один прекрасный день является из парикмахерской без усов и
без бороды. Я так и ахнула! Первое время никак не могла прими-
риться: что-то актерское, иностранное, голое, а потом привыкла.
Но объясните мне, бога ради, зачем это ему понадобилось!
Я уже много раз до этого видел фотографии бритого Бунина и
привык к его новому лицу. Для меня старый и новый Бунин как бы
слились в нечто единое, мало чем отличающееся от моего привыч-
ного представления о нем. Это был все тот же человек, художник,
поэт, учитель, великий изобразитель природы, тот самый, который,
будучи еще совсем молодым человеком, написал:
«Вот капля, как шляпка гвоздя, упала — и, сотнями игол зато-
ны прудов бороздя, сверкающий ливень запрыгал» — строки, уди-
вительные тем, что потом множество раз на всякие лады повторя-
лись, как свои, разными посредственными прозаиками и поэтами,
наивно уверенными, что это именно они открыли сходство упав-
шей капли со шляпкой гвоздя, не подозревая, что магическая сила
этого образа заключается не в зрительном сходстве с гвоздем, а в
звуках «пля» и «шля», вызывающих в представлении читателя не
произнесенный поэтом, но как бы таинственно присутствующий
за пределами словесной ткани звук этой самой капли, похожей на
шляпку гвоздя, — звук шлепанья по воде пруда.
Хотя должен заметить, что старик Некрасов задолго до Ивана
Алексеевича написал: «Светлые, словно из стали, тысячи мелких
гвоздей шляпками вниз поскакали».
Однажды, желая как бы навсегда покончить с прошлым, Бунин
решительно сбрил усы и бородку, бесстрашно обнажив старческий
подбородок и энергичный рот, и уже в таком обновленном виде, во
фраке с крахмальным пластроном на широкой груди, получил из
рук шведского короля диплом Нобелевского лауреата, золотую
медаль и небольшой портфель желтой тисненой кожи, специально
расписанной красками в «стиле рюс», которого Бунин, кстати ска-
зать, не переваривал.
376
Трава забвения
Показала нам Вера Николаевна также и пожелтевшую фран-
цузскую газету, где во всю страницу и во весь рост все в том же
фраке, с выставленным вперед голым католическим подбородком
был изображен лауреат «При Нобель» Жан Бунин, и во всем этом
было что-то бесконечно горькое, я бы даже сказал, жестоко бес-
смысленное.
— Вот здесь, на этом «сомье», Иван Алексеевич умер, — и Вера
Николаевна подошла к продавленному, на ножках, покрытому вет-
хим ковром матрасу, в изголовье которого на столике стояла ста-
ринная черно-серебряная икона-складень, с которой Бунин никог-
да не расставался, возил с собой повсюду. Тут же на стене висело
еще несколько иконок в золоченых окладах, крестильных крести-
ков и даже, кажется, граненых пасхальных яичек, но все это лишь
подчеркивало нищенский вид ложа, на котором умер Иван Бунин.
— Как это было? — спросил я.
— Иван Алексеевич обладал железным здоровьем, он почти ни-
когда не болел. Врачи говорили, что у него грудь молотобойца. У
него за всю его жизнь была одна-единственная болезнь. Вы знаете
эту единственную болезнь Бунина, — сказала Вера Николаевна с
полуулыбкой, обратившись ко мне, как к «своему человеку», перед
которым нечего стесняться. — Геморрой. Но от геморроя не уми-
рают, — грустно улыбнулась она. — Иван Алексеевич умер просто
от старости. Ему уже было восемьдесят три года.. В последнее вре-
мя он очень ослабел. Его нужно было на руках носить в ванну, что-
бы выкупать. Не желая его оставлять одного ночью, я спала вместе
с ним на этом сомье, ложась у него в ногах — тихонько, калачи-
ком, лишь бы не потревожить.
Седьмого ноября — в тот самый день, когда вы праздновали го-
довщину своей революции, — вечером он заснул и спал все время
довольно спокойно. Но вдруг в третьем часу вскочил, как от удара
электрического тока, и, толкнув меня, сел на постели с выражением
такого непередаваемого ужаса на лице, что я похолодела и поняла
— это конец. При свете мутных ночных огней Пасси мне даже пока-
залось, что остатки его серо-белых волос поднялись над худой пле-
шивой головой. Он что-то хотел сказать, может быть, даже крик-
нуть, дернулся всем своим старческим, костлявым телом, и вдруг рот
его странно разинулся, нижняя челюсть отвалилась вот так...
Вера Николаевна с привычным автоматизмом изобразила пред-
смертную конвульсию Бунина, ее рот странно разинулся, нижняя
377
Валентин Катаев
челюсть отвалилась, и я вдруг как бы воочию увидел перед собой
лицо Бунина в последний миг его жизни, обезумевшие белые глаза
Иоанна Грозного, череп, покрытый холодным потом, черный про-
вал разинутого рта с отвалившейся челюстью.
— И он свалился на кровать мертвый. Я подвязала ему челюсть
салфеткой, привела в порядок его еще теплое тело, сложила на гру-
ди его высохшие руки, закрыла глаза, надавив на веки большими
пальцами, и до утра никому не стала звонить. Остаток ночи, нашей
последней ночи, провела я, по-прежнему лежа у его холодеющих
ног, на рваной простыне, под совсем прохудившимся одеялом, вспо-
минала нашу с ним мучительно трудную жизнь вдвоем, нашу бы-
лую любовь, наши скитания, и плакала, плакала, плакала одна с
ним наедине до тех пор, пока не выплакала всех слез. С тех пор я
уже больше не в состоянии плакать. У меня вечно сухие глаза. Нет
слез, нет больше слез.
Через некоторое время — вскоре — я узнал, что Вера Никола-
евна умерла, и я представил себе Пасси, площадь Мюэтт, малень-
кую улицу Жак Оффенбах и на некоторое время опустевшую квар-
тиру, давно не ремонтированную, запущенную, с застарелыми за-
пахами несвежего постельного белья, с немытыми окнами, за кото-
рыми по вечерам виднелись огни Парижа, с ванной комнатой, где
на веревочках сушилось штопаное белье и на дне облупившейся
ванны желтела неспущенная вода, а в уборной черные толстые тру-
бы отстойника и чугунный бачок сочились ржавыми каплями хо-
лодной воды, и деревянное сиденье стояло в сыром углу, как хо-
мут, и плитки пола были слегка заслякочены, а в открытые двери
кухни виднелась покрытая пожелтевшими листами «Фигаро» га-
зовая плита с невымытыми кастрюлями, а в углу, перевязанная
шпагатом, стояла стопка авторских экземпляров «Темных аллей».
Но была прелестная французская весна, слегка дождливая, с
голубыми просветами в мутном движущемся небе, с солнечным
туманом над грифельными черепичными крышами старинных го-
родков, над готическими и романскими соборами, над лугами, ро-
щами и цветущими каштанами — розовыми и белыми — вокруг
замков и нормандских ферм, и мы возвращались в Париж из поез-
дки по берегам Ла-Манша.
378
Трава забвения
Посмотрев вокруг, я с удивлением увидел цветущие каштаны и
кладбищенскую стену с открытыми воротами.
— Господа, может быть, вы пожелаете посетить русское эмиг-
рантское кладбище? Здесь есть любопытная церковка в древнем
новгородском стиле, построенная по эскизам покойного русского
художника Александра Бенуа. И, если хотите, можете здесь же уви-
деть могилу «При Нобель» Бунина, которого вы, кажется, знали.
Гастон, остановитесь. Мы выйдем на несколько минут.
Могила Бунина оказалась совсем не такой, как представлял сам
Бунин, в середине своей жизни, еще живя в России:
«Могильная плита, железная доска, в густой траве врастающая
в землю... Под эту же плиту приду я лечь — и тихо лягу, с краю».
И не такой, какая виделась ему уже в изгнании:
«Пылай, играй стоцветной силою, неугасимая звезда, над даль-
нею моей могилою, забытой богом навсегда!»
Смотритель кладбища, небрежно одетый русский господин, с
несколько иронической улыбкой на потертом, но еще вполне при-
личном лице <...>, — повел нас по прямой аллейке, мимо право-
славных крестов и высоких надгробий, и остановился возле серого
гранитного креста не совсем обычной формы, напоминающего ско-
рее какой-то каменный орден, может быть даже Георгиевский крест,
но только приземистый, темный, тяжелый.
— Вот ваш Бунин, любуйтесь, — сказал смотритель. — А что
касается креста, то знатоки уверяют, что это копия какого-то не то
древнерусского, псковского, не то византийского памятника ста-
рины, найденного когда-то, как-то, при каких-то раскопках — не
сумею вам точно сказать при каких, так как я в области археоло-
гии полный профан, — что же касается места могилы, то, как види-
те, не слишком на задворках и вокруг вполне приличное общество,
— сказал он, указывая гостеприимным жестом на соседние моги-
лы, где можно было прочесть несколько некогда очень известных
русских фамилий, ныне уже давно у нас забытых. — Их тащат к
нам со всего мира: из Англии, из Швейцарии, даже везут из Амери-
379
Валентин Катаев
ки на пароходах. Ничего не поделаешь. Наиболее респектабельное
православное эмигрантское кладбище. Скоро не останется ни од-
ного свободного участка. Уже начинаем в одной могиле хоронить
по два человека, разумеется одной фамилии. Например, в могилу
Ивана Алексеевича Бунина — у него в ногах — пришлось недавно
закопать Веру Николаевну. Так что теперь наконец они навсегда
соединились, лежа под одним крестом.
Он хозяйственно подгреб ногою к сторонке несколько череп-
ков битых вазонов, какие-то засохшие цветы, еще не успевшие по-
линять траурные ленты, проволочный остов небольшого, по-фран-
цузски круглого венка...
— Остатки ее похорон, — заметил смотритель брезгливо. — До
сих пор не удосужились убрать мусор. Придется делать серьезный
нагоняй сторожу. — Эге, — сказал он, посмотрев тревожно на небо,
где над голубыми елочками, над купами цветущих каштанов, из-за
которых выглядывали синий купол и белые стены прелестной древ-
нерусской церкви, как-то незаметно сгруппировались темноватые
тучи, сильно разбавленные свинцовыми белилами, и вдруг вверх,
как бы по пороховому шнуру, побежал летучий огонек, над самой
головой блеснуло, сухо затрещало, как подожженная шутиха, и
мелкие раскаты сухого апрельского грома посыпались вниз, напо-
миная грохот небольшого горного обвала.
... Московское время десять часов. В эфире эстрадные мелодии...
Неужели всему конец?
Голубой ливень повис над вьющимися кладбищенскими роза-
ми, над желто-красными пальчиками бигноний, над каменным кре-
стом с золотыми именами Бунина и Веры Николаевны, смирно ле-
жащей у него в ногах, милой, доброй, старой русской женщины —
московской курсистки, — на могилу которой я и положил букетик
ландышей, но при этом не мог не вспомнить стихи Ивана Алексее-
вича:
«В голых рощах веял холод... Ты светился меж сухих, мертвых
листьев... Я был молод, я слагал свой первый стих — и навек срод-
нился с чистой, молодой моей душой влажно-свежий, водянистый,
кисловатый запах твой!»
380
Трава забвения
— А где любимая пепельница Ивана Алексеевича, — спросил я
во время последнего свидания с Верой Николаевной, — помните,
та самая, которая всегда стояла на лаковом круглом столе, на Кня-
жеской, в доме Буковецкого? Сохранилась ли она?
— Вы ее запомнили? — спросила Вера Николаевна, и робкая
черта оживления тронула ее бескровное, белое, старческое лицо.
— На всю жизнь, — ответил я.
Тогда она, постояв некоторое время на одном месте и глядя
прямо мне в глаза с нежной, глубокой грустью, пошла в другую
комнату и скоро вернулась, держа в крупных ревматических руках
так мучительно знакомую и дорогую для меня пепельницу.
— Эта? — спросила Вера Николаевна.
Я ничего не ответил, не в силах оторвать глаз от этой тонкой
латунной чашки, пиалы с восточным орнаментом, которая теперь
показалась мне гораздо меньше, чем была когда-то, как будто бы
уменьшилась от старости. Теперь она не была начищена суконкой
и не блестела, как жар, и внутри сплошь почернела, как та лампа-
да, которую однажды нашел Бунин в горах Сицилии...
Бигнония. Ода Революции. Четырежды благословенная.
«Ты, сердце, полное огня и аромата, не забывай о ней. До чер-
ноты сгори».
Или лучше всего так:
«Играй же, на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту, — три
черта было, — ты четвертый: последний, чудный черт в цвету!»
1964—1967
Переделкино
381
Лев Никулин
ИВАН БУНИН
Никулин Лев Вениаминович (псевдоним; настоящие имя и фами-
лия Лев Владимирович Ольконицкий) (1891—1967) —писатель, сце-
нарист. После окончания в 1910 году Одесского коммерческого учи-
лища уехал в Париже (1911—1912), где слушал лекции в Сорбонне. В
1917 окончил Московский коммерческий институт. Учась в инсти-
туте, начал сотрудничать в сатирических журналах и газетах (сти-
хи, фельетоны, рецензии). Ранние стихи объединены в сб. «История
и стихи Анжелики Сафьяновой» (1918).
В 20—30-х гг. Никулин работает в жанре революционно-приклю-
ченческого и хроникального романа («Никаких случайностей», 1924;
«Тайна сейфа», 1925 и др.). Широкую известность получил автобиог-
рафический роман «Время, пространство, движение» (т. 1—2, 1933).
В дальнейшем ведущим жанром в творчестве Никулина становит-
ся исторический роман: «России верные сыны» (1950) об освободитель-
ном походе русской армии в 1813—1814; «Мертвая зыбь» (1965), по
мотивам которого был снят фильм «Операция «Трест» (1967) и др.
Автор книг о выдающихся деятелях литературы и искусства:
«Люди русского искусства» (1947), «Федор Шаляпин» (1954), «Че-
хов. Бунин. Куприн» (1960), мемуаров «Люди и странствия. Воспо-
минания» (1962).
Творчество и личность Л. Никулина оценивались неоднозначно,
но факт остался фактом: он был одним из немногих советских пи-
сателей, лично общавшихся с И. А. Буниным в его эмиграции.
Печатается по: Никулин Лев. Люди и странствия. Воспомина-
ния и встречи. М., 1962.
1
Передо мной любительский снимок, сделанный много лет на-
зад, ценный потому, что он сохранил незабвенные образы, улетев-
шие мгновения жизни давно ушедших от нас людей...
На снимке — двое. Один помоложе, с усами и остроконечной
бородкой: глаза странно сужены, в них нарочито бессмысленное
выражение, точно человек не совсем трезв. Другой постарше; в лице
выражение усталости или болезненности, он улыбается слабой и
мягкой улыбкой. На обороте снимка четким почерком написано:
382
Иван Бунин
«Я и Чехов в Ялте, в доме Чехова на Аутке, в его кабинете, 1902
или 1903 г.». И подпись: «Ив. Бунин».
Бунин рассказал историю этого фотографирования: «На кар-
точке любительской, — не помню, кем снятой, — в его кабинете
мы сидим — он в кресле, а я на ручке кресла, — у него смеющееся
лицо, а у меня злое, осоловелое: я изображаю пьяного». (Только
что Бунин прочел вслух автору чеховский рассказ «Ворона».)
Часы, дни и месяцы, проведенные в доме Чехова на Аутской ули-
це, в Ялте, Бунин считал одним из самых лучших периодов своей
жизни: «Был и он настроен ко мне дружески, иногда почти нежно».
«Почти нежно» — это очень много для Чехова, мы знаем, как
он был сдержан в выражении своих чувств даже по отношению к
приятным ему людям.
Чехов был в ту пору уже известным русским писателем, Бунина
многие считали «подающим надежды». Еще в ранней молодости
он был пленен Чеховым:
«Я выбирал из почты новую книжку столичного журнала, то-
ропливо разрезал ее... Новый рассказ Чехова! В одном виде этого
имени было что-то такое, что я не мог прочесть от завистливой
боли того наслаждения, которое предчувствовалось».
Это — из «Жизни Арсеньева».
Проницательный знаток людей, понимающий каждого, с кем
его сводила судьба, Чехов увидел в Бунине большого писателя,
вместе с тем жизнелюбца <...> Однажды он сказал Бунину:
«Вас крестил генерал Сипягин, а меня купеческий брат Спири-
дон Титов».
Внук крепостного, сын мелкого торговца, Чехов разгадал в сво-
ем собеседнике молодого дворянина, пусть обедневшего, но не чуж-
дого некоторой кичливости. Хотя кичиться было, в сущности, не-
чем. Детство на хуторе Бутырки, потом в Озерках, «грустное дет-
ство в глуши», судьба «недоросля», «неслужащего дворянина», как
называл юношу отец, проигравший свое и женино состояние. За-
тем работа в редакции провинциальной газеты, мучительные уко-
лы самолюбию — все это видел в Бунине всепонимающий Чехов.
Но видел и главное — талант. И в долгих беседах, которые они
вели, говорил Бунину о том, что надо быть литератором-профес-
сионалом, а не любителем:
«Нужно, знаете, работать... Не покладая рук... всю жизнь».
Снова возвращаясь к незавершенному последнему труду Буни-
на, можно понять, почему именно в самом конце долгой своей жиз-
ни он обратился к воспоминаниям о Чехове. Это был самый близ-
383
Лев Никулин
кий ему писатель, близкий, хотя даже в глубокой старости Бунина
уязвляло, когда говорили о его «чеховском настроении», чеховс-
ком влиянии на него. Мне кажется, нет ничего обидного в том, что
Бунина и Куприна иногда относят к чеховской школе, — это ни в
чем не умаляет своеобразия чудесного дарования этих двух боль-
ших русских писателей.
Бунин мечтал написать не только воспоминания о задушевных
и значительных беседах с Чеховым, а книгу о нем и его литературном
наследии, и он, несомненно, сказал бы много нового, ценного, — как
может сказать только художник о художнике.
Даже по опубликованной неоконченной рукописи, по выдерж-
кам и заметкам видно, что книга о Чехове была бы драгоценным
трудом. Давно миновало время, когда Бунин легко, не задумыва-
ясь, работал над своими рассказами. Теперь, обращаясь к его ру-
кописям, к вариантам, видишь, что он всей душой воспринял заве-
ты Чехова и работал всю жизнь, более половины века, так, точно
хотел вознаградить себя за упущенные годы его молодости.
«Пишу, как оглашенный», — сказано в одном письме Бунина к
Куприну. Мы увидим впоследствии, что означают эти слова.
Не один раз Чехов говорил Бунину: «Перестаньте быть дилетан-
том, сделайтесь хоть немного мастеровым. Это очень скверно, как я
должен был писать из-за куска хлеба, но в некоторой мере обяза-
тельно надо быть мастеровым, а не ждать все время вдохновенья».
<.. .> На самом деле, в ту пору, пожалуй, только один Чехов видел
в нем большого писателя в будущем. Бунин не мог забыть об одном
случае. Когда в Ялте Художественный театр ставил для Чехова его
пьесы, когда вокруг Антона Павловича собралось едва ли не все та-
лантливое, уже прославленное, что было в России, некто Сахаров по-
советовал Бунину уехать. Совет был в общем благожелательный: мо-
лодому, еще мало известному литератору было как будто неловко сре-
ди знаменитостей того времени. И как удивился Сахаров, когда Бу-
нин ответил ему зло, с досадой, но при этом с абсолютной убежденно-
стью, что он, Бунин, в скором времени будет почетным академиком.
К удивлению непрошеного советчика, так и случилось.
Люди выдающиеся, истинные таланты, угадывали в Бунине
дарование и сближались с ним еще в то время, когда имя его было
известно немногим. И Бунин умел сразу оценить талант. Вот как
он рассказывает о первой своей встрече с Рахманиновым в Ялте:
«...произошло между нами нечто подобное тому, что бывало
только в романтические годы молодости Герцена, Тургенева, ког-
384
Иван Бунин
да люди могли проводить целые ночи в разговорах о прекрасном,
вечном, о высоком искусстве».
Слава Рахманинова уже в то время в России была велика, но
еще не было той всемирной известности композитора и первого
пианиста мира, которая пришла к нему спустя годы, когда Бунин
называл его своим высоким другом. Оба были еще молоды, в Рах-
манинове еще не было большой сдержанности, они сблизились чуть
не с первых слов, ушли от большого общества на набережную:
«...было уже поздно, нигде ни души, — сели на какие-то кана-
ты, дыша их дегтярным запахом и этой какой-то особой свежестью,
что присуща только черноморской воде, и говорили, говорили все
горячей и радостней уже о том чудесном, что вспоминалось нам из
Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета, Майкова...»
Это была одна из тех встреч, о которых так отрадно было вспо-
минать в старости Бунину, когда уже не стало того, чья музыка
звучит и будет вечно звучать в концертных залах мира.
2
Бунин писал о себе в автобиографических записях:
«Я происхожу из старого дворянского рода, давшего России
немало видных деятелей как на поприще государственном, так и в
области искусства, где особенно известны два поэта начала про-
шлого века: Анна Бунина и Василий Жуковский, один из корифеев
русской литературы, сын Афанасия Бунина и пленной турчанки
Сальхи».
Отец Бунина, Алексей Николаевич, в молодости был офицером,
участвовал в обороне Севастополя в 1854—1855 годах. Это был
беспечный, вспыльчивый, в общем добродушный человек, убеж-
денный в преимуществе своего стародворянского происхождения
даже в те годы, когда почти всюду в России происходило оскуде-
ние и запустение помещичьего землевладения. «Хозяйствовать-то,
слава богу, уж не над чем», — иронически замечал он. И хотя отец
был виновником разорения и бедственного положения семьи, Иван
Бунин любовно описал безалаберную, вздорную натуру отца в рас-
сказах «Суходол», «Подснежник» и в других произведениях.
Жизнь на хуторе, общение с крестьянами, с народом, среди по
виду скудной, беднейшей, а на деле богатой природы дала много
Бунину. Он пишет о влиянии на него Николая Осиповича Ромаш-
кова, его воспитателя, обедневшего дворянина, скитавшегося по
385
Лев Никулин
деревням и усадьбам, образованного и много видевшего на своем
веку человека. От него Бунин слышал о Гоголе, которого Ромаш-
ков видел, окруженного почитателями, на балу. Они слушали его
рассуждения о законах фантастического в искусстве. Смысл его
суждения был такой: можно писать о яблоне с золотыми яблоками,
но не о грушах на вербе. Мальчик запомнил этот рассказ после того,
как прочитал «Страшную месть» Гоголя — повесть, «самый ритм
которой всегда волновал меня необыкновенно», — отметил в сво-
их записках Бунин.
Воспитатель мальчика играл на скрипке, рисовал акварелью,
мальчик увлекся рисованием и решил стать художником, была у
него склонность к музыке и ваянию. «Почему же все-таки не стал я
ни музыкантом, ни ваятелем, ни живописцем?» — спрашивает Бу-
нин и не дает ответа. Склонность к живописи, чувство цвета, объе-
ма вспоследствии помогли ему в той «живописи словом», которая
так впечатляет нас в произведениях Бунина, склонность к музыке
рождала тот музыкальный, бунинский ритм, который так пленяет
нас в его прозе.
Жизнь подростка складывалась нерадостно. Его отдали в гим-
назию в Ельце, поселили в доме мещанина Бякина, занимавшегося
торговым промыслом. Именно в этой семье он узнал тяжкий быт
мещанских и купеческих домов и потом так верно и беспощадно
описывал его. С горечью он вспоминал хождение в гимназию, «где
гибло наше детство, полное мечтами».
Когда Бунин был в третьем классе, с хутором Бутырки было
все покончено, хутор перешел в другие руки. Бунины переехали в
Озерки, доставшиеся по наследству. Здесь, в Озерках, семья пере-
несла совсем неожиданное потрясение. Жандармы арестовали стар-
шего брата Ивана Бунина — Юлия Алексеевича. Но дело кончи-
лось благополучно. В дневнике Бунина 27 января 1886 года такая
запись:
«Юлий живет в Озерках — под надзором полиции, обязан три
года не выезжать никуда.
Зимой пишу стихи. В памяти морозные солнечные дни, лунные
ночи, прогулки и разговоры с Юлием».
(Я немного знал Юлия Алексеевича Бунина; он стоял во главе
Литературно-художественного кружка в Москве, был благожела-
телен к нам, к молодежи, мягок и приятен в обращении, но знали
мы его главным образом потому, что он был братом Ивана Алек-
сеевича, знаменитого писателя и почетного академика.)
386
Иван Бунин
Именно Юлий Алексеевич пробудил в младшем брате любовь к
книгам, «один вид которых, — писал Бунин,—давал мне почти физи-
ческое наслаждение». Но, по словам Ивана Бунина, все, что ему по-
могало в творчестве, он черпал «не из книг, а из общения с людьми».
Бунин дошел только до четвертого класса гимназии. Он решил
учиться дома, в Озерках. Хорошо образованный старший брат за-
нимался с ним математикой, которой не выносил Бунин. Зато он
обнаружил замечательные способности к истории, литературе и
языкам. «Я сразу увидел его одаренность», — говорил впоследствии
Юлий Алексеевич.
По-прежнему Иван Бунин сочинял стихи и однажды послал свои
стихотворные опыты в журнал «Родина».
В мае 1887 года для него настал радостный день: в лесу его, сем-
надцатилетнего юношу, нагнал кучер, ездивший на почту, и протя-
нул только что полученную книжку журнала. В «Родине» было на-
печатано стихотворение Бунина «Деревенский нищий», — впервые
он увидел свое имя в печати. «А ничего...» — сказал прочитавший
стихотворение грамотный кучер. Это был первый отзыв читателя,
человека из народа.
Бунина стали печатать в «Родине», в журнале «Литературные
обозрения», в «Орловском вестнике». Но это мало радовало. «Ка-
жется, не было писателя, который так убого начинал, как я!» — с
горечью вспоминал он.
Ему шел девятнадцатый год, старший брат уехал, не было собе-
седников, с которыми можно было поговорить о литературе, по-
спорить. Вокруг жили мелкопоместные дворяне, «моншеры», как
они друг друга называли. Охота, традиционное хлебосольство, игра
в карты — все постепенно мельчало, сильнее чувствовалось разо-
рение. И вместе с обнищанием росли претензии: кичились древнос-
тью рода, занимались генеалогическими розысками, изучали «Гер-
бовники дворянских родов», доказывали друг другу, что происхо-
дят от знатных мужей, служивших Василию Темному. Странно, что
на умного и даровитейшего юношу все же влияли эти самоутеши-
тельные рассуждения «мелкопоместных», «дворянский» образ жиз-
ни, которому приходил конец. Но вместе с тем он понимал свое
положение «недоросля», недоучившегося гимназиста. Страстное
желание прочитать в подлиннике Лонгфелло, Байрона, Теннисона
заставило его изучить английский язык. И он знал его потом на-
столько глубоко и тонко, что стихотворные переводы Бунина из
этих поэтов заслуженно считаются классическими.
387
Лев Никулин
Настало время, когда он должен был покинуть родной дом,
Озерки, искать заработка. И это время было переломом. Надо было
начинать жить по-новому.
До восемнадцати лет он не видел ни одного большого города,
ничего, кроме уездного Ельца и Ефремова.
Бунин недолго жил у брата в Харькове. Впечатления большого
университетского города, студенческая молодежь, которую он
встречал у брата, ее вольнодумство смущали юношу, выросшего в
одиночестве, в хуторской глуши. В Харькове он не нашел работы,
переехал в Орел, устроился в редакции местной газеты, писал с «кри-
вой улыбкой, газетным жаргоном» о провинциальном быте, был
корректором, затем служил статистиком в земстве в Полтаве, за-
нимался самообразованием, ездил, ходил по Украине. Имя его по-
является в книжках «Недели», где часто публиковались произведе-
ния Льва Толстого, Щедрина, Глеба Успенского. Печатались сти-
хи Бунина. Первый его рассказ «Танька» был напечатан в журнале
«Русское богатство», редактор журнала Н. К. Михайловский пред-
вещал уже тогда, что из Бунина выйдет «большой писатель».
В 1895 году в журнале «Новое слово» Бунин опубликовал рас-
сказ «На край света», проникнутый горячим сочувствием к пересе-
ленцам, которых голод и нужда гнали из родного села в Уссурийс-
кий край. В рассказе отразились чувства либеральных кругов об-
щества девяностых годов. Позднее Бунин относился скептически к
своим произведениям, написанным в этом же духе. Он полагал, что
интерес к такого рода рассказам объясняется не их художествен-
ными достоинствами, а только сочувствием горестной судьбе крес-
тьян в царской России.
Бунин вырос, как он пишет сам, «в том плодородном подсте-
пье, где московские цари, в целях защиты государства от набегов
южных татар, создавали заслоны из поселенцев различных русских
областей, где благодаря этому образовался богатейший русский
язык и откуда вышли чуть не все величайшие русские писатели во
главе с Тургеневым».
Еще в ту пору, когда он жил в Озерках, его непрестанно волно-
вала мысль, что в ста верстах от него, в Ясной Поляне, жил Лев
Толстой. «Я почти весь свой век прожил в страстной любви к нему».
Толстой произвел на Бунина «истинно потрясающее впечатление».
Однажды юноша решил увидеть Толстого и верхом всю ночь про-
скакал, направляясь в Ясную Поляну, но все-таки не решился по-
явиться перед Толстым. Познакомился с ним он в 1894 году, и это
было связано с недолгим увлечением Бунина идеями Толстого.
388
Иван Бунин
В 1895 году Бунин приехал в Петербург, познакомился с члена-
ми редакции журнала «Русское богатство», и с того времени ши-
рятся его литературные связи.
«Я увидел сразу четыре литературных эпохи: с одной стороны,
Григорович, Жемчужников, Толстой; с другой — редакция «Рус-
ского богатства» — Златовратский; с третьей — Эртель, Чехов; а с
четвертой — те, которые, по слову Мережковского, уже «преступа-
ли все законы, нарушали все черты».
Иначе — декаденты.
После книжки стихов Бунина, «чисто юношеских, не в меру
интимных», в 1897 году вышел в свет сборник его рассказов, встре-
ченный почти единодушными похвалами. Но вслед за таким важ-
ным событием в жизни молодого писателя он замолчал на несколько
лет, изредка печатал только стихи, однако эти годы имели для него
важное значение. Это было время переоценки всего, что он напи-
сал в прозе, время странствий, наблюдений, время, когда Бунин не
столько пишет, сколько готовится к тому, чтобы стать писателем
со своим собственным литературным стилем, языком, «учится ви-
деть и запоминать, воспринимая все зримое и переживаемое как
материал для творчества».
В «Гюлистане» иранского поэта Саади поразила Бунина такая
мысль: «У всякого клада лежит стерегущий оный клад стоглавый
змей». Клады берутся не «голыми руками и с превеликой легкос-
тью.... тут борьба не на жизнь, а на смерть. Вечная, бесконечная, до
гробовой доски». Стремление к совершенству, взыскательное от-
ношение к литературному труду Бунин принял как правило и не
отступал от него в лучших своих произведениях.
Очень много дали молодому писателю его странствия. В ту пору
он, говоря его же словами, «был влюблен в Малороссию, в ее реки,
в ее села и степи, жадно искал сближения с ее народом, жадно слу-
шал песни и душу его». Лирический рассказ «Лирник Родион» (в
первой редакции он назывался «Псальма») проникнут любовью к
украинскому народу, восхищением его одаренностью.
Стремление писать о народе, быть близким к народу, естествен-
но, рождало в молодом писателе интерес к писателям-народникам.
В ранней своей молодости Бунин застал в живых Глеба Успенско-
го и Златовратского.
О Левитове, Глебе и Николае Успенских, которые «были столь
талантливы, что можно и теперь перечитывать их», Бунин говорит
в своих записях с уважением, сожалея о горькой судьбе Николая
Успенского, в расцвете таланта лишившего себя жизни.
389
Лев Никулин
Рассказы Николая Успенского Бунин особенно ценил потому,
что в них не было стремления вызвать сострадание к безответному,
кроткому крестьянину, — в этих рассказах не было народнической
сентиментальности.
Об уважительном его отношении к некоторым писателям-на-
родникам следует напомнить и примечательно сопоставить с ним
отношение молодого писателя к декадентам, о которых он всегда
упоминал с иронией и даже с язвительной насмешкой.
Особенности характера Бунина сказывались уже в молодые
годы. В своих записях он писал: «Я уже стал слагаться в того общи-
тельного и расточительно веселого человека, каким почти всегда
был впоследствии на людях». Последнее замечание бросает свет на
некоторые его черты.
Общительность, кажущееся легкомыслие не мешали ему в годы
исканий и странствий много работать — он переводил стихи англий-
ских и французских поэтов, перевел «Песнь о Гайавате» Лонгфелло,
сумев передать всею красоту подлинника. По мнению знатоков, пере-
вод Бунина по поэтическим достоинствам часто превосходит ориги-
нал. Как поэт, он искал и находил точные, звучные русские слова, пе-
редававшие прелесть стихов, написанных на чужом языке.
3
Прошли годы, о которых Бунин писал:
В чужом мне мире, сложном и огромном,
Я молод был, безвестен, одинок...
Литературная судьба писателя складывалась счастливо, крити-
ки в общем похвально отзывались о нем, после первой книжки рас-
сказов его называли «певцом осени, грусти и дворянских гнезд»,
хвалили за прекрасный язык. В конце века особенно сильно чув-
ствовалась нарастающая тревога. Уже не одно только разорение
дворянских гнезд, но и рост революционного движения тревожили
ту среду, в которой вырос Бунин.
Однажды в беседе с журналистом Первухиным, в Ялте, Чехов
очень верно говорил о лице читателя толстых журналов в восьми-
десятых годах, о семьях, где выписывали эти журналы и не торо-
пясь, со вкусом и удовольствием читали рассказы и повести. Затем
этот благосклонный и рассудительный читатель исчез, заметил
390
Иван Бунин
Чехов, — потому-то и толстые журналы переживали кризис. По-
явилась тоска по прежней, тихой, приятной жизни. И рассказы Бу-
нина, меланхолические, с грустью повествующие о прошлом, нра-
вились. Но не только такие рассказы писал Бунин...
В некоторых его рассказах, написанных в девяностых годах,
показана без прикрас жизнь крестьян, угнетенных, ограбленных
помещиками, голодающих, забитых, «сдергивающих шапки» даже
перед станционным носильщиком в белом фартуке, с медной бля-
хой на груди. Здесь звучит сочувствие «замученному народу», ощу-
щение пропасти, отделяющей автора от страны и народа. «Какой
стране принадлежу я, одиноко скитающийся? Она бесконечно ве-
лика, и мне ли разобраться в ее печалях...» — этими грустными раз-
думьями проникнут рассказ «Новая дорога».
Еще более полна тревоги и сомнений «Эпитафия» милой серд-
цу Бунина степи. Сюда пришли новые люди. «С рассветом они вы-
ходят в поле и длинными буравами сверлят землю». «Ищут они
источников нового счастья, — ищут их уже в недрах земли, где та-
ятся талисманы будущего» — руда. «Может быть, скоро задымят
здесь трубы заводов, лягут крепкие железные пути...» Рассказ на-
писан в 1900 году, и в нем эпитафия прошлому и предвидение буду-
щего, рождение Донецкого бассейна.
Если вдуматься, то в этих рассказах еще нет Бунина с его свеже-
стью и своеобразием языка, музыкальным ритмом повествования.
Явственно ощущается влияние Чехова, чеховские интонации и мане-
ра рисовать образы. Особенно это чувствуется в рассказе «Учитель»
(ранее он назывался «Тарантелла») — об учителе, попавшем в «хоро-
шее общество» и под влиянием спиртных напитков унизившем себя в
нелепой и дикой пляске перед снизошедшими до него господами.
Бунин понимал, что ему надо найти свое лицо, свой язык, то ин-
дивидуальное, оригинальное, без чего нельзя стать настоящим писа-
телем. И «свое» появляется постепенно в его рассказах, рождаются
свойственная только ему манера письма, острая наблюдательность
в художественных подробностях. Прежде всего это обнаруживается
в его рассказах об уходящем в прошлое помещичьем быте, о запус-
тении дворянских гнезд. Уже в раннем рассказе Бунина «Мелитон»
(ранее он назывался «Скит») соловей поет «страстно и отчетливо, с
нежной удалью», в рассказе «Антоновские яблоки» как бы ощуща-
ешь запах меда и осенней свежести. И в этом рассказе та же грусть,
сожаление о том, что не стало троек, нет охоты с борзыми и гончими
и «запах антоновских яблок исчезает из помещичьих усадеб».
391
Лев Никулин
Однако нельзя не заметить некоторую двойственность в вос-
приятии Бунина, — он-то ведь уже почти не застал поры, когда
«рога трубят», крепостные шлют из города оброк, в усадьбах мно-
гочисленная дворня и каждый праздник — пир горой. Бунин сам
вырастал в бедности, столь унизительной для неслужилого дворян-
ства. И он не мог не видеть страданий и бедствий народа.
<...> То было время, когда «Песнь о Буревестнике» Горького
ходила в списках по России. Революционный подъем оказал влия-
ние и на Бунина. Естественно возникает его сближение с Горьким
и группой писателей — участников сборников «Знание», которы-
ми руководил Горький. В первом сборнике «Знание» Бунин опуб-
ликовал «Чернозем» — произведение, состоящее из двух расска-
зов: «Золотое дно» и «Сны». Рассказ «Золотое дно» начинается сло-
вами: «Тишина — и запустение. Не оскудение, а запустение». Запу-
стение в том краю, где, собственно, его не должно быть, где на ар-
шин чернозему, но эта земля «расходит» по городским лавочни-
кам... «По ним, а не по народу... им ведь только бы купить, благо
дешево... Ну, вот их-то, чертей, и зажать бы в тесном месте!» Это
говорит кучер Корней, здешний мужик. Но он говорит «сдержан-
но» и другое, еще более значительное, проникнутое предчувствием
приближающейся грозы:
«— Живем пока...
— То есть как «пока»? А потом-то что ж?
— Потом — что бог даст. Все что-нибудь да будет...
— Что же?
— Да что-нибудь будет... Не век же тут сидеть, чертям опорки
вить? Разойдется народ по другим местам, либо еще как...
— А как?
При свете месяца ясно видно лицо Корнея, но, опуская голову,
он сдвигает брови и отводит глаза в сторону...»
Барин все же допытывается, тревожит его эта скрытность, за-
таенность мыслей мужика.
«— Как иначе-то?
— Там видно будет, — отвечает Корней уже совсем хмуро. —
Поедемте, барин, не рано!
И молча лезет на козлы».
Рассказ написан в 1903 году. <...>
Стихотворение, написанное примерно в эту же пору, называет-
ся «Запустение»:
392
Иван Бунин
Томит меня немая тишина.
Томит гнезда родного запустенье...
И дальше старый дом беззвучно говорит поэту:
Я жду веселых звуков топора,
Жду разрушенья дерзостной работы,
Могучих рук и смелых голосов!
Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе,
Вновь расцвела из праха на могиле...
Эти стихи и напечатанное в сборнике «Знание» стихотворение
о великом борце и просветителе «Джордано Бруно» относятся к
тем временам, когда окрепла творческая дружба Горького и Буни-
на. Еще в самом начале этих... отношений Горький писал Чехову в
1900 году: «Знаете — Бунин умница. Он очень тонко чувствует все
красивое, и когда он искренен — то великолепен. Жаль, что барс-
кая неврастения портит его...» <...>
4
В 1958 году, за границей, вышла книга вдовы писателя Веры
Николаевны Муромцевой-Буниной «Жизнь Бунина».
Сорок шесть с половиной лет прожила Вера Николаевна с Буни-
ным, однако ее книга доведена только до 1906 года. Располагая очер-
ками-воспоминаниями Веры Николаевны о ее первых встречах с
Буниным и письмами, где она рассказывает о плодотворнейшем пе-
риоде его жизни в Италии, на острове Капри, мы можем предста-
вить себе, хотя бы отчасти, как работал писатель. Поистине не по-
кладая рук, как завещал Чехов, работал он до конца своих дней.
Но прежде следует сказать о В. Н. Муромцевой-Буниной, про-
жившей долгую жизнь с Иваном Алексеевичем Буниным. О себе
она пишет кратко и скромно:
«Родилась и училась в Москве, среднюю школу кончила в IV
женской гимназии. Была на естественном отделении на курсах Ге-
рье, кончила их в 1907 году. В 1906 году познакомилась с Иваном
Алексеевичем Буниным. В апреле уехала с ним в Палестину и с этих
пор делю его жизнь. Узаконили мы наш союз в 1922 году, в Пари-
же...» В автобиографической заметке в 1915 году Бунин пишет: «С
1907 года жажда странствовать и работать овладела мною, две трети
всего изданного мною я написал за эти восемь лет».
393
Лев Никулин
В эти восемь лет входили месяцы жизни на Капри и, разумеет-
ся, жизнь на родине.
В. Н. Бунина — литератор с острой наблюдательностью, пре-
восходной памятью. Воспоминания ее о Леониде Андрееве, Найде-
нове, о Н. Д. Телешове и его «средах» поэтичны и значительны.
Разумеется, наиболее ценны воспоминания о Бунине — первые
встречи в Глотове, в дни праздника и ярмарки, когда в усадьбу род-
ственников Бунина Пушечниковых съезжались гости и, как гово-
рится, шел дым коромыслом. Однако Бунин «не бросал писать, не-
смотря ни на что».
Интересны беседы с ним Веры Николаевны.
«Много нового я почерпнула для себя из этих бесед о мужиках
и о подлинной деревне. И на многое начинала смотреть иначе, хотя,
сознаюсь, изменение взглядов шло у меня очень туго. Я никогда не
идеализировала мужиков по Златовратскому, отчасти потому, что
была под влиянием марксистских идей, а отчасти и потому, что я
просто очень мало знала их, знала больше рабочих, мне приходи-
лось давать уроки на вечерних Бутырских курсах».
Вера Николаевна наблюдала отношение помещиков к народу:
«У них не чувствовалось никакой вины перед ним... Мы снис-
ходили к народу, в лучшем случае относились к нему как к ребен-
ку, то есть нам хотелось воспитывать его, учить, помогать ему. Здесь
же никто об этом не думал; говорили с мужиками не тем слащавым
языком, каким говорят горожане, а языком подлинным, сильным,
мужицким, пересыпанным разными прибаутками и ядреными сло-
вечками... С мужиками все Пушечниковы жили в близком обще-
нии, а Петр Николаевич с некоторыми водил даже компанию, осо-
бенно когда запивал».
Но это общение прерывалось, когда дело доходило до беды,
когда надо было помочь в нужде. В. Н. Бунина описывает, как «одна
баба» продает самую драгоценную вещь своего приданого:
«Она застенчиво озирается кругом, на ее тонком лице глубокая
печаль... Трудно передать, как взволновала меня эта сцена. Все же
отнеслись к ней очень спокойно, и я остро ощутила опять свое оди-
ночество».
Вот тот круг, в котором прошла юность Бунина, и не только
юность, потому что он любил возвращаться в деревню, в усадьбу.
Ему нужно было общение с народом и даже с «мелкопоместными».
Велика была власть над ним прошлого, овеянного поэтичностью
старины.
394
Иван Бунин
Для того чтобы получить представление о каприйском периоде
творчества Бунина, мне кажется, следует привести письмо Веры
Николаевны Муромцевой-Буниной.
«Как раз решила приняться за Капри, и мысленно уже живу на
этом чудесном острове, где мы, действительно, бывали счастливы.
Много уже написано, так что как почувствую себя сильной, так бы-
стро и «побеседую» о этом любимом острове. Мы посетили его пять
раз, во все времена года, кроме лета. Иван Алексеевич летом всегда
жил в деревне, где много писал, три лета провели под Одессой...»
Обратимся к тому, как работал Бунин в свою «болдинскую
осень», если так можно назвать каприйские зимы.
«Итак, он писал всегда утром и днем, — вспоминает Вера Нико-
лаевна Бунина. — В деревне, на Капри, в Грассе он садился за пись-
менный стол в девятом часу, на Капри даже еще раньше. Перед пи-
санием выбегал на несколько минут на воздух, пока убирали комна-
ту, — редко он имел отдельный кабинет для писания, — иногда в
Грассе, первые годы нашей жизни там. И писал до завтрака, то есть
до половины первого или до часа. После завтрака небольшая про-
гулка. Вернувшись домой, он ложился на четверть часа отдохнуть,
иногда засыпал, но быстро вскакивал и опять садился за письмен-
ный стол и писал до обеда или ужина, смотря где мы жили. После
обеда — более длинная прогулка, затем, вернувшись в постель, час-
другой почитает, но никогда, как правило, не писал вечером или
ночью. В Грассе после прогулки он иногда читал вслух, когда с нами
жили молодые писатели. Было интересно, он указывал, что, по его
мнению, хорошо, что дурно. А жили они с нами всего лет восемь...
Писать он мог в тихой обстановке, но любил, чтобы у нас гос-
тили друзья, которые тоже занимались писанием или переводами...
Когда мы жили на Капри, то часто, иногда и каждый день, после
вечерней прогулки, заходили к Горьким, иногда кто-нибудь читал
свое только что написанное произведение, но дольше 11 часов ве-
чера не оставались, даже если что-нибудь было из ряда выходящее,
как, например, приплытие на собственной яхте Терещенко с Шаля-
пиным, которые просидели, кажется, до 6-ти часов утра, но Иван
Алексеевич увел нас в 11 ч., «чтобы на другой день голова у меня
была свежая».
В другом письме В. Н. Бунина снова возвращается к каприйс-
кому периоду:
«Иван Алексеевич ценил в Горьком настоящую любовь к лите-
ратуре, радость появлению талантливой вещи, отсутствие зависти
395
Лев Никулин
и ревности. Ценил и отношение Алексея Максимовича к себе, его
подбадривания, когда он писал «Деревню», вопреки всем Златов-
ратским и «Русскому богатству»... Алексей Максимович говорил
мне, сидя в своем огромном кабинете: «Мы все должны учиться у
Бунина. Ему необходимо пережить славу...»
И спустя десятилетия Алексей Максимович советовал литера-
турной молодежи учиться у Бунина. <...>
На Капри, так же как и на родине, вокруг Горького, в его доме,
создалась атмосфера, пронизанная творческим задором, стремле-
нием работать, читать свои произведения хозяину гостеприимного
дома — внимательному, благожелательному и справедливому в
своих суждениях слушателю.
Мысль о том, чтобы написать произведение из деревенской
жизни, повесть или даже роман, вероятно, давно владела Буниным.
Возможно, он думал о благородном соревновании с Чеховым, со-
здавшим свои повести «из народной жизни» — «Мужики», «В ов-
раге», «Убийство». Повесть «В овраге» Бунин считал произведени-
ем мирового значения. С детских лет он жил на хуторе, знал крес-
тьянскую жизнь и, разумеется, не мог идеализировать мужика, как
это делали народники. Не идеализировал крестьян, как мы знаем,
и Чехов.
* * *
Бунин хотел написать нечто большое и значительное о крестья-
нах. и недаром он назвал свою повесть «Деревня». И это была не
деревня девяностых годов и не тех времен, когда он жил на хуторе
Бутырки и в Озерках, а деревня после революции 1905 года, то есть
после потерпевшей поражение революции. Этим Бунин делал свою
задачу еще более сложной и трудной. Потому он в то время так
ценил советы Горького продолжать работу над повестью. И потом
сам признавал, что настоящая слава, слава большого писателя,
пришла к нему после того, как вышла в свет повесть «Деревня». И
это было понятно. Еще горели барские усадьбы, еще зверствовали
карательные экспедиции и военные суды выносили десятки смерт-
ных приговоров не только революционерам и рабочим, но и крес-
тьянам — «аграрникам», которых голод доводил до бунтов. Коро-
ленко писал «Сорочинскую трагедию» — публицистическое про-
изведение, клеймившее царских палачей. Голос Льва Толстого —
«Не могу молчать!» — раздался далеко по всему миру. Бунин, по
396
Иван Бунин
свойствам своего таланта, не мог так прямо и резко говорить о том,
кто виноват в ужасающей крестьянской беде, но он, как большой
художник, рисовал темные стороны деревенской жизни правдиво
и верно, и повесть его рассеивала ту розовую дымку, сквозь кото-
рую видели народ, крестьян писатели-народники. Жаркие споры,
возгоревшиеся вокруг «Деревни», принесли ему славу, которой он
был достоин, признание, необходимое художнику для его движе-
ния вперед. <...>
5
В «Автобиографических заметках» — предисловии к француз-
скому изданию рассказа «Господин из Сан-Франциско» — Бунин
признает, что широкой известности до «Деревни» он не имел, хотя
и был избран почетным академиком в 1909 году. Успех ему создала
эта повесть и другие «беспощадные» произведения, в которых он
не идеализировал крестьянство. Именно они вызвали страстные
отзывы в печати. Либеральная критика упрекала Бунина за то, что
он преувеличил темные стороны быта деревни. Повторилось в об-
щих чертах то, что произошло после опубликования «Мужиков» и
«В овраге» Чехова, но с еще большей пристрастностью — повесть
Бунина вышла после революции 1905 года. Бунин писал правду об
ужасающем бесправии, темноте, нищете и тяжкой крестьянской
доле. <...>
Единодушно хвалили Бунина как даровитейшего художника
слова, мастера психологического портрета, новеллиста, тонко чув-
ствующего русскую природу, чудесно передающего пейзаж.
«Ветер дул все порывистее, сыпля брызги с ярко-зеленых дере-
вьев, за садом где-то низко гремел тугой гром, бледно-голубые спо-
лохи озаряли аллею, и повсюду пели соловьи. Совершенно непо-
нятно было, как могут они так старательно, в таком упорном за-
бытьи, так сладко и сильно цокать, щелкать и рассыпаться под этим
тяжким свинцово-облачным небом, среди гнущихся от ветра дере-
вьев, в густых мокрых кустах...»
А дальше Бунин пишет с горечью и укоризной:
«Но еще непонятнее было, как проводят караульщики на этом
ветру ночи, как спят они на сырой соломе, под навесом гнилого
шалаша!..»
И становится ясным, отчего с такой злобной тоской мужик Аким
говорит об этой ликующей соловьиной песне.
397
Лев Никулин
«— Вот бы из ружья-то его! — сказал он особенно скрипуче и
картаво. — Так бы и кувыркнулся!»
Язык народа, язык крестьян, передан писателем без малейшего
приукрашивания, без щегольства местным колоритом речи; здесь
сказалось то, что до восемнадцати лет Бунин жил в деревне, в по-
стоянном общении с крестьянами, и эта точность, подлинность
живой речи его персонажей и поэтичность и музыкальность автор-
ской речи — одно из замечательных достоинств «беспощадных»
рассказов Бунина.
Не одни мелкопоместные дворяне окружали его, он действи-
тельно искал общения с народом. Он был красив, строен, ходил
«на улицу», к крестьянской молодежи, пел с ней «страдательные»
присказки, которые «тянут под гармонь».
— Кто придумывает «страдательные»? — спросила его однаж-
ды Вера Николаевна.
— Да кто угодно. В прежнее время, когда я ходил «на улицу», я
и сам немало выдумывал их...
Здесь, среди народа, никто не мог ему сказать пренебрежитель-
но: «Вы — бедные», — как однажды он услышал от еще не разо-
рившегося своего родственника из дворян.
Огромное значение имела для Бунина поддержка Горького. Это
поясняет письмо, которое он послал Горькому в 1911 году:
«...если напишу я после «Деревни» еще что-нибудь путное, то
буду я обязан этим Вам, Алексей Максимович. Вы и представить
не можете, до чего ценные для меня Ваши слова, какой живой во-
дой брызнули Вы на меня».
Вот как ценил в то время Бунин суждение Горького о его про-
изведениях.
Не только в этой повести Бунин описывает крестьянскую жизнь.
Рассказ о батраке Аверкии, о его жизни и смерти — «Оброк».
Тридцать лет надрывался, работая на хозяев, Аверкий, и вот при-
шла пора умирать, вносить горький оброк смерти. По силе воздей-
ствия и глубине психологического анализа этот рассказ приближа-
ется к таким шедеврам мировой литературы, как «Смерть Ивана
Ильича» Толстого, «Мужики» Чехова.
Захар Воробьев, русский богатырь с доброй душой, жаждущей
подвига, гибнет бессмысленно, из удальства выпив в один час вре-
мени больше ведра водки. «...Просто и страшно», — писал об этом
рассказе Горький.
398
Иван Бунин
«Игнат» — один из лучших рассказов Бунина о любви, о мучи-
тельной и безграничной страсти пастуха к распутной, развращен-
ной господами дворовой девушке Любке.
В рассказе «Птицы небесные» студент ужасается бессмыслен-
ной смерти замерзшего странника, равнодушию и покорности, с
которой тот шел на верную смерть.
Есть в этих мрачных картинах деревенского быта и светлые
образы. Вспомним трогательный образ старика и молодого шор-
ника Василия — он работал «с той приятной, ладной напряженно-
стью, которая дается только хорошо развитой силой, талантом».
Старика прозвали Сверчком — так и назван этот рассказ о том,
так старик шорник в метель нес на плечах замерзающего сына: «...ду-
малось так... принесу на село... может, оттает, ототру...» И когда
спрашивают его, как же он сам не замерз, он отвечает «рассеянно»:
«— Не до того было, матушка».
Какое светлое чувство любви вложено в эти слова, как трогает
описание подвига, совершенного скромнейшим, незаметным чело-
веком из народа!
Или рассказ о материнской любви «смиренной Анисьи» к непу-
тевому сыну, о том, как опустел «Веселый двор» («веселым» его
прозвали потому, что при жизни хозяина там были вечные ссоры и
драки). Погибая от голода, Анисья идет к никчемному, но люби-
мому сыну, не застает его, тихо умирает, а сын ее ушел, чтобы раз-
житься хлебушком у богатого мельника.
Бунин увидел в старой деревне и ту грубую поднимающуюся
силу, которая гнула и обирала мужика, — «князя во князьях», бо-
гатея-кулака Лукьяна Степанова. Одна у него страсть — «черно-
пегие битюги»; они живут в холе и чистоте, куда чище и лучше,
чем Лукьян с семейством. «Князь во князьях» живет в землянке,
новый дом свой он жалеет, в землянке «нары человек на двадцать,
опять-таки заваленные старьем», рассевшаяся печь, «полати, стол,
занимавший чуть не половину избы, щербатые чугуны на мокром
земляном полу возле печки, — в них, в воде с золой, выпарива-
лись портки и рубахи». Бунин мастерски пользуется и здесь при-
емом противопоставления этой жизни и жизни «молодых господ»
в Москве:
«Жизнь в Стрельне, у Яра только начиналась. Весело было вхо-
дить туда, в огни, тепло, блеск зеркал, теплый воздух, пахнувший
сигарами, шампанским...» С какой тонкой, умной иронией Бунин
подчеркивает, что в это же время Лукьян Степанов со своим мно-
399
Лев Никулин
гочисленным потомством и телятами спал в страшной земляной
берлоге. Но именно он был «князем во князьях», а не разоряющее-
ся помещичье семейство, не старые и не молодые господа.
В 1911 году Бунин написал повесть «Суходол» — своего рода
отходную разоренному дворянству, дворовым людям, привязанным
к усадьбе, к прежним своим господам. <...>
Бунин описал разорение класса, из которого он вышел. «Мы
застали в молодости начало великой помещичьей бедности», —
пишет он; сочувствие его, несомненно, на стороне старшего поко-
ления помещиков из «культурного» дворянства. О «старых госпо-
дах», об угасающем старшем поколении, он пишет с нескрываемой
симпатией и грустью в романе «Жизнь Арсеньева». <...>
Наследники «старых господ» заслужили злой и беспощадный
отзыв Бунина: «...неучи, бездельники, нищие, все еще думающие, что
они голубая кровь, единственное высшее благородное сословие».
Молодое поколение — мелкопоместный дворянин Стрешнев
(рассказ «Последнее свидание», в первом издании — «Вера»). Оз-
лобленный бедностью и унижениями, расставаясь со своей соста-
рившейся любовницей Верой, Стрешнев оскорбляет и унижает ту,
которую знал красивой и юной девушкой, и в припадке самобиче-
вания называет ее и себя «дворянским отродьем».
Самые названия рассказов — «Последнее свидание», «После-
дний день» — звучат похоронным звоном по уходящему классу.
<...> «Все предки мои всегда были связаны с народом и с зем-
лей...» — стремится убедить нас Бунин в «Автобиографических за-
метках».
С землей помещики были связаны в том смысле, что она им
принадлежала. В чем же выражалась связь помещиков с народом?
Не сам ли Бунин в 1907 году, в стихотворении «Пустошь», так пи-
сал о судьбе крепостных крестьян:
....Жили — в страхе.
В безвестности — почили. Иногда
В селе ковали цепи, засекали,
На поселенье гнали. Но стихал
Однообразный бабий плач — и снова
Шли дни труда, покорности и страха...
Такой была «связь с народом» во времена крепостного права.
Но вот не стало крепостных. В «Деревне» и деревенских рассказах
400
Иван Бунин
Бунина мы не видим этой «связи» помещиков с народом, — наобо-
рот, по-прежнему пропасть лежит между «господами» и народом.
Помещики сидели на земле, она их кормила. В рассказе «Кос-
цы», написанном на чужбине, в 1934 году, Бунин хочет уверить чи-
тателей в том, что «мы и они», то есть помещики и крестьяне, «были
дети своей родины, и были все вместе, и всем нам было хорошо,
спокойно и любовно». Но не так уж было «хорошо и любовно»
помещикам и крестьянам, если в рассказе «Сны» мужик жадно слу-
шает народную сказку о видении, приснившемся сельскому священ-
нику, о красном, белом и черном кочетах — петухах. Смысл этого
«видения» — предчувствие революции, и когда барин делает по-
пытку прислушаться к разговору, мужик злобно говорит барину:
«— А тебе, господин, что надо? Не господское это дело мужиц-
кие побаски слушать».
Или вспомним другой рассказ — «Сказка», — где мужик раз-
влекает отупевшего от деревенской скуки барина сказками о том,
как мужик жестоко отплатил помещику за побои. Даже в раннем
рассказе добродушнейший старик «Кастрюк» с сердцем глядит
вслед уезжающему на дрожках барину: «Ишь покатил!»
Когда же это помещикам и крестьянам, всем вместе, было «хо-
рошо и любовно»? Так ли хорошо было другу детства помещика
Волкова, умершему от голода мужику Мишке Шмыренку, или сми-
ренной Анисье, или переселенцам, или крестьянам из голодающей
губернии? Разорившийся помещик Воейков, продав усадьбу меща-
нину Ростовцеву, в бессильной злобе велит сорвать со стен обои,
разбивает в доме все стекла и приказывает повесить в саду, на де-
ревьях, состарившихся борзых собак, которые когда-то были ук-
рашением его псовой охоты.
«Личарда», сводница из дворовых, поставлявшая девушек ба-
рину, менее омерзительна, чем сам барин, избивший до полусмер-
ти изменившую ему фаворитку.
Так, в лучших своих рассказах, написанных в расцвете его да-
рования, Бунин отходит от идеализации «милой» старины и прав-
диво и справедливо осуждает то жестокое и мерзкое, что происхо-
дило в барских усадьбах. Талант его не ослабевал и в годы глубо-
кой старости. <...> В рассказе «Косцы», написанном за границей,
Бунин пишет о русской песне, о ее прелести в сочетании с трудом
косарей, пишет страстно и поэтично, как великий художник, зас-
тавляя нас вспомнить Тургенева и его рассказ «Певцы».
Вот как описал Бунин песню косарей:
401
Лев Никулин
«Прелесть была в том, что это было как и не пение, а именно
только вздохи, подъемы молодой, здоровой, певучей груди. Пела
одна грудь, как когда-то пелись песни только в России, и с той не-
посредственностью, с той несравненной легкостью, естественнос-
тью, которая была свойственна в песне только русскому человеку.
Чувствовалось, что человек так свеж, крепок, так наивен в неведе-
ньи своих сил и талантлив и так полон песнью, что ему нужно только
легонько вздыхать, чтобы отзывался весь лес на ту добрую и лас-
ковую, а порой дерзкую и мощную звучность, которой наполняли
его эти вздохи. И косцы подвигались без малейшего усилия, бро-
сая вокруг себя косы, широкими полукругами обнажая перед со-
бой поляны, окашивая, подбивая округ пней и кустов и без малей-
шего напряжения вздыхая, каждый по-своему, но в общем выра-
жая одно, делая по наитию единое, совершенно цельное, необык-
новенно прекрасное».
Самый ритм этих строк, его музыкальность, гармонирует с рас-
сказом о песне, созданной народом в труде, и напоминает о том
своеобразном, неповторимом очаровании, которое испытывали
люди, когда слышали народную песню на концертах Шаляпина.
Бунин проникал в душу батрака Аверкия, в душу Авдея по про-
звищу Забота.
Но быт уездных мещан тоже был хорошо известен писателю.
Психология добытчицы-мещанки, сгубившей сына, комичная и
вместе с тем убогая философия липецкого мещанина Ивана Васи-
льевича Чеботарева, их язык, их быт — все это знал писатель, хотя
жил он среди мещан только в отроческие годы.
В 1913 году написан рассказ «Чаша жизни». Со стереоскопи-
ческой резкостью возникает перед читателем уездный городок, его
обыватели — одержимый гордыней и фанатическим духом прото-
иерей Кир Иорданский, звероподобный чудак Горизонтов, бессер-
дечный ростовщик Селихов.
Петербург, Москва накануне Первой мировой войны появля-
ются в произведениях Бунина, и притом не только жизнь верхних
кругов, которые он знал отлично, потому что жил среди вполне
обеспеченных и даже богатых людей, но в его рассказах мы видим
и ту мутную пену, которую выплескивает капиталистический го-
род на свои улицы и площади.
«Я, как сыщик, преследовал то одного, то другого прохожего,
глядя на его спину, на его калоши, стараясь что-то понять, пой-
мать, найти в нем, войти в него». И писатель открывает патологи-
ческий образ маниака убийцы Адама Соколовича, описывает об-
402
Иван Бунин
становку убийства, наружность, походку, одежду убийцы, прони-
кает в чудовищную психологию выродка.
В рассказе «Казимир Станиславович» — иной образ: проходи-
мец, дошедший до последней черты морального падения. В нем теп-
лится любовь к дочери, но он может ее увидеть только издали, тай-
ком. Каждое слово этого человека, его повадки, его мысли написа-
ны так верно, так рельефно, что он как бы стоит перед читателем,
даже перед читателем нового поколения, которому не пришлось
видеть подобных отщепенцев. А с какой рельефностью и точнос-
тью в деталях нарисован фон — дореволюционная Москва!
С той же точностью, блеском и яркостью Бунин описал Париж
и бесприютность, одиночество русских людей в этом «городе-све-
точе», одиночество людей, лишенных родины («В Париже»).
6
Чехов советовал своим собеседникам много путешествовать, и
не только для того, чтобы было о чем вспоминать на старости лет.
Путешествия дают материал писателю. Но, конечно, только в том
случае, если он глубоко проникнет в жизнь и быт чуждой ему стра-
ны, если он почувствует ее природу. То, чего он не сумел разгля-
деть до конца, ему подскажет воображение. Оно не обманывает
большого писателя.
Бунин много путешествовал, был в Египте, Сирии, Северной
Африке, на острове Цейлон. Удивительно, как он умел восприни-
мать, чувствовать тропический, чуть не экваториальный пейзаж со
всей яркостью его красок после нежного, акварельного пейзажа
средней полосы России. Он поражает нас способностью описать
логово кулака Лукьяна Степанова («Князь во князьях») и роскош-
ный отель на острове Капри, он понимал, что творится в душе бат-
рака Аверкия и в душе рикши с острова Цейлон.
В 1914 году Бунин пишет рассказ «Братья» — о белом колони-
заторе и «цветном», — человеке другого цвета кожи, — о жизни и
смерти рикши в «земном раю» — на Цейлоне.
Вот день рикши: бешеный бег под нестерпимо палящим солн-
цем, бег с колясочкой, в которой сидит белый господин «с черными
сросшимися бровями, в черных коротких усах, с оливковым цветом
лица, на котором тропическое солнце и болезнь печени уже остави-
ли свой смуглый след...» Следует описание этого бега, дум и чувств
рикши, подбадривающего себя наркотиком — бетелем; почти физи-
чески ощущаешь нестерпимый зной, видишь изнемогающего от ус-
403
Лев Никулин
талости рикшу, видишь зеленую лагуну, блестящую, теплую, пол-
ную черепах и гнили, окаймленную рощей кокосовых пальм.
Бунин показал, что сделали колонизаторы из живописного ос-
трова, на котором, как гласит легенда, протекала райская жизнь
прародителей — Адама и Евы.
В кают-компании парохода, отплывающего в Европу, белый
философствует, беседуя с капитаном, невольно обнажая при этом
методы политики колонизаторов, их бесчеловечность, жестокость:
«...в Африке я убивал людей, в Индии, ограбляемой Англией, а
значит, отчасти и мною, видел тысячи умирающих с голоду, в Япо-
нии покупал девочек в месячные жены... на Яве и на Цейлоне до
предсмертного хрипа загонял рикш».
И все это называется у него и подобных ему «нашими колони-
альными задачами»!
Бунин жил на острове Капри, знал быт роскошных туристских
отелей, видел туристов, путешествующих на трансатлантических
пароходах-дворцах. В таком плавучем дворце герой его рассказа,
господин из Сан-Франциско, совершал развлекательное путеше-
ствие по свету. Он много работал, — «китайцы, которых он выпи-
сывал к себе на работы целыми тысячами, хорошо знали, что это
значит!» И вот в пятьдесят восемь лет он разрешил себе отдых —
путешествие в роскоши и комфорте. И вдруг скоропостижно умер
в отеле на Капри, доставив много хлопот хозяину отеля и гостям. С
какой тонкой, острой иронией Бунин описывает, как стараются
поскорее избавиться от трупа «господина из Сан-Франциско», как
тайком вывозят тело в ящике из-под бутылок для содовой воды,
ночью, чтобы не волновать приехавших развлекаться туристов! А
жизнь в отеле и на пароходе течет по-прежнему, и никому нет дела
до того, что в трюме везут гроб и в нем тело мертвого старика. То,
что произошло с ним, — как бы насмешка судьбы над человеком,
который кончил свои дни в то время, когда достиг всего, чего до-
бивался всю свою жизнь. Сколько умной и горькой насмешки над
властью денег в этом рассказе Бунина!
Н. Д. Телешов приводит факт, свидетельствующий о строгой
взыскательности Бунина к своим произведениям. «Господина из
Сан-Франциско» писатель предназначал для одной одесской газе-
ты и только по настоянию Телешова отдал рассказ в сборник «Сло-
во». Бунин считал этот рассказ не очень значительным.
Бунин много странствовал по Европе и Азии, писал путевые
заметки, но они главным образом проникнуты смятением чувств,
404
Иван Бунин
грустью по давно исчезнувшей культуре, трепетом перед «боже-
ственным», легендами и суеверным ужасом перед тайнами жизни и
смерти. То же мы находим и в его стихотворном дневнике. И, разу-
меется, ни путевые заметки, ни стихи, в которых отражены его впе-
чатления, не могут сравниться по глубине и по форме с двумя рас-
сказами, о которых говорится выше. «Братья» и «Господин из Сан-
Франциско» — лучшее из того, что создал писатель под впечатле-
нием своих путешествий.
В Первую мировую войну Бунин был одним из тех немногих пи-
сателей, которые не впадали в шовинистский тон, не писали барабан-
ных ура-корреспонденций из действующей армии. Зоркость глаза не
изменила ему и в очерках о деревне, где он был в 1916 году, опублико-
ванных уже после революции. Он подмечает, чувствует настроение
народа, но не может осмыслить надвигающиеся события.
В избе Пальчиковых все как будто по-прежнему, но разговор
между господами и стариком Пальчиковым не вяжется.
«— А ты бы вот лучше спросил своих хороших господ, когда
война кончится?
— А вот когда весь народ перебьют, тогда и кончится...» — «хо-
лодно и зло» отвечает мать и добавляет: «— Когда мы все с голоду
помрем...»
И горький упрек:
«— Это тебе хорошо, у тебя все есть».
И так всюду в деревне. Господа помогают мужику вытащить
увязшие в колдобине розвальни, а мужик злобится от непрошеной
помощи:
«— Вы бы лучше на войну шли, чем тут без дела околачивать-
ся, — негромко и злобно сказал он нам сквозь зубы».
И, наконец, ясно и «резко» при барине говорят:
«— Погоди, и до царя дойдут. Что ж он весь народ на эту войну
обобрал? Вон опять надо на Красную горку рекрутов отправлять.
Разве это дело? Вся Россия опустела, затихла!»
Еще откровеннее и резче говорит солдат Мишка, приехавший
на побывку с фронта.
«—...Господам, говорят, хорошо: посиживают, говорят, себе
дома!»
Похожий на Толстого мужик Петр Архипов рассуждает так:
«— ...Пускай их воюют. Воюйте на здоровье. Это, господа дво-
ряне, ваше дело».
И дальше «дерзко и громко»:
405
Лев Никулин
«— ...Вы, барин, нам уже откровенно скажите, какая ваша задача:
чтобы нас всех перебить, а скотину порезать да в окопах стравить?»
Барин пробует возразить задушевным тоном — ведь мы и вы
одно, мол, наши отцы и деды вместе жили по-хорошему:
«— Петр Архипыч, как тебе не стыдно? Ведь ты человек ум-
ный!»
Что ж отвечает умный Петр Архипыч?
«— Вам хорошо говорить. А у меня вон сын два месяца ни од-
ного письма. Где он теперь, что он теперь? Мертвое тело?..»
Для того чтобы так правдиво, так точно передать чувства и
настроения деревни в то время, надо быть большим писателем. Ра-
зумеется, сам нин рассуждал совсем не так, как солдат Мишка,
или «благолепный» мужик, или Петр Архипыч, но он не мог кри-
вить душой, не мог солгать и в своих очерках описал деревню шес-
тнадцатого года такой, какой ее видел.
А в рассказе «Старуха» с горечью нарисовал незабываемый
скорбный образ, жанровую картину Первой мировой войны:
«...по темной, снежной улице брел к дальнему фонарю, задува-
емому вьюгой, оборванный караульщик, все сыновья которого,
четыре молодых мужика, уже давно были убиты из пулеметов нем-
цами... в неприглядных полях, по смрадным избам, укладывались
спать бабы, старики, дети и овцы, а в далекой столице шло истин-
но разливанное море веселия».
Но вот случилось то, о чем говорил мужик: «дошли» до царя.
Царя нет, и в то самое время, когда министры Временного прави-
тельства проповедуют войну до победного конца, писатель как бес-
страстный свидетель передает нам разговор богатого мужика Лав-
рентия и восьмидесятилетнего старика бедняка Сухоногого. Назы-
вается эта сценка «Брань», и это именно не рассказ, а сценка в де-
ревне, диалог, написанный Буниным со всей присущей ему точнос-
тью крестьянского языка.
Это действительно яростная перебранка между кулаком, кото-
рый купил землю Сухоногого, «оголодил» его, бедняка, того, кто
землю свою «кровью облил».
Кулацкая, сытая наглость Лаврентия:
«— Я хозяин. Я слово свое судержу. Это ваш брат, нищеброды,
хамы. Пускай теперь на осинке передо мной удавится, трынки не дам...»
«— ...у меня сына последнего забрали ваше народное прави-
тельство, глаза их закатись!» — с ненавистью и отчаянием говорит
Сухоногий.
406
Иван Бунин
И дальше в яростном споре Сухоногий предсказывает то, что
случилось чуть позже:
«— ...Им бы и всем-то, солдатам, надо ружья покидать да до-
мой!»
«— Ружья нельзя кидать, беспорядок будет», — назидательно
говорит Лаврентий.
В этой острой и злой перебранке в уста Сухоногого вложено
много темного, непонятного, путаного, но все же главное в его яро-
стных речах — ненависть к мироеду Лаврентию, и еще — ему ясно,
что солдатам «надо ружья покидать да домой», ясно и то, что не
«народное» правительство сидит в Петрограде и не его это прави-
тельство, а Лаврентия, «хозяина».
<...> В рассказе «Брань» восьмидесятилетний старик крестья-
нин говорит о дворянах:
«— Ну, разорился, ну, именье свое прожил, а все-таки честь свою
держи, алебарду не опускай!»
В рассказах Бунина о деревне поражает подлинность крестьян-
ской речи — достоинство, которое мы находим только в произве-
дениях наших великих писателей, прежде всего у Толстого.
Сколько бы ни говорили и ни писали о языке Бунина, языке его
персонажей, с такой яркостью, точностью характеризующем рису-
емого писателем человека, — постоянно дивишься его любовному,
бережливому отношению к слову. Бунин говорит о козловском
однодворце Якове Демидыче Нечаеве:
«...я все дивился, сколько употребляет он слов старинных, древ-
них даже, почти всеми забытых: изнугряться вместо издеваться, уха-
мить вместо урвать, варяжить вместо торговать, огонь взгнетать
вместо зажигать... Ногайцев он называл кумане — древнее название
половцев, — конину маханиной. Формы у него тоже свои: «Он не-
ладно думал об мужиков», — сказал он, например, про москвича».
Через двадцать шесть лет после того, как Бунин уехал из Рос-
сии, уже глубоким стариком, он пишет рассказ «Ловчий» — как бы
монолог ловчего барской охоты еще крепостных времен. Вот как
ловчий передает язык барина:
«— ...Раз говорят мне: «Знаешь, Леонтий, я даже ночь вчерась
не спал, упражнен будучи с самой ужины воображением насчет на-
ших охот. Разбился в идеях, куда ж нам на полеванье итить? Надо-
ели мне наши скаредные места. Конечно, легче в безделицах уп-
ражняться, нежели в делах изрядных, одначе это не мой вкус. Бу-
дем брать поле в Верховьи».
407
Лев Никулин
Или как кричали побирушки на ярмарках:
«— Разжалкие папашечки, разжалкие мамашечки, подайте Ла-
зарю убогому, безногому! Ваши ножки ходят, ваши ручки служат,
а он того не можа, смальства страдая!..»
Мы много спорим о народном языке, рассуждаем о «местни-
ческих» словах, допустимы ли они в современной литературе. Но
ведь вопрос ясен: любой язык, старинные и новые слова допусти-
мы, если они характеризуют персонаж. И с каким искусством
пользовались этим приемом наши большие писатели!
Бунин не злоупотреблял диалогом, но с какой точностью он
передавал язык мещанки в рассказе «Хорошая жизнь» и мещанина
Ивана Васильевича Чеботарева в рассказе «В саду»: «Ой, говорю,
Николай Иваныч, зачитаешься — в кармане не досчитаешься, пе-
чалиться — хвост замочалится...» И с той же точностью Бунин пе-
редавал скороговорку столичного офицера, актера, москвича из
интеллигентов, вздорной и развращенной дамы и особенно кресть-
янина из тех мест, где писатель прожил детство и юные годы.
Одно из самых сильных, проникновенных стихотворений Бу-
нина называется «Слово». В нем всего восемь строк:
Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь письмена.
И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бессмертный — речь.
Эти стихи были написаны в 1915 году, в год Первой мировой
воины. В них открывается все то, что было особенно дорогим для
прозаика и поэта, — его неустанный труд над словом, над совер-
шенством формы произведения.
7
Однажды я видел, как Алексей Максимович Горький рассмат-
ривал автограф Тютчева. С какой осторожностью он держал в ру-
ках два пожелтевших от времени листка с начертанными рукой
поэта строфами, которые, помнят все ценители русской поэзии! И
408
Иван Бунин
особенно внимательно он рассматривал зачеркнутое слово, эпитет,
который поэт заменил другим. Мысль поэта, его творческий труд,
поиски звучного и точного эпитета — вот что скрывало густо за-
черкнутое чернилами слово.
Рукописи Бунина в известной степени раскрывают, если так
можно сказать, «тайны» его творчества. Он сохранял свои рукопи-
си во всех вариантах, в образцовом порядке. Он не походил на од-
ного знаменитого и талантливого американского писателя, кото-
рый однажды сказал, что написанный и вышедший в свет роман
для него «убитый лев». Этот писатель охотился на львов в Африке,
как известно, охота на льва, трудна и опасна. Бунин иначе отно-
сился к своим произведениям. Он вносил поправки почти в каждое
новое издание, всегда строго и взыскательно относился к своим
рассказам, особенно к тем, которые были написаны много лет на-
зад. Последние рассказы, собранные в книге «Петлистые уши», он
исправлял в октябре 1953 года, за две недели до своей кончины.
Народную речь он знал так тонко, что даже годы эмиграции не
отразились на языке его рассказов: Бунин как-то сказал, что из всей
эмиграции только он и писатель Л. Ф. Зуров пишут по-русски. И,
перечитывая его рассказы, написанные за границей, дивишься све-
жести и чистоте простонародной речи, и как-то странно видеть под
этими рассказами: «Приморские Альпы» — юг Франции, где по-
чти семнадцать лет, выезжая иногда в Париж, прожил Бунин.
Но вот что достойно удивления — он никогда не щеголял этой
сильной стороной своих произведений. Ради сохранения стройнос-
ти рассказа, точности и верности его композиции или для того, что-
бы яснее была видна мысль автора, он иногда вычеркивал отлично
написанные диалоги, эпизоды. В рассказе «К роду отцов своих»,
где он описал смерть своего близкого родственника, он вычеркнул
такую выразительную и отлично написанную сцену:
«Угощал печник, который вторые сутки живет в усадьбе на по-
денной, выкладывает могилу кирпичом. Теперь он был совсем пьян
и придирается к старшому Василию.
— Ты думаешь, я вашими тремя целковыми дорожу? — сипло
кричал он, уставясь на него. — Это, может, тебе, побирушке, день-
ги, а я в день по трояку зарабатываю! Ты мне только кирпич го-
дишься подавать! Можешь ты меня учить, как выкладывать! Кто
хозяин над могилой, бродяга ты этакой?
Василий спокойно спросил:
409
Лев Никулин
— Это я-то бродяга?
— Ты! — крикнул печник бешено. — Ай я тебе не русским язы-
ком сказал?
— А можешь ты скандал затевать на барском дворе при покой-
нику?
— А можешь ты мне рот зажимать с твоим покойником? Мало
я этого дерьма на своем веку перетаскал?
Василий положил на стол кисет, из которого насыпал цигарку, и,
приподнявшись, крепко дал через стол печнику в зубы. Печник через
стол кинулся на Василия. Работники бросились разнимать, но Васи-
лий успел еще раз попасть печнику в зубы и в нос, и печник неожидан-
но свял, упал задом на лавку и, вытирая подолом рубахи кровь и со-
пли, стал рыдать, плакать необыкновенно крупными слезами.
А там, в доме, в этой страшной горнице, похожей на часовню,
стояла великая и благостная тишина. Только дрожал, дрожал сон-
ный сумрак в углах, чуть потрескивая, нагорали и оплывали горя-
чим воском свечи...»
Казалось бы, эта характерная сценка могла остаться в расска-
зе, но, по мнению Бунина, она разбивала настроение, печальную
торжественность похорон.
Как ни увлекательно перечитывать рукописи писателя, — по-
правок и вариантов иногда одной фразы так много, что перечис-
лить все было бы непосильным трудом.
Вот, для примера, рассказ «Ида» и три варианта его начала:
«В дни рождества, мы вчетвером, — три старых приятеля и не-
кто Георгий Иванович завтракали в Большом Московском...»
«Однажды на рождестве, — точно говоря, на первый день рожде-
ства, — завтракали в Большом Московском три старых приятеля...»
«Однажды на святках завтракали мы вчетвером, — три старых
приятеля и некто Георгий Иванович в Большом Московском...»
Третий вариант автор оставил.
Перебирая рукописи, замечаешь, что не только начало расска-
за — первая фраза повторяется в вариантах, — но порой написан-
ные две-три страницы рассказа отвергнуты автором. Порой, с не-
значительными, в сущности, изменениями, эти страницы входят в
последний вариант... на котором остановился Бунин.
А как он менял, искал название рассказа. «Мордовский сара-
фан» прежде назывался «черемисским», потом — «На огонек».
Один из превосходных бунинских рассказов — «Солнечный
удар» — назывался «Случайное знакомство», потом «Ксения», —
410
Иван Бунин
эти оба названия были зачеркнуты резким штрихом. Первый и вто-
рой варианты рассказа были им отвергнуты. Бунин начал рассказ
сначала. На отвергнутом варианте можно прочитать слова: «Ни-
чего лишнего», — это своего рода вечный завет писателя самому
себе, он следовал ему упорно, выбрасывая иногда то, чем другой
беллетрист, вероятно, гордился бы. Выбрасывал подробности, де-
тали, которые легко запоминались. Например, в рассказе «Кавказ»
он вычеркивает:
«Я налил ей белого вина в вагонный стакан с голубой надпи-
сью «Одоль».
Читая все, что написал Бунин за границей, понимаешь не толь-
ко его трагедию, но и трагедию Куприна. Они могли писать толь-
ко о прошлом, о той жизни, которая уже не существовала на их
родине. Бунин с его редким талантом мог еще обращаться к исто-
рии Запада, даже к древней истории. Он великолепно описал жизнь
и смерть тирана Тиберия на Капри, смерть Цезаря, он писал о Пет-
рарке и Лауре, о друге Мопассана моряке Бернаре, о Париже, о
том, что чувствовал и угадывал на чужбине...
Среди произведений, написанных за границей, — сравнитель-
но большой рассказ или даже повесть «Дело корнета Елагина».
Бунин сначала назвал ее «Все же навеки», потом откровенно и про-
сто — «Бульварный роман». Он писал это для того, чтобы печа-
тать с продолжением в иллюстрированном журнале, выходившем
в Париже на русском языке. Но написать «бульварный» роман он,
конечно, не мог. И на одной из страниц рукописи, на обороте, он с
раздражением написал: «Просто очень глупо и просто». И доба-
вил: «Проба пера».
Когда Бунину было двадцать лет, в 1891 году, в Варшаве, в ок-
ружном суде, слушалось дело офицера Бартенева, застрелившего
артистку Марию Висновскую. Дело это по своим странным, запу-
танным обстоятельствам, видимо, еще в молодости заинтересова-
ло писателя. Бартенева защищал знаменитый адвокат Федор Ни-
кифорович Плевако. Бартенев принадлежал к родовитому дворян-
ству, убил он Висновскую не из ревности, а, видимо, между ним и
Висновской существовал уговор, — жениться на Висновской ему,
гусару, офицеру, по тогдашним условиям было невозможно. Но,
застрелив свою возлюбленную, Бартенев не покончил с собой, он
предстал перед судом, который, рассматривал дело без участия
присяжных заседателей.
411
Лев Никулин
По внешности и по поведению своему до убийства и после Бар-
тенев показал себя дегенеративным, ограниченным молодым чело-
веком, да и его жертва тоже была женщиной со странностями. Об-
становка убийства, поведение Висновской перед смертью — все
указывало на то, что Бартенев убил возлюбленную по ее же насто-
янию. Во всем, что произошло, была некая театральность, в запис-
ке, оставленной убитой, было сказано: «Человек этот, убивая меня,
поступает справедливо, он — правосудие».
Дело Бартенева дало возможность «златоусту» Плевако произ-
нести одну из своих блестящих защитительных речей.
И вот это дело Бунин положил в основу «бульварного романа»,
как он сначала хотел назвать свою повесть. Видимо, относился он к
этому своему произведению без увлечения, писал повесть через трид-
цать пять лет, возможно, по сохранившимся газетным отчетам, не
по личным впечатлениям. Поэтому здесь не было непосредственных
наблюдений — одной из самых сильных сторон его творчества. Здесь
ему помогло воображение, и действительно, писатель воссоздал об-
стоятельства трагедии, разыгравшейся в Варшаве тридцать пять лет
назад, точно он присутствовал не только на суде, но в комнате, где
произошло убийство. Вначале Бартенев в повести назывался Бахме-
тьевым. Висновская — Васьковской, и писатель начал рассказ ре-
чью защитника перед судом, придав этой речи стройную литератур-
ную форму. Но не в этом заключается искусство писателя, а в тех
подробностях, им воображенных, которые придают всей повести
замечательное правдоподобие и увлекают читателя.
«Было раннее утро, был шестой час, но в столовой ротмистра
лейб-гвардии гусарского полка Лихарева было уже светло, душно,
сухо и жарко от летнего городского солнца». Сюда является корнет
Елагин (Бартенев) и рассказывает приятелям о том, что он убил
Марию Сосновскую (Висновскую). Следуют убедительные подроб-
ности — околоточный, который, чувствуя себя как бы главным в
этом уголовном деле, «сухо и твердо», требует ключ от квартиры,
где произошло убийство, и офицеры лейб-гвардии гусарского полка
«заторопились отдать ему ключ с той же робостью, как сделал бы
это дворник». Наконец, описание комнаты, где была убита Виснов-
ская, описание ее лица, его «несколько озадаченное выражение», и
«все это странно озарял опаловый фонарик, висевший под потол-
ком, в дне огромного черного зонта, похожего на какую-то хищную
птицу, распростершую над мертвой свои перепончатые крылья».
412
Иван Бунин
Десятки страниц исписаны Буниным, среди них много перечер-
кнутых, несколько вариантов начала, — разве это не говорит о том,
что, взявшись за бульварный сюжет, писатель не мог отнестись к
нему как к вещи, создаваемой в трудную минуту, ради заработка!
Он пытается проникнуть в психологию глупого, ничтожного гу-
сарского корнета, в психологию актрисы, которая «играла» свою
последнюю в жизни роль. Наконец, Бунин ищет оправдания убий-
це и его жертве, — недаром один из вариантов повести назван им
«Все же навеки», то есть теперь, несмотря ни на что, любовники
соединены навеки.
Эта, можно сказать, литературная защитительная речь написа-
на в форме повести талантливо, местами блестяще. Но для чего
писал замечательный художник снова этот «бульварный роман»,
это чуждое его творчеству произведение? Правда, здесь одна из его
главных тем — любовь и смерть. Но слишком уж трудно было срав-
нить хоть в малейшей степени трагедию прекрасной любви Ромео
и Джульетты с довольно пошлым романом гусарского корнета и
легкомысленней, развращенной богатыми поклонниками актрисы,
которую убил ее возлюбленный. Даже Варшавский окружной суд,
заметим — без присяжных заседателей, приговорил Бартенева к
восьми годам каторжных работ. Но влиятельные родичи не успо-
коились, и по «высочайшему повелению» каторгу заменили разжа-
лованием в рядовые.
На этой повести Бунина следовало остановиться хотя бы пото-
му, что рукопись ее свидетельствует о взыскательности автора к
себе, о редком даровании, которое сказалось даже в произведении,
написанном без вдохновения, но вместе с тем с твердым сознанием
своей ответственности перед читателями, перед литературой.
Однако в августе 1953 года, перечитывая повесть, Бунин напи-
сал на полях: «Вся эта история — очень противная история!»
8
«Дело корнета Елагина» Бунин неохотно включил в Собрание
сочинений. Иное отношение было у него к рассказу «Митина лю-
бовь». Но и в этом рассказе взят случай из жизни, в некотором роде
сенсация, которая занимала московское общество накануне миро-
вой войны. Одна из распространенных московских газет помести-
ла разоблачительную статью об интимной жизни директора теат-
ральной школы, артиста А., и его ученицах, которых он превратил
413
Лев Никулин
в своих фавориток. Газета поместила эту статью не столько из чув-
ства гражданского негодования, сколько потому, что этот пикант-
ный материал привлек внимание избранного общества.
Но, по-видимому, этот эпизод «светской» жизни Москвы толь-
ко позднее вошел в рассказ о любви юноши, которого в первых
вариантах звали Петей, а сам рассказ имел сначала название «Ап-
рель», затем «Дождь». Вероятно, Бунина привлекала та самая тема,
о которой Чехов когда-то писал Григоровичу, — тема самоубий-
ства семнадцатилетнего юноши. Но если в рассказе Чехова «Воло-
дя» и в написанном за границей рассказе Бунина «Зойка и Вале-
рия» выведены несчастные, жалкие, обиженные судьбой молодые
люди, кончающие с собой после горестного, испытанного ими уни-
жения, то в «Митиной любви» мы видим нечто совсем иное.
Митя был вначале безмерно счастлив в своей любви к Кате,
любви, которая сочеталась с мучительной ревностью. Разрыв с
любимой означал для него конец жизни, и самоубийство избавля-
ло его от невыносимых мук, отчаяния, смертельной тоски.
В рукописях Бунина сохранился первоначальный вариант рас-
сказа, под названием «Дождь», помеченный 7 июня 1924 года. Но
закончен был рассказ «Митина любовь» 14 августа того же года.
За эти два с небольшим месяца рассказ «Дождь» — четыре страни-
цы рукописи — превратился в «Митину любовь» — сорок пять стра-
ниц печатного текста, один из лучших, вдохновенно написанных
рассказов писателя.
Для того чтобы ясно представить себе творческий труд писате-
ля, приведем почти полностью никогда не публиковавшийся пер-
воначальный вариант под названием «Дождь».
«Дождь шел вторую неделю, почти без перерыва. В этот день
он то и дело припускал особенно сильно, и погода была особенно
мрачна. И весь день Петя скитался в саду и весь день плакал.
Горничная искала его, кричала на дворе, в главной аллее, звала
обедать, потом чай пить — он не откликался.
Было холодно, пронзительно сыро, темно от туч, на их черноте
майская густая зелень мокрого сада выделялась особенно густо,
свежо и ярко. Но Петя ни на что не обращал внимания, от слез
даже ничего не видел.
Он так вытянулся и похудел, что на него все дивились. Теперь,
весь облитый, длинный, без единой кровинки в лице, с заплакан-
ными безумными глазами, — а их когда-то шутя называли визан-
тийскими, — он был страшен.
414
Иван Бунин
Он курил папиросу за папиросой, шагал по грязным дорожкам
и по высокой мокрой траве самой дальней части сада, сидел на раз-
бухших, почерневших от дождя, скамейках, лежал на сырой соло-
ме в шалаше на разлучье. Он был в белом (теперь сером, насквозь
промокшем) картузе, в гимназической тужурке и высоких охотни-
чьих сапогах. От холода и сырости огромные руки его посинели,
губы стали лиловыми, бледное, обтянутое лицо приобрело фиоле-
товый оттенок. Он лежал навзничь, положив нога на ногу, а руки
под голову, дико и тупо уставившись в соломенную крышу. Потом
скулы его стискивались, губы и брови начинали прыгать... Он, по-
рывшись, поднимался и вытаскивал из кармана брюк уже сто раз
прочитанное, испачканное и измятое письмо, полученное им вче-
ра, после целых трех недель сумасшедшего ожидания, и опять жад-
но пожирал его строки:
«Милый Петя, не поминайте лихом, забудьте, забудьте все, что
было! Я дурная, гадкая, испорченная, я недостойна вас, но я безум-
но люблю жизнь и искусство! Я решилась, жребий брошен! Вы чут-
кий, вы умный, вы поймете меня... Умоляю, не пиши мне ничего.
Письмо легко может попасть в его руки...»
Дойдя до этого места, Петя комкал письмо, падал набок и, утк-
нувшись лицом в мокрую и прелую солому, бешено стискивал зубы,
захлебывался от рыданий. Это нечаянное «ты», которое как будто
опять восстанавливало их прежнюю близость и наполняло сердце
нестерпимой нежностью...»
От отчаяния, от сознания своего бессилия, безнадежности юно-
ша доходит до галлюцинаций. С необыкновенной реальностью пе-
ред ним возникают видения, какая-то комната, его любимая сидит
у зеркала, он видит ее припудренное лицо, обнаженные плечи, она
заплетает косу...
«Дверь распахнулась, и бодро вошел господин в смокинге, с
бескровным бритым лицом, с короткими черными вьющимися во-
лосами. Она доплела косу, робко смотрела на него, потом швыр-
нула косу за плечо, подняв голые руки. Он снисходительно обнял
ее за талию — и она быстро охватила его шею...»
То, что с такой отчетливостью видел в своем воображении юно-
ша, исчезло:
«Петя очнулся весь в поту, с бьющимся сердцем, с потрясающе
ясным сознанием [понял], что он погиб».
Он возвращается в дом:
415
Лев Никулин
«В комнате была тьма, за окнами шумело и плескалось, и этот
шум и плеск был физически ужасен... Из дальних комнат слышны
были голоса и смех. И они были до ужаса страшны и противоесте-
ственны своей грубостью жизни, ее весельем, ее беспощадностью.
Не думая, что он делает, не сознавая, что из всего этого выйдет,
страстно желая только одного — хоть на минуту избавиться от сво-
его ужаса и боли, Петя скинул ноги с дивана, дрожащей рукой на-
шарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный тя-
желый револьвер и, глубоко и радостно вздохнув, глубоко сунул
дуло в рот и с силой нажал гашетку».
Так началась работа над произведением, которое потом, спус-
тя почти три месяца, получило название «Митина любовь». Из пер-
воначального варианта сохранилось почти все — эта последняя
глава рассказа, дождливый день, видение и гибель юноши. Все ос-
тальные главы, которые подводят к трагической развязке, были
дописаны, и рукопись с четырех страниц увеличилась в черновике
до ста восьмидесяти шести страниц.
Появилась Катя с ее свежестью, молодостью, женственностью
и детскостью, Аленка — дочь лесника, барский угодник и сводник
староста, из гимназиста главный герой рассказа стал студентом
Митей, и, наконец, появилось поразительное описание пробужде-
ния природы, весны, неразрывно связанное с мучительной и безна-
дежной любовью юноши.
Даже второстепенные образы врезываются в память — самодо-
вольный актер, говоривший всем своим ученицам «ты», о котором
знали, что он развращал учениц театральной школы, каждое лето
увозил какую-нибудь из них на Кавказ, в Финляндию. Для него Катя
была случайным эпизодом его бесстыдной и развратной жизни.
Для Мити Катя была вся его жизнь и все будущее. Чистой и
правдивой душой он не мог принять театральную школу, где Катя
читала на экзамене «с той пошлой певучестью, фальшью и глупос-
тью в каждом звуке, которые считались высшим искусством чте-
ния в той ненавистной Мите среде, в которой уже всеми помысла-
ми жила Катя...»
Но была же счастливая пора Митиной любви — морозный де-
кабрь в Москве, «день за днем украшавший Москву густым инеем и
мутно-красным шаром низкого солнца». Потом весна в деревне —
подвенечная белизна яблонь, груш, черемух... И всюду в мечтах с
416
Иван Бунин
Митей была Катя, и стихи старых поэтов в старых журналах гово-
рили ему о том, чем была полна его душа, — о любви...
В одном из вариантов рассказа есть такие стихи:
Ты помнишь ли, Мария,
Один старинный дом
И липы вековые
Над дремлющим прудом?
Безмолвные аллеи,
Заглохший старый сад,
В высокой галерее
Портретов длинный ряд!
Бунин перечеркнул эти стихи. Старинный дом, заглохший сад,
портреты предков — слишком банальные, использованные дета-
ли, он не хотел оплакивать уходящее усадебное прошлое, не в этом
смысл «Митиной любви». И в окончательном варианте появляют-
ся другие стихи:
Над зеркальными водами
Машут лебеди крылами,
И колышется река.
О, приди же! Звезды блещут,
Листья медленно трепещут,
И находят облака...
«О, приди же!» — безответный зов, страстное желание быть со
своей возлюбленной здесь, среди цветущего жасмина, сирени, ака-
ции. «Приди же!» — музыкальное повторение, лейтмотив симфо-
нии Митиной любви.
Произведение, которое создавалось легко, как бы в порыве вдох-
новения, если читать его в рукописи, открывает нам неустанные
поиски ритма, слова, образа. Даже почерк рукописи порой меняет-
ся: то он становится менее разборчивым, выдавая волнение авто-
ра, то, наоборот, автор пишет умышленно четко, крупными буква-
ми, медленно, чтобы мысль не опережала написанную строку. Пи-
сатель хочет не терять контроль над эпизодом, который волнует
его самого, впервые запечатленный на бумаге.
Литература о любви, высоком и прекрасном чувстве, дарован-
ном человеку, неисчерпаема. Всегда с неизъяснимым волнением
417
Лев Никулин
читаешь описание весенней ночи в Отрадном, где Андрей Болкон-
ский впервые как бы подслушал мечты Наташи, а потом, по доро-
ге домой, увидел преображенный старый дуб с пробившимися к
солнцу молодыми листьями. Не случайно приходит на память лю-
бовь Андрея Болконского к Наташе. Там тоже есть разрыв, горечь,
оскорбленное чувство князя Андрея, когда он узнает, что Наташа
готова была бежать из дома с ничтожным Анатолем Курагиным.
В письме Кати, где прямо сказано о разрыве, Бунин изменил
текст по сравнению с последним вариантом рассказа. В этом вари-
анте нет упоминания о человеке, в руки которого может попасть
письмо Мити. Сказано только: «Я уезжаю — вы знаете с кем...» И
беспощадно жестокое: «Не пиши мне ничего, это бесполезно!»
И мы уже догадываемся, как прятала, а потом рвала страстные,
унизительные для него письма Мити изменившая ему Катя.
Но Митя не Андрей Болконский, ему не тридцать первый год,
он не пережил всего, что пережил Болконский. Он мог бы простить.
«— Ах, все равно, Катя, — прошептал он горько и нежно, же-
лая сказать, что он простит ей все, лишь бы она по-прежнему кину-
лась к нему, чтобы они вместе могли спастись, — спасти свою пре-
красную любовь в том прекраснейшем весеннем мире, который еще
так недавно был подобен раю».
В варианте конца написано так:
«Тихо заплакал от боли, раздирающей его грудь, и, глубоко и ра-
достно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил».
Но этот конец не удовлетворил Бунина, он не хотел сделать са-
моубийство Мити сознательным актом и дописал:
«Она, эта боль, была так нестерпима, что, не думая, что он де-
лает, не сознавая, что из всего этого выйдет, страстно желая толь-
ко одного — хоть на минуту избавиться от нее... он нашарил и ото-
двинул ящик ночного столика и поймал холодный и тяжелый ком
револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой,
с наслаждением выстрелил».
Так кончилась Митина любовь.
В сущности, рассказ был почти полностью вмещен в четыре
страницы первоначального варианта, но какую силу воображения
надо иметь, чтобы превратить эти четыре страницы в поэму о люб-
ви и гибели юноши, в трагедию несчастной любви!
«Страдания молодого Вертера» Гёте непременно приходят на
память, когда дочитываешь «Митину любовь». И не только потому,
что сюжеты обоих произведений так схожи — и здесь и там само-
убийство из-за несчастной любви. Вертер — дитя своего века, он
418
Иван Бунин
рассуждает, философствует, негодует против лицемерия общества.
Современный читатель с трудом прочитает Вертера, ему покажется
искусственным, излишне патетичным эпизод самоубийства Верте-
ра, пистолетный выстрел, заглушенный громом, грозой и бурей.
В Митиной любви есть тоже непогода.
«Дождь шумел повсюду, — и по крыше, и вокруг дома, и в саду.
Шум его был двойной, разный, — в саду — один, возле дома, под
непрерывное журчание и плеск желобов, ливших воду в лужи, —дру-
гой. И это создавало для Мити, мгновенно впавшего в летаргическое
оцепенение, необъяснимую тревогу, и вместе с жаром, которым пыла-
ли его ноздри, его дыхание, голова, погружало его точно в наркоз...»
Далее следует ужасное видение, галлюцинация: он видит паде-
ние Кати. А затем — гибель Мити, самоубийство, совершенное
юношей в бессознательном состоянии.
Если обратиться к мировой литературе всех времен, то убедишь-
ся, что некоторые прекрасные произведения написаны, главным об-
разом, о несчастной любви. Так было со времен поразительной ста-
ринной индийской драмы «Сакунтала» Калидасы, которого Карам-
зин сравнил с Гомером. Но не будем уходить в глубь веков — у Че-
хова есть превосходные рассказы о любви людей из народа: лю-
бовь Маши в рассказе «Бабы», Агафьи в одноименном рассказе, да
и в «Даме с собачкой» рассказано о несчастной любви. И только в
«истории одной поездки» — в «Степи» — есть прелестный эпизод:
встреча с Константином — счастливейшим человеком, который
бродит ночью в степи и рассказывает людям о счастье, о любви к
своей жене.
Но вспомним «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова, «Гра-
натовый браслет» Куприна, вспомним нашего современника Шо-
лохова и любовь Аксиньи и Мелехова в «Тихом Доне»... Значит, и
несчастная любовь может быть благодарнейшей темой для худож-
ника, и если это любовь настоящая, она привлекает внимание чи-
тателя, пробуждает в нем чистые, благородные чувства. Одного
только не выносит читатель — когда любовь входит как необходи-
мый ассортимент, чтобы оживить нудный и пустой в общем ро-
ман, пусть даже написанный с добрыми намерениями. Ни ханжес-
ких рассуждений, ни пошлой интрижки не прощает читатель.
Бунин много писал о любви <...> рассказ, который дал назва-
ние сборнику «Темные аллеи», удивителен по своей ясности и бла-
городной простоте; это один из тех рассказов, которые написаны
419
Лев Никулин
на одном дыхании, почти без поправок. Любопытнее всего, что
сюжет произведения — встреча на постоялом дворе старика гене-
рала и его возлюбленной — в известной степени напоминает нам
сюжет «Воскресения» Толстого.
И в рассказе Бунина есть пропасть, отделявшая дворовую де-
вушку Надежду от блестящего офицера-барина. Правда, ее судьба
не так драматична, как судьба Катюши Масловой, и генерал в об-
щем не раскаивается в том, что он ее бросил. Но она ему этого не
простила: «Всё проходит, да не всё забывается».
А генерал размышляет так: «Эта самая Надежда не содержа-
тельница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербур-
гского дома, мать моих детей?»
<...> Обманутая любовь — одна из любимейших тем Бунина.
Это тема рассказа «Сны Чанга», — только здесь гибнет не юноша,
а мужественный, сильный человек. Самая форма рассказа удиви-
тельна. С каким мастерством передана трагическая повесть любви
в смутных видениях собаки Чанга, верного пса-друга, который чем-
то встревожен и каким-то особым звериным чутьем понимает со-
стояние духа своего хозяина...
Обманутая любовь и в рассказе «При дороге»: девочка Пара-
шка полюбила первой любовью вора, и ужасно ее прозрение, ког-
да она узнает, что нужна была любовнику только для того, чтобы
он мог обокрасть ее отца.
В другом рассказе, «Степа», «культурный» московский купец-
меценат, друг актеров и художников, мимоходом обманывает не-
счастную, милую девочку, обещает жениться и уезжает в Кисло-
водск, зная, что его любовницу сживет со света злобный и безжа-
лостный старик, ее отец.
Сила воображения писателя рисовала Бунину сложные столк-
новения характеров, оригинальные сюжеты произведений.
«В ночном море» на пароходе встречаются двое, когда-то лю-
бившие женщину, теперь уже умершую. Связывают их пережитые
страдания. Все прошло, один — несчастен, другой — на пороге
смерти. Самый ритм рассказа пленяет: в нем движение корабля в
ночном море, плеск волн, мерный стук машины; печально и отры-
висто звучит беседа двух одиноких людей, точно ветер уносит сло-
ва в море. <...>
420
Иван Бунин
9
Критика в дореволюционные годы часто отмечала влияние Че-
хова на Бунина. Сближало их «выдумывание жизненных подроб-
ностей». Они часто беседовали об этом. В открытии таких ценных
для писателя находок Бунин достиг высокого совершенства. Чехов
угадал в Бунине большого художника, с редкой памятью и зорким
глазом, схватывающего характерные жизненные черточки, умею-
щего видеть и наблюдать жизнь. Но Антон Павлович подмечал и
некоторое щегольство подробностями, то, что изумляет в особен-
ности в сравнительно ранних рассказах Бунина. «Море пахло ар-
бузом», — так бы не написал Чехов. И он бы не написал: «Мерин
задрал голову и, разбив копытом луну в луже, тронул бодрой ино-
ходью» («Последнее свидание»), или: «Пробежала собака в холод-
ной тени под балконом, хрустя по сожженной морозом и точно со-
лью осыпанной траве» («Суходол»), или: «Кусты шумели остро и
сухо, как будто бежали вперед». Много лет спустя, подготовляя к
изданию Собрание сочинений, Бунин вычеркивал то, что казалось
ему щегольством. Так, он вычеркнул «бертолетовую соль мороз-
ного снега» и оставил просто «морозный снег», почти наново пере-
писал «Лирника Родиона», который казался ему написанным слиш-
ком выспренне.
Бунин учился у Чехова краткости. Он говорил еще, что кратко-
сти его научили стихи. В последние годы он увлекся жанром рас-
сказов-миниатюр; это не только стихотворения в прозе, такие, как
«Часовня», но и острые, полные юмора «Капитал», «До победного
конца», «Канун» — так называемые мелочи жизни, очень точно
воссоздающие эпоху. Здесь в одной фразе видишь образ человека,
в одной фразе передан фон, и на этом фоне возникает наглый, са-
моуверенный, чванный господин, и таков он накануне революции.
Как убедительно и ярко выписан фон в художественной миниатю-
ре «Первый класс» и появление на этом фоне рабочего, железнодо-
рожного мастера! Этому труднейшему жанру отдавал должное и
Чехов, и даже не в пору «Стрекозы» и «Будильника», а когда уже
была написана «Скучная история». Разумеется, Бунин был очень
близок Чехову как художник, близок по духу, иногда даже по теме
рассказа. Огромное влияние на Бунина оказывало не только твор-
чество Чехова, а его восприятие действительности, его умение ви-
деть недостатки и достоинства людей. Известно, что Чехов, несмот-
ря на свою близость к театру, добрые отношения с актерами, очень
421
Лев Никулин
резко говорил об их «прожженном самолюбии», об идейной отста-
лости и с глубоким отвращением относился к штампу, к тому, что
называлось традициями, а на самом деле было театральной рути-
ной, фальшью, искусственностью, а не искусством.
Бунин разделял отвращение Чехова к штампу:
«Все эти вечные свахи в шелковых повойниках лукового цвета
и турецких шалях, с подобострастными улыбками и сладким го-
ворком, изгибающиеся перед Тит Титычами, с неизменной гордой
истовостью откидывающимися назад и непременно прикладываю-
щими растопыренную левую руку к сердцу, к боковому карману
длиннополого сюртука; эти свиноподобные городничие и вертля-
вые Хлестаковы, мрачно и чревно хрипящие Осипы, поганенькие
Репетиловы, фатовски негодующие Чацкие, эти Фамусовы, играю-
щие перстами и выпячивающие, точно сливы, жирные актерские
губы; эти Гамлеты в плащах факельщиков, в шляпах с кудрявыми
перьями, с развратно-томными подведенными глазами, с чернобар-
хатными ляжками... все это приводило меня просто в содрогание...»
Совпадали мнения Чехова и Бунина о декадентах — о том, что
в то время считалось новаторством... Уже после кончины Чехова
Бунин писал справедливо и зло:
«Мы пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и
порнографию, называющуюся разрешением «проблемы пола», и
богоборчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анар-
хизм, и Диониса, и Аполлона, и «пролеты в вечность», и «садизм»,
и снобизм, и «приятие мира» и «неприятие мира», и лубочные под-
делки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм — и дошли до само-
го плоского хулиганства, называемого нелепым словом «футуризм».
Это ль не Вальпургиева ночь!»
Среди бумаг Бунина нашлась страница, где он упоминает выс-
тупление Андрея Белого, «который вопил о «наставшем преобра-
жении мира», на эстрадах весь дергался, приседал, подбегал, ози-
рался бессмысленно-блаженно, с ужимками очень опасного сумас-
шедшего, ярко и дико сверкал восторженными глазами...» Это нео-
быкновенно точное описание Андрея Белого на эстраде.
Так взгляды Бунина на искусство совпадали во многом, если не
во всем, с суждениями Чехова. Антон Павлович чувствовал в нем
единомышленника в литературе, его подкупало обаяние таланта в
молодом писателе, — об этом он говорил совсем незадолго до смер-
ти Телешову. Антону Павловичу нравились и общительность Бу-
нина и его дар импровизатора, имитатора с артистическими на-
клонностями. Таким Бунин казался на л ю д я х, он сам сознавался
422
Иван Бунин
в этом. Оставаясь наедине с собой, он был другим. В романе «Жизнь
Арсеньева» он писал:
«...в Батурине у нас дочь лавочника уже потеряла надежду вый-
ти замуж и живет только острой и злой наблюдательностью. Вот и
я в этом роде».
От его наблюдательности не укрылось и то, что творилось в
душе Чехова, тяжело больного, но на исходе дней мечтавшего о
личном счастье. И Бунин писал:
«Возникнут тяжелые отношения между сестрой и женой, и все
это будет отзываться на здоровье Антона Павловича, который,
конечно, как в таких случаях бывает, будет остро страдать то за ту,
то за другую, а то и за обеих вместе. И я подумал: да, это самоубий-
ство! хуже Сахалина, — но промолчал, конечно».
И еще запись:
«...я заходил к Чехову, оставался иногда у него до трех-четырех
часов утра, то есть до возвращения Ольги Леонардовны домой...
За ней заезжал Немирович во фраке, пахнущий сигарами и доро-
гим одеколоном, а она в вечернем туалете, надушенная, красивая,
молодая, подходила к мужу со словами:
— Не скучай без меня, Дусик...»
Другая запись:
«...И опять в который раз уговаривал писать ежедневно, бро-
сить «дилетантство», а нужно относиться к писанию «профессио-
нально»...»
10
В автобиографических записях Бунин говорит о той мере, в ка-
кой на него влиял Гоголь, и приводит близкие ему, особенно доро-
гие художественные подробности в «Страшной мести»: «...ветер
дергал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как волчья шерсть
среди ночи», старые древесные стволы, закрытые разросшимся
орешником, похожие на «мохнатые лапы голубей», — и восклица-
ет: «Да, вот это было мне нужно!» («Жизнь Арсеньева»).
О Гоголе следует здесь сказать для того, чтобы яснее было вид-
но различие художественного метода Бунина и Чехова.
Остановимся хотя бы на описаниях грозы у того и другого пи-
сателя.
У Чехова в «Степи»:
423
Лев Никулин
«Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным
треском разломалось небо.., и внизу, на земле, вспыхнул и раз пять
мигнул ослепительно-едкий свет. Раздался новый удар, такой же
сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издава-
ло сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки...»
У Бунина описание грозы в «Жизни Арсеньева»:
«...стало быстро и как-то неверно, тревожно темнеть от надви-
гающихся с востока туч, стало тяжко греметь, сотрясая все небо, и
все шире пугать, озарять красными сполохами... Через полчаса на-
ступила кромешная тьма, в которой со всех сторон рвало то горя-
чим, то очень свежим ветром, слепило во все стороны метавшими-
ся по черным полям розовыми и белыми молниями и поминутно
оглушало чудовищными раскатами и ударами, с невероятным гро-
хотом и сухим, шипящим треском, разражавшимся над самой на-
шей головой».
В описании грозы у Бунина, несомненно, чувствуется влияние
Гоголя (вспомним описание бури на Днепре в «Страшной мести»).
Резче, суше описание грозы у Чехова, — это как бы офорт, чер-
ные и белые тона. У Бунина живопись — чудесная картина, нари-
сованная масляными красками.
Еще убедительнее разница художественных приемов в описа-
ниях заката в тропиках у Чехова в рассказе «Гусев» и у Бунина в
рассказе «Сны Чанга».
Следует привести и эти два описания:
«...Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягива-
ется до самой средины неба: немного погодя рядом с этим ложится
фиолетовый, рядом с этим золотой, потом розовый... Небо стано-
вится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное, очарователь-
ное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета
ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке и
назвать трудно» (Чехов, «Гусев»).
А вот как описывает закат Бунин:
«...винно-красное, лишенное лучей солнце, которое, коснувшись
мутного горизонта, вдруг вытянулось и стало похоже на темно-ог-
ненную митру... солнце спешило, спешило, — море точно втягива-
ло его, — и все уменьшалось да уменьшалось, стало длинным рас-
каленным углем, задрожало и потухло, а как только потухло, сразу
пала на весь мир тень какой-то печали...»
Сравнивая эти два описания, мы видим в словесной живописи
Чехова пленительную простоту; так завершается грустный рассказ
424
Иван Бунин
о смерти солдата Гусева, о его похоронах в море. Лирический, пре-
красный пейзаж нужен Чехову как противопоставление, как завер-
шение рассказа о печальной судьбе простого человека из народа, о
безрадостной, короткой жизни его и смерти.
Бунин поражает нас ослепительными красками, солнце у него
«темно-огненная митра», «длинный раскаленный уголь», цвет сол-
нца «винно-красный»; весь пейзаж нарисован декоративно, ослеп-
ляюще, и когда он меркнет, возникает какая-то неясная печаль.
Можно ли говорить о холодном мастерстве Бунина после луч-
ших его произведений, проникнутых страстным восприятием при-
роды, наслаждением молодостью и состраданием, сочувствием к
обиженным и измученным жизнью людям?
Нет сомнения в том, что чувства юноши в «Митиной любви»
автобиографичны, точно так же, как и героев некоторых других
рассказов. Но В. Н. Муромцева-Бунина прямо пишет в своей кни-
ге, что в рассказе «Митина любовь» «нет ничего из жизни Бунина».
Критики утверждали, что роман «Жизнь Арсеньева» и «Лика» —
произведения автобиографические. Бунин возражал против этого даже
в печати. Конечно, его переживания получили отражение в романе,
но здесь нет описания его жизни, и героиня «Лики» — не В. В. Пащен-
ко, «как по внешности, так и по душевным качествам», — это отча-
сти видно и по переписке писателя с ней, опубликованной в четвер-
том томе сочинений Бунина. Вероятнее всего, автору хотелось, что-
бы так сложились их отношения в жизни. Но так не было.
Почему же все-таки писатель для романа, одного из самых важ-
ных произведений его жизни, взял фон и некоторые образы из ок-
ружавшей его действительности?
Мне кажется, Бунин ответил на этот вопрос в маленьком своем
рассказе «Книга».
Вот что он пишет:
«А зачем выдумывать? Зачем герои и героини? Зачем непремен-
но роман с завязкой и развязкой?.. И вечная мука — вечно мол-
чать, не говорить как раз о том, что есть истинно твое и единствен-
но настоящее, требующее наиболее законного выражения, то есть
следа, воплощения и сохранения хотя бы в слове!»
О завязке и развязке произведения Чехов однажды говорил:
«По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и ко-
нец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем...»
Даже в молодости Бунин часто задумывался о конце жизни, даже
в счастливые годы он не отдавался полностью радости, и его охва-
425
Лев Никулин
тывала печаль, предчувствие конца. Таков был характер этого слож-
ного, страстного, умного, но сотканного из противоречий челове-
ка. В старости он испытывал желание говорить о том, что пережил
сам, он хотел сохранить пережитое «хотя бы в слове». Для этого и
были написаны «Жизнь Арсеньева» и «Лика» и задумана книга о
Чехове. <...>
И
Среди рукописей Бунина, присланных из-за границы, есть тет-
радь со стихами. В ней стихи 1917—1936 годов.
«Почему Иван Алексеевич последние годы жизни совсем не
писал стихов? Думаю, отчасти потому, что здешние поэты были
ему не созвучны...» — отвечает вдова писателя. Но разве были со-
звучны Бунину символисты и акмеисты в России? Однако, живя
рядом с ними, он написал много стихотворений.
Эмигранты-поэты были действительно ему чужды, они подра-
жали новым течениям на Западе или перепевали тех же русских сим-
волистов и акмеистов. Было в их стихах что-то несвойственное рус-
скому языку, русской поэзии. И они не признавали Бунина поэтом.
В. Н. Бунина пишет: «Однажды на Монпарнасе один поэтишка
из Одессы, Ставров, сказал ему, Ивану Алексеевичу: мы вас любим
не за стихи. Иван Алексеевич мгновенно ответил: я вас тоже люб-
лю не за стихи».
Надо сказать, что, кроме стихов, «поэтишка» ничего не писал».
Возможно, Бунин перестал писать стихи потому, что на склоне
лет потерял вкус к стихотворной форме, ему перестало нравиться
заковывать мысль в стихотворный размер и в рифмы. Он стал пи-
сать маленькие рассказы, — некоторые похожи на стихотворения
в прозе, такие, как «Ущелье», «Небо над стеной», «Журавли». Но
поэзию, подлинную поэзию, он любил по-прежнему.
В рассказах он иногда обращался к любимым старым поэтам.
Название рассказа «Темные аллеи» взято у Огарева:
Кругом шиповник алый цвел,
Стояли темных лип аллеи...
Стихотворение Бунина, которое до сих пор считалось его пос-
ледним поэтическим произведением, было написано в 1952 году. В
том же году написан рассказ «Бернар» — о моряке, друге Мопасса-
на. «Дней моих на земле осталось уже мало» — так начинает свой
рассказ Бунин. Кончается рассказ так:
426
Иван Бунин
«Мне кажется, что я как художник заслужил право сказать о
себе в свои последние дни нечто подобное тому, что сказал, уми-
рая, Бернар».
Лучшее, что писал Бунин, — написано о России. Где бы он
ни жил, в Приморских Альпах, в Париже, в своей скромной квар-
тире, в комнате, где и сейчас стоит его письменный стол и по-
стель, где он уснул навеки, — всюду, всегда помыслами своими
он возвращался на родину, по которой тосковал до последнего
дыхания.
Он глядел в окно — там поднимались тонкостенные парижские
дома, светилось бледно-сиреневое, чужое небо, а он видел Москву,
снежные улицы и переулки, видел большие дороги России, сады в
подвенечной белизне, вековые березы...
8 мая 1941 года он писал Николаю Дмитриевичу Телешову:
«...А мы сидим в Grasse (это возле Cannes), где провели лет 17
(чередуя его с Парижем), — теперь сидим очень плохо. Был я «бо-
гат», а теперь волею судеб вдруг стал нищ, как Иов. Был «знаменит
на весь мир» — теперь никому в мире не нужен, — не до меня миру!
В. Н. очень болезненна, чему помогает и то, что мы весьма голод-
ны. Я пока пишу — написал недавно целую книгу новых расска-
зов, но куда ее теперь девать? А ты пишешь?
Твой
Ив. Бунин.
Я сед, худ, сух, но еще ядовит. Очень хочу домой».
Много сказано в этих трех последних словах.
Он не дописал своего последнего труда — книги о Чехове.
Размышляя о надвигающемся конце, могучим усилием воли он
заставлял себя работать и работал, пока сохранял сознание.
«А чем я живу теперь, «в высшем смысле слова»? — об этом
очень трудно говорить. Больше всего, кажется, чувствами и мыс-
лями о том, чему как-то не верится, что кажется чудовищно-неправ-
доподобным, изумительным, невозможным, а между тем дьявольс-
ки непреложным...»
Да, как художник, он заслужил право сказать о себе: думаю,
что я был хороший художник...
427
Лев Никулин
Порой у Бунина возникала мысль о том, что книги его, в сущнос-
ти, достояние немногих, избранных, что труд писателя не оценит на-
род. Одна из художественных миниатюр так и называется «Книга».
Знакомый крестьянин возвращается с погоста.
«— На своей девочке куст жасмину посадил! — бойко говорит
он, проходя мимо меня. —Доброго здоровья. Все читаете, все книж-
ки выдумываете?»
До конца жизни Бунин тосковал о родине. Воображение пере-
носило его на родину, он видел ее как бы воочию, ее поля, леса,
просторы... В стихотворении 1922 года он с горечью говорит:
У птицы есть гнездо, у зверя есть нора,
Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
Сказать прости родному дому!
У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.
Как бьется сердце горестно и громко,
Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом
С своей уж ветхою котомкой!
И это не только воспоминания юности, а тоска по тому родно-
му дому, который был его родиной.
Скончался Бунин в Париже 8 ноября 1953 года, восьмидесяти
трех лет от роду.
Среди рукописей Бунина есть восьмистишие, отражающее от-
ношение писателя к награждению его премией Нобеля. Шум, под-
нятый вокруг этого награждения, вначале кружил голову. Но вот
стихотворение, написанное Буниным в 1953 году, незадолго до кон-
чины. Оно называется «Два венка»:
Был праздник в честь мою, и был увенчан я
Венком лавровым, изумрудным:
Он мне студил чело, холодный, как змея,
В чертоге пирном, знойном, людном.
Жду нового венка — и помню, что сплетен
Из мирта темного он будет:
428
Иван Бунин
В чертоге гробовом, где вечный мрак и сон,
Он навсегда чело мое остудит.
Подлинная слава писателя не в «холодном, как змея», лавро-
вом венке, а в признании народном.
<...> Нет сомнения в том, что Бунин заслужил признание как
даровитейший художник слова, писатель, сумевший передать тон-
чайшие чувства человека, как наблюдатель жизни, обладавший
острейшей зоркостью глаза.
1960
429
Константин Паустовский
ИВАН БУНИН
Как ни грустно в этом непонятном мире,
он все же прекрасен...
И. Бунин
Паустовский Константин Георгиевич (1892—1968) — писа-
тель. Писать стихи начал в последних классах гимназии, затем по-
пробовал себя в прозе. Первый небольшой рассказ Паустовского «На
воде» (1912) был напечатан в киевском альманахе «Огни». После
окончания 1-й Киевской классической гимназии Паустовский посту-
пил в Киевский университет, затем перевелся в Московский универ-
ситет. Первая мировая война заставила его прервать учебу. В 1915
с полевым санитарным отрядом Паустовский отступал вместе с
русской армией по Польше и Белоруссии. После пребывания на пере-
днем крае написал несколько очерков, в которых делился фронто-
выми впечатлениями. Затем снова вернулся к поэзии. Он послал свои
стихи И. Бунину, который откликнулся на них письмом. Отметив,
что автор поет с чужого голоса, Бунин писал: «Думается, Ваш
удел, Ваша настоящая поэзия — проза. Именно здесь, если Вы суме-
ете проявить достаточно упорства, уверен, сможете достичь чего-
нибудь значительного». Бунин оказался прав: поэзией Паустовско-
го стала проза. В Мещерском цикле («Летние дни», 1937; «Мещер-
ская сторона», 1939 и др. ) он проявил себя тонким лириком и про-
никновенным пейзажистом.
В 1945—1963 Паустовский писал свое главное произведение —
автобиографическую «Повесть о жизни», состоящую из шести книг:
«Далекие годы» (1946), «Беспокойная юность» (1955), «Начало неве-
домого века» (1956), «Время больших ожиданий» (1958), «Бросок на
юг» (1960), «Книга скитаний» (1963). «Повесть о жизни» охваты-
вает 40-летний путь ее создателя — от младенчества до литератур-
ного становления и зрелости. Паустовский хотел довести рассказ о
своей жизни до 50-х гг., но не успел. «Повесть о жизни» — это худо-
жественное произведение, построенное по новеллистическому при-
знаку. Бунин принял отдельно напечатанную главу «Далеких годов»
за рассказ. Он писал Паустовскому: «Дорогой собрат, я прочел Ваш
430
Иван Бунин
рассказ «Корчма на Брагинке» и хочу Вам сказать о той редкой ра-
дости, которую испытал я, если исключить последнюю фразу этого
рассказа («под занавес»), он принадлежит к наилучшим рассказам
русской литературы».
С автобиографическим циклом неразрывно связана повесть «Зо-
лотая роза». Первая книга вышла в 1956 году. В течение нескольких
лет Паустовский возвращался к мысли написать продолжение —
вторую книгу «Золотойрозы». В начале 1960 года он публикует ста-
тью о Чехове, а в конце года пишет о Блоке. В январе 1961 года он
заканчивает в Тарусе литературный портрет Бунина. Все три вещи
были задуманы писателем как главы второй части «Золотой розы».
Однако вторая часть так и не была написана, и эти три главы, а
также глава «Юрий Олеша» были включены Паустовским в текст
первой книги.
В настоящем томе статья «Иван Бунин» печатается в после-
дней авторской редакции 1967 года, которую Паустовский подгото-
вил для сборника «Наедине с осенью» («Советский писатель», 1967).
Еще в гимназии я начал зачитываться Буниным. В то время я
мало знал о нем. Кое-что я узнал из автобиографической заметки,
написанной самим Буниным для «Словаря писателей» Венгерова.
Там было сказано, что Бунин провел свое детство в деревне,
где-то между Ельцом и городком Ефремовом (в тогдашней Тульс-
кой губернии), а потом учился в Елецкой гимназии.
В холодном апреле 1916 года я впервые приехал в Ефремов к
родственнице — одинокой старушке. Она звала меня погостить у
нее и отдохнуть после моих скитаний по югу.
Старушка учительствовала в Ефремовской городской школе.
Как все учительницы, она часто болела ангиной. Лечилась она вся-
кими способами, даже по «знахарскому методу Бунина».
— Какого Бунина? — спросил я удивленно.
— Евгения Алексеевича. Брата писателя. Он служит у нас в
Ефремове в акцизе. Открыл способ лечить ангину. Натирает шею
сухой беличьей шкуркой, и ангина тотчас проходит. Только мне не
помогла эта шкурка. А Евгений Бунин — деловой и довольно сухо-
ватый господин. Вот брат его Иван, писатель, говорят, человек
прелестный, замечательный. Он иногда сюда приезжает.
431
Константин Паустовский
С той минуты, как я узнал, что здесь бывает Бунин, Ефремов
сразу преобразился для меня, хотя вообще-то был городком доста-
точно унылым. Теперь же он представлялся мне воплощением рос-
сийского провинциального уюта.
Почти все наши захолустные города были схожи друг с другом.
Все они, по словам Чехова, были «типичными Ефремовыми» — с
запущенными монастырскими подворьями, с землистыми лицами
угодников над каменными вратами церквей, с заливистыми коло-
кольцами на тройке исправника, с острогом на выгоне, земским
собранием — единственным домом, где у подъезда горел калиль-
ный фонарь, с крикливыми галками на кладбищенских липах и глу-
бокими оврагами. Летом в них стенами стояла глухая крапива, а
зимой на сером от золы снегу сизо чадили головешки, выброшен-
ные из печей и самоваров.
Тогда, в Ефремове, вошла в меня бунинская Россия и завладела
мною надолго.
Елец был рядом. Я решил съездить туда, чтобы посмотреть этот
бунинский город.
С ранней юности у меня была неистребимая страсть посещать
места, связанные с жизнью любимых писателей и поэтов. Лучшим
местом на земле я считал (и считаю до сих пор) холм под стеной
Святогорского монастыря на Псковщине, где похоронен Пушкин.
Таких далеких и чистых далей, какие открываются с этого холма,
нет больше нигде в России.
Из Ефремова до Ельца ходил рабочий поезд, так называемый
«Максим Горький». Я поехал на нем в Елец.
Холодный рассвет застал меня в дребезжащем, старом вагоне.
Я сидел под мигающей свечой и читал в растрепанной книжке жур-
нала «Современный мир» бунинский рассказ «Илья Пророк».
По своей пронзительной горечи рассказ этот — один из луч-
ших в русской литературе. Каждая подробность, каждая черта это-
го рассказа (даже «бледные, как саван, овсы») щемила сердце пред-
чувствием неизбежной беды, нищенством, сиростью, тяжким уде-
лом тогдашней России. От этой России временами хотелось бежать
без оглядки. Но редко кто на это решался. Ведь нищенку мать лю-
бят и в горьком ее унижении.
Бунин тоже ушел от своей единственно любимой страны. Но
ушел только внешне. Человек необыкновенно гордый и строгий,
он до конца своих дней тяжело страдал по России и пролил по ней
много скупых и скрытых слез в чужих ночах Парижа и Граса —
слез человека, добровольно изгнавшего себя из отечества.
432
Иван Бунин
Я ехал в Елец. Тощие зеленя тянулись за окнами вагона. Ветер
насвистывал в жестяных вентиляторах, гнал низкие тучи. Я пере-
читывал «Илью Пророка», перечитывал скорбную историю Ива-
на Новикова, крестьянина Елецкого уезда, Предтеченской волос-
ти. И старался понять — как, какими словами, каким волшебством
достигнуто это подлинное чудо? Чудо создания короткого и силь-
ного, горестного и великолепного рассказа?
В Ельце я не остановился в гостинице. Для этого я был тогда
слишком беден. До вечера, когда отходил обратный поезд в Ефре-
мов, я бродил по городу и очень, конечно, устал.
Был серый высокий день. Пошел неожиданный, запоздалый
снежок. Ветер сдувал его с мостовых, обнажая каменные, избитые
подковами белые плиты.
Город был весь каменный. Чудилось в этом его каменном об-
личии что-то крепостное. Оно чувствовалось и в пустынности улиц,
и в их тишине. Я слышал, что Елец всегда был торговым шумным
городом, и удивлялся этому городскому покою, пока не понял, что
тишина и малолюдие — следствие войны.
Город был действительно крепостью. Бунин в «Жизни Арсень-
ева» говорил о нем:
«...город гордился своей древностью и имел на то полное пра-
во: он и впрямь был одним из самых древних русских городов, ле-
жал среди великих черноземных полей Подстепья на той роковой
черте, за которой некогда простирались «земли дикие, незнаемые»,
а во времена княжеств Суздальского-Рязанского принадлежал к тем
важнейшим оплотам Руси, что, по слову летописцев, первые вды-
хали бурю, пыль и хлад из-под грозных азиатских туч...»
Почти каждое слово в этом отрывке доставляет наслаждение сво-
ей простотой, точностью, образностью. Чего стоят только одни сло-
ва о том, что эти древние города вдыхали бурю и хлад азиатских
набегов: эти слова воскрешают тревожный свист караульных, гро-
хот колотушек по чугунным доскам, призыв всех на городские валы.
Я долго простоял около здания мужской гимназии с каменным
двором. В этой гимназии учился Бунин. Внутри было тихо, — за
окнами шли уроки. Потом я прошел через базарную площадь, удив-
ляясь обилию запахов. Пахло укропом, конским навозом, старыми
сельдяными бочками, кожей, ладаном из открытых дверей церкви,
где кого-то отпевали, пахло палым, уже перебродившим листом из
садов за высокими серыми заборами.
433
Константин Паустовский
Я напился чаю в трактире. Там было пусто и холодно. Из трак-
тира я пошел на окраину города. До поезда оставалось еще много
времени. На окраине — уходящем в низину длинном и голом выго-
не — чадили и звенели от ударов по наковальням кузницы. Над
выгоном белело небо. Рядом тянулась кладбищенская стена.
Я зашел на кладбище. Чуть позванивали и скрипели от ветра
побитые фарфоровые розы и жестяные заржавленные листья на
погребальных венках. Кое-где на железных, с витиеватыми зави-
тушками крестах с облупившейся масляной краской виднелись ко-
ричневые, почти смытые дождем фотографии в металлических ме-
дальонах.
К вечеру я пришел на вокзал и долго сидел в тускло освещен-
ном зале третьего класса, где воняло керосином и дуло холодом по
ногам.
У каждого в жизни бывают странные — порой приятные, по-
рой печальные — совпадения. Были они и у меня. Но самое удиви-
тельное совпадение случилось в этот вечер на Елецком вокзале.
Я купил в газетном киоске сырой номер «Русского слова». В
зале третьего класса из-за темноты читать было трудно. Я пересчи-
тал свои деньги. Их хватало на то, чтобы напиться чаю в ярко ос-
вещенном вокзальном буфете и даже дать подвыпившему офици-
анту на чай.
Я сел в буфете за стол около пустого мельхиорового ведра для
шампанского и развернул газету...
Опомнился я только через час, когда вокзальный швейцар, мо-
тая колокольчиком, прокричал нарочито гнусавым голосом: «Вто-
рой звонок на Ефремов, Волово, Тулу!»
Я вскочил, бросился в вагон и просидел, забившись в угол око-
ло темного окна, до самого Ефремова.
Все внутри меня дрожало от печали и любви. К кому?
К дивной девушке, к убитой вот на этом вокзале гимназистке
Оле Мещерской. В газете был напечатан рассказ об этом — Бунина
«Легкое дыхание».
Я не знаю, можно ли назвать эту вещь рассказом? Это не рас-
сказ, а озарение, самая жизнь с ее трепетом и любовью, печальное
и спокойное размышление писателя, эпитафия девичьей красоте.
Я был теперь уверен, что проходил на кладбище мимо могилы
Оли Мещерской, а ветер робко позванивал в старом венке, как бы
призывая меня остановиться.
434
Иван Бунин
Но я прошел, ничего не зная. О, если бы я знал! И если бы мог!
Я бы усыпал эту могилу всеми цветами, какие только цветут на
земле. Я уже любил эту девушку. Я содрогался от непоправимости
ее судьбы.
За окнами дрожали, погасая, редкие и жалкие огни деревень. Я
смотрел на них и наивно успокаивал себя тем, что Оля Мещерская —
это бунинский вымысел, что только склонность к романтическому
приятию мира заставляет меня страдать из-за внезапной любви к
этой погибшей девушке.
Пожалуй, в эту ночь, в холодном вагоне, среди черных и серых
полей России, среди шумящих от ночного ветра, еще не распустив-
шихся березовых рощ, я впервые до конца, до последней прожилки
понял, что такое искусство и какова его возвышающая и вечная
сила.
Я несколько раз разворачивал газету и перечитывал при уми-
рающем свете свечи, а потом при водянистом свете бездомной зари
все одни и те же слова о легком дыхании Оли Мещерской, о том,
что теперь это легкое дыхание «снова рассеялось в мире, в этом
облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».
* * *
Второй съезд советских писателей встретил овацией слова о том,
что Бунин должен быть возвращен русской литературе.
И он был возвращен. Были возвращены на родину драгоцен-
нейшие бунинские вещи, и в их числе повесть «Жизнь Арсеньева».
Об этой повести писать трудно, почти невозможно. Так же, как
и о самом Бунине. Он так богат, так щедр, так многообразен, так
беспощадно и точно видит любого человека, от господина из Сан-
Франциско до плотника Аверкия, видит каждый жест и каждое ду-
шевное движение, так удивительно ясно, одновременно строго и
нежно говорит о природе, неотделимой от течения человеческих
дней, что писать об этом, как говорится, «из вторых рук» бесполез-
но и почти бессмысленно.
Бунина надо читать, читать самому и навсегда отказаться от
жалких попыток рассказывать не бунинскими, обыденными слова-
ми о том, что написано им с классической силой и четкостью.
Нельзя рассказать своими словами «Ненастный день потух»
Пушкина, «Над вечным покоем» Левитана или «По синим волнам
океана» Лермонтова. Это так же бесполезно, как поверять сухой
алгеброй гармонии Моцарта и всех великих композиторов от XIV
века до Стравинского.
435
Константин Паустовский
Поэтому я не буду делать попыток, заранее обреченных на не-
удачу, пересказывать Бунина и толковать его вещи применительно
к «злобе дня». «Злоба дня» не может существовать без тесной связи
со всем, что предшествовало нашему времени и что в какой-то мере
его определило.
Книги Бунина замечательны тем, что они — все — в своем вре-
мени и вместе с тем связаны живой своей плотью с прошлым народа.
В прозе и поэзии Бунина явственно присутствует ощущение
жизни как длительного и в основе своей прекрасного пути от рож-
дения человека до смерти. Особенно сильно это ощущение выра-
жено в «Жизни Арсеньева».
Эта повесть — не только славословие России, не только итог жиз-
ни Бунина, не только выражение глубочайшей и поэтической его любви
к своей стране, выражение печали и восторга перед ней — восторга,
изредка блещущего со страниц книги скупыми слезами, похожими на
редкие ранние звезды на небосклоне. Это еще нечто другое.
Это не только вереница русских людей — крестьян, детей, ни-
щих, разорившихся помещиков, прасолов, студентов, юродивых,
прелестных женщин, — многих людей, присутствовавших на всех
путях и перепутьях писателя и написанных с резкой, почти оше-
ломляющей силой.
«Жизнь Арсеньева» в некоторых своих частях напоминает карти-
ну художника Нестерова «Святая Русь». Эта картина — наилучшее
выражение своего народа и своей страны в понимании художника.
По широкой дороге среди перелесков и взгорий, мимо чистых
речек и почернелых бревенчатых церквей, мерно роняющих в ти-
шину осеннего дня колокольные звоны, мимо позабытых погостов
и деревенек идет под светлым северным небом большая толпа.
Кого только нет в этой толпе! Идет вся Русь! Идет древний царь
в тяжелой парче и литом золоте, идут, жидко звеня цепями, колод-
ники, робкие сермяжные мужички, подпаски с длинными кнутами,
странники в скуфейках, девушки с насурьмленными ресницами, что
бросают нежную тень на их лица, озаренные каким-то целомудрен-
ным внутренним светом. Идут юроды, побирушки, истовые стару-
хи, плотники, косцы, грозные старцы с посохами, подмастерья, идут
притихшие белоголовые дети, глядя вверх на проблески солнца и
на тянущихся на юг журавлей.
В толпе идет Лев Толстой и невдалеке от него — Достоевский.
Они идут в дорожной пыли со своим ищущим правды народом,
идут вместе с ним в ясные, но пока еще далекие дали, о которых
они не уставали говорить всю жизнь.
436
Иван Бунин
Что-то общее у этой картины с книгами Бунина. С тем только,
однако, отличием, что люди у Бунина совершенно реальные, всем
знакомые, а бунинская страна гораздо скромнее и беднее, чем у
Нестерова.
Срединная наша Россия предстает у Бунина в прелести серых
деньков, покое полей, легких туманах, а порой — в бледной луче-
зарности, в тлеющих широких закатах.
Здесь уместно будет сказать, что у Бунина было редкое и безо-
шибочное ощущение красок и освещения.
Мир состоит из великого множества соединений красок и све-
та. И тот, кто легко и точно улавливает эти соединения, — счастли-
вейший человек, особенно если он художник или писатель.
В этом смысле Бунин был очень счастливым писателем. С оди-
наковой зоркостью он видел все: и среднерусское лето, и пасмур-
ную зиму, и «скудные, свинцовые, спокойные дни поздней осени»,
и море, «которое из-за диких лесистых холмов вдруг глянуло на
меня всей своей темной громадной пустыней».
В записках Бунина есть одна короткая фраза. Она относится к
началу лета 1906 года. «Начинается пора прелестных облаков», —
записал Бунин и этим как бы открыл нам одну из тайн своей писа-
тельской жизни. Эти слова — о приближении неизбежного и мило-
го труда, связанного у Бунина с летней порой, «порой облаков»,
«порой дождей», «порой цветения».
Этими четырьмя словами Бунин отмечает начало своей работы
по наблюдению за небом, по изучению облаков — всегда таинствен-
ных и притягательных. Недаром все лучшие наши поэты так точно
писали об облаках. Возьмем хотя бы наших современников. У Юрия
Олеши над Москвой висит легкое облако с очертаниями Южной
Америки. Особенно много облаков у Заболоцкого. «В нежном небе
серебристым комом облако невиданной красы. По бокам туман-
но-лиловато, по средине — грозно и светло, — медленно плывущее
куда-то раненого лебедя крыло».
Каждый раз, когда читаешь бунинские строки о лете, вспоми-
наешь эту его запись. Слова о лете у него всегда томительны, даже
если и занимают всего две строки:
«Отцвел и оделся сад, целый день пел соловей, целый день были
подняты нижние рамы окон».
Бунин очень тонко видел все, что привелось ему увидеть в жизни.
А видел он очень много, с юных лет заболев скитальчеством, непоко-
ем, жаждой непременно увидеть все, до той поры не виденное.
437
Константин Паустовский
Он признавался, что никогда не чувствовал себя так прекрас-
но, как в те минуты, когда ему предстояла большая дорога.
Есть некая крепкая связь между такими явлениями, как свет,
запах, звук и цвет.
В чем эта связь? Хотя бы в том, что, глядя на неизвестные цве-
ты, похожие на огромные крокусы, с картин Ван Гога, глядя на
плотный свет, напоминающий прозрачный сок каких-то заморс-
ких плодов, неожиданно вдыхаешь сладковатый дразнящий запах
этих плодов и свежее дыхание сырого морского песка. Этот запах
как бы доносит до картинного зала равномерный ветер с чужих
островов.
Читая Бунина, часто ловишь себя на ощущениях такого рода.
Краска дает запах, свет дает краску, а звук восстанавливает ряд
удивительных картин. Все это вместе рождает особое душевное
состояние сосредоточенности, светлой грусти, легкости жизни с ее
теплыми ветрами, шумом деревьев, беспредельным гулом океана,
милым смехом детей и женщин. О своем чувстве красок, отноше-
нии к цвету Бунин говорит в «Жизни Арсеньева»:
«Я весь дрожал при одном взгляде на ящик с красками, пачкал
бумагу с утра до вечера, часами простаивал, глядя на ту дивную,
переходящую в лиловое синеву неба, которая сквозит в жаркий день
против солнца в верхушках деревьев, как бы купающихся в этой
синеве, — и навсегда проникся глубочайшим чувством истинно-
божественного смысла и значения земных и небесных красок. Под-
водя итоги тому, что дала мне жизнь, я вижу, что это один из важ-
нейших итогов. Эту лиловую синеву, сквозящую в ветвях и листве,
я и умирая вспомню...»
Слегка приглушенные краски, характерные для Средней Рос-
сии, сразу же приобретают зной и густоту, когда Бунин говорит о
юге, тропиках, Малой Азии, Египте или Палестине.
«Светлая пустота тропического неба глядела в дверь рубки.
Стекловидные волны все медленнее перекатывались за бортом, оза-
ряя каюту».
Осенью 1912 года Бунин жил на Капри и подолгу в то время бесе-
довал со своим племянником Николаем Алексеевичем Пушешнико-
вым. Сохранились записи Пушешникова об этих беседах. Они очень
простые, эти записки. Они показывают нам Бунина — человека очень
сдержанного — в часы редкой его откровенности. Все эти записи го-
ворят о неистовой любви Бунина к жизни. Глядя из окна вагона на
тень от паровозного дыма, таявшую в воздухе, Бунин сказал:
438
Иван Бунин
«Какая радость — существовать. Только видеть, хотя бы ви-
деть, лишь один этот дым и этот свет. Если бы у меня не было рук и
ног и я мог бы только сидеть на лавочке и смотреть на заходящее
солнце, то я был бы счастлив этим. Одно нужно — только видеть и
дышать. Ничто не дает такого наслаждения, как краски. Я привык
смотреть. Художники научили меня этому искусству. Поэты не
умеют описывать осень, потому что они не описывают красок и
неба. Французы — Эредиа, Леконт де Лиль — достигли необычай-
ного совершенства в описаниях».
В записях Пушешникова есть место удивительное, раскрываю-
щее «тайну» бунинского мастерства.
Бунин говорил, что, начиная писать о чем бы то ни было, преж-
де всего он должен «найти звук». «Как скоро я его нашел, все ос-
тальное дается само собой».
Что это значит — «найти звук»? Очевидно, в эти слова Бунин
вкладывал гораздо большее значение, чем кажется на первый взгляд.
«Найти звук» — это значит найти ритм прозы и найти основ-
ное ее звучание. Ибо проза обладает такой же внутренней мелоди-
ей, как стихи и музыка. Это чувство ритма прозы и ее музыкально-
го звучания, очевидно, органично и коренится в прекрасном зна-
нии и тонком чувстве родного языка.
Даже в детстве Бунин остро чувствовал этот ритм. Еще мальчи-
ком он заметил в прологе к пушкинскому «Руслану» кругообраз-
ное легкое движение стихов («ворожбу кругообразных непрестан-
ных движений»): «И днем и ночью — кот — ученый — все ходит —
по цепи — кругом».
В области русского языка Бунин был мастером непревзойден-
ным. Из необъятного числа слов он безошибочно выбирал для каж-
дого рассказа слова наиболее живописные, наиболее сильные, свя-
занные какой-то незримой и почти таинственной связью и един-
ственно для этого повествования необходимые.
Каждый рассказ и каждое стихотворение Бунина подобны силь-
ному магниту, который притягивает из самых разных мест все час-
тицы, нужные для этого рассказа.
Если бы сейчас существовал такой сказочник, как Христиан
Андерсен, то он, может быть, написал бы сказку о том, как слета-
ются к писателю, обладающему волшебным магнитом, всякие нео-
жиданные вещи, вплоть до солнечного луча в кустарнике, покры-
том инеем, лохмотьев туч в сизых траурных ризах, а писатель рас-
полагает их в своем особом, ему ведомом порядке, обрызгивает их
439
Константин Паустовский
живой водой — и вот в мире уже живет новое произведение: поэма,
стихи или повесть — и ничто не сможет убить его. Оно бессмертно,
пока жив на земле человек.
Язык Бунина прост, почти скуп, чист и живописен. Но вместе с
тем он необыкновенно богат в образном и звуковом отношениях —
от кимвального пения до звона родниковой воды, от размеренной
чеканности до интонаций удивительно нежных, от детского напе-
ва до гремящих библейских проклятий, а от них — до меткого язы-
ка орловских крестьян.
Я назвал «Жизнь Арсеньева» повестью. Это, конечно, неверно.
Это не повесть, не роман, не рассказ. Это вещь нового, еще не на-
званного жанра. Жанр этот изумительный, единственный, берущий
человеческое сердце в томительный и сладкий плен.
Принято думать, что «Жизнь Арсеньева» — автобиография.
Бунин отрицал это. Для автобиографии «Жизнь Арсеньева» была
написана слишком свободно.
Это не автобиография. Это — слиток из всех земных очарова-
ний, горестей, размышлений и радостей. Это — удивительный свод
событий одной-единственной человеческой жизни, скитаний, стран,
городов, морей, но среди этого многообразия земли на первом ме-
сте всегда наша Средняя Россия. «Зимой безграничное снежное
море, летом — море хлебов, трав и цветов. И вечная тишина этих
полей, их загадочное молчание...»
Бунину удалось в «Жизни Арсеньева» собрать свою жизнь в
некоем магическом кристалле, но, в отличие от пушкинского крис-
талла. даль этой повести, даль жизни писателя очень резко очерче-
на, просвечена до самого дна. «Жизнь Арсеньева» — одно из заме-
чательнейших явлений мировой литературы. К великому счастью,
оно в первую очередь принадлежит литературе русской. В этой кни-
ге поэзия и проза слились воедино, слились органически, создав
новый, удивительный жанр.
В этой книге нельзя уже отличить поэзию от прозы, и многие ее
слова ложатся на сердце, как раскаленная печать.
Достаточно прочесть несколько слов о матери, чтобы понять,
что Бунин нашел для всего, о чем он хотел сказать, единственно
нужное и единственно возможное выражение. Эти строки нельзя
читать без душевного потрясения:
«В далекой родной земле, одинокая, навеки всем миром забы-
тая, да покоится она в мире и да будет вовеки благословенно ее
бесценное имя. Ужели та, чей безглазый череп, чьи серые кости ле-
440
Иван Бунин
жат теперь где-то там, в кладбищенской роще захудалого русского
города, на дне уже безымянной могилы, ужели это она, которая
некогда качала меня на руках?»
Сила языка в «Жизни Арсеньева» такова, что рождает грусть,
волнение и даже слезы. Те редкие слезы, которые вызывает пре-
красное.
Новизна «Жизни Арсеньева» еще и в том, что ни в одной из
бунинских вещей не раскрыто с такой простотой то явление, кото-
рое мы, по скудости своего языка, называем «внутренним миром»
человека. Как будто есть ясная граница между внутренним и вне-
шним миром? Как будто внешний мир не являет собой одно целое с
миром внутренним?
Все, о чем говорит Бунин в этой книге, — видно, слышно, ося-
заемо, вещно и надолго радует или печалит нас. Я приведу несколь-
ко отрывков. Вот, например, первая встреча маленького мальчика
с городом:
«Всего же поразительнее оказалась в городе вакса. За всю мою
жизнь не испытал я от вещей, виденных мною на земле, — а я видел
много! — такого восторга, такой радости, как на базаре в этом го-
роде, держа в руках коробочку ваксы. Круглая коробочка эта была
из простого лыка, но что это было за лыко и с какой несравненной
художественной ловкостью была сделана из него коробочка! А са-
мая вакса! Черная, тугая, с тусклым блеском и упоительным спирт-
ным запахом!»
В книге есть одно место об «одиночестве» луны. Написано оно
с какой-то пронзительной печалью, хотя Бунин пишет от лица того
же маленького мальчика:
«Помню: однажды осенней ночью я почему-то проснулся и уви-
дал легкий и таинственный полусвет в комнате, а в большом, неза-
навешенном окне — бледную и грустную осеннюю луну, стоявшую
высоко, высоко над пустым двором усадьбы, такую грустную и
исполненную такой неземной прелести от своей грусти и своего
одиночества, что и мое сердце сжали какие-то несказанно сладкие
и горестные чувства, те самые как будто, что испытывала и она,
эта осенняя бледная луна».
Как описывает Бунин тот печальный угол русской земли, где
он родился?
«Где я родился, рос, что видел? Ни гор, ни рек, ни озер, ни ле-
сов, — только кустарники в лощинах, кое-где перелески и лишь
изредка подобие леса, какой-нибудь Заказ, Дубровка, а то всё поля,
441
Константин Паустовский
поля, беспредельный океан хлебов... Это только Подстепье, где поля
волнисты, где всё буераки да косогоры, неглубокие лога, чаще все-
го каменистые, где деревушки и лапотные обитатели их кажутся
забытыми богом, — так они неприхотливы, первобытно просты,
родственны своим лозинам и соломе».
У писателей есть термин, заимствованный у скульпторов, — «леп-
ка людей». У немногих писателей есть такая безошибочная и безжа-
лостная «лепка людей», как у Бунина. Вот, к примеру, подпасок:
«Мальчишка подпасок... был необыкновенно интересен, поскон-
ная рубашонка и коротенькие портчонки были у него дыра на дыре,
ноги, руки, лицо высушены, сожжены солнцем и лупились, губы бо-
лели, потому что вечно жевал он то кислую ржаную корку, то лопу-
хи, то эти самые козельчики, разъедавшие губы до настоящих язв, а
острые глаза воровски бегали: ведь он хорошо понимал всю пре-
ступность нашей дружбы с ним и то, что он подбивает и нас есть бог
знает что. Но до чего сладка была эта преступная дружба! Как за-
манчиво было все то, что он нам тайком, отрывисто, поминутно ог-
лядываясь, рассказывал! Кроме того, он удивительно хлопал, стре-
лял своим длинным кнутом и бесовски хохотал, когда пробовали
мы хлопать, пребольно обжигая себя по ушам концом кнута...»
Русский пейзаж с его мягкостью, застенчивыми веснами, с его
невзрачностью, которая через короткое время оборачивается ти-
хой, печальной красотой, нашел наконец своего выразителя, ни-
когда не пытавшегося его приукрасить. Не было в русском пейза-
же даже самой малой малости, которую бы не заметил Бунин.
«Миновали глинистый пруд, жарко и скучно блестевший своей
удлиненной поверхностью в лощине среди выбитых скотиной ко-
согоров. На них кое-где как-то бесприютно на юру, в раздумье,
сидели грачи».
В «Жизни Арсеньева» есть небольшая глава. Она начинается
словами: «Очень русское было все то, среди чего жил я в мои отро-
ческие годы». Дальше Бунин говорит о большой дороге вблизи села
Становая, о разбойниках, дорожных ночах, но какая удивительная
картина недавней России набросана здесь:
«Большая дорога возле Становой спускалась в довольно глубо-
кий лог, по-нашему верх, и это место всегда внушало почти суевер-
ный страх... не раз испытал в молодости этот чисто русский страх и
я сам, проезжая под Становой... Все представлялось: глядь, а они и
вот они — не спеша идут наперерез тебе, с топориками в руках, туго
и низко, по самым кострецам, подтянутые, с надвинутыми на зоркие
442
Иван Бунин
глаза шапками, и вдруг останавливаются, негромко и преувеличен-
но спокойно приказывают: «Постой-ка на минутку, купец...»
Великолепных мест в этой книге множество. Я не помню в на-
шей прозе такого описания зимы, какое я привожу ниже:
«А еще помню я много серых и жестких зимних дней, много
темных и грязных оттепелей, когда становится особенно тягостна
русская уездная жизнь, когда лица у всех делаются скучными, не-
доброжелательными, — первобытно подвержен русский человек
природным влияниям! — и все на свете, равно как и собственное
существование, томило своей ненужностью...
Помню, как иногда по целым неделям несло непроглядными
азиатскими метелями, в которых чуть маячили городские колоколь-
ни. Помню крещенские морозы, наводившие мысль на глубокую
древнюю Русь, на те стужи, от которых «земля да сажень треска-
лась»: тогда над белоснежным городом, совершенно потонувшим
в сугробах, по ночам грозно горело на черно-вороненом небе бе-
лое созвездие Ориона, а утром зеркально, зловеще блистало два
тусклых солнца и в тугой и звонкой неподвижности жгучего возду-
ха весь город медленно и дико дымился алыми дымами из труб и
весь скрипел и визжал от шагов прохожих и санных полозьев...»
Говоря о Бунине, невольно делаешься человеком навязчивым.
Все время хочется показать собеседнику-читателю прекрасные ме-
ста, одно за другим. Все кажется, что это — последнее. Но оказы-
вается, что дальше — еще лучшее место, и нет сил промолчать о
нем. Вот слова о юности и почти детской любви. Каждый думает о
минувшей юности с грустью. Тогда мы любили любовь и все, что
она приносила нам: и «семицветную звезду, тихо мерцавшую на
востоке, далеко за садом, за деревней, за летними полями, откуда
иногда чуть слышно и потому особенно очаровательно доносился
далекий бой перепела», и дыхание спящей любимой девушки, —
«как же передать те чувства, с которыми смотрел я, мысленно видя
там, в этой комнате, Лизу, спящую под лепет листьев, тихим дож-
дем струящийся за открытыми окнами, в которые то и дело входит
и веет этот теплый ветер с полей, лелея ее полудетский сон, чище,
прекраснее которого не было, казалось, на всей земле!»
В 1917 году я случайно попал в усадьбу Кропотово, к югу от
Ефремова. Усадьба принадлежала отцу Лермонтова. Однажды
Лермонтов, по дороге на Кавказ, заезжал к отцу.
443
Константин Паустовский
Старый и скучный дом был закрыт и заколочен. Я посидел око-
ло него на бревне.
Из-за глинистых бугров низко и бесконечно плелись рыхлые
темные тучи. Перепадал дождь, стучал по пыльным лопухам.
И вот только недавно, читая «Жизнь Арсеньева», я узнал, что
Бунин бывал в Кропотовке и эта деревня всегда вызывала у него
мысли о великой бедности наших мест.
«Все было бедно, убого и глухо кругом. Я ехал большой доро-
гой — и дивился ее заброшенности, пустынности. Ехал проселка-
ми, проезжая деревушки, усадьбы: хоть шаром покати не только в
полях, на грязных дорогах, но и на таких же грязных деревенских
улицах и на пустых усадебных дворах... вот Кропотовка, этот за-
бытый дом, на который я никогда не могу смотреть без каких-то
бесконечно грустных и неизъяснимых чувств... Вот бедная колы-
бель его (Лермонтова)... Какая жизнь, какая судьба! Всего двад-
цать семь лет, но каких бесконечно богатых и прекрасных, вплоть
до самого последнего дня, до того темного вечера на глухой доро-
ге у подошвы Машука, когда, как из пушки, грянул из огромного
старинного пистолета выстрел какого-то Мартынова и Лермонтов
упал, как будто подкошенный...».
Чем больше я читаю Бунина, тем яснее становится, что он по-
чти неисчерпаем.
Во всяком случае, нужно много времени, чтобы узнать все им
написанное. И узнать бунинскую бурную, несмотря на элегичность
автора, неспокойную и стремительную в своем движении жизнь.
Часть своей жизни Бунин рассказал сам (в «Жизни Арсеньева»
и во многих рассказах, которые почти все в той или иной мере свя-
заны с его биографией), часть рассказала его жена, Вера Николаев-
на Муромцева-Бунина, выпустившая в 1958 году в Париже книгу
«Жизнь Бунина» — очень ценный свод своих воспоминаний и ма-
териалов о Бунине.
Жизнь Бунина вся до последних дней была отдана скитаниям и
творчеству. Недаром Бунин написал рассказ о матросе Бернаре с
мопассановской яхты «Милый друг».
Бернар, великолепный моряк, умирая, сказал: «Кажется, я был
неплохим моряком». Бунин писал о себе, что он был бы счастлив,
если бы в свой смертный час смог повторить по праву слова Берна-
ра и сказать: «Кажется, я был неплохим писателем».
444
Иван Бунин
Бунин был смел, честен в своих убеждениях. Он один из первых
развенчал в своей «Деревне» сладенький миф о русском крестьяни-
не-богоносце, созданный кабинетными народниками.
У Бунина кроме блестящих, совершенно классических расска-
зов есть редкие по чистоте рисунка, по стереоскопичности, превос-
ходной наблюдательности и по точному ощущению далеких стран
путевые очерки об Иудее, Малой Азии, Турции и Египте.
Бунин — первоклассный поэт чистой, если можно так выразить-
ся, «кастальской» школы. Его стихи до сих пор не оценены. Среди
них есть подлинные шедевры по ясности передачи трудноулови-
мых вещей.
Всю жизнь Бунин искал счастье, писал о нем, томился о нем. Он
нашел его в своей поэзии, в огромном мире прекрасного, который
он подарил людям, в самом ощущении жизни и в любви к тогдаш-
ней своей сирой родине. Он много знал, любил, ненавидел, много
трудился и ошибался, — но — все равно — всю жизнь его величай-
шей, нежнейшей любовью была Россия.
И цветы, и шмели, и трава, и колосья.
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет — господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
Таруса, январь 1961
445
Примечания
1
«Киевская газета». 1902. 27 ноября.
Печатается по: С-ков. У И. А. Бунина: (Интервью)//Киевская га-
зета. 1902. № 328. 27 ноября. С. 3.
’Т.е. 24 ноября 1902 г.
2Лучицкий Иван Васильевич (1845—1918) — историк, либераль-
ный политический деятель.
Торький вернулся в Нижний Новгород 6 декабря 1902 г.; 11
декабря он отправился обратно в Москву.
4Чтение «На дне» в исполнении автора состоялось 29 сентяб-
ря 1902 г. на квартире у Леонида Андреева в Москве; см. запис-
ку Л. Андреева Бунину того же дня: «Приехал Максимыч и сегод-
ня вечером читает у меня свою драму. Приходи обязательнейше и
скажи о том же Юлию. Будет Шаляпин!» (Литературное наслед-
ство. Т. 72. С. 498).
5 На рубеже веков Бунин принимал активное участие в литера-
турной жизни Москвы, Одессы и Санкт-Петербурга, посещая ли-
тературные и художественные кружки самых разных направлений.
Говоря о литературных собраниях, Бунин, несомненно, в пер-
вую очередь имел в виду заседания московской литературной «Сре-
ды» (1899—1916), происходившие в то время в доме писателя Н. Д.
Телешова. Кроме того, в Москве Бунин в то время бывал и в Лите-
ратурно-художественном кружке (о нем см., например: Телешов Н.
Записки писателя. С. 24—33), на вечерах в доме Рыбаковых, «где
собирались “декаденты” и “декадентки”, с Бальмонтом во главе»
(Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. См. т. 12 наст. изд.), на ли-
тературных вечерах у Брюсова, на редакционных «вторниках» из-
дательства «Скорпион».
6 На «понедельники» Леонид Андреев приглашал наиболее близ-
ких себе по литературно-эстетическим взглядам писателей — учас-
тников «Среды».
449
И. А. Бунин
7 Горький так отзывался об исполнении Художественного те-
атра: «<“>по-моему, скучища страшная. Я был на репетиции —
тоска. Высидеть трудно”. <...> При этом Горький признает, что
исполнение артистами Художественного театра превосходно»
(Соломин С. <Стечъкин С.Я.> М. Горький о «Мещанах» М. Горь-
кого//Биржевые ведомости. 1902. № 297. 31 октября. С. 2). При этом
он не раз называл пьесу скучной и в частной переписке: см., напри-
мер, письма Л. Андрееву (Литературное наследство. Т. 72. С. 162).
8 Премьера пьесы Г. Гауптмана «Микаэль Крамер» в Художе-
ственном театре состоялась 27 октября 1901 г. Газетные рецензии
были довольно сдержанны: «“Микаэль Крамер” по самому своему
существу вряд ли способен иметь в театре шумный успех. <...> Был
успех, приличный, достаточный, может быть, — даже прочный. Но
ничего общего с той восторженной бурей, какую не раз видел зри-
тельный зал Художественного театра» (Новости дня. 1901. № 6601.
28 октября. С. 2).
9 Первый сезон Художественного театра в Камергерском пере-
улке, в собственном помещении, перестроенном на средства С.Т.
Морозова и оформленном попроекту Ф. О. Шехтеля, открылся 25
октября 1902 г. московской премьерой «Мещан». Критика отзыва-
лась о спектакле разочарованно: «Художественный театр открыл-
ся вчера очень торжественно, но не очень успешно. <...> Был толь-
ко скромный, так называемый “средний” успех. И рукоплескали
больше вообще, за прошлые заслуги, чем за данный спектакль. <...>
На сцене пьеса Горького показалась менее интересной, чем при
первом знакомстве с нею через книгу. Она побледнела содержани-
ем, сузилась в своем общем большом смысле, который выходит
далеко за рамки “мещанского жанра”, а здесь был в них замкнут
крепко-накрепко». (В Художественном театре// Новости дня. 1902.
№ 6962. 26 октября. С. 2).
10 Премьера «На дне» в Художественном театре состоялась 18 де-
кабря 1902 г. Предсказание Бунина оправдалось вполне: «Художе-
ственный театр пережил вчера один из прекраснейших своих вечеров.
Он навсегда останется золотою строкою в летописи этого театра.
Пьеса Максима Горького имела успех, для обозначения разме-
ров которого приходится употреблять самые сильные выражения.
Успех колоссальный, совершенно исключительный. И его одина-
ково заслужили и самая пьеса, и ее сценическое воплощение». (Но-
вости дня. 1902. № 7016. 19 декабря. С. 3—4).
450
Примечания
11 Шестой том Собрания сочинений Горького издательства «Зна-
ние», содержащий пьесы «Мещане» и «На дне», вышел лишь в сен-
тябре 1903 г.
12 3 декабря 1902 г. на сцене Большого театра в Москве в бене-
фис Шаляпина шла опера А. Бойто «Мефистофель». Высокие цены
на бенефис Шаляпина горячо обсуждались в прессе. «Афиша на
бенефис Ф. И. Шаляпина вышла с анонсом о том, что “все билеты
проданы”. Между прочим, афиша дает некоторый материал и для
толков относительно цен. Цены на ложи бенуара и бельэтажа воз-
вышены в десять раз против обычно возвышенных оперных цен в
Большом театре; ложи 2-го яруса — в пять раз; на ложи остальных
ярусов — в четыре и три раза. Цена кресел ближайших рядов воз-
вышена в четыре раза, дальнейших рядов — в три раза. Равно в три
раза возвышены цены и всех остальных мест, только цена на зад-
ние места галереи возвышена в два раза против обычно возвышен-
ных цен. <...> При указанной расценке сбор должен достигнуть 15
тыс. руб.» (Новости дня. 1902. № 6990. 23 ноября. С. 3).
13 Бунин называет представителей крупных торгово-промышлен-
ных и купеческих династий — Савву и Сергея Тимофеевичей Мо-
розовых и Александра Андреевича Карзинкина, известных меце-
натов дореволюционной России.
14 На самом деле никакого “недомогания” не было. Авторское
чтение рассказа “Иностранец” на студенческом вечере в Киеве было
сорвано властями: на запрос генерал-губернатора Киева Ф. Ф. Тре-
пова о благонадежности Андреева московский обер-полицеймей-
стер Д. Ф. Трепов ответил 17 ноября 1902 г. телеграммой: «Андре-
ев неблагонадежен» (Литературное наследство. Т. 72. С. 203, 205).
2.
«Одесские новости». 1902. 29 декабря.
Печатается по: Чуковский К.И. Наши гости // Одесские ново-
сти. 1902. № 5844. 29 декабря. С. 3.
Это вторая часть интервью, опубликованного в «Одесских но-
востях» в двух следовавших друг за другом номерах. Первую его
часть см. т. 12 наст изд. Интервью отражает беседу Корнея Чуков-
ского с И. Буниным, С. Найденовым и А. Федоровым.
’Этот план не был осуществлен. После шумных дней, проведен-
ных в Одессе (см.: Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Т. 12 наст.
451
И. А. Бунин
изд.), Бунин и Найденов собирались посетить А. П. Чехова в Ялте.
Однако в январе 1903 г. Бунин в Одессе заболел, в феврале он дол-
жен был навестить больную мать в Новочеркасске (см.: т. 12 наст,
изд., с. 85). В. Н. Муромцева-Бунина утверждает, очевидно, со слов
самого Бунина, что заболела не мать, а сестра Бунина, Мария Алек-
сеевна (см.: Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Т. 12 наст, изд.),
после чего он вернулся в Москву. В марте Бунин посетил Чехова в
Ялте, откуда он с А. М. Федоровым в начале апреля уплыл в Одес-
су. 9 апреля 1903 г. Бунин отправился в Константинополь.
2 Не совсем ясно, о каком замысле Найденова здесь идет речь.
Дальнейшая реплика Найденова отсылает к его пьесе «Культур-
ный скит». Возможно, однако, что имеется в виду пьеса «Богатый
человек» (в черновом варианте она была озаглавлена «Деньги»),
премьера которой состоялась в театре Корша 7 ноября 1903 г.
3 Перевод «Манфреда» вышел в издательстве товарищества «Зна-
ние» в октябре 1903 г. (на титульном листе указано 1904), а мистерия
Байрона «Каин» в переводе Бунина появилась лишь в 1905 г. в жур-
нале «Правда» (Байрон Дж. Г. Каин: Мистерия. Перевод с англий-
ского Ив.А. Бунина // Правда. 1905. № 2, № 3, № 4). Подробнее об
этом см. переписку Бунина в т. 12 наст. изд.
4 Пьеса Найденова под заглавием «Жильцы» была принята Ху-
дожественным театром для постановки еще летом 1902 г. с услови-
ем, что автор ее переработает; см. письмо Вл. Немировича-Данчен-
ко Чехову от 25 августа 1902 г.: «Мы ее взяли, но <...> сговорились с
автором, что пьеса пойдет только в будущем сезоне... ему надо <бы>
еще много поработать с этой пьесой. Очень уж она жидкая, эскиз-
ная. <...> Сюжет хороший и, повторяю, написан правдиво, но чи-
тать скучно. <...> Найденов счастлив, что мы взяли пьесу и готов
работать над ней» (Ежегодник Московского Художественого теат-
ра: 1944 год. Т. 1. М., 1946. С. 146—147). Впоследствии Найденов
разделил свой замысел на две самостоятельные двухактовые пьесы
под заглавиями «Блудный сын» и «Номер тринадцатый». Премье-
ра «Блудного сына» в Художественном театре состоялась 28 янва-
ря 1905 г.; пьеса “Номер тринадцатый” не была поставлена Художе-
ственным театром, она шла в театре Корша в 1903 г.
5 В 1893 г. Найденов, прервав свой ангажемент в провинциаль-
ном театре, уехал в село Васильево Уфимской губернии и поселил-
ся в толстовской колонии.
6 Найденов, очевидно, говорит о своей неопубликованной пье-
се «Культурный скит», над которой писатель работал в 1901 г.
452
Примечания
7 Возможно, имеется в виду шуточная трагедия с комментария-
ми «Григорий на камне», записанная Шаляпиным 2 октября 1902 г.
в альбом «Капустник» литературного кружка «Среда».
8 Это скорее всего намек на Религиозно-философские собра-
ния в Петербурге (1901—1903), среди учредителей которых были
и Д. С. Мережковский, и В. В. Розанов. В журнале Новый путь
(первый номер вышел во второй половине декабря 1902 г. (1903.
№ 1)), постоянными сотрудниками которого они являлись, регу-
лярно печатались «Записки Религиозно-философских собраний в
Санкт-Петербурге» со стенографическими отчетами заседаний. Об
интересе Розанова и Мережковского к хлыстовству см.: Эткинд А.
Хлыст: Секты, литература и революция. М.: Новое литературное
обозрение, 1998. С. 179—218.
9 Возможно, имеется в виду письмо от 10 декабря 1902 г., которое
Чехов послал из Ялты М. П. Чеховой в Москву (Чехов А. ПСС. Т. 11.
С. 86—87), где Бунин мог его читать перед отъездом в Одессу.
10 Бунин и Нилус приехали в Ялту в начале апреля 1902 г. Нилус
писал портрет Чехова. Он оставил воспоминания о своем пребыва-
нии у А. П. Чехова в Ялте: «Мое писание портрета было неудачно.
А<нтон> П<авлович> был не совсем здоров, встревожен, ждал в
Ялту больную жену. Сеансы были коротенькие — полчаса, час. Вся-
кий, кто знает, как пишутся портреты, как много иной раз нужно
времени, спокойствия, чтобы войти в работу, тот поймет мое нелов-
кое положение. Окончилось тем, что сеансы нужно было прервать.
Приехала жена А<нтона> П<авловича>. Она была так слаба,
что ее снесли с парохода в экипаж на носилках. Я уехал и только
несколько лет спустя, уже после смерти А<нтона> П<авловича>,
почел своим долгом, как мог, закончить начатое по наброску и
фотографиям.
Во время сеансов почти всегда бывал И. А. Бунин. Разговор
шел обо всем: и о литературе, и о критиках, об издателях и о том,
как нужно писать. <...> Во время сеансов, чтобы не утомлять А<н-
тона> П<авловича>, я просил его делать то, что ему угодно. Он
обыкновенно просматривал газеты и пил кефир.
— Иван Алексеевич, — не раз говаривал А<нтон> П<авлович>,
когда бывал Бунин, — прочтите что-нибудь из Чехова.
Бунин превосходно читал маленькие рассказы Чехова. Первым
смеялся А<нтон> П<авлович> своему вымыслу живым человечес-
ким смехом» (Нилус П.А. О Чехове И Речь. 1914. № 177 (2846). 2
июля. С. 4).
453
И. А. Бунин
11 Скорее всего, имеется в виду высказывание Чехова в письме к
Федорову от 20 октября 1902 г., в котором Чехов, однако, утверж-
дал как раз обратное: «“Стихия” произвела на меня сильное впе-
чатление. Это интересная, совсем новая, живая вещь, делающая
честь Вашему таланту. Пожалуй, это лучшая Ваша пьеса. <...> В
пьесе мне все понравилось, и то, о чем я буду сейчас говорить, не
есть недостатки <...>. Кое-где выползает мастерство, а не искусст-
во; так, подделка под декаданс, не французский и не бельгийский, а
российский декаданс, напр<имер> хоть страницы 112—ИЗ. Лидия
художница, очень талантлива, а потому и холодна, у Вас же она
кое-где истерична, истерична в своем страдании, в манерах.» (Че-
хов А. ПСС. Т. И. С. 63.).
12 В статье «Об отцах и детях и о господине Чехове» Н. К. Ми-
хайловский так писал о творческом методе Чехова: «При всей сво-
ей талантливости г. Чехов не писатель, самостоятельно разбираю-
щийся в своем материале и сортирующий его с точки зрения какой-
нибудь общей идеи, а какой-то почти механический аппарат. <...>
Что попадется на глаза, то он и изобразит с одинаково ’’холодною
кровью“» (Михайловский Н. К. Письма о разных разностях: IX. Об
отцах и детях и о господине Чехове // Русские ведомости. 1890. №
104. 18 апреля. С. 3).
и Скиталец сотрудничал в «Самарской газете» с 1897 по 1900 г.
14 Скорее всего здесь идет о рассказе «Иностранце». См. отзыв
Горького об этом рассказе в письме к С. П. Боголюбову: «Леонид
написал рассказ, позволяющий думать, что сей Леонид желает идти
по новой тропе» (Литературное наследство. Т. 72. С. 414).
15 Найденов родился 14 сентября 1868 г., т. е. ему было 34 года.
16Тимковский Николай Иванович (1863—1922) — прозаик, драма-
тург, публицист; один из основателей и активный участник «Среды». В
1902 году пьеса Тимковского «Сильные и слабые» вышла в Москве
отдельным изданием.
3
«Огонек». 1910. 1 января.
Печатается по: На пороге Нового года: (Какие благопожелания
шлют России на 1910 год)//Огонек. 1910. № 1. 1 января. <С. 19>.
Ответ Бунина — часть большой новогодней анкеты. Редакция
журнала обратилась к более чем 200 лицам, чтобы дать репрезен-
тативный срез общественного мнения, которое, как говорится в
454
Примечания
редакционной заметке, является «величайш<ей> из сил, управляю-
щих историей» (Там же. С. 14).
На фоне ответов подавляющего большинства участников, хотя
и выражающих неудовлетворенность политической и обществен-
ной ситуацией в России, но все же надеющихся на перемены к луч-
шему в будущем, отклик Бунина выделяется своей краткостью и
пессимизмом.
4
«Одесские новости». 1910. 14 марта.
Печатается по: В. <Василевский Л. М. ?> Среди писателей И Одес-
ские новости. 1910. № 8065. 14 марта. С. 5.
1 Речь идет о спорах вокруг Второго всероссийского съезда пи-
сателей и журналистов, проходившего с 22 по 29 апреля 1910 г. в
Санкт-Петербурге. Министерство внутренних дел в январе 1910 г.
разрешило проведение съезда, исключив при этом из представлен-
ной к утверждению программы вопрос «о правовом положении
печати и драматической цензуре». По этому вопросу между члена-
ми организационного комитета съезда возникла острая полемика.
В результате большинство столичных изданий и литературных орга-
низаций отказались от участия в съезде.
2 Имеется в виду инцидент, вызванный газетной заметкой К. Чу-
ковского «Литературные стружки». В ней Чуковский обратил вни-
мание на то, что некий журнал —речь шла о «Современном мире» —
в объявлении о подписке на 1909 г. обещал читателям целый ряд ли-
тературных произведений («Микробы» Л. Андреева, «Маскарад» М.
Арцыбашева, «Уездный город» А. Куприна, «Пятна» С. Сергеева-
Ценского, «Призрак» С. Юшкевича, неназванный рассказ Д. Мами-
на-Сибиряка), но «1909 год благополучно миновал, а упомянутый
орган ни одного из обещанных произведений, конечно, не напечатал.
То, что во всякой торгашеской среде считалось бы делом весьма за-
зорным, то для нашей журналистики — обычай, почти что правило
поведения. Лишь бы “убеждения” были честные! Ведь честные “убеж-
дения” у нас все еще дороже честных дел!» (Чуковский К.И. Литера-
турные стружки И Речь. 1910. № 64 (1302). 7 марта. С. 2).
Реакция «Современного мира» не заставила себя долго ждать.
9 марта М. П. Арцыбашев и В. П. Кранихфельд передали редакто-
ру «Речи» И. В. Гессену письмо Н. И. Иорданского, которое газета
опубликовала полностью, в котором, в частности, говорилось:
455
И. А. Бунин
«Я утверждаю, что обвинения К. Чуковского заведомо ложны,
и он, как человек, причастный литературе, не мог не знать этого: из
названных им рассказов произведения Арцыбашева и Сергеева-
Ценского были напечатаны своевременно, хотя заглавия их и были
изменены, но это произошло по желанию авторов. Рассказы Куп-
рина, С. Юшкевича и Л. Андреева не появились в журнале по вине
самих авторов, что первые два не откажутся подтверждать, а пос-
ледний письмом в редакции газет (между прочим, и «Речи» <см.:
Андреев Л.Н. Письмо в редакцию// Речь. 1909. № 299. 31 октября.
С. 5. — Ред>) принял на себя ответственность перед читателями и
подписчиками журнала.
Таким образом, означенный фельетон К. Чуковского является
заведомой недобросовестностью, объясняемой только желанием за-
деть честь руководителей журнала». Далее Иорданский требовал
напечатать опровержение, которое и прилагалось к письму, «в про-
тивном случае, — писал Иорданский, — я буду принужден искать
другого способа удовлетворения и уполномачиваю М. П. Арцыба-
шева и В. П. Кранихфельда передать вам свой вызов. Готовый к ус-
лугам Ник. Иорданекий» (Речь. 1910. № 68 (1306). 11 марта. С. 2).
Письмо Иорданского «Речь» опубликовала полностью и сопро-
водила письмом И. Гесена М. П. Арцыбашеву и В. П. Кранихфель-
ду, в котором говорилось, что, как явствует, «из самого содержа-
ния этого заявления, составленного г. Иорданским <...> ни о ка-
кой недобросовестности, дающей право требовать извинения, здесь
не может быть и речи. Если же редакция “Современного мира” для
восстановления своей чести желает объяснить читателям ’’Речи”,
почему она оказалась не в состоянии выполнить данные ею своим
читателям обещания, то '"Речь” готова предоставить место для со-
ответствующего письма в редакцию, при условии, конечно, что оно
будет составлено с соблюдением литературных приличий, от кото-
рых г. Иорданский, к сожалению, позволил себе отступить в пись-
ме ко мне». Далее предлагалось для выяснения этой ситуации об-
ратиться в третийский суд.
День спустя в «Речи» появилось «Письмо к читателям» К. Чу-
ковского, в котором тот еще расшири перечень обещанных «Со-
временным миром», но не напечатанных им произведений (Чуковс-
кий К.И. Письмо к читателям И Речь. 1910. № 69 (1307). 12 марта. С.
2). Вскоре и сами писатели, названные Чуковским, вмешались в
конфликт и опровергли обвинения Чуковского в адрес журнала (см.:
Тан <Богораз> В.Г. Письмо в редакцию // Биржевые ведомости.
456
Примечания
1910. № 11614. 15 марта. С. 3 (Вечерний выпуск); Юшкевич С. С.
<Письмо в редакцию> И Одесские новости. 1910. № 8066. 16 марта.
С. 3; Куприн А.И. Письмо к издательнице журнала «Совр<емен-
ный> мир» //Новая Русь. 1910. № 85. 28 марта. С. 4; Ибе. У М.П.
Арцыбашева И Биржевые ведомости. 1910. № 11639. 31 марта. С. 6
(Утренний выпуск); К читателям: (По поводу обвинений газеты
«Речь») И Современный мир. 1910. № 4. Отд. II. С. 120—130 и др.).
На экстренном заседании сотрудников «Современного мира»
было принято решение обратиться к третейскому суду, от которо-
го Иорданский первоначально отказался. «Речь» приняла это пред-
ложение с условием, что и поведение редакции журнала будет пред-
метом обсуждения суда. Суд чести в составе К. К. Арсеньева, Н. Ф.
Анненского, С. А. Венгерова, Г. К. Градовского и В. Д. Кузьмина-
Караваева признал неправоту как одной, так и другой стороны:
«1) ...в статье К. И. Чуковского, напечатанной в ^Речи" 7-го марта,
несомненно, заключалось обвинение редакции “Современного
мира” в сознательном и намеренном обмане подписчиков, не взя-
тое назад, а скорее — вновь подчеркнутое во второй статье того же
автора; 2) ...для такого обвинения случайное, не зависевшее от ре-
дакции “Современного мира” неисполнение некоторых данных ею
обещаний, — не давало никаких оснований; 3).. .редакция “Речи" ,
поместив вышеупомянутую статью без всякой проверки ее содер-
жания и даже без приведения в известность, какого журнала она
касается, поступила крайне неосмотрительно, тем более, что и ей
случалось не исполнять данных при подписке обещаний; 4) ...Н.И.
Иорданский, не испытав ни одного из средств, с помощью кото-
рых может быть восстановлена истина и доказана неоснователь-
ность обвинения, и прямо обратясь к редакции “Речи” с требова-
нием или напечатать опровержение, как по содержанию, так и по
форме неприемлемое для уважающей себя газеты, или принять вы-
зов на дуэль, поступил несогласно с добрыми литературными нра-
вами и с действительными интересами печати...» и т. д. (Решение
суда чести по делу «Современного мира» и «Речи» И Современный
мир. 1910. № 5. Отд. II. С. 135).
Инцидент этот подробно освещался и широко обсуждался в
российской печати.
3 Юшкевич Семен Соломонович (1868—1927) — прозаик, дра-
матург. Бунин говорил, что он человек «талантливый, живой, орга-
нический».
457
И. А. Бунин
4 По поводу «авансов» А. И. Куприн высказывался в своем вы-
шеупомянутом открытом письме М. К. Куприной-Иорданской:
«Хуже всего, что он <Чуковский. — Ред. > сам отлично знал про ту
нелепую систему авансов, которую установили мы, теперешние ав-
торы, и которой журналы, с лишениями для себя, должны были
подчиниться. Я — один из первых в числе этих авторов, и потому
мне особенно обидно и стыдно за ту незаслуженную выходку, ко-
торой Ваш журнал подвергся из-за нашей вины» (цит. по: К чита-
телям: (По поводу обвинений газеты «Речь») И Современный мир.
1910. №4. Отд. II. С. 125).
5 Юшкевича допустил неточность, т. к. вместо обещанного в
объявлении о подписке на 1909 г. рассказа «Маскарад» М. П. Ар-
цыбашева и «Очерков полярной охоты: (Олени, Рыба)» В. Г. Тана
«Современный мир» напечатал рассказ Арцыбашева «Старая ис-
тория» (1909. № 12) и произведения Тана «В пустыне: Рассказ» (1909.
№ 1) и «Жертвы дракона: Роман из первобытной жизни человече-
ства» (1909. № 9—12).
6 В 1909 г. в «Современном мире» была напечатана повесть В. В.
Вересаева «К жизни» (№ 1—3).
7 Ср. и письмо в редакцию Юшкевича, в котором он объясняет,
почему его обещанный редакцией рассказ так и не появился на стра-
ницах «Современного мира»: «Рассказ “Призрак” был, действитель-
но, обещан мною журналу, начал писать его, тема расширилась и
написалась пьеса “Miserere”. Журналу я выразил сожаление за не-
вольное невыполнение обещания и предложил Кранихфельду рас-
сказ “Дерибасовская” для 1910 года» (Одесские новости. 1910. №
8066. 16 марта. С. 3).
8 Скорее всего имеется в виду статья Чуковского «Толстой как
художественный гений» (Ежемесячное литературное и популярно-
научное приложение к журналу «Нива». 1908. № 9).
9 Вербицкая Анастасия Алексеевна (урожд. Зяблова; 1861 —
1928) — очень популярная в начале века писательница, прозаик и
драматург.
458
Примечания
5
«Одесский листок». 1910. 19 марта.
Печатается по: Бедовый <Рабинович А.Х. > Каждый день И Одес-
ский листок. 1910. № 64. 19 марта. С. 4.
1 Возвратившись из поездки, Бунин подробно рассказывал в
газетных интервью об этом заграничном путешествии по Запад-
ной Европе и северной Африке и о пребывании на Капри, откуда
он вернулся через Афины, Смирну и Константинополь в Одессу.
Бунин прибыл обратно не позднее 15 мая 1910 г., т. к. 16 мая в «Одес-
ских новостях» появилось интервью с ним (А. Ар. <Аренберг А.А. >
У И.А. Бунина // Одесские новости. 1910. № 8117. 16 мая. С. 3; т. 9
наст, изд, с. 460).
2 Пильский Петр Моисеевич (1876—1941) — критик, публицист,
беллетрист.
3 Учитывая, что полемически данное интервью направлено глав-
ным образом против символистов, точнее, против тех критиков,
которые навязывают авторам символистские идеи и концепции и
тем самым сбивают их с пути, можно предположить, что Бунин,
говоря о писательской славе и падении ее, намекает здесь в первую
очередь на Сергея Митрофановича Городецкого (ср.: «Такого бы-
строго возрастания славы не знал еще ни один русский поэт»; Чу-
ковский К. Собр. соч. Т. 6. С. 478). О Городецком см. также отзыв
Бунина для Академии наук в т. 10 наст. изд. Возможно, что это
высказывание относится также и К. Чуковскому, самому знамени-
тому в то время «газетному» критику, статьи которого нередко
вызывали бурную полемику. Чуковский посвятил первому сборни-
ку Городецкого восторженный отзыв (см.: Чуковский К.И. О Сер-
гее Городецком // Свобода и жизнь. 1906. № 15. 3 декабря. С. 3;
Чуковский К. Собр. соч. Т. 6. С. 423—427).
4 Самым известным высказыванием Гете о рецензентах являет-
ся заключительная строка стихотворения «Rezensent» («Рецензент»):
«Schlagt ihn tot, den Hund! Es ist em Rezensent» («Убейте его, соба-
ку! Он рецензент»).
459
И. А. Бунин
6
«Одесский листок». 1912. 1 марта.
Печатается по: Н.П. <Пересветов Н.А.> Наши беседы: У И.А.
Бунина И Одесский листок. 1912. № 50. 1 марта. С. 2.
129 февраля 1912 г. Бунин прибыл в Одессу из-за границы. Бу-
нин выехал из Петербурга через Германию и Швейцарию и обо-
сновался на острове Капри, где он провел зиму, а весной 1912 г.
возвратился в Одессу.
2 Рассказ Бунина «Ночной разговор», написанный 19—23 де-
кабря 1911 г. на Капри, появился в феврале 1912 г. в первом Худо-
жественно-литературном сборнике петербургского «Издательско-
го товарищества писателей».
Первую известную нам рецензию на «Ночной разговор» напи-
сал Н. С. Клестов, который и заведовал издательством, опублико-
вавшим рассказ: «В сборнике нет “гвоздей”, нет т<ак> н<азывае-
мых> громких имен, под прикрытием которых вошло в обычай для
оправдания расходов брать “на затычку” всяческий литературный
хлам <...> Мужики в новом рассказе И. Бунина (“Ночной разго-
вор”) так же одичалы и озверелы, как и в нашумевшей того же ав-
тора повести “Деревня”. Идиотизм сельской жизни — вот что мож-
но сказать о мужиках и деревне Ив. Бунина. “Ночной разговор”,
несомненно, вызовет много толков в печати и в обществе. Опять
будут говорить о “субъективной правде” Бунина, об однобоком
воспроизведении деревни, но вряд ли кто станет отрицать, что Ив.
Бунин действительно знает народ, как, пожалуй, никто из ныне
пишущих о народе; вряд ли кто станет отрицать, что Бунин искре-
нен и правдив.
“Ночной разговор” написан превосходным русским языком,
точным, образным, сильным. Нет этого неприятного нагроможде-
ния народных выражений и слов, чем так любят щеголять многие
пишущие о народе, ошибочно полагая, что чем больше они запи-
шут “подслушанных” разговоров — тем лучше» (К-ов Н. <Клес-
тов Н.С> Литературно-критические заметки: О художественно-
литерат<урном> сборнике т<оварищест>ва писателей // Столич-
ная молва. 1912. № 231. 27 февраля. С. 5).
Бунин по существу сам продиктовал Клестову этот отзыв. В пись-
ме к нему от 23 января 1912 г. Бунин, обсуждая характер готовяще-
гося сборника, писал: «Без гвоздей, говорите, идет? Да пожалуй и
460
Примечания
при желании нельзя теперь идти на прежних гвоздях. <...> не к лицу
издателям-писателям гнаться за гвоздями — нужно художество преж-
де всего, тенденциозное, нетенденциозное, но только искреннее, се-
рьезное. Ибо мастеровщины, подделок под художество, лубка, дур-
ного тона, мнимой значительности — девать стало некуда.
Ругать меня будут? Да что ж, я за похвалами никогда не гонял-
ся. А брань невежд и борзописцев меня не трогает. Им ли говорить
о моих изображениях народа? Они о папуасах имеют больше поня-
тия, чем о народе, о России, о природе даже. <...>
Нет объективного творчества? Да, конечно, все относительно.
(Думаю о себе, однако, что я объективен.) И деревню восприни-
маю я по-своему. Но ведь и Толстой, и Гл. Успенский, и Эртель, —
только их изображения деревни считаю я ценными, — восприни-
мали по-своему. Важно прежде всего — знать. А я знаю. И, быть
может, как никто из теперь пишущих. Важно и восприятие иметь
настоящее. Есть у меня и этого доля” (цит. по: Бабореко А.К. Из
переписки И.А. Бунина//Новый мир. 1956. № 10. С. 209—210; пись-
мо ошибочно датировано 1910 г.).
Это письмо можно рассматривать как попытку Бунина повли-
ять на восприятие его рассказа критикой, чтобы не повторились те
кривотолки, которые вызвала его «Деревня» в 1910—1911 г. Ши-
роко обсуждаться в печати рассказ начал лишь с марта 1912 г., т.е.
уже после публикуемого здесь интервью. Отмечая высокие худо-
жественные достоинства рассказа Бунина (см., например: Безобра-
зов П.В. Звери И Одесский листок. 1912. № 49. 29 февраля. С. 2; Ов-
сянико-Куликовский Д.Н. Литературные беседы И Речь. 1912. № 115
(2069). 28 апреля. С. 3), критика все же в основном считала «Ноч-
ной разговор» вслед за «Деревней» произведением тенденциозным,
изображающим мужика и русскую действительность в искаженном
виде. Львов-Рогачевский писал, что Бунин в своем рассказе пре-
вратил «жизнь 80 миллионов в одно сплошное черное пятно. Это
какое-то народничество наизнанку» (Современный мир. 1912. № 3.
С. 328). Резко отрицательные отзывы реакционной печати имели
часто личный характер: «Ив. Бунин, в почетной роли шабес-гоя, не
только харкает в душу народа, но еще и коверкает народную речь»
(Бурнакин А.А. Литературные заметки: Сомнение и надежды //
Новое время. 1912. № 12928. 9 марта. С. 6).
В письме Горькому от 6 июля 1912 г. Бунин подводил итоги
отзывам критики о своих деревенских рассказах: «Да и критики в
гроб вгоняют безвременно: кучу вырезок получаю чуть не каждый
461
И. А. Бунин
день, и по крайней мере треть из них — преподлая: густо кадят, но
и врут на меня, якобы жестокосердого, как на мертвого. Надежда
слабая только на сборник рассказов — будучи собраны в книгу,
м<ожет> б<ыть>, мягче они покажутся» (см. т. 12 наст, изд., с. 386).
3 По поводу фигуры Дениски, одного из героев «Деревни», сам
Бунин говорил в газетном интервью: «Определение “мечтатель” со-
вершенно не подходит к этому персонажу... Это тип нового челове-
ка в деревне, тип, заключающий в себе черты и цинизма и застенчи-
вости вместе...» (К-ский. О новой повести И.А. Бунина И Одесский
листок. 1910. № 58. 12 марта. С. 3; Новый мир. 1965. № 10. С. 224).
Критик Д. Тальников так писал по поводу новых веяний в «Де-
ревне»: «Бунин в своем герое Кузьме... отразил... —далеко не но-
вый — тип талантливого самоучки-искателя, но ведь от этого ос-
новной фон его “Деревни” ничуть не изменился. Разве могут эти
одинокие прекрасные цветы, вырастающие на почве темной заби-
той деревни, опровергнуть фактом своего появления из народных
масс ту мысль, что в деревне сейчас очень неблагополучно, тяжело,
что мужик en masse невежественен, туп, забит?» (Тальников Д.
<ШпиталъниковД.Л. > О чиже, дятле и свободном человеке: Замет-
ки читателя И Одесские новости. 1911. № 8364. 10 марта. С. 2).
4 Интерес к судьбе Николая Успенского Бунин проявлял в тече-
ние всей жизни. В молодости Бунин занимался сбором биографи-
ческих материалов о покончившем с собой писателе (см. т. 12 наст,
изд., с. 230) и посвятил ему ряд статей (К будущей биографии Н. В.
Успенского // Орловский вестник. 1890. № 125. 31 мая. С. 2—3; т. 9
наст изд., с. 432; Забытый человек //Русская жизнь. 1892. № 333. 8
декабря. С. 2; Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1.С. 310—313).
5 Об Эртеле Бунин писал брату Юлию в 1896 году(см. т. 11 наст,
изд., с. 237). См. также мемуарный очерк эмигрантского периода
«Эртель» (Последние новости. 1929. № 2885. 14 февраля. С. 2—3; т.
9 наст, изд., с. 126).
6 В своих эмигрантских статьях Бунин уже не говорит о недо-
стающей Г. Успенскому объективности в изображении деревни, но
подчеркивает особенности восприятия его творчества русской ин-
теллигенцией: «А вот Глеб Успенский, художник истинный, Божь-
ей милостью. Сколько замечательных и поучительных характерис-
тик народа! <...> Но, повторяю, из него брали только нужное для
революционной мельницы» (Бунин И. Публицистика. С. 122).
7 Бунин вернулся к этой теме полгода спустя в одном из газет-
ных интервью: см. т. 13 наст, изд., с. 21.
462
Примечания
8 Увлечение толстовством относится к 1893—1894 гг., времени
пребывания Бунина в Полтаве. Бунин учился бондарному ремеслу,
посещал толстовские колонии, занимался распространением книж-
ной продукции издательства «Посредник». В начале января 1894 г.
Бунин лично познакомился с Л. Н. Толстым, с которым до того
уже переписывался эпизодически (см. т. 13 наст. изд.).
9 Царский указ от 9 ноября 1906 г. («закон Столыпина»), по ко-
торому крестьяне получили возможность выхода из поземельной
общины, ознаменовал собой начало столыпинских аграрных ре-
форм.
10С р. письмо Бунина брату от 4 января 1912 г.: «Под Новый год
читал у Горького (имеется в виду чтение рассказа «Веселый двор»
на Капри — Ред.). Все очень хвалили, сам Горький — сдержанно,
намекнул, что России я не знаю, ибо наши места — не типичны,
“гиблые места”... Думаю, что Горький полагает, что касаться ма-
терей, души русского народа — это его специальность» (цит. по:
Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 472—473).
11В «Ночном разговоре» рассказывается, как отец ребенка, уби-
того пулей при попытке смирить мужицкий бунт, избил детским
трупом барина.
12 Бунин останавливался во Флоренции проездом всего на двое
суток в конце октября 1911 г.
13 Бунин пробыл на Капри с 1 ноября 1911 г. по 17 февраля 1912 г.
14 Свое решение Горький впоследствии изменил и передал уже
отправленную в редакцию нового журнала «Заветы» повесть «Три
дня» в «Вестник Европы» (1912. № 4. С. 61—90; № 5. С. 3—46). В
первой, апрельской, книге «Заветов» был напечатан рассказ Горь-
кого «Рождение человека: (Из воспоминаний “проходящего”)»,
открывавший журнал (Отд. 1. С. 5—15).
15 Имеется в виду сборник «Суходол: Повести и рассказы 1911—
1912 г.», вышедший в конце сентября 1912 г. и ставший первой кни-
гой, выпущенной «Книгоиздательством писателей в Москве» (о нем
см. п. 9). Сборник был посвящен «Петру Александровичу Нилусу в
знак верной дружбы» и содержал следующие произведения: «Сухо-
дол», «Захар Воробьев», «Сто восемь», «Ночной разговор», «Сила»,
«Хорошая жизнь», «Сверчок», «Веселый двор», «Игнат».
16 38-й сборник товарищества «Знание», в котором впервые был
напечатан рассказ «Захар Воробьев», вышел в марте 1912 г.
17 Повесть «Веселый двор» появилась в первом, апрельском,
номере журнала «Заветы» (Отд. I. С. 20—61).
463
И. А. Бунин
18Под «положительным типом мужика», очевидно, подразуме-
вается фигура Анисьи.
19 «Суходол» появился в апрельском номере журнала «Вестник
Европы» (С. 3—60).
20 В более раннем газетном интервью Бунин гораздо подробнее
говорил о замысле «Суходола», называемого им то «повестью», то
«романом»: «В моем новом произведении “Суходол” рисуется кар-
тина жизни следующего (после мужиков и мещан “Деревни”) пред-
ставигеля русского народа — дворянства...» и т. д. (У академика
И.А. Бун. на: Беседа//Московская весть. 1911. № 3. 12 сентября. С.
4; т. 9 наст, изд., с. 464).
21 Имеется в виду повесть «Игнат», которая в черновиках носи-
ла заглавия «Грушка» и «Любовь». Впервые напечатан в газете
«Русское слово» (1912. № 162. 14 июля, № 164. 17 июля, № 165. 18
июля, № 166. 19 июля, № 167. 20 июля.).
22 Отказавшись от плана съездить весной 1912 г. в Японию, Бу-
нин был намерен снять дачу под Одессой. Весной 1912 г. Бунин вы-
ступал с чтением своих новых произведений в Киеве и в Москве на
«Среде». Вторую половину мая и весь июнь писатель провел в Гло-
тове, в имении Васильевское; с начала июля до середины августа
он гостил у А. С. Черемнова в имении Клеевка в Витебской губер-
нии. Конец августа писатель провел в Крыму, откуда он в начале
сентября приехал в Одессу.
7.
«Южная мысль». 1912. 1 марта.
Печатается по: Ард. <Ходоровский А.С> У академика Ив.А.
Бунина: Беседа// Южная мысль. 1912. № 151. 1 марта. С. 3.
! См. примеч. п. 6.
2 М. Горький жил на Капри с 1906 по 1913 г.
3 Во время пребывания на Капри зимой 1911 /12 г. Буниным были
завершены или написаны целиком следующие прозаические про-
изведения: «Суходол», «Хорошая жизнь», «Сверчок», «Смерть
Моисея» (более позднее заглавие — «Смерть пророка»), «Ночной
разговор», «Веселый двор», «Захар Воробьев», «Игнат».
4 «Заветы» — журнал, издававшийся в Санкт-Петербурге с 1912
по 1914 г. Бунин называет «Заветы» «московским журналом» пото-
му, что первоначально планировалось начать издание журнала в
Москве, а затем перевести редакцию в Петербург.
464
Примечания
5 Скорее всего, Бунин говорит о замысле повести Горького «Дет-
ство».
6 Бунин прочел на Капри только что вышедшее издание посмер-
тных сочинений Толстого (ТолстойЛ.Н. Посмертные художествен-
ные произведения: В 3 т. / Под ред. В.Г. Черткова. Авториз. изд.
Изд-ва «Свободное слово» В. и А. Чертковых. Берлин, 1911 — 1912).
7 Возможно, имеется в виду одно издание: Переписка Л. Н. Тол-
стого. Лондон, 1911; Tolstoi L. Briefe, 1848—1910. Gesammelt und
herausgegeben von P. A. Sergejenko. Autorisierte vollstandige Ausgabe.
Berlin, 1911. Однако Бунин, скорее всего, пользовался изданием
писем Толстого в трех томах, вышедшим в 1910—1912 г. в Москве
под редакцией П. А. Сергеенко.
8 Отношение Бунина к творчеству и личности Сологуба, с кото-
рым писатель познакомился в 1895 г., было неизменно отрицатель-
ным. Ср. газетное интервью Бунина 1910 г.: «Одно лишь с несом-
ненной и чрезвычайной ясностью вырисовывается — это резкий
поворот симпатий как литературных, так и читательских кругов в
сторону реализма. Вот вам маленький, но характерный фактец.
Незлобии потребовал от Сологуба, чтобы тот вытравил из своего
“Мелкого беса” все места, отдающие мистицизмом...» (А.Ар. <Арен-
берг А.А. > У И.А. Бунина И Одесские новости. 1910. № 8294. 15
декабря; см. т. 13 наст, изд., с. 16).
9 Имеется в виду судебное разбирательство между Иосифом
Ивановичем Мормонэ, скульптором итальянского происхождения,
преподававшим в одесском Художественном училище, и художни-
ком Михаилом Исааковичем Соломоновым. В отчете о XXI выс-
тавке Товарищества южнорусских художников Соломонов писал,
что «статуи и статуэтки г. Мормонэ — сплошные академические
изделия, в которых нет и капли художественного творчества, нет
души ваятеля, холодного, безучастного ко всему, что он лепит. А
лепит он ради механического процесса лепки, что видно по его
фигуре женщины (Эвридика, 183), отлитой целиком, как и многие
части других фигур его, непосредственно с модели (смотрите руки
его больших фигур)» (Одесские новости. 1910. № 8235. 9 октября.
С. 3). Мормонэ усмотрел в этом клевету, порочащую его честь.
Завязалась газетная переписка между Соломоновым и Мормо-
нэ, в которой каждый отстаивал свою точку зрения. Мормонэ по-
требовал создать суд чести для разрешения их спора (см.: Одесский
листок. 1910. № 288. 15 декабря. С. 3). А так как Соломонов не от-
реагировал на ультиматум Мормонэ, тот подал на него жалобу в
суд за клевету в печати.
465
И. А. Бунин
На суде, состоявшемся 29 февраля 1912 г., в числе свидетелей и
экспертов выступали близко знакомые Бунину лица — художники
В. X. Заузе, П. А. Нилус и писатель А.М. Федоров. Выслушав мне-
ния свидетелей и экспертов о том, что по отношению к скульптуре
Мормонэ «Эвридика», моделью для которой художнику служила
собственная жена, нельзя говорить о «формовке» (т.е. о непосред-
ственной отливке с модели, считающейся среди художников позор-
ным способом работы), так как скульптура эта сначала была из-
леплена, а только потом отлита, суд принял аргументацию истца,
подтвердил клеветнический характер статьи Соломонова и приго-
ворил его к двум неделям ареста при полиции за оклеветание
Мормонэ в печати (см.: Дело об обиженном скульпторе: Окружной
суд//Южная мысль. 1912. № 151. 1 марта. С. 5; Дело Мормонэ с Со-
ломоновым И Одесский листок. 1912. № 50. 1 марта. С. 5).
Этим инцидент, однако, не исчерпался. Одесская газета «Юж-
ная мысль» перепечатала статью журналиста «Одесского листка»
Н. Москвича (Москвич Н.Н. Скромные речи: Скульптор-рециди-
вист И Одесский листок. 1912. № 52. 3 марта. С. 2; Южная мысль.
1912. № 154. 4 марта. С. 4). Н. Москвич припомнил Мормонэ, как в
1897 г. он уличал скульптора в том, что голова его статуи П.И.
Чайковского представляла собой плагиат произведения И.Я. Гин-
цбурга (см.: Москвич Н.Н. Постные речи И Одесский листок. 1897.
№ 52. 25 февраля. С. 3). После напоминания этой старой истории
Мормонэ был вынужден послать очередные письма в редакции
«Одесского листка» и «Южной мысли» и объяснить свои действия
15-летней давности ссылкой на собственную незрелость и заказной
характер тогдашней работы. При этом Мормонэ признался в том,
что он тогда действительно «придерживался характера головы
Чайковского работы Гинцбурга» (Мормонэ И. И. Открытое пись-
мо г. Москвичу // Южная мысль. 1912. № 157. 8 марта. С. 5), что в
1897 г. он отрицал.
После такого публичного позора Мормонэ группа художников,
и среди них друзья Бунина П. Нилус, Е. Буковецкий, В. Куровский,
К. Констанди, сочла необходимым послать коллективное письмо в
редакции одесских газет с уверением, что Мормонэ «и как худож-
ник, и как человек, не потерял в наших глазах того уважения, кото-
рым он пользовался как художник и человек до этого печального
дела» (Южная мысль. 1912. № 161. 13 марта. С. 5; Одесский листок.
1912. №60. 13 марта. С. 6).
466
Примечания
Судебное дело Мормонэ—Соломонова тянулось до 1914 г., ког-
да наконец Сенатом была отклонена кассационная жалоба Мор-
монэ и признано, что статья Соломонова не носила клеветническо-
го характера.
8
«Южная мысль». 1912. 2 марта.
Печатается по: А.А. <Ходоровский А. С. > Покушение на свобо-
ду критики: Наша анкета И Южная мысль. 1912. № 152. 2 марта. С. 5.
Газета «Южная мысль» проводила анкету среди представите-
лей литературного и художественного мира Одессы по поводу ин-
цидента Мормонэ—Соломонова. В первой части этой анкеты, по-
мимо ответа Бунина, также помещены отклики С. Юшкевича и
П. Нилуса.
’См. п. 7.
2рекламу (франц.).
3Брандес Георг (1842—1927) — датский литературный критик.
9
«Московская газета». 1912. 14 мая.
Печатается по: С-ов <Белоусов И.А.?> Литературная коопера-
ция И Московская газета. 1912. № 190. 14 мая. С. 4.
1 Ю. Бунин относит первые попытки изданий на товарищеских
началах к гораздо более раннему времени, связывая их преимуще-
ственно с московским литературным кружком «Среда»: «В Обще-
стве деятелей периодической печати и литературы вопрос о соб-
ственном издательстве поднимался неоднократно, но, к сожалению,
он до сих пор остался нерешенным. <...> Более 10 лет тому назад в
этом кружке <“Среда”. — Ред. >, тогда еще сравнительно неболь-
шом, но заключающем в себе лучших молодых писателей (Горь-
кий, Леонид Андреев, Вересаев, Телешов, И. Бунин, Чириков и др.),
возникла мысль об издании товарищеских сборников и альмана-
хов. Самая идея сборников и альманахов впервые зародилась в
“Среде”. К изданию сборников мы приступили без всяких денеж-
ных средств и весною 1902 года выпустили «Книгу рассказов и сти-
хов». <...> успех его превзошел все наши ожидания. <...> Несмот-
467
И. А. Бунин
ря на это, дальнейшее издание сборников оказалось для “Среды”,
взятой в целом, неосуществимым. Затруднения встретились, глав-
ным образом, с финансовой стороны ввиду того, что с появлением
сборников т<оварищест>ва “Знание” гонорары писателей повы-
сились до громадных размеров и большинство авторов желали по-
лучать авансы.
Прошло 5 лет со времени издания нашего первого сборника и
различные попытки в этом роде ни к чему не приводили, пока в
начале 1907 г. член “Среды” Н. А. Крашенинников, прекращая из-
дание своего двухнедельного журнала “Новое Слово”, не предло-
жил группе отдельных членов нашего кружка издавать “товари-
щеские сборники” с участием в прибылях издания. Сборники ста-
ли выходить, но вскоре прекратились, главным образом потому,
что постоянно чувствовалась затруднительность определения норм
авторского гонорара <...>
Несмотря на все эти неудачи, наши попытки не пропали даром.
Прошло со времени издания сборников “Новое Слово” еще 5 лет,
и в 1912 г. группа членов той же “Среды” учредила на прочных осно-
ваниях “Книгоиздательство писателей в Москве”» (Бунин Ю. А. То-
варищеские издательства. И Журналист. 1914. № 3).
2 Учредительное собрание «Книгоиздательства писателей в
Москве» состоялось 22 марта 1912 г.
3 В первый месяц своего существования издательство официаль-
но называлось «Торговый дом Д. Голубева, С. Махалова и К°».
4 Н. Телешов в своих воспоминаниях изложил коммерческий прин-
цип «Книгоиздательства писателей в Москве»: «Издательство берет
на себя весь риск по изданию, а поступающий доход в первую оче-
редь идет целиком на погашение расходов по напечатанию книги и
по бумаге. В этом случае издательство удерживает в свою пользу на
расходы по конторе, помещению, налогам и проч, только десять
процентов с номинальной цены каждого экземпляра; весь же осталь-
ной доход идет автору, который в конечном счете, за вычетом про-
изводственных затрат, получает до сорока процентов с номинала
каждого экземпляра книги». (Телешов Н. Записки писателя. С. 55).
5 При вступлении в «Книгоиздательство писателей в Москве»
вопрос о редактуре имел для Бунина решающее значение. 22 марта
1912 г. он писал Клестову: «Я буду участником и сотрудником из-
дательства только при хорошем редакторе. Пока стою только за
Телешова, за брата Юлия (уж извините эту нескромность) или Ве-
ресаева» (цит. по: Вопросы литературы. 1969. № 7. С. 183—184).
468
Примечания
6 Вопрос о выпуске совместных сборников привел к прямому
столкновению между Вересаевым и Буниным. Писатели по-разно-
му относились и к совместным сборникам: Вересаев считал такую
затею преждевременной и хотел предварительно выработать об-
щую издательскую программу. Бунин же особенно настаивал на
выпуске сборников и был даже готов ради этого на снижение соб-
ственного гонорара. В обоих вопросах бунинская линия взяла верх,
что привело в дальнейшем к длительным трениям внутри издатель-
ства, в первую очередь между Буниным и Вересаевым (подробнее
см.: Голубева О.Д. Книгоиздательство писателей в Москве (1912—
1923 гг.) И Книга: Исследования и материалы).
7 Сначала Книгоиздательство не столько издавало, сколько рас-
пространяло под новыми обложками остатки тиража старых книг,
выкупленных авторами товарищества у других издательств.
Бунин писал Нилусу от 20 октября 1912г.: «Совершил сложное
дело — выкупил 4 книги у “Моск<овского> к<нигоиздательст>-
ва”, передал в “Книгоизд<ательство> писателей”» (Русская лите-
ратура. 1979. № 2. С. 150). В 1912 г. “Книгоиздательство писателей
в Москве” переиздало четыре книги Бунина, остатки тиража «Мос-
ковского книгоиздательства», под новыми обложками: «Деревня:
Повесть. Изд. 2-е», «Перевал: Рассказы 1892—1902 г. Изд. 4-е, испр.
и доп.», «Рассказы и стихотворения 1907—1910 г. Изд. 2-е, доп.»,
«Стихотворения 1903—1906 г. Манфред Байрона. Изд. 2-е, доп.».
8 В “Книгоиздательстве писателей в Москве” собрание сочине-
ний Бунина не выходило. Сборники новых произведений, выпущен-
ные молодым издательством, не были нумерованы, что позволило
бы считать их продолжением собрания сочинений Бунина, издан-
ного «Знанием».
9 См. примеч. 15 к п. 6.
10 В эмиграции Бунин опубликовал этот рассказ в переработан-
ном виде под заглавием «Древний человек».
11 Рассказы «Крик» и «Смерть пророка» (первоначальное заг-
лавие — «Смерть Моисея») не были включены Буниным в сборник
«Суходол». Они вошли в следующий сборник писателя, выпущен-
ный в 1913 г. «Книгоиздательством писателей в Москве» — «Иоанн
Рыдалец: Рассказы и стихи 1912—1913 г.» (ср. также письмо Буни-
на Нилусу, цитированное в примеч. 24 к № 6).
12 См. примеч. 21 к п. 6.
13 Вересаев, хотя и состоял членом-вкладчиком нового издатель-
ства, все же в основном предпочитал издавать свои произведения
на собственные деньги, пользуясь только складом издательства.
469
И. А. Бунин
10
«Московская газета». 1912. 21 мая.
Печатается по: Писатели и критики: И.А. Бунин протестует
против обвинения его в «барской» точке зрения на деревню// Мос-
ковская газета. 1912. № 191. 21 мая. С. 2.
’Цитата из стихотворения Гете «Herbst» («Осень»), входящего
в цикл «Vier Jahreszeiten» («Четыре времени года»).
2 Неточная цитата из работы Белинского «Сочинения Алексан-
дра Пушкина. Статья пятая» (Белинский В. Г. Собрание сочине-
ний: В 9 т. Т. 6. М., 1981. С. 252).
3В письме А. Черемнову от 30 мая 1912 г. Бунин называет воз-
мутившего его критика, чья статья появилась незадолго до публи-
куемой здесь газетной заметки: «Запуган я критиками. Есть милос-
тивые, но есть и свирепые: начинают во здравие: “дивно, красочно,
сильно...” и т.д. и т.д. А в конце: “а все-таки барин, погромами за-
пуган...” Больше всех, кажется, Амфитеатров старается: на днях
написал в “Одесских новостях”, что я “головой выше и Горького,
и Андреева, и Куприна”, но... но совсем не имею любви. Вот и уго-
ди тут» (См. т. 14 наст, изд., с. 146).
В статье, упоминаемой Буниным, Амфитеатров писал по пово-
ду рассказа «Веселый двор»: «Во всех толстейших двух томах пол-
ного собрания сочинений Засодимского не наберется столько ху-
дожественного блеска, виртуозной образности, тонкой проница-
тельной наблюдательности деталей, как на одной странице И.А.
Бунина. Но — читаю Засодимского, слышу о народе от человека
из народа, читаю Бунина — барин стоит где-то сбоку от народа,
присматривается к нему внимательно, с научным любопытством,
чужими, часто брезгливыми, насилующими себя во имя “долга”
глазами, пишет наблюденное в книжку... и все, может быть, и прав-
да, но — не тепло душе от правды его. И не потому, что она —
“может быть, обух для тебя”, а потому что — “то же бы ты слово,
да не так бы молвил!”.
Вон — в первой книжке нового журнала «Заветы» рядом напе-
чатаны деревенские рассказы И. А. Бунина и начинающего моло-
дого автора И. Вольного. В обоих правда, и как будто одна и та же
правда. Но, когда вы читаете неумелого и неуклюжего, плохо прав-
ленного Ивана Вольного, вы чувствуете, что захватил вас и душит
мукою своею страшный человеческий документ, что автор имеет
470
Примечания
возможность и право писать свою правду именно так грубо и буд-
то обухом колотя, потому что каждое слово его своим хребтом куп-
лено и выношено, каждый эпизод потоками трудового пота и жар-
кою сердечною кровью облит. <...> Правда же г. Бунина — правда
писателя, спокойно прочитавшего несколько “человеческих доку-
ментов” и спокойно же и щегольски извлекающего из них несрав-
ненно умелою рукою обобщения и типы — “возведения в перл со-
здания”. <...> эстетической любви к отчизне г. Бунин далеко не
чужд, напротив, может быть, его артистическая натура, по преиму-
ществу, соткана из нее. Но той — первой — демократической люб-
ви печали и гнева — нет в нем ни капельки, и потому-то он, когда
виртуозно пишет деревню, холоден... нет, даже не холоден, потому
что до совершенного холода та, первая, любовь его не допускает, —
а чуть тепел: “ни холоден, ни горяч... о, если бы ты был холоден
или горяч!..” И г. Бунин отлично знает этот пробел в своей литера-
турной силе и иногда, напрягая свои виртуозные средства, старает-
ся искусственно достигнуть недостающей ему беспокойной любви
печали и гнева. Но выходит из этих покушений только тот резуль-
тат, что он “в спокойном духе горячится”, и тогда теряет присущее
ему обаяние искренности... <...> Бунин — один из всех их <т.е. Горь-
кого, Куприна, Андреева. — Ред. > — почти не может быть совер-
шенно плох: как образец ровной виртуозной силы, он головою выше
всех названных» (Амфитеатров А.В. Записная книжка // Одесские
новости. 1912. № 8724. 19 мая. С. 2).
4 Особенно возмутил Бунина цикл статей В. Муйжеля, озаглав-
ленный «На господском положении», в котором тот сопоставлял
«Деревню» с «Нашим преступлением» И. Родионова и, в частно-
сти, писал: «Прежде всего, книга эта ошибочно называется “Дерев-
ней”. Деревни, в прямом и точном значении этого слова, тут нет.
Нет ее внутренней, — боюсь сказать, что нет и внешней даже, —
жизни, нет характера ее своеобразных взаимоотношений, — есть
только отношение ее и к ней мира внешнего, недеревенского... <...>
И не мчался ли другой <т.е. Бунин. — Ред. > в сверкающих элект-
рическим светом вагонах экспресса по Курской или Орловской гу-
б<ерниям> <...> Он не был в деревне. Не из приема письма, где все
проходит сквозь призму двух мещан — лавочника Тихона и его
брата Кузьмы, это видно, а из того, что в книге, названной авто-
ром “Деревней”, нет деревни, нет ее сложных, глубоких взаимоот-
ношений, нет корня, которым так глубоко и прочно сидит она в
земле. Есть внешность деревни — мужики, бабы, избы, ребята, гуси,
471
И. А. Бунин
лошади, дорога, станция, гулянья, базары — все, что можно ви-
деть, не вылезая из тарантаса, смотреть, запоминать зрительной
памятью художника-красочника. <...> Как в кинематографе — чет-
ко, ясно, до иллюзии живо и до безнадежности плоско, нарисован-
но — проходят перед читателем все эти избы, гуси, деревни, мужи-
ки, похожие на Некрасова, девочки с ребятами на руках... И даже
самая драма деревенская — не общественная, не характерная для
деревенских взаимоотношений, простая семейная, жены, отравившей
мужа, — таинственная драма, в которую не смог, а, может быть, про-
сто “по господскому положению” не захотел заглянуть Бунин —
проходит перед читателем так же красочно и так же плоско, кине-
матографически, как и все...
Это номер “Пате-журнала”, посвященный деревне. Чрезвычай-
но много внешности — характерной, типичной, яркой — и ни ма-
лейшего углубления, ни малейшего любопытства к внутренним
причинам, обусловившим и мужика в разорванной на ленты руба-
хе, и трагически-загадочную Молодую, и таинственно равнодуш-
ного, спокойно озлобленного Серого.
“На господском положении”, вот чем объясняется то странное
обстоятельство, что два, стоящие на противоположных сторонах,
человека оказались стоящими рядом. <...> Вам <т.е. Бунину и Ро-
дионову. — Ред.> неинтересно это, ибо не вашими выхоленными
господскими руками, с отточенными розовыми ногтями, разбирать
кровавую ткань внутренней мужицкой жизни. <...> Он <Бунин. —
Ред. > стал присматриваться — правда, из окна вагона — и увидел,
а увидев, брезгливо сморщился и с негодованием и тоской (спаси-
бо, что хоть с тоской, а не так, как Родионов — со злостью) отвер-
нулся, махнув рукой на всех, кто хочет видеть в мужике человека,
как он сам.
И не в этой ли тоске, несомненной в книге Бунина, разгадка
сравнительно слабого успеха его книги в сравнении с книгой Роди-
онова?» (Муйжель В. В. Деревенские заметки: «На господском по-
ложении”//Живое слово. 1911. № 10. 9 мая. С. 1; № 11. 16 мая. С. 2).
5 См. примеч. 20 к п. 6.
472
Примечания
И
«Южная мысль». 1912. 6 сентября.
Печатается по: Т. <Тамарин А.А. (?)> У академика Бунина: Бе-
седа И Южная мысль. 1912. № 307. 6 сентября. С. 5.
Данное интервью появилось в преддверии празднования 25-ле-
тия литературной деятельности Бунина.
1 Почти так же отзывался Бунин о современной литературе уже
в конце 1910 г.: «Одно лишь с несомненной и чрезвычайной яснос-
тью вырисовывается, — это резкий поворот симпатий как литера-
турных, так и читательских кругов в сторону реализма» (А. Ар.
<Аренберг А.А. > У И.А. Бунина //Одесские новости. 1910. № 8294.
15 декабря. С. 2; см. т. 13 наст, изд., с. 16). Однако уже скоро, когда
Бунину станет ясно, что «застой» в литературе кончился, о новых
литературных течениях и писателях он будет говорить гораздо ме-
нее спокойно.
2 Бунин писал Горькому 6 июля 1912 г.: «Прочих литературных
новостей могу сообщить Вам мало: про Андреева ни слуху ни духу,
хотя, верно, пишет он тайком что-нибудь <...> Где Куприн? Не на
Капри ли сохраняется? Мария Федоровна писала, что был слух,
будто он на Капри едет. Прочитал я недавно 7-й том его — очень
уж легко читается» (См. т. 11 наст, изд., с. 386).
Куприн проводил весну и лето 1912 г. в Западной Европе (Фран-
ция, Италия) и в это время фактически не печатался. А премьеры пьес
Андреева «Екатерина Ивановна» и «Профессор Сторицын», вызвав-
шие бурную дискуссию в печати, состоялись лишь в конце 1912 г.
3 Около 18 августа 1912 г. Горький извещал Бунина о работе
над повестью “Большая любовь”, которую он собирался посвятить
ему (См. т. 11 наст, изд., с. 392 и следующее письмо Горького Буни-
ну: там же, с. 395). Задуманная как продолжение цикла произведе-
ний об окуровщине повесть «Большая любовь», отрывки из кото-
рой печатались в разных периодических изданиях в 1912—1913 гг.,
не была закончена Горьким.
4 Об этом см. также в интервью, которое Бунин в тот же день дал
сотруднику «Одесских новостей» (А. <Аренберг А.А. ?> У И. А. Буни-
на//Одесские новости. 1912. № 8816. 6 сентября. С. 3; т. 13 наст, изд., с.
23). Ср. в этой связи письмо Горького Бунину около 18 августа 1912 г.:
«Нездоровье мое, понемножку, откашливается, был серьезный брон-
хит, штука для моих легких вредная» (См. т. 11 наст, изд., с. 392).
473
И. А. Бунин
5 Подробнее см. п. 9.
6 Впоследствии большинство членов петербургского «Издатель-
ского товарищества писателей» перешли в московское издательство,
что окончательно подорвало петербургское предприятие, ликви-
дированное в 1914 г. Бунин писал А. Черемнову 30 мая 1912г.: «Ду-
маю, что в Питере дело пропало, там только перессорились все и
никто из писателей не внес ни единой копейки. А в Москве, дай Бог
не сглазить, дело стоит прочно: и деньги есть, и организация со-
лидная» (См. т. 14 наст, изд., с. 146 ).
7 Вересаев был председателем правления и редактором нового
издательства с 1912 по 1914 г. У Бунина за это время не раз возни-
кали острые столкновения с ним. Под редакцией Бунина, занимав-
шего эту должность в 1914 г., «Книгоиздательство писателей в
Москве» выпустило несколько книг и четвертый сборник «Слово».
8 Ср. воспоминания Н. Телешова: «Начиная с 1909 года, харак-
тер “Сред” коренным образом изменился. Собираться стали уже
не у меня и не в частных квартирах товарищей, а в Литературно-
художественном кружке, на Большой Дмитровке <...> Здесь было
отведено “Среде” хорошее помещение. Во главе этих собраний стал
Юлий Бунин. В первую же зиму число участников настолько вы-
росло благодаря молодым поэтам и молодым писателям, что боль-
шой запасный зал кружка еле вмещал желающих. <...> Старой “Сре-
ды”, в сущности, уже более не существовало. Жива была новая, или
молодая, “Среда”, многочисленная, деятельная, в которой старые
основатели “Сред” бывали скорее как гости» ( Телешов Н. Записки
писателя. С. 57, 60).
9 Празднование 25-летнего юбилея литературной деятельности
Бунина в октябре 1912 г. в Москве, широко освещавшееся цент-
ральной и провинциальной прессой, продолжалось несколько дней.
10 Сведения о том, что Бунин приступает к работе над повестью
или романом из жизни интеллигенции, проникали в печать с 1910 г.
Будущая повесть (или роман) об интеллигенции мыслилась Буни-
ным как третья и завершающая часть, после «Деревни» и «Суходо-
ла», трилогии о современной России, изображающей крестьянство,
дворянство и интеллигенцию. Третья часть этой трилогии, однако,
так и не была написана.
11 В печати стихотворения Бунина этого периода появились с
авторской датировкой между 23 июля и 24 августа 1912 г.
12 Возможно, имеется в виду стихотворение «Потомки проро-
ка», написанное в августе 1912 г.
474
Примечания
13 Неясно, какие стихотворения о Цейлоне, написанные летом
1912 г., Бунин имеет в виду. Стихотворение и стихотворный цикл,
озаглавленные Буниным «Цейлон», появились лишь в 1915—1916
гг. (Вестник Европы.1915. № 12; 1916. № 10).
12
«Одесский листок». 1912. 6 сентября.
Пе чатается по: Аз <3елюк О.Г. > Наши беседы: У академика
И. А. Бунина И Одесский листок. 1912. № 207. 6 сентября. С. 2.
1 Домашним учителем в доме Буниных был Николай Осипович
(Иосифович) Ромашков, послуживший прототипом Баскакова в
«Жизни Арсеньева». В письме А. Коринфскому 1895 г. Бунин под-
робно останавливается на характеристике своего домашнего учи-
теля (См. т. 10 наст, изд., с. 231).
2 «Родина» — еженедельный журнал, издававшийся с 1879 по
1917 г. в Санкт-Петербурге. Бунин печатался в нем в 1887—1888 гг.
3 Первым напечатанным произведением Бунина было стихотво-
рение «Над могилой С.Я. Надсона», опубликованное в феврале 1887
г. в журнале «Родина» (Родина. 1887. № 8. 22 февраля). Сам Бунин,
однако, начиная еще с 1895 г., указывал, что его литературный де-
бют состоялся в мае 1887 г., т.е. отсылал к стихотворению «Дере-
венский нищий», опубликованному в том же журнале три месяца
спустя (Родина. 1887. № 20. 17 мая).
4 Дебютировал Бунин в «Книжках “Недели”» (журнал выходил
с 1878 по 1902 г. под разными названиями в Санкт-Петербурге, с
1885 по 1901 г. — литературное приложение к еженедельной газете
«Неделя») в сентябре 1888 г. тремя стихотворениями: «За днями
серыми и темными ночами...», «Когда вечернею порою...» и «Про-
сти мне, милый друг!.. Те скорбные мгновенья...» (Книжки «Неде-
ли». 1888. № 9).
См. и характеристику, данную «Книжкам “Недели”» Буниным
в 1898 г. в газете «Южное обозрение» (Чубаров И. <Бунин И. А. >
Литературный дневник: <Рец. на: Книжки «Недели». 1898. № 9> И
Южное обозрение. 1898. № 594. 24 сентября. С. 2; См. т. 11 наст,
изд., с. 226).
5Гайдебуров Павел Александрович (1841—1893) — редактор
«Недели» и «Книжек «Недели”» с 1876 г. О Гайдебурове Бунин вспо-
минал впоследствии всегда очень тепло: «Я послал стихи в “Неде-
475
И. А. Бунин
лю” и никогда не забуду того восторга и радости, с которыми я
читал одобрительные письма покойного П.А. Гайдебурова, отнес-
шегося ко мне с отеческой заботливостью и сердечностью» (См.
т. 11 наст, изд., с. 232).
6 Бунин дебютировал в «Северном вестнике» в 1889 г. (СПб.,
1885—1898) стихотворением «Далеко на море...» (Северный вест-
ник. 1889. №7. Отд. 1.С. 88).
7 Бунин дебютировал в «Вестнике Европы» (СПб., 1866—1918) в
1893 г. стихотворным циклом «Песни о весне»: <1. Свежеют с каж-
дым днем и молодеют сосны...; II. Бушует полая вода...; III. Дого-
рел апрельский поздний вечер...; IV. То разрастаясь, то невнятно...;
V. Еще от дома на дворе...> (Вестник Европы. 1893. № 7. С. 362—365).
8 «Русское богатство» — журнал народнического направления,
издававшийся с1879 по 1918 г. в Санкт-Петербурге. См. характери-
стику, данную Буниным «Русскому богатству» в 1898 г. в газете
«Южное обозрение» (Чубаров И. <Бунин И. А. > Литературный
дневник: <Рец. на: Русское богатство. 1898. № 9> И Южное обозре-
ние. 1898. № 624. 26 октября. С. 3; см. т. 10 наст, изд., с. 227).
С переходом в журнал «Новое слово» (см. примеч. 2 к п. 15)
сотрудничество Бунина в «Русском богатстве» стало эпизодичес-
ким, а впоследствии отношение писателя к журналу сделалось рез-
ко отрицательным. Ср., например, высказывание Бунина, записан-
ное его племянником в 1911 г.: «И<ван> А<лексеевич> лег на ди-
ван просматривать новую книжку журнала “Русск<ое> богатство”.
Он сказал, что читать здесь нечего и все так плохо, что читать со-
вершенно невозможно. <...> Ни в одном журнале нет такой серой
и скучной беллетристики, как в “Русском богатстве”. И этот серый
тон придали журналу Михайловский и Короленко. <...> В сущнос-
ти говоря, он и Мих<айловский> погубили журнал тем, что прида-
ли ему слишком определенную политическую народническую фи-
зиономию. Все эти разговоры о каком-то самобытном пути, по ко-
торому Р<оссия> пойдет в отличие от европейского Запада, все эти
разговоры об исконных мужицких началах и о том, что мужичок
скажет какое-то свое последнее мудрое слово — в то время, когда
мир бешено мечется вперед по пути развития техники — все это
чепуха, которая только тормозит дело.
Писатель, дорожащий своей карьерой и оригинальностью, сюда
уже не идет, потому что это значит погубить себя навеки. В конце
концов и Г<орький> сделает то же со сборниками 3<нания> (да и
сделал уже), их вот-вот перестанут читать. <...> Главная беда жур-
476
Примечания
нала — это его провинциализм. Т<олстой> и Д<остоевский> не
даром боролись с 4<ернышевским> и Д<обролюбовым> за направ-
ление “Сов<ременника>”, отстаивая его от окончательного обру-
сения и провинциализма. В этом их большая заслуга. Я всегда твер-
жу шекспировское: “Недалеко ушла от глупости домоседская муд-
рость”. Если бы не они<,> наша литература давно бы преврати-
лась в мелкую, жалкую, чисто местную литературу» (ОГЛМТ.
Ф. 14. № 7456/1 оф. Л. 14, 16).
9 Рассказ, позднее названный Буниным «Танька» (в журналь-
ной редакции героиню звали Настька) был напечатан под заглави-
ем «Деревенский эскиз» в четвертом номере за 1893 г. (С. 1 — 13).
10 Истоки увлечения Бунина народничеством следует, несомнен-
но, искать в постоянном общении с братом Юлием, бывшим ак-
тивным деятелем «Черного передела». С появлением в печати «Де-
ревенского эскиза» Бунин, как прозаик, выступал почти исключи-
тельно в изданиях народнического направления: сначала в «Рус-
ском богатстве», затем в «Новом слове».
11 В воспоминаниях об этом времени Ю. Бунин пишет: «Мы,
представители “третьего элемента”, с особой энергией отдались
земской работе, стараясь проводить ее в духе народнических идеа-
лов, которым большинство из нас служило в молодости. Без пре-
увеличения могу сказать, что в те годы не только земская, но и по-
чти вся общественная жизнь Полтавы направлялась земским “тре-
тьим элементом”. По нашей инициативе была открыта публичная
библиотека, учреждено общество содействия физическому воспи-
танию, при нашем участии велись народные чтения и публичные
лекции, создалось потребительское общество и т.д. В течение 1894—
95 гг. <...> в наших руках были “Полтавские губернские ведомос-
ти”, которые мы вели в очень прогрессивном духе (через год их у
нас, впрочем, отняли). Затем мы стали во главе вновь возникшей
тогда газеты «Хуторянин». Усилиями “третьего элемента” в Пол-
таве было положено начало народному дому и памятнику Котля-
ревскому. Наконец, был организован так называемый «Интелли-
гентный клуб», существовавший, конечно, неофициально.
<...>Идейная жизнь в описываемое мною время была также
полна интереса в Полтаве. В ней жили наиболее видные “толсто-
вцы” (Файнерман, братья Алехины и др.). С середины 90-х годов
как во всей России, так и у нас, в Полтаве, начало получать широ-
кое распространение марксистское направление. Вместе с тем рос-
ло и крепло “украинофильство”, игравшее в Малороссии большую
477
И. А. Бунин
роль. Полтавские “украинцы” завели тогда сношения со многими
местностями, в том числе и с Галицией.
К сказанному надо добавить, что мы, представители “третьего
элемента”, жили дружной семьей, руководствовались в своих про-
фессиональных и общественных работах началами коллегиально-
сти и товарищества. Со многими из моих тогдашних сослуживцев
у меня до сих пор сохранились дружеские и сердечные отношения»
(“Третий элемент” в земстве 90-х годов: Воспоминания Ю.А. Буни-
на//Заря. 1914. №1. 5 января. С. 17).
12 Бунин говорит о трех продолжительных заграничных путе-
шествиях в 1907, 1910 и 1910—1911 гг.
13 Бунин дважды был награжден половинной Пушкинской пре-
мией Академии наук: в 1903 г. за сборник «Листопад» и перевод
«Песни о Гайавате», совместно с П. И. Вейнбергом, и в 1909 г. за
третий и четвертый тома Собрания сочинений, совместно с А.И.
Куприным.
14 Бунин был избран в почетные академики по разряду изящной
словесности 1 ноября 1909 г., одновременно с Н.Н. Златовратским.
15 О юношеском увлечении Лермонтовым, нашедшем впослед-
ствии отражение и в «Жизни Арсеньева», Бунин сам писал в «Ав-
тобиографической заметке» для «Русской литературы XX века»
С. Венгерова: «Писал я в отрочестве сперва легко, так как подра-
жал то одному, то другому, — больше всего Лермонтову, отчасти Пуш-
кину, которому подражал даже в почерке» (См т. 1 наст, изд., с. 14).
16 Особый интерес представляет комментарий Бунина к извест-
ной оценке творчества Шекспира Л. Толстым: «Вот он <Толстой. —
Ред> иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня... Отче-
го хвалит? Оттого, что он смотрит на нас, как на детей, которые,
подражая взрослым, тоже делают то то, то другое вроде взрослых:
воюют, путешествуют, строят дома, могут и писать, издавать жур-
налы... Наши повести, рассказы, романы для него именно такие
детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и
на Мопассана, и на Семенова. Вот Шекспир — другое дело. Это
уже взрослый, и он уже раздражает его, пишет все не так, как надо,
не по-толстовски...» (Бунин И. Публицистика. С. 382).
17 Сложным было отношение писателя к творчеству Гоголя.
Известно множество его резко отрицательных высказываний о Го-
голе (см., например: Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 343,
346; Устами Буниных. Т. 3. С. 132, 171). Однако влияние Гоголя
отчетливо прослеживается в его юношеских очерках из деревенс-
478
Примечания
кой жизни. Впоследствии в «Жизни Арсеньева» Бунин писал о вос-
хищении «Старосветскими помещиками» и «Страшной местью».
18 Это, пожалуй, единственный случай, когда Бунин говорит о
своем юношеском увлечении Достоевским, отрицательное отноше-
ние к которому широко известно и подчеркивается самим писате-
лем также в публикуемом интервью. С приближением драматичес-
ких событий русской истории интерес Бунина к Достоевскому воз-
растал, что нашло свое отражение в рассказе «Петлистые уши» и
во множестве статей эмигрантского периода, неотъемлемым ком-
понентом которых стала ссылка на «Бесов». Достоевский, по про-
ницательному замечанию Ю. Лотмана, «мешал» Бунину, был «чу-
ж<им> дом<ом> на своей земле» (Лотман Ю.М. Два устных рас-
сказа Бунина: (К проблеме «Бунин и Достоевский») И Лотман Ю. М.
Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. Таллинн, 1993. С. 172).
19 «Одиссею» Гомера Бунин неоднократно упоминал среди пер-
вых прочитанных им книг, подвинувших его к собственным твор-
ческим опытам: «Чтение английских поэтов, а потом Гомера (в пе-
реводе) пробудили во мне в эту пору страсть к стихотворству» (см.:
т. 12 наст, изд., с. 21).
20 Изучение сохранившихся тетрадей с юношескими стихотвор-
ными опытами Бунина показывает хронологическую последова-
тельность смены увлечений Лермонтовым и Пушкиным (см. под-
робнее: Динесман Т.Г. По страницам ранних поэтических тетрадей
Бунина//Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 127—136).
21 Бунин интересовался «Гамлетом» настолько серьезно, что не
раз собирался перевести эту пьесу Шекспира. В 1908 г. Бунин об-
ратился к Станиславскому: «В газетах много пишут о том, что
Художественный театр задумывает ставить Шекспира. Если в этом
есть хотя доля правды, будьте добры иметь меня в виду как пере-
водчика. ..»(На родной земле: Литературно-художественный сбор-
ник. Орел, 1958. С. 306; ответ Станиславского см.: Литературное
наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 461). Племянник Бунина записал:
«“Гамлет”: И<ван> А<лексеевич> очень любил это произведение
Ш<експира>. Он не говорил, что собирается перевести эту вещь,
но потому, что — на длительном протяжении времени — он, вид-
но было, думал о ней, иногда покупал книги о Г<амлете> и чи-
тал, мне казалось, что он хочет ближе подойти к этой пьесе и,
м<ожет> б<ыть>, даже перевести ее на р<усский> язык» (ОГЛМТ.
Ф. 14. №9076 оф. Л. 8).
479
И. А. Бунин
22 Сам Бунин относил начало своего увлечения Флобером, со-
хранившееся до старости, к первой половине 1890-х гг. (см. «Авто-
биографическую заметку», т. 1 наст, изд., с. 16). Б. Зайцев свиде-
тельствует, что Бунин собирался сделать перевод «Искушения св.
Антония» (выполненный впоследствии самим Зайцевым) для но-
вого собрания сочинений Флобера, но потом отказался (см.: Зай-
цев Б. Собр. соч. Т. 9. С. 341). Ср. и запись Н. Пушешникова: «“Иро-
диада” Флобера. И<ван> А<лексеевич> хотел перевести на р<ус-
ский> язык и даже начинал переводить. Фраза его была тверже,
короче. Но этот слишком близкий к оригиналу язык вызывал в нем
сомнения<,> по видимому чего-то не хватало в такой передаче. В
конце концов он бросил переводить. ”Я чувствую, что лучше сде-
лать (чем Тургенев) нельзя”» (ОГЛМТ. Ф. 14. № 9076 оф. Л. 9 об.).
23 Этот перечень бунинских литературных кумиров, который
остается фактически неизменным до конца жизни писателя, инте-
ресен тем, что в нем отсутствуют современники. Заслуживает вни-
мания, что в эмиграции эти же имена появляются почти в таком же
составе еще раз; при этом Бунин считал, что этот ряд имен имеет
свое продолжение и завершение в нем самом: «И никому-то даже и
в голову не пришло задаться вопросом, право, довольно серьез-
ным и сложным: да почему же это были (или, по крайности, каза-
лись, именовались) “реакционерами” Гете, Шиллер, Андре Шенье,
Вальтер Скотт, Диккенс, Тэн, Флобер, Мопассан, Державин, Ба-
тюшков, Жуковский, Карамзин, Пушкин, Гоголь, Аксаковы, Ки-
реевские, Тютчев, Фет, Майков, Достоевский, Лесков, гр. А. К.
Толстой, Л. Толстой, Гончаров, Писемский, Островский, Ключев-
ский, даже и Тургенев, не раз не угождавший “молодежи” — и по-
чему так высоко превознесены были Чернышевский со своим ро-
маном, Омулевский, Златовратский, Засодимский, Надсон, Коро-
ленко, Скиталец, Горький?» (Бунин И. Публицистика. С. 146—147).
Бунин сам ответил на этот вопрос в другой статье: «А воспомина-
ние, — употребляю это слово, конечно, не в будничном смысле, —
живущее в крови, тайно связующее нас с десятками и сотнями по-
колений наших отцов, живших, а не только существовавших, вос-
поминание это, религиозно звучащее во всем нашем существе, и
есть поэзия, священнейшее наследие наше, и оно-то и делает по-
этов, сновидцев, священнослужителей слова, приобщающих нас к
великой церкви живших и умерших. Оттого-то так часто и бывают
истинные поэты так называемыми “консерваторами”, то есть хра-
нителями, приверженцами прошлого. Оттого-то и рождает их толь-
ко быт, вино старое. И оттого-то так и священны для них тради-
480
Примечания
ции, и оттого-то они и враги насильственных ломок священно рас-
тущего древа жизни» (Бунин И. Публицистика. С. 168—169).
24 См. примеч. 22 к п. 6.
2512 августа 1912 года Бунин записал в дневнике: «С необыкно-
венной легкостью пишу в последнее время стихи. Иногда по не-
сколько стихотворений в один день, почти без помарок» (Устами
Буниных. Т. 1. С. 131). См. также примеч. к 11 п. 11.
26 Весной и летом 1912г. Бунин записывал в своем дневнике соб-
ственные наблюдения и рассказы третьих лиц, которые он впос-
ледствии использовал при написании художественных произведе-
ний (ср., например, «Пыль», «При дороге», «Жертва» (Устами Бу-
ниных. Т. 1.С. 117, 123, 126).
27 Подробнее см. п. 9.
28 «Сказки» Горького (т.е. часть горьковских «Сказок об Ита-
лии») вышли в «Книгоиздательстве писателей в Москве» в ноябре
1912 г. (на титульном листе указан 1913 г.).
29 Имеются в виду сборники «Слово» (Сб. 1—8. М., 1913—1918);
первый сборник, в котором был опубликован рассказ Бунина «При
дороге», вышел, однако, лишь в октябре 1913 г.
13
«Раннее утро». 1912. 20 октября.
Печатается по: Ст. Энъ. Русский академик о войне: Беседа с
И. А. Буниным И Раннее утро. 1912. № 242 (7846). 20 октября. С. 5.
1 Речь идет о начале Первой Балканской войны (1912—1913).
2 Позднее этот цикл публиковался Буниным также и под загла-
вием «Храм солнца».
3 «Восточное амплуа» Федорова, у которого, как и у Бунина, есть
переводы из Саади, сонет «Гробница Рахили» и путевые очерки о
Палестине, со временем заметно раздражало Бунина. Когда Телешов
сообщил Бунину, что Федоров предлагает путевой очерк о Палестине
для сборника «Друкарь», в котором Бунин как раз собирался опубли-
ковать свою «Иудею», он советовал Телешову отказать Федорову:
«верно, плохи эти Вифлеемы и Гробницы — спешная, неискренняя
работа; попроси-ка простой рассказ; и не бойся — в другое место не
отдаст, нету его, этого другого места, хоть и торопит он с ответом»
(Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1. С. 586—587).
481
И. А. Бунин
4Имеются в виду события, предшествовавшие геноциду 1915 г.:
скорее всего, подавление в 1909 г. младотурками волнений в Ада-
не, когда правительственными войсками было убито около 30 000
армян.
5 Сходные оценки содержатся и в «Тени птицы»: «Сколько кра-
сивых, умных и энергичных мужских лиц, особенно среди турок из
простонародья, из провинций, с берегов моря! Сколько гордых и
приветливых глаз!»
14
«Вечерние известия газеты “Коммерсант” ». 1912. 26 октября.
Печатается по: И. Бунин о театре: Из бесед И Вечерние известия
газеты «Коммерсант». 1912. № 21. 26 октября. С. 3.
Данная заметка повторяет в сжатом виде более пространное
интервью Бунина, помещенное в журнале «Рампа и жизнь» (Ю. С.
<Соболев Ю.В. > У И. А. Бунина И Рампа и жизнь. 1912. № 44. 28
октября. С. 5; см. т. 13 наст, изд., с. 24), местами дословно совпадая
с ним, и отражает, скорее всего, одну и ту же беседу Бунина с раз-
ными лицами. Публикация газетной заметки обусловлена тем, что
она появилась раньше журнального интервью и, следовательно, не
может быть кратким изложением уже появившегося в печати тек-
ста, что являлось распространенной практикой в дореволюцион-
ной журналистике.
1 Подробнее см. п. 16.
2 Бунин намекает на символистские теории драмы, в первую оче-
редь на терминологию В. Иванова, который стремился посредством
обновления античной трагедии создать новое синкретическое искус-
ство, способное вернуть театру его изначальную религиозно-преоб-
разовательную функцию. Ср.: «Театр должен окончательно раскрыть
свою динамическую сущность; итак, он должен перестать быть “те-
атром” в смысле только “зрелища”. <...> Мы хотим собираться, что-
бы творить — “деять” — соборно, а не созерцать только <...> До-
вольно лицедейства, мы хотим действа. Толпа зрителей должна слить-
ся в хоровое тело, подобное мистической общине стародавних
“оргий” и “мистерий”» (Иванов В.И. Предчувствия и предвестия:
Новая органическая эпоха и театр будущего И Иванов В.И. Родное и
вселенское. М.: Республика, 1994. С. 44).
482
Примечания
3 Говоря о «нарочитой погоне за стилизацией», Бунин, судя по
контексту, отсылает в первую очередь к драматургии таких авто-
ров, как Ф. Сологуб, М. Кузмин, А. Ремизов, Г. Чулков, В. Иванов.
4 Театр Макса Рейнгардта <Гольдмана> гастролировал в Одес-
се с пьесой Софокла «Царь Эдип» в обработке Гуго фон Гофман-
сталя с 14 по 18 апреля 1912 г.
5 Бунин, по-видимому, неоднократно приступал к написанию
драмы еще в начале своей писательской карьеры (см.: Бунин И. Пись-
ма 1885—1904. С. 36, 318, 411); рукописи, однако, не сохранились.
В интервью, помещенном в журнале «Рампа и жизнь», более
подробно говорится о замысле писателя (См т. 13 наст, изд., с. 24).
15
«Раннее утро». 1912. 4 ноября.
Печатается по: Из воспоминаний И Раннее утро. 1912. № 255
(7859). 4 ноября. С. 4.
Прощальные слова Бунина о Д. Н. Мамине-Сибиряке, скончав-
шемся 2 ноября 1912г., напечатаны в день похорон писателя.
В. Вересаев в своих «Невыдуманных рассказах» так передает
реакцию Бунина на смерть Мамина: «Было это, мне кажется, в конце
1912 или в начале 1913 года. Заседали мы как-то вечером в правле-
нии “Книгоиздательства писателей”. Иван Бунин скучающе про-
сматривал вечернюю газету. Вдруг он с сожалением воскликнул:
— Умер Мамин-Сибиряк!.. А мы как раз собирались избрать
его в почетные академики. Эх, жалко, не поспели! Тяжелая его жизнь
была в последние годы. Утешили бы старика» (Вересаев В.В. Не-
выдуманные рассказы. М., 1968. С. 472).
1 Бунин, неизменный сотрудник «Мира Божьего» (СПб., 1892—
1906), переименованного после закрытия в 1906 г. в «Современный
мир» (СПб., 1906—1918), дебютировал на страницах журнала сти-
хотворением «Жизнь увлекает пошлостью дневной...» (Мир божий.
1892. №7. Отд. I. С. 115).
2 Бунин и Мамин-Сибиряк сотрудничали в «Новом слове» в
1895—1897 гг., когда издателем его была О. Н. Попова и журнал
придерживался народнического направления.
3 Здесь, вероятно, неточно цитируется один из многочисленных
газетных некрологов на смерть Д. Н. Мамина-Сибиряка, в кото-
483
И. А. Бунин
рых описывалось празднование сорокалетия литературной деятель-
ности писателя 26 октября 1912 г., происходившее за неделю до его
смерти. Одновременно в Москве отмечалось 25-летие литератур-
ной деятельности Бунина, Мамин-Сибиряк направил ему поздра-
вительную телеграмму: «Мамин-Сибиряк приветствует милейше-
го Ивана Алексеевича, с горячими пожеланиями счастья, дальней-
ших успехов на литературном поприще» (цит. по: Литературное
наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 482).
Чествование проходило на квартире у Мамина-Сибиряка в
Петербурге, поздравления писатель принимал в полузабытьи: «От-
меченный ровно неделю назад юбилей Д. Н. Мамина-Сибиряка был
репетицией похорон. Кто знал действительное положение его, тот
знал, что этим юбилейным статьям суждено сыграть роль некроло-
га. <...> Не могло быть юбилея печальнее. Мы расходились с него,
как расходятся с похорон. <...> Боже мой, и это был юбиляр! На
постели с приподнятой головой лежал Мамин — тень прежнего
Мамина — больной старик с большой головой на тонкой, детской
шее, на которой жалко обрисовывались мускулы, судорожно и на-
пряженно двигающий брови, точно он хотел что-то вспомнить и
понять и не мог» (Измайлов А.А. Д. Н. Мамин-Сибиряк И Русское
слово. 1912. № 254. 3 ноября. С. 3).
16
«Южная мысль». 1913. 31 мая.
Печатается по: Не «прощайте», а «до свидания»: (Наша анкета
к сегодняшнему последнему спектаклю московского Художествен-
ного театра) И Южная мысль. 1913. № 528. 31 мая. С. 2.
Кроме Бунина, на анкету ответили Е. Щепкин, П. Пильский,
А. Федоров, С. Юшкевич и присяжный поверенный А. Богомолец.
Ответам участников анкеты было предпослано следующее ре-
дакционное вступление: «Великое и значительное всегда поднима-
ет вокруг себя кипение умов и страстей. Не волнует и не интригует
лишь будничное и привычное, что изо дня в день повторяется, на
чем почиют рутина и тоска, скука и бездарность. И разумеется,
московский “Художественный театр” должен был всколыхнуть те-
атральную Одессу. Уж давно она не проявляла такого жгучего ин-
тереса к театру, как в эти дни спектаклей “художественников”. Нам
казалось, что для театра, для подлинного драматического театра,
484
Примечания
она умерла, отданная на растерзание закройщикам “хорошо сши-
тых фраков” и кинозрелищам. Но приехал театр-художник, вдох-
новенный искатель преображенной красоты — и все вокруг него
ожило и засветилось праздничными огнями. Не спорим, не всех
обратил он в свою веру и не все сразу прониклись величавостью и
красотой его искусства. Одни были подготовлены, чтобы принять
его восторженно; другие — чтобы признать его с оговорками. Но
огромное большинство с каждым спектаклем все более вовлекалось
в круг красных чарований этого театра, пленялось его фантазией и
достижениями, влюблялось в его актеров и режиссеров, словом,
почувствовало и оценило всю силу его и все величие его созданий.
Что “художественники” покорили Одессу — это надо признать. Но,
покорив ее, они в то же время заставили ее разобраться в той массе
новых и захватывающих впечатлений, какую они оставили нам
рядом выдающихся постановок».
1 Наиболее последовательно эта точка зрения была высказана
позднее С. Мамонтовым в лекции по поводу постановки «Мысли»
Л. Андреева Художественным театром: «Ведь театр Немировича и
Станиславского бесспорно сыграл громадную, решающую роль в
истории русской сцены. Он уловил и облек в плоть и кровь неуло-
вимые полутона чеховской поэзии. В трилогии Алексея Толстого
он смело отверг общепринятый боярский трафарет — внес новое
толкование и вдохнул живую душу в наших тяжеловесных пред-
ков, одетых в парчовые ферязи и шитые мурмолки. С творческим
провидением он перенес к нам живые души героев скандинавского
великана Ибсена.
При создании всех этих постановок работники театра еще го-
рели священным огнем, еще стремились вложить в пьесу свою ин-
дивидуальную творческую окраску, еще не умели учитывать с хо-
лодным рассудком, что и на 169-м представлении той же вещи вер-
но заученная интонация произведет на загипнотизированную тол-
пу достодолжное действие.
Натуралистические мелочи в виде запечных сверчков, коптя-
щих ламп, скрипящих блоков существовали и тогда, но служили
только вспомогательными аксессуарами, а не центральными трю-
ками целой картины.
Загробные видения на фоне черного бархата, ядовитые кобры
в стеклянных ящиках, монументальные клетки с издыхающими
обезьянами появились уже гораздо позднее, когда температура
485
И. А. Бунин
творческого горения понизилась и стала завоевывать права граж-
данства система битья по нервам.
Перемену в физиономии Художественного театра можно объяс-
нить очень просто. В силу чисто материальных условий театру при-
ходится больше зарабатывать, чем творить. Ведь при большом чис-
ленном составе сценических работников и только двух или трех
новых постановках в год, на долю каждого из них достается очень
мало минут настоящего художественного творчества и пережива-
ний. Приходится им довольствоваться чисто механической рабо-
той: изображать в сотый и двухсотый раз одно и то же лицо и одно
и то же настроение.
От такой деятельности даже на нервах могут образоваться мо-
золи. Поневоле потянет к ужасающим эффектам, чтобы встряхнуть
монотонность такой творческой работы.
Как это ни грустно, а в душу невольно закрадывается подозре-
ние, что творческие силы Художественного театра иссякают, что
вдохновлявшая его прежде живая художественная душа перенесла
свои заботы в другое место, что театр медленно склоняется к зака-
ту; склоняется потому, что мало любил красоту. Ту самодовлею-
щую красоту, которая породила вечное искусство, без которой не
стоило бы дорожить нашей серой повседневной жизнью» (Мамон-
тов С. С. Л. Андреев и Художественный театр: (Реферат, прочитан-
ный в Москве 18-го апреля) И Театральная газета. 1914. № 17. 27
апреля. С. 4). Бунин присутствовал на этой лекции и принял учас-
тие в прениях.
2 Имеется в виду постановка «Гамлета», осуществленная англича-
нином Гордоном Крэгом (премьера состоялась 23 декабря 1911 г.).
3 Наследники Толстого передали право первой постановки «Жи-
вого трупа» Художественному театру; премьера состоялась 23 сен-
тября 1911 г.
4 Премьера «Пер Гюнта» Г. Ибсена состоялась в Художествен-
ном театре 9 октября 1912 г.
5 Как известно, после провала «Чайки» в 1896 г. в Александрий-
ском театре в Петербурге Художественным театром с огромным
успехом были поставлены все пьесы Чехова: «Чайка» (1898), «Дядя
Ваня» (1899), «Три сестры» (1901) и «Вишневый сад» (1904). Пре-
мьера «Иванова» в Художественном театре состоялась уже после
смерти Чехова, 19 октября 1904 г.
6 Говоря о «всех первых пьесах» Горького, Бунин имеет в виду
постановки «Мещан» и «На дне» в 1902 г. и «Детей солнца» в 1905 г.
486
Примечания
17
«Утро России». 1913. 5 июля.
Печатается по: Возвращается ли М. Горький в Россию? // Утро
России. 1913. № 154. 5 июля. С. 4.
В феврале 1913 г., в связи с объявленной по поводу 300-летия
дома Романовых амнистией лицам, привлекавшимся за «преступ-
ные деяния, учиненные посредством печати», Горький задумался о
возможности вернуться в Россию. Однако уголовное дело, возбуж-
денное против него за напечатание романа «Мать», не попало под
амнистию.
Возникавшие слухи о возможном возвращении Горького в Рос-
сию сразу же попадали в печать. Бунин высказывался по этому воп-
росу в газетном интервью после возвращения с острова Капри, где
он провел зиму 1912/13 г. (см. : Влад. К. Да здравствует жизнь! (Бе-
седа с И.А. Буниным) // Вечерние известия. 1913. № 172. 4 мая. С. 3;
т. 9 наст, изд., с. 472).
Приняв решение вернуться на родину, Горький сообщал о сво-
ем намерении в частных письмах лишь близким лицам, не будучи
заинтересованным в преждевременной огласке своих планов и не-
избежном ажиотаже вокруг своей персоны. Уехал Горький в Рос-
сию лишь в самом конце 1913 г. Поэтому появление в газете «Рус-
ские ведомости», дававшей, как правило, только тщательно прове-
ренную информацию, неподписанного сообщения из Рима было для
Горького неприятной неожиданностью: «Рим. Максим Горький в
скором времени уезжает в Россию. На днях писатель подал проше-
ние неаполитанскому консулу о выдаче пропуска через русскую
границу...» (Наш корр. Отъезд Горького в Россию // Русские ведо-
мости. 1913. № 145. 25 июня. С. 3). Скорее всего, автором сообще-
ния является М. А. Осоргин <Ильин>, неизменный штатный кор-
респондент «Русских ведомостей» в Италии с 1908 г. В конце фев-
раля 1913 г. Осоргин специально приезжал к Горькому на Капри в
качестве корреспондента газеты с целью начать с него опрос выда-
ющихся эмигрантов об их отношении к объявленной амнистии.
Горький беседовал с журналистом на эту тему, впоследствии, од-
нако, письменно передал Осоргину убедительную просьбу не упо-
минать его имени в печати. Появление этой заметки, перепечатан-
ной почти во всех российских газетах, вызвало настоящий перепо-
лох, и Горький был вынужден отвечать на многочисленные вопро-
сы своих корреспондентов о достоверности сообщенных сведений.
487
И. А. Бунин
Сам Бунин обратился к Горькому с подобным же вопросами в
письме от 2 июля 1913 г.: «Правда ли, что едете в Россию? Правда
ли, что вы редактор “Просвещения”? <...> Меня осаждают рас-
спросами о Вас» (см: т. 11 наст, изд., с. 403).
1 В феврале 1913 г. Горький взял на себя редактирование бел-
летристического отдела марксистского журнала «Просвещение»,
издававшегося легально в Петербурге до июля 1914 г.
2 22 июня 1913 г. Горький получил от Российского генерально-
го консульства в Неаполе визу на въезд в Россию.
3С мая по сентябрь 1913 г. Бунин снимал дачу под Одессой.
4 Имеется в виду газетная заметка «Телеграмма М. Горького»:
«По поводу сообщения газет о предстоящем будто бы в скором
времени возвращении Максима Горького в Россию редакцией “Ки-
евской мысли” был послан писателю запрос о достоверности этих
сообщений.
Вчера по телеграфу мы получили от Максима Горького с Кап-
ри следующий ответ:
“Как всегда, мне лично ничего не известно. Пешков”» (Киевс-
кая мысль. 1913. № 176. 28 июня. С. 3).
5 Письма Горького к Бунину за 1913 г. не сохранились. В пись-
ме к Клестову от 23 июля 1913 г. Бунин писал: «Конечно, у Горько-
го тоже есть материал для новых томов, и издать их было бы осо-
бенно важно теперь — думаю, что он-таки приедет осенью в Рос-
сию» (Вопросы литературы. 1969. № 7. С. 186).
18
«Южная мысль». 1913. 21 июля.
Печатается по: А. Ард. <Ходоровский А. С. > Писатели на отды-
хе // Южная мысль. 1913. № 571. 21 июля. С. 3.
1 В своих одесских воспоминаниях К. Чуковский пишет: «Док-
тор Георгий Алексеевич Яблочков, тоже приезжий, в пенсне, с ост-
роконечной бородкой, прекраснейший, скромнейший человек, быв-
ший политический ссыльный, приятель Куприна, Бунина и других
литераторов, автор нескольких рассказов и очерков» (Чуковский К.
Собр. соч. Т. 4. С. 529).
2 Впоследствии Бунин изменил свои планы на зиму и 20 декабря
1913 г. с женой и племянником отправился через Германию и Ита-
488
Примечания
лию на Капри, откуда они весной 1914 г. вернулись через Рим, Заг-
реб, Будапешт и Бухарест в Одессу.
3 Начиная с 1910—1911 г. Бунин проводил за границей все зимы
вплоть до начала Первой мировой войны.
4 На Капри Бунин был до этого четырежды: в марте—апреле
1909 г., в апреле—мае 1910 г., с ноября 1911 по февраль 1912 г. и с
ноября 1912 по март 1913 г.
5 Имеется в виду рассказ «При дороге», предназначенный для
первого сборника «Слово».
6 Полное собрание сочинений Бунина в качестве приложения к
журналу «Нива» вышло в 1915 г. в шести томах.
7 Речь идет о книге «Иоанн Рыдалец: Рассказы и стихи 1912—
1913 г.», вышедшей в декабре 1913 г. в «Книгоиздательстве писате-
лей в Москве».
8 Дальше журналист описывает визиты к А. Федорову и Д. Ов-
сянико-Куликовскому.
19
«Русские ведомости». 1913. 10 октября.
Печатается по: Бунин И.А. Письмо в редакцию// Русские ведо-
мости. 1913. № 233. 10 октября. С. 2.
6 октября 1913 г. торжественно отмечался пятидесятилетний
юбилей старейшей русской либеральной газеты «Русские ведомос-
ти». Чествование началось в помещении редакции в 11 часов утра,
в два часа состоялось торжественное заседание в Литературно-ху-
дожественном кружке, где Бунин произнес речь (см. т. 9 наст, изд.,
с. 422—424), а на одиннадцать часов вечера был назначен банкет в
«Славянском базаре», где и произошли описываемые Буниным в
письме в редакцию события. Это письмо было послано Буниным
также и в Академию наук и оглашено на заседании разряда изящ-
ной словесности 12 октября 1913 г.
Инцидент с приставом Строевым вызвал множество откликов
в периодической печати, в том числе и на страницах «Нового Са-
тирикона»:
489
И. А. Бунин
I
Пристава Строева взяв за рукав,
Бунин устроил полемику.
Пристав, глазами в упор засверкав,
Отповедь дал академику.
И, обнаружив чиновничий такт,
В «сферы» потек за содействием,
Квалифицируя названный факт,
Как оскорбление действием.
Что же тут странного? Бунин — поэт,
Имя, талант, эрудиция...
Ну, а у пристава «имени» нет, —
Только: мундир да амбиция!
О, Россиянин! Твой жребий лукав;
Жить на Руси нужно истово.
Ведай: поэту нельзя за рукав
Трогать казенного пристава
II
Меру воздействия вмиг изыскав, —
Гордость должна быть приструнена, —
Пристав поспешно повлек за рукав
«В часть» академика Бунина.
И погрузился печальный поэт
В недра российской полиции,
Ибо — «мундира» на Бунине нет,
Стало быть, нет и «амбиции».
Умер в печати подавленный звук, —
Тихо застыл, как чахоточный...
Ибо — писателя взять за сюртук
Может любой околоточный.
Да, Россиянин! Твой жребий лукав,
Жить на Руси нужно истово...
Ценятся розно — поэта рукав
И такой же у пристава!
(цит. по: Подъем. 1979. № 5. С. 149).
490
Примечания
1 См., например: «На юбилейном банкете “Русских ведомостей”
произошел следующий инцидент с академиком И.А. Буниным.
После того как банкет был закрыт, пристав Строев предложил
публике немедленно покинуть зал. Сидевший за столиком с женой
и еще несколькими лицами И. А. Бунин заявил приставу, что здесь
ресторан и они заказали ужин и не успели еще его докончить. При-
став попросил Бунина пойти в контору для удостоверения личнос-
ти. Бунин, взволнованно жестикулируя, подал приставу свою ви-
зитную карточку, сообщил приставу, что он почетный академик
И. А. Бунин, и предложил ему обратиться на него с жалобой к ав-
густейшему президенту Академии наук. Возможно, что во время
этого объяснения И. А. Бунин случайно задел за руку пристава.
Пристав же заявил, что Бунин умышленно схватил его за руку, и
потому он приглашает его в контору для составления протокола
об оскорблении действием его, пристава. Ряд бывших при этой сцене
очевидцев, во главе с академиком Овсянико-Куликовским, вызва-
лись быть свидетелями, что никакого оскорбления действием при-
става не было и, если Бунин и коснулся его руки, то совершенно
непроизвольно.
Сегодня стало известно, что дело Бунина будет передано судеб-
ному следователю на предмет привлечения академика к уголовной
ответственности за оскорбление действием чина полиции при ис-
полнении им служебных обязанностей. Если следователь найдет
достаточно данных для привлечения, то дело будет слушаться в
окружном суде с участием присяжных заседателей» (День. 1913.
№ 272 (360). 8 октября. С. 4).
2 Строев несколько раз вмешивался в ход чествования газеты:
днем на заседании в Литературно-художественном кружке он зап-
ретил чтение адреса от Центрального комитета партии прогресси-
стов и ее парламентской фракции и закрыл заседание. Вечером на
банкете в «Славянском базаре» он прервал речь П. Долгорукова,
который связался по этому поводу с градоначальником. Запрет на
произнесение речей был подтвержден, однако чтение поздравитель-
ных телеграмм все же было разрешено. После оглашения телеграм-
мы писателя Д. Айзмана («Если бы было побольше таких газет,
как “Русские ведомости”, то не было бы дела Бейлиса»; цит. по:
Пятидесятилетний юбилей газеты «Русские ведомости»: (1863—
1913). М., 1915. С. 72; о деле Бейлиса см. п. 20) Строев объявил, что
он не может допустить дальнейшее чтение телеграмм. Тогда Дол-
горуков сложил с себя полномочия председателя банкета, а Строев
491
И. А. Бунин
попросил присутствующих разойтись (см.: Русские ведомости. 1913.
№231. 8 октября. С. 3—6).
Действия Строева имели и политические последствия: в Госу-
дарственной думе либеральные партии сделали запрос о законнос-
ти стеснения свободы собраний полицейским приставом (см.: Речь.
1913. № 282 (2894). 15 октября. С. 4; № 286 (2898). 19 октября. С. 6;
№ 291 (2903). 24 октября. С. 5—6).
3 Судебному делу действительно был дан ход: «Московским гра-
доначальником передано прокурору окружного суда дело о почет-
ном академике И. А. Бунине по обвинению его в оскорблении дей-
ствием представителя полиции на банкете в честь “Русских Ведо-
мостей” в ресторане “Славянского Базара”. В числе свидетелей со
стороны обвиняемого является почетный академик Д. Н. Овсяни-
ко-Куликовский, не подтверждающий, как и другие свидетели, фак-
та оскорбления представителя полиции» (Русские ведомости. 1913.
№ 233. 10 октября. С. 5).
По мнению юристов, судебное разбирательство могло быть
чревато для Бунина следующим: «Вероятно, его поступок постара-
ются подвести под 285 ст<атью>. Эта статья карает тюремным зак-
лючением от 8 месяцев до 2 лет с лишением некоторых особенных
прав и преимуществ.
По ней обвиняются лица, оскорбившие чиновника действием
во время исполнения служебных обязанностей.
К данному случаю такая теория не применима, и мне кажется,
что дело будет прекращено» (Что грозит И.А. Бунину?: (Из бесед) //
Вечерние известия. 1913. № 297. 8 октября. С. 3).
4 Письмо Бунина было перепечатано многими газетами; см.,
например: Вечерние известия. 1913. № 299. 10 октября. С. 4; Юж-
ная мысль. 1913. № 642. 13 октября. С. 1; Одесский листок. 1913.
№241. 13 октября. С. 6 и др.
20
«Русское слово». 1913. 30 октября.
Печатается по: Отзывы о приговоре // Русское слово. 1913.
№ 250. 30 октября. С. 4.
Дело Бейлиса — сфабрикованный под воздействием черносо-
тенцев процесс против еврея Менделя Бейлиса (1874—1934), при-
казчика кирпичного завода в Киеве, обвинявшегося в совершении
492
Примечания
в 1911 г. ритуального убийства православного мальчика Андрея
Ющинского. Процесс, закончившийся 28 октября 1913 г. оправда-
тельным приговором обвиняемого, больше двух лет приковывал к
себе внимание российской и мировой общественности.
Ответ Бунина — часть большой анкеты по поводу оправдания
Бейлиса, которую московская газета «Русское слово» проводила в
нескольких номерах, начиная с 29 октября 1913 г. Из писателей,
кроме Бунина, на страницах газеты высказывались Д. Мережковс-
кий, А. Куприн, В. Вересаев, И. Потапенко, А. Волынский, М. Горь-
кий, А. Амфитеатров, Г. Зудерман, А. Франс и др.
1 По ходатайству гражданских истцов суду присяжных было
предложено ответить на два вопроса: «1) Доказано ли, что 12-го
марта 1911 года в Киеве, на Лукьяновке, по Верхне-Юрковской
улице, в одном из помещений кирпичного завода, принадлежаще-
го еврейской хирургической больнице, находящегося в заведыва-
нии у купца Марка Юнова Зайцева, 13-летнему мальчику Андрею
Ющинскому, при зажатом рте, были нанесены колющим орудием
на теменной, затылочной и височной областях, а также на шее раны,
сопровождавшиеся поранениями мозговой вены, артерии левого
виска и шейных вен, давшие вследствие этого обильное кровотече-
ние. Затем, когда у Ющинского вытекла кровь, в количестве до
5-ти стаканов, ему вновь были причинены таким же орудием раны
в туловище, сопровождавшиеся поранениями легких, печени, пра-
вой почки и сердца, в область которого были направлены после-
дние удары, каковые ранения, в своей совокупности числом 47,
вызвав мучительные страдания Ющинского, повлекли за собой
почти полное обескровление тела и смерть его.
2 ) Если это доказано, то виновен ли подсудимый, мещанин
г. Василькова, Киевской губернии, Менахиль-Мендель Тевиев Бей-
лис, 39-ти лет, в том, что, заранее задумав и согласившись с други-
ми, не обнаруженными следствием лицами, из побуждений религи-
озного изуверства лишить жизни мальчика Андрея Ющинского,
13-ти лет, 12-го марта 1911 года в Киеве, на Лукьяновке, по Верхне-
Юрковской улице, на кирпичном заводе, принадлежащем еврейс-
кой хирургической больнице и находящемся в заведывании у куп-
ца Марка Юнова Зайцева, он, подсудимый, для осуществления это-
го своего намерения, схватил находившегося там Ющинского и
увлек его в одно из помещений завода, где затем сговорившиеся
заранее с ним на лишение жизни Ющинского, не обнаруженные
следствием лица, с ведома его, Бейлиса, и с согласия, зажали Ющин-
493
И. А. Бунин
скому рот и нанесли колющим орудием... раны <...> Ранения, по
своей совокупности числом 47, вызвав мучительные страдания
Ющинского, повлекли за собой почти полное обескровление тела
и смерть его» (цит. по: Бейлис оправдан: (Срочные телеграммы от
наших специальных корреспондентов) // Русское слово. 1913. № 248.
28 октября. С. 1 (Второе приложение)).
На первый вопрос суд присяжных дал положительный ответ,
на второй — отрицательный.
21
«Одесские новости». 1914. 10 апреля.
Печатается по: Ш.<Шиф И.И.?> У Ив. Ал. Бунина // Одесские
новости. 1914. № 9320. 10 апреля. С. 3.
1 Неточность журналиста: зимой 1913/14 г. Бунин во Франции
не был.
2 Бунин планировал отправиться летом 1914 г. на Белое море и
Ледовитый океан, но впоследствии отказался от этой идеи из-за
опасений относительно здоровья.
3 Бунин и Горький разминулись всего на три дня: Горький по-
кинул Капри 27 декабря 1913 г., а Бунин прибыл туда 30 декабря.
4 Не исключено, что здесь снова упоминается замысел романа
или повести из жизни интеллигенции (см. примеч. 10 к п. 11). Жур-
нальный вариант рассказа «Пыль», появившегося впервые в фев-
рале 1914 г., имел подзаголовок «Глава из повести» (Заря. 1914.
№ 5.2 февраля. С. 2—3) и являлся, очевидно, частью задуманной
Буниным повести или романа. Ср. также письмо Черемнова Буни-
ну от 12 июля 1914 г.: «Жаль, что Вы не приехали к нам в июне.
<...> Все это Вам не мешало бы посмотреть и записать как эскиз к
вашему роману “Русь”, над которым вы работаете в настоящее вре-
мя в Одессе» (Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1. С. 652).
5 Во время пребывания за границей зимой 1913/14 г. Буниным
были написаны целиком или завершены следующие прозаические
произведения: «Братья», «Святые», «Первый шаг» (более позднее
название — «Клаша) и «Весенний вечер».
6 Маринетти был в России в январе—феврале 1914 г.
7 Русские наблюдатели по-разному оценивали успех футуристов
у итальянской публики. Так, М. Осоргин писал в 1914 г., что футу-
ризм «поняли, изучили, он успел наскучить и перестал вызывать не
494
Примечания
только удивление, но и негодование (по крайней мере, на его роди-
не, в Италии)» (Осоргин М.А. Итальянский футуризм: Письмо из
Рима И Вестник Европы. 1914. № 2. С. 357).
8 Бунин, как большинство русских современников, да и сами
итальянские футуристы, считал русский футуризм простым подра-
жанием итальянскому образцу.
9 После самоубийства И. В. Игнатьева <Казанского>, возгла-
вившего в начале 1913 г. группу «Ассоциация эгофутуризма», 21
января 1914 г. эго-футуризм как организованное движение распал-
ся и перестал существовать.
10 В конце 1912 г. произошел разрыв Игоря Северянина с эго-
футуристами, о чем поэт сам публично заявил в печати: «Я вышел
из кружка “Эго” и в газете “Петербургский глашатай” больше не
сотрудничаю...»(Северянин И. <Лотарев И.В. >Письмо в редакцию
// Биржевые ведомости. 1912. № 13260. 21 ноября. С. 4 (Вечерний
выпуск). Несмотря на это, Северянин продолжал называть себя эго-
футуристом, одновременно отмежевываясь от других футуристи-
ческих группировок: «Я эго-футурист <.. .> С футуризмом я не имею
ничего общего (См., напр.: У поэта // Московская газета. 1914. №
307. 31 марта. С. 5).
11 Сходным образом Бунин высказывался уже годом раньше в
другом газетном интервью (Л. Фл. <Флауменбаум Л.3.> На лите-
ратурные темы: БеседасИ. Буниным//Южная мысль. 1913. №491.
17 апреля. С. 2; см. т. 13 наст, изд., с. 26).
Первым влиятельным литературным критиком, обратившим
серьезное внимание на русских футуристов, был Валерий Брюсов
(см.: Брюсов В.Я. Новые течения в русской поэзии: Футуристы //
Русская мысль. 1913. № 3. Отд. 11. С. 124—133; Брюсов В.Я. Новые
течения в русской поэзии: III. Эклектики И Русская мысль. 1913.
№ 8. Отд. II. С. 71—80 и др.).
12 Незадолго до появления публикуемого интервью, 30 марта
1914 г., состоялось первое публичное выступление Игоря Северя-
нина в Москве на литературном вечере в Политехническом музее, с
чтением реферата о футуризме В. Ходасевичем. Возможно, Бунин
имеет в виду газетные отчеты об этом вечере; см., например: Игорь
Северянин И Утро России. 1914. № 75. 1 апреля. С. 5; «Поэзо-кон-
церт» //Русское слово. 1914. № 75. 1 апреля. С. 8; Эн. На поэзокон-
церте И Русские ведомости. 1914. № 75. 1 апреля. С. 6 и др.
13 Имеется в виду лекционное турне футуристов 1913/14 г. (выс-
тупления в Одессе состоялись 16 и 19 января 1914 г.).
495
И. А. Бунин
14 Бальмонт выступил в Одессе с лекцией «Поэзия как волшеб-
ство» 27 марта 1914 г.
15 Не исключено, однако, что Бунин намекает на инцидент, имев-
ший место 7 марта 1914 г. в Петербурге, когда Бальмонт явился на
свою лекцию в Тенишевское училище явно не в кондиции: «С тру-
дом дойдя до кафедры, он тщетно пытался прочесть начальные стро-
ки лежавшей перед ним тетрадки — ничего не выходило. Поднялся
невероятный шум, свист, раздались выражения, оскорбительные для
лектора. Вышедший на эстраду С.М. Городецкий уговорил лектора
покинуть кафедру» (Неудавшаяся лекция // Новое время. 1914.
№ 13645. 8 марта. С. 15); «Попытка Бальмонта начать лекцию успе-
ха не имела. Он был встречен с одной стороны аплодисментами, а с
другой — громкими криками возмущения» (Несостоявшаяся лекция
Бальмонта // Петербургский курьер. 1914. № 47. 8 марта. С. 4).
16 Бунин, скорее всего, цитирует объявление о лекции Бальмон-
та «Океания»: «Океан — лик вечности и неистощимой жизни. <...>
Новая Гвинея — последний оплот красоты первобытности. Крис-
талл мгновения в оправе вечности» (Речь. 1915. № 286 (3309). 17
октября. С. 2).
г А. П. Чехов умер 2 июля 1904 г. в Баденвейлере, на юге Герма-
нии.
18 Бунин записал, что его «последние встречи с Чеховым» про-
исходили в декабре 1903 г. в Москве (Устами Буниных. Т. 1. С. 44).
19 Мемуарный очерк Бунина «Памяти Чехова» впервые появил-
ся в третьем сборнике товарищества «Знание» за 1904 г., вышед-
шем в январе 1905 г.
20 Воспоминания Бунина были напечатаны в годовщину смерти
Чехова (Бунин И. А. О Чехове: Из записной книжки // Русское сло-
во. 1914. № 151. 2 июля. С. 2—3).
21 Подробнее о столкновении Бунина с приставом Строевым см.
п. 19.
Краткие сообщения о прекращении «дела» появились в середи-
не марта 1914 г. почти во всех российских газетах; см., например:
«Дело академика Бунина, возбужденное приставом Строевым в
связи с инцидентом, который произошел между ним и академиком
на банкете “Русских ведомостей”, в настоящее время прекращено,
так как судом не найдено состава преступления» (Биржевые ведо-
мости. 1914. № 14051. 13 марта. С. 4 (Вечерний выпуск).
496
Примечания
22
«Московская газета». 1914. 21 апреля.
Пе чатается по: У И.А. Бунина: Беседа И Московская газета. 1914.
№ 310. 21 апреля. С. 6.
1К этому времени, помимо стихотворений, в печати уже появил-
ся рассказ «Святые» (Вестник Европы. 1914. № 4).
2« Братья» (Слово. Сборник 3-й. М., 1914), «Первый шаг» (Рус-
ское слово. 1914. № 108. 11 мая).
3 Рассказ «Весенний вечер» появился в четвертом сборнике «Сло-
во» (М., 1915. С. 3—6); в «Северных записках» Бунин опубликовал
в 1914 г. только шесть стихотворений (№ 2. С. 5—8).
4 Затруднительно сказать, о каком произведении идет речь. См.
также примеч. 4 к п. 21.
5 Как ив 1913 г., на лето Бунин поселился на даче Ковалевского
под Одессой. Вместе с братом Юлием в июне 1914 г. они отправи-
лись в путешествие по городам Волги от Саратова до Ярославля.
6 Замысел этот не был осуществлен. Летом 1913 г. газеты сооб-
щали, что Академия наук организует цикл публичных лекций о
русской литературе, в рамках которого будут читать академики
Д. Овсянико-Куликовский, А. Веселовский, Н. Котляревский и
И. Бунин (см.: Киевская мысль. 1913. № 230. 21 августа. С. 2; Бирже-
вые ведомости. 1914. № 14031. 1 марта. С. 4. (Вечерний выпуск).
Позднее Бунин вновь возвращался к этой идее: в Музее И. С.
Тургенева в Орле сохранились подготовительные материалы к за-
думанной им лекции или статье о современной литературе, и в час-
тности о творчестве Брюсова. См. краткий план, озаглавленный
«Лекция»: «Оторванность от жизни, незнание ее, книжность, лите-
ратурщина — гибель от нее: Бальмонт, Брюсов, Иванов, Горький,
Андреев. И это “новая” литература, “добыча золотого руна”! Ко-
писты, архивариусы! Подражание друг другу. Да что же! Так легче
писать! А древность! Неужели древние только и делали, что бога-
ми занимались?!» (ОГЛМТ. Ф. 14. № 971 оф. Л. 5).
497
И. А. Бунин
23
«Одесский листок». 1916. 26 апреля.
Печатается по: Аз <3елюк О.Г. > У академика Бунина И Одес-
ский листок. 1916. № 112. 26 апреля. С. 2.
1 Вступление России в Первую мировую войну было встречено
в литературных кругах с почти единодушным восторгом. Расска-
зы, очерки и стихотворения на военные темы буквально хлынули
на страницы газет и журналов. Лишь немногие современники от-
мечали и художественное, и идеологическое неблагополучие этой
квасной литературы: «Взрыв первого “патриотизма” объединил
всех. Толкнул и писателей на воинственные клики, на “гром побе-
ды”. Так понятно по человечеству; однако ни из первого “грома”,
ни из последующих, более умеренных “фронтовых” писательских
попыток, никакой литературы не вышло. Серьезный поэт, редак-
тируя будущее собрание своих сочинений, вряд ли включит туда
свои “военные” стихи» (Крайний А. <Гиппиус З.Н. > Литературное
“сегодня” И Утро России. 1916. № 93. 2 апреля. С. 5).
Говоря о «барабанной лирике», Бунин имел в виду Ф. Сологу-
ба, В. Брюсова, К. Бальмонта, С. Городецкого, И. Северянина, а
также поэтессу Любовь Столицу, выступавшую в военное время с
«Песнями девицы-кавалериста», и др.
2 Дневники, письма и публичные выступления Бунина этого
времени позволяют сделать вывод, что писатель здесь, скорее все-
го, имел в виду Л. Андреева, точнее говоря, его пьесу «Младость»,
далекую от всякой военной тематики. Однако позиция Андреева
по отношению к происходящим событиям была прямо противопо-
ложна бунинской: с начала войны Андреев выступал с пламенны-
ми патриотическими статьями, считая прямой обязанностью рус-
ских писателей высказываться и творить на тему войны (см. ста-
тью Андреева 1915 г. «Пусть не молчат поэты»), и вовсе не соби-
рался бросить «неблагодарный труд», а, наоборот, как раз присту-
пал к публикации повести «Иго войны».
23 марта 1916 г. в письме Телешову Бунин прямо называет про-
изведение Андреева, вызвавшее его одобрение: «’’Младость” Анд-
реева очаровательна" (Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1.
С. 620). Об этой пьесе Бунин также высказался в интервью, дан-
ным сотруднику петроградских «Биржевых ведомостей» (Фрид С. Б.
И. А. Бунин о новой литературе//Биржевые ведомости. 1916.
№ 15498. 14 апреля. С. 3 (Вечерний выпуск); т. 13 наст, изд., с. 29).
498
Примечания
3 Бунин намекает здесь, скорее всего, на военные корреспонден-
ции и очерки таких писателей, как В. В. Муйжель и Н. Ф. Олигер.
4 Начиная с весны 1915 г. Бунин жил в основном в деревне.
5 Ср. письмо Горькому от 28 июня 1915 г.: «По деревням вокруг
все очень буднично и просто. Необычно ударяет в сердце только
отсутствие ребят и людей среднего возраста — все только маль-
чишки да старики» (См. т. 11 наст, изд., с. 410).
6 Имеется в виду статья Горького «Две души», опубликованная
в первом, декабрьском, номере журнала «Летопись» (1915. № 1 (де-
кабрь). С. 123—134).
7 Статья Горького вызвала острую полемику, захватившую по-
чти все периодические издания; см., например: Бердяев Н.А. Азиат-
ская и европейская душа И Утро России. 1916. № 8. 8 января. С. 2;
Чеботаревская А.Н. «Две души» И Утро России. 1916. № 9. 9 янва-
ря. С. 5; Ардов Т. <Тардов В.Г. > В защиту «интеллигента» // Утро
России. 1916. № 10. 10 января. С. 2; Кондурушкин С. С. Чужой ум И
Речь. 1916. №120 (3503). 3 мая. С. 3; Чириков Е.Н. «Неразбериха»:
Письмо в редакцию//Современный мир. 1916. №1. Отд. II. С. 113—
132; Игнатов И.Н. Литературные отголоски: Журнальная беллет-
ристика последних месяцев И Русские ведомости. 1916. №15. 20 ян-
варя. С. 2—3 и др. Горький отреагировал на критику «Письмом к
читателям» (Летопись. 1916. №3. С. 171 —178).
8 Ср.: «Нам нужно бороться с азиатскими наслоениями в нашей
психике, нам нужно лечиться от пессимизма — он постыден для
молодой нации, его основа в том, что натуры пассивные, созерца-
тельные склонны отмечать в жизни преимущественно ее дурные,
злые, унижающие человека явления. Они отмечают эти явления не
только по болезненной склонности к ним, но и потому, что за ними
удобно скрыть свое слабоволие, обилием их можно оправдать свою
бездеятельность. Натуры действенные, активные обращают свое
внимание главным образом в сторону положительных явлений, на
те ростки доброго, которые, развиваясь при помощи нашей воли,
должны будут изменить к лучшему нашу трудную, обидную жизнь»
(Горький М. Две души //Летопись. 1915. № 1. С. 133).
9 Имеется в виду статья Л. Андреева «О “Двух душах” М. Горь-
кого», опубликованная в первом номере журнала «Современный
мир» за 1916 г. (Отд. II. С. 108—112).
10 Речь идет о статье Е. Чирикова «При свете здравого смысла»
(Современный мир. 1916. №2. Отд. II. С. 85—111), которая явля-
лась не столько откликом на «Две души» Горького — на горьковс-
499
И. А. Бунин
кое выступление Чириков реагировал уже до этого (см. примеч. 7) —
сколько на статью Д. Тальникова <Шпитальникова> “При свете
культуры: (Чехов, Бунин, С. Подъячев, Ив. Вольный)” (Летопись.
1916. № 1.С. 275—299), которая послужила Чирикову поводом для
нападок на Горького.
В своей статье Тальников, критические работы которого вооб-
ще характеризовались марксистской идеологией и довольно прямо-
линейным социологическим подходом к литературе, примерами из
произведений Чехова, Бунина, Подъячева и Вольного иллюстриру-
ет главный свой тезис, выдвинутый им в газетных выступлениях уже
после появления бунинской «Деревни»: «Деревня <...> осталась за
штатом культуры. Жизнь шла, развивалась по своим законам, со-
вершались в человечестве великие перевороты, а деревня осталась в
снегах своих, грязи, тьме непролазной и безнадежной, такою, какая
была при “Рюрике”. На фоне современной цивилизации она еще
более страшна, чем деревня подлиповцев. В ней одичание, мерзость
запустения, смерть; люди отданы во власть неограниченную того
мрачного дьявола, который из века сделал их тупыми, пьяными,
жадными, суровыми и темными. Деревня в изображении новейшей
литературы — это обвинительный акт не только против политичес-
кой и культурной закрепощенное™ деревни, но и против самих хо-
зяйственных основ ее бытия. Это бытие создало “лицо” крестьянина
и сохранило его почти нетронутым и до наших дней в сфере атавис-
тических признаков» (Летопись. 1916. № 1. С. 295).
Чириков в своем отклике обрушивался не столько на сомни-
тельную методологию Тальникова («делать обобщения социаль-
ного содержания на основании только художественных произведе-
ний, особенно только избранных исследователем авторов, без вся-
кого участия в этих выводах бесстрастных показателей научных
данных и без соблюдения известной исторической перспективы —
значит заранее обречь себя на грубые непоправимые ошибки»; Со-
временный мир. 1916. № 2. Отд. II. С. 86), сколько на общее на-
правление горьковского журнала: Тальников только «перестарал-
ся, желая угодить “Двум душам” Горького» (Там же. С. 110), но от
“всех этих “фокусов” самобытных социал-демократов из “Летопи-
си” отдает немецкой милитаристской, “социальной антропологи-
ей”, которая доказывает, что мы — низшая раса и потому должны
смириться пред торжественным шествием “единой немецкой куль-
туры”, спасительницы Европы от дикого варварства...” (Там же.
С. 108).
500
Примечания
Особенно возмутило Бунина, по-видимому, то место, где Чи-
риков прямо говорил о нем и его творчестве: «Г. Тальникову сле-
довало бы принять во внимание, что г. Бунин — потомок дворян-
ства, занимавшего определенную позицию в рабовладельческой
России, имевшего отличное от рабов сознание, определявшее бы-
тие обеих сторон. Г. Тальникову следовало бы сказать, что в этом
бытии было слишком много данных, чтобы сделаться по отноше-
нию друг друга пессимистами; следовало бы вспомнить, что и ныне
г. Бунин живет в своей родовой усадьбе на положении помещика-
барина, и здесь он делает свои наблюдения над деревней и мужика-
ми. <...> Мы допускаем, что большой художник, каким несомнен-
но нужно признать г. Бунина, способен встать выше классовой точ-
ки зрения. Бунин — художник ярких красочных пятен жизни. Вся-
кому “русскому европейцу”, проводящему полжизни в западной
Европе и попадающему затем в свою родовую усадьбу, в нашу убо-
гую, забытую всеми деревню, конечно, прежде всего бросятся в глаза
контрасты, дурные и хорошие. Как впечатлительному и наблюда-
тельному художнику, Бунину лезут в глаза именно эти красочные
пятна-контрасты, и на них он останавливается. Пятна отрицатель-
ного характера, конечно, сильнее режут глаза, поэтому и на полот-
не художника их больше. Отсюда все эти Иоанны Рыдальцы, бес-
смысленные убийцы, Шаши, Ермилы, все эти монстры деревни. Но
немало у Бунина и положительных ярких пятен. Но зачем г. Таль-
никову что-нибудь положительное! Г. Тальников не придает им
никакого значения, упоминает мимоходом и не приводит никаких
выдержек. Суть, по его словам, не в этих отдельных хороших му-
жиках и бабах, а в ином. Все, что положительно — случайно, это
отдельные экземпляры, единичные явления, а суть именно в тех эк-
земплярах, в Рыдальцах, Шашах, убийцах, идолопоклонниках, вы-
рожденцах и пьяницах, хотя ведь и они тоже на полотне Бунина —
отдельные экземпляры, красочные пятна. А “суть”, которую отыс-
кал у Бунина г. Тальников, та самая, которая требуется ему для
оплевания не только деревни, а всей Руси... Что, как не оплевание
всей Руси, можно усмотреть в таком “фокусе” критика» (Там же.
С. 108—109).
Бунин записал в дневнике по прочтении статьи Чирикова 21
марта 1916 г.: «Задирчивая статья Чирикова о Тальникове — Чи-
риков “верит в рус<ский> народ!” В газетах та же ложь — восхва-
ление доблестей рус<ского> народа, его способностей к организа-
ции. Все это оч<ень> взволновало. “Народ, народ!” А сами поня-
501
И. А. Бунин
тия не имеют (да и не хотят иметь) о нем. И что они сделали для
него, этого действит<ельно> несчастн<ого> народа?» (Устами Бу-
ниных. Т. 1. С. 150).
11В письме К. Тимирязеву от 23 марта 1916 г. Горький сообщал:
«На днях я немножко заболел — было воспаление легких, теперь
прошло уже» (Горький М. Собр. соч. Т. 29. С. 355).
12 Бунин виделся с Горьким во время пребывания в Петрограде,
где 13 апреля 1916 г. в Александровском зале Городской думы он
читал свои произведения на вечере в пользу русских военноплен-
ных (см.: Вечер И. А. Бунина// Биржевые ведомости. 1916. № 15498.
14 апреля. С. 3—4 (Вечерний выпуск).
13 Имеются в виду рассказы «Сын», «Песня о гоце», «Легкое
дыхание», «Казимир Станиславович» и, возможно, «Старуха» и
«Аглая»; над последними Бунин, однако, впоследствии еще ра-
ботал.
14 «Крупной вещи» Бунина в «Летописи» так и не появилось. В
1916 г., кроме нескольких стихотворений в журнале были напеча-
таны рассказы «Казимир Станиславович» (№ 5) и «Аглая» (№ 10),
оба определяемые самим писателем в письмах к Горькому как «не-
большие».
В других интервью этого времени Бунин также говорит о боль-
шой вещи, которая «по тону имеет отдаленное сходство с “Госпо-
дином из Сан-Франциско”» (Фрид С.Б. И.А. Бунин о новой лите-
ратуре И Биржевые ведомости. 1916. № 15498. 14 апреля. С. 3 (Ве-
черний выпуск); т. 13 наст, изд., с. 30; Аргус. У И.А. Бунина И Одес-
ские новости. 1916. № 11046. 26 апреля. С. 3; т. 9 наст, изд., с. 474).
Современные исследователи полагают, что Бунин здесь гово-
рит о неосуществленном замысле повести о морской поездке евро-
пейца на Цейлон с рабочим названием «Жизнь», из которого впос-
ледствии вышли рассказы «Отто Штейн» и «Соотечественник». От-
рывок этой ненаписанной повести, который писатель впоследствии
использовал в рассказе «Отто Штейн», Бунин опубликовал 1 апре-
ля 1916 г. в газете «Русское слово» под заглавием «Из повести».
502
Примечания
24
«Новая жизнь». 1917. № 1.
Печатается по: Новая жизнь. 1917. № 1. С. 73—74.
Первый номер журнала «Новая жизнь» за 1917 г. вышел 18 ап-
реля.
Ответ Бунина — часть анкеты, в которой приняли участие, по-
мимо Бунина, М. Арцыбашев, А. Белый, С. Венгеров, Л. Лопатин
и И. Новиков.
Ответам участников анкеты было предпослано следующее
вступление Н. Абрамовича: «В эпохи катастрофические, когда
поднимается “тяжкий млат”, дробящий судьбы человеческих еди-
ниц и целых народностей, естественно становится жгучим вопрос
о новом переучете национальных сил. Цель переучета — выясне-
ние: что мы такое — стекло, которое под ударами тяжкого млата
должно раздробиться вдребезги, или же булат, который “куется”
под громоносными ударами ’’млата”, выковывается к новой жиз-
ни и новому расцвету сил и всяческого могущества — внутренне-
го и внешнего?!
О настроениях народных масс можно судить по общему жиз-
ненному подъему в стране и пробуждению волевого самосознания,
которое явственно дает себя знать. Встряска и раскачка были слиш-
ком колоссальны, чтобы не отразиться на гражданине всего мира,
в особенности же, на любом сыне воюющих стран, проливающих
кровь, прислушивающихся к особенной музыке войны. Само со-
бою разумеется, что и русский горожанин, русский рабочий, рус-
ский крестьянин за эту трехгодичную эпоху войны стал иным, по-
лучил практическое незаменимое воспитание в смысле явных, не-
посредственных уроков жизни, а также невидимые, но могучие тол-
чки, понуждающие волю к новым решениям и актам жизни.
Прислушиваясь к попыткам, делаемым на Западе, отгадать рус-
скую национальную психологию в смысле точного учета ее строи-
тельных, ее созидательных сил, находим целый ряд взаимно проти-
воположных решений. Здесь и презрительное третирование герман-
ца, видящего в современных неустройствах русской жизни прояв-
ление коренных свойств духовно пассивного народа и пропаганди-
рующего с этой целью те из классических произведений русской
литературы, в которых обнажается язва русского обывательского
обнищалого духа (“Ревизор”, сатирические страницы Щедрина и
503
И. А. Бунин
пр.). Здесь и серьезное внимание Англии и Америки к мощным тол-
чкам религиозно-творческого бунтарства в России Толстого и До-
стоевского. И необозримое количество догадок и предположений,
созданных созерцанием колоссальной страны с “птичьего полета”.
Что мы такое?.. “Этнографический навоз”, на котором взойдут
семена иноземной культуры?.. Народ-богоносец, несущий правду
нового всеобщего, вненационального сознания?.. Будущий народ-
строитель, формирующийся медленно и трудно в несокрушимую
силу, созидающий твердыню “Великой России”, укрепленной на
подлинном фундаменте народных творческих сил?..
Пусть талантливые “вслушиватели”, какими являются беллет-
ристы, художники, приносят нам вести о том, что совершается в
толщах народного сознания, как оно перестраивается под влияни-
ем совершающихся тяжких событий, в какие формы отливается и
чем дышит новое волевое народное самосознание. В этом отноше-
нии нам остается принять те документы эпохи, какие дают нам
имеющиеся налицо более или менее крупные художники: Бунин,
Андреев, Горький, Вересаев, Шмелев, Ценский, а также несколько
других молодых писателей. Мы можем только одно сказать с не-
сомненностью, что эти документы не исчерпывают и в малой доле
нашу действительность, что здесь Россия не вся и далеко не во всей
своей глубине и сложности.
Пусть талантливые и владеющие драгоценным даром меткого
идейного обобщения теоретики и публицисты строят на основа-
нии общественной интуиции свои выводы и догадки, дают свой
прогноз сил и духовно-волевого брожения в стране.
Национальное пробуждение, результат всколыхнувшейся внут-
ренне массы, дает себя знать; завершение войны обещает нам эту
эпоху повысившейся, бодрой, подвигнутой энергией жизни. Но в
преддверии этого неизвестного будущего любопытно прислуши-
ваться к раздающимся жизненным голосам и узнать, что в них, ка-
кие мотивы: силы или уныния, радостных ожиданий или скепти-
цизма» (Абрамович Н.Я. Всемирная война и созидательные силы
России//Новая жизнь. 1917. № 1. С. 69—70).
Е. Д. Власкина
504
список условных СОКРАЩЕНИЙ
Архивохранилища
ИМ ЛИ АГ — Архив А. М. Горького Института мировой лите-
ратуры им. А. М. Горького РАН (Москва).
ИМЛИ ОР — Отдел рукописей Института мировой литерату-
ры им. А, М. Горького РАН (Москва).
ИМЛИ ОР — Отдел рукописей Института русской литературы
РАН (Пушкинский Дом) (Петербург).
ОГЛ МТ — Орловский государственный литературный музей
И. С. Тургенева (Орел).
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и
искусства (Москва).
РГБ ОР — Отдел рукописей Российской государственной биб-
лиотеки (Москва).
РНБ ОР — Отдел рукописей Российской национальной библио-
теки (Петербург).
Печатные источники
Бунин И. Письма 1885—1904. — Бунин И. А. Письма 1885—
1904 гг. / Под общ. ред. О.Н. Михайлова; Подгот. текста и ком-
мент. С. Н. Морозова, Л. Г. Голубевой, И. А. Костомаровой. М.:
ИМЛИ РАН, 2003.
Бунин И. Публицистика. — Бунин И. А. Публицистика 1918—
1953 годов /Под общ. ред. О. Н. Михайлова; Вступ. ст. О. Н. Ми-
хайлова; Коммент. С. Н. Морозова, Д. Д. Николаева, Е. М. Труби-
ловой. М.: Наследие, 1998.
Горький М. Собр. соч. — Горький М. Собрание сочинений: В
30 т. М.: ГИХЛ, 1949—1956.
Зайцев Б. Собр. соч. — Зайцев Б. К. Собрание сочинений: В 5 т.
<Т.6—11 доп.> / Вступ. ст., сост. и примеч. Т. Ф. Прокопова. М.:
Русская книга, 1999—2001.
Литературное наследство. — Литературное наследство. Т. 72:
Горький и Андреев. Неизданная переписка. М.: Наука, 1965. Т. 84:
Иван Бунин: В 2 кн. М.: Наука, 1973.
505
Телешов Н. Записки писателя. — Телешов Н. Д. Записки писа-
теля: Воспоминания и рассказы о прошлом. М., 1953.
Устами Буниных. — Устами Буниных: Дневники Ивана Алек-
сеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы: В 3 т. /
Под ред. Милицы Грин. Frankfurt am Main: Посев, 1977—1982.
Чехов А. ПСС. — Чехов А. П. Полное собрание сочинений и
писем: В 30 т. Письма: В 12 т. М.: Наука, 1974—1983.
Чуковский К. Собр. соч. — Чуковский К. И. Собрание сочине-
ний: В 15 т. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2001. Т. 1—7.
506
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Коллаж М. В. Георгиева на тему писем Бунина. Открытка Бу-
нина брату. Диплом нобелевского лауреата И. А. Бунина. Нобе-
левская премия по литературе первому из русских писателей Ива-
ну Алексеевичу Бунину была присуждена «за художественное мас-
терство, благодаря которому он продолжил традиции русской клас-
сики и лирической прозы. Артистическое кафе в Париже «LA
CLOSERIE DES LILAS». Разворот первого форзаца.
И. А. Бунин. Оборот первого форзаца.
Портрет И. А. Бунина в интерьере. Елецкая женская гимназия.
Обложка книги И. А. Бунина «На край света и другие рассказы».
С.-Петербург, 1897 г. И. А. Бунин. Художник В. Росинский, 1915 г.
Разворот второго форзаца.
Плакат, посвященный вручению Бунину Нобелевской премии
1933 г. Оборот второго форзаца.
Галина Ивановна Пречисская, внучатая племянница И. А. Бу-
нина (на снимке справа), с профессором Эдинбургского универси-
тета (Шотландия), владелицей Бунинского архива Милицей Грин.
31 марта 1996 г.С. 8—9.
Галина Ивановна Пречисская, внучатая племянница И. А.
Бунина, с главным хранителем Русского архива библиотеки Лидс-
кого университета (Великобритания) профессором Ричардом Дэ-
висом. 4 апреля 1996 г. 10—11.
Дом № 3 по проспекту Революции (г. Воронеж), в котором ро-
дился И. А. Бунин. С. 12—13.
Аппликации, наклеенные Буниным на письма. С. 24—25.
Оригинал письма Бунина. С. 28—29.
Аппликации, наклеенные Буниным на письма.С. 30—31.
Аппликация, наклеенная Буниным на письма. С. 34—35.
Дарственная надпись И. А. Бунину на фотографии Евгении
Туббе. С. 46—47.
Оригинал письма Бунина с аппликацией. С. 48—49.
Правка Ивана Бунина. С. 50—51.
Г. Д. Гребенщиков. С. 56—57.
Братья Бунины, Иван и Юлий, с Г. Вяткиным (в середине).
С. 58—59.
Визитная карточка с автографом Бунина. С. 70—71.
507
Вырезки из газет, сообщающие о вручении Бунину Нобелевской
премии. С. 88—89.
Внучка С. Рахманинова — княжна Софья Волконская. Худож-
ник Борис Шаляпин. С. 98—99.
Автограф Ивана Бунина. С. 106—107.
Подстаканник с вензелем Буниных. С. 108—109.
Вилла в Грассе. С. 112—ИЗ.
Письмо И. Бунина Софье Волконской — внучке С. Рахманино-
ва. С. 116—117.
Вырезка с пометками Бунина. С. 118—119.
Открытка Бунина племяннику Коле Ласкаржевскому со стихот-
ворением. С. 120—121.
Карикатура из архива Бунина. С. 148—149.
Портфель И. А. Бунина. Из Елецкого музея. С. 184—185.
Автограф Бунина на аппликации. С. 198—199.
Записка Ивана Бунина. С. 202—203.
Фотография И. А. Бунина с автографом. С. 218—219.
Первая любовь Ивана Бунина — Евгения Туббе, родная сестра
жены старшего брата Евгения Бунина. 29 ноября 1895 г. С. 222—
223.
Анна Николаевна Цакни — первая жена И. А. Бунина, 1889 г.
С. 224—225.
Иван Бунин. Фотография 1890 г. С. 234—235.
Оригинал письма И. А. Бунина. С. 266—267.
Титул второго тома собрания сочинений И. А. Бунина с авто-
графом автора: «Милому другу Митричу. Ив. Бунин. 7 марта 1903».
С. 274—275.
Автограф И. А. Бунина. С. 278—279.
И. А. Бунин и Н. Д. Телешов. С. 280—281.
Надпись Бунина на открытке: «29/16 Янв. Дорогая Марья Пав-
ловна, кланяюсь Вам из Ассуана! Пишу на театр — забыл Ваш пе-
реулок. И Бунин». С. 346—347.
Письмо Бунина с вырезкой из газеты. С. 380—381.
Фотография И. А. Бунина. С. 388—389.
Оригинал послания И. А. Бунина на почтовой открытке.
С. 390—391.
Четверостишие И. А. Бунина. С. 410—411.
Оригинал письма И. А. Бунина. С. 416—417.
Почтовая карточка с автографом Бунина. С. 422—423.
Портрет Ив. Бунина с автографом. С. 438—439.
508
Оригинал письма Ивана Бунина. С. 442—443.
Ив. Бунин. С. 450—451.
Автограф Бунина на почтовой открытке. С. 454—455.
Стихотворение Бунина на обороте фотографии. С. 464—465.
Автограф Бунина на обороте фотографии. С. 478—479.
Скульптурный портрет И. А. Бунина. С. 488—489.
Писатель Михаил Шолохов. С. 496—497.
И. А. Бунин рядом со своим портретом. Париж. 1950. С. 500—501.
Оригинал письма Бунина. С. 466—467.
509
Общественный оргкомитет по изданию Полного собрания со-
чинений И. А. Бунина благодарит главного редактора журнала
«Наше Наследие» В. П. Енишерлова, и. о. директора Омского го-
сударственного литературного музея имени Ф. М. Достоевского
Ю. П. Зародову, заместителя директора государственного музея
истории литературы, искусства и культуры Алтая И. А. Корот-
кова, заведующего справочно-библиографическим отделом редакции
газеты «Правда» И Д. Симакова и президента межрегиональной
ассоциации «Бунинское наследие» В. А. Пречисского за редкие лите-
ратурные и иконографические материалы, любезно предоставленные
ими для настоящего тома.
510
СОДЕРЖАНИЕ
ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ
«ДОРОГОЙ ПАТРИОТ ПАТРИОТОВИЧ!..»
Письма И. А. Бунина — Б. Г. Пантелеймонову..........7
1. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 10.1.47......8
2. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, воскресенье..8
3. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, четверг......9
4. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 3.V.47......10
5. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 12.V.47.....10
6. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 6.Х.47......10
7. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
вторник. 16.XII.47.................................11
8. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, понедельник....11
9. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,................12
10. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 25.VIII.48.12
11. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 31.Х.48....12
12. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 8.XI.48....13
13. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 11.XI.48...13
14. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 12 янв. час дня.... 14
15. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 23 марта 49 г.14
16. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 16.3.1949..15
17. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,............16
18. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, Paris 14...16
19. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, Paris 14...16
20. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
суб. 16 апр. 49.......................................17
21. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
среда, 22.VI.49.......................................18
22. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 3.VII.49...18
511
23. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
вторник. 20.VII.49.....................................19
24. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
вторник. 27.VII.49.....................................19
25. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,................19
26. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
вторник. 17 августа 1949...............................20
27. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
четверг. 26.VIII.49....................................20
28. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
вечер вторника. 31 августа 1949........................20
29. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
9 сентября 1949........................................21
30. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
10 сентября 1949.......................................21
31. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
10 сентября 1949.......................................21
32. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
10 октября 1949........................................22
33. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
Ночь с четв. на пятницу. 17 декабря 1949...............23
34. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
суббота, вечер. 19 декабря 1949........................23
35. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 21 янв. 1950 г.24
36. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, четверг........24
37. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 8 февраля 1950.... 25
38. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
четверг, 11 февраля 1950...............................25
39. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
20 февраля 1950........................................25
40. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 23.2.50........26
41. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 9.III.50.......26
42. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 22 мая 1950....27
43. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 27 марта 1950 .28
44. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
6 апр. 50 г. Четверг...................................28
45. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 3 мая 50 г.....29
46. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,................30
47. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, воскр., ночь...30
512
48. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
9 июня 1950 года....................................31
49. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову,
пятница 21. VII.50..................................31
50. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............31
51. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, суббота.....32
52. И. А. Бунин — Т. И. Пантелеймоновой, понедельник .... 34
53. И. А. Бунин — Т. И. Пантелеймоновой,
понедельник 23 февр. 1950...........................34
54. И. А. Бунин — Т. И. Пантелеймоновой,
четверг 26 февр. 1950 г.............................34
55. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, четверг.....35
56. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 24 мая 1950.35
57. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............36
58. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, вторник.....37
59. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, воскресенье.37
60. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............38
61. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............38
62. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............39
63. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............40
64. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............41
65. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 26.VI. 1950.41
66. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, четверг.....42
67. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, вторник.....42
68. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............42
69. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 13.III......43
70. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, четверг.....44
71. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, среда.......44
72. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 11 мая......45
73. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............45
74. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............45
75. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову, 8 февр......46
76. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............46
77. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............46
78. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............47
79. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............47
80. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............47
81. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............48
82. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............48
83. И. А. Бунин — Б. Г. Пантелеймонову..............48
513
И. А. Бунин — Т. И. Пантелеймоновой............50
Т. И. Пантелеймонова — И. А. Бунину............50
МАЛОИЗВЕСТНОЕ
РУКОПОЖАТИЕ ЧЕРЕЗ КОНТИНЕНТЫ
Переписка 14. А. Бунина с Г. А. Гребенщиковым.55
1. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
12 июня 1918 г. Киев...........................61
2. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
18 июля 1918 г. Одесса.........................61
3. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
22 июля 1918 г. Ялта...........................62
4. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
14 ноября 1919 г. Ялта.........................67
5. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
6 декабря 1919 г. Ялта.........................67
6. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
8 февраля 1921 г. Париж........................68
7. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
22 февраля 1921 г. Париж.......................69
8. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
8 июля 1921 г. Ля Фавьер.......................72
9. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
31 октября 1921 г. Париж.......................73
10. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
18 ноября 1921 г. Париж........................73
11. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
12 мая 1936 г. Саутбери........................75
12. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
16 октября 1937 г. Париж.......................79
13. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
28 октября 1937 г. Саутбери....................80
15. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
1 января 1939 г. Босолей.......................84
514
16. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
31 марта 1939 г. Саутбери.......................85
17. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
17 ноября 1939 г. Саутбери......................89
18. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
18 ноября 1939 г. Грасс.........................91
19. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
21 ноября 1939 г. Грасс.........................91
20. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
18 декабря 1939 г. Грасс........................92
21. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
28 декабря 1939 г. Саутбери.....................93
22. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
27 февраля 1940 г. Грасс........................94
23. И. А. Бунин — Г. Д. Гребенщикову,
1 марта 1940 г. Грасс...........................95
24. Г. Д. Гребенщиков — И. А. Бунину,
31 июля 1940 г. Саутбери..............................95
С. Д. Островская-Розанова
РУССКИЕ НАХОДКИ В КОСТА-РИКЕ....................98
«Я ОЧЕНЬ ПРИЗНАТЕЛЕН ЗА ВСЕ ВАШИ
ХЛОПОТЫ В МОЮ пользу...»
Письма 14. А. Бунина С. А. Циону(1940—1947)
1. И. А. Бунин — С. А. Циону, 17 ноября 1940 г. Грасс.105
2. И. А. Бунин — С. А. Циону, 27 декабря 1940 г. Грасс .... 106
3. И. А. Бунин — С. А. Циону, 31 января 1941 г. Грасс.108
4. И. А. Бунин — С. А. Циону, 22 апреля 1941 г. Грасс.109
5. И. А. Бунин — С. А. Циону, 31 мая 1941 г. Грасс....110
6. И. А. Бунин — С. А. Циону, 25 ноября 1941 г. Грасс 111
7. И. А. Бунин — С. А. Циону, 2 января 1942 г. Грасс..111
8. И. А. Бунин — С. А. Циону, 19 января 1942г. Грасс..112
9. И. А. Бунин — С. А. Циону, 21 февраля 1942 г. Грасс .... 113
10. И. А. Бунин — С. А. Циону, 30 апреля 1942 г. Грасс .... 117
575
11. И. А. Бунин — С. А. Циону, 2 мая 1942 г. Грасс...119
12. И. А. Бунин — С. А. Циону, 10 июня 1942 г. Грасс.120
13. И. А. Бунин — С. А. Циону, 20 января 1943 г. Грасс .... 121
14. И. А. Бунин — С. А. Циону, 5 августа 1943 г. Грасс.121
15. И. А. Бунин — С. А. Циону,
14 декабря 1943 г. Грасс....................................122
16. И. А. Бунин — С. А. Циону, 10 января 1944 г. Грасс .... 123
17. И. А. Бунин — С. А. Циону, 27 июля 1944г. Грасс..124
18. И. А. Бунин — С. А. Циону,
31 августа 1945г. Париж ....................................124
19. И. А. Бунин — С. А. Циону,
12 сентября 1945 г. Париж...................................125
20. И. А. Бунин — С. А. Циону,
5 октября 1945г. Париж......................................127
21. И. А. Бунин — С. А. Циону,
8 октября 1945 г. Париж.....................................128
22. И. А. Бунин — С. А. Циону,
15 октября 1945 г. Париж....................................129
23. И. А. Бунин — С. А. Циону, 5 ноября 1945 г. Париж.... 130
24. И. А. Бунин — С. А. Циону,
14 февраля 1946 г. Париж....................................131
25. И. А. Бунин — С. А. Циону, 21 апреля 1946 г. Париж .. 131
26. И. А. Бунин — С. А. Циону,
5 августа 1946 г. Париж.....................................132
27. И. А. Бунин — С. А. Циону, 8 ноября 1946 г. Париж.... 133
28. И. А. Бунин — С. А. Циону,
12 ноября 1946 г. Париж.....................................134
29. И. А. Бунин — С. А. Циону,
18 октября 1946г. Париж.....................................134
30. И. А. Бунин — С. А. Циону, 10 января 1947 г. Париж .. 135
31. И. А. Бунин — С. А. Циону, 7 февраля 1947г. Париж... 135
32. И. А. Бунин — С. А. Циону,
3 мая 1947 г. Жуан-ле-Пен...................................136
33. И. А. Бунин — С. А. Циону,
14 мая 1947 г. Жуан-ле-Пен..................................137
34. И. А. Бунин — С. А. Циону,
23 июня 1947 г. Париж.......................................137
516
ДЕЛА ИЗДАТЕЛЬСКИЕ, МУЧИТЕЛЬНЫЕ...
Переписка 14. А. Бунина с издательством «Петрополис»
И. А. Бунин — М. С. Каплану, 10.IV.34. Грасс......143
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс. 7 мая 1934>..145
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 7 июля 1934..........145
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>, 23.VII.34...147
М. С. Каплан — И. А. Бунину, Париж, 27.7.34 г.....148
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Канны>. 12.VIII.34..149
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 14.8.34 г............149
И. А. Бунин — М. С. Каплану, 4.IX.34. Грасс.......150
И. А. Бунин — М. С. Каплану, 9 сентября 1934 г. Грасс ... 151
И. А. Бунин — Издательству «Петрополис»,
29.IX.34, Грасс...................................153
И. А. Бунин — Издательству «Петрополис»,
4.Х. 1934, Грасс..................................153
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс> 7.Х.34.......154
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 12.Х.1934 г..........154
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 14.Х.34.....157
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Ницца>. 23.Х.34.....157
И. А. Бунин — Издательству «Петрополис»,
<Грасс. 31 октября 1934>..........................158
И. А. Бунин — М. С. Каплану, 7.XII.34..............158
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 9.II.34......158
И. А. Бунин — М. С. Каплану, Грасс,
10 февр<аля> 1935 г...............................159
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 21.2.35 г............160
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 23.11.35... 160
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 25.2.35 г............161
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 2.III.35....162
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 3.III.35....163
И. А. Бунин — Издательству «Петрополис»,
10 апр<еля> 1935, Париж...........................163
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 20.VI.35....164
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 28.6.35 г............165
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Грасс>. 1.VII.35....166
И. А. Бунин — М. С. Каплану,
28 ноября 1938 г. Босолей.........................167
517
М. С. Каплан — И. А. Бунину, 2 декабря 1938 г.....168
И. А. Бунин — М. С. Каплану, <Босолей> 11.XI.38...169
М. С. Каплан —И. А. Бунину, 19.12.1938 г..........170
И. А. Бунин — М. С. Каплану,
<Париж. 21 января 1939> ..........................171
ИВАН БУНИН В РУССКОЙ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ
ПЕЧАТИ
1. «Киевская газета». 1902. 27 ноября.............177
2. «Одесские новости». 1902. 29 декабря...........179
3. «Огонек». 1910. 1 января.......................181
4. «Одесские новости». 1910. 14 марта.............182
5. «Одесский листок». 1910. 19 марта..............185
6. «Одесский листок». 1912. 1 марта...............186
7. «Южная мысль». 1912. 1 марта...................188
8. «Южная мысль». 1912. 1 марта...................190
9. «Московская газета». 1912. 14 мая..............191
10. «Московская газета». 1912. 21 мая.............192
11. «Южная мысль». 1912. 6 сентября...............194
12. «Одесский листок». 1912. 6 сентября...........195
13. «Раннее утро». 1912. 20 октября...............196
14. «Вечерние известия газеты “Коммерсант”».
1912. 26 октября................................. 198
15. «Раннее утро». 1912. 4 ноября.................198
16. «Южная мысль». 1913. 31 мая...................199
17. «Утро России». 1913. 5 июля...................200
18. «Южная мысль». 1913. 21 июля..................201
19. «Русские ведомости». 1913. 10 октября.........203
20. «Русское слово». 1913. 30 октября.............204
21. «Одесские новости». 1914. 10 апреля...........205
22. «Московская газета». 1914. 21 апреля..........207
23. «Одесский листок». 1916. 26 апреля............209
24. «Новая жизнь». 1917. № 1......................210
518
В ЗЕРКАЛЕ ПАМЯТИ
О. А. Александровская. УРУСОВО — ПЕРЕКРЕСТОК
ДВУХ ДВОРЯНСКИХ РОДОВ........................217
РЯДОМ С БУНИНЫМ
(Воспоминания родственников и соседей)
М. Г. Богомолова. Предисловие................220
В. В. Рышков. Деревня Каменка и ее обитатели.227
Бунинские Озерки.............................231
Село Васильевское и бунинские прототипы......236
Л. В. Рышкова-Колбасникова. Он был нежным сыном.240
Г. К. Иновенкова. МОСКВА В ЖИЗНИ И
ТВОРЧЕСТВЕ И. А. БУНИНА......................242
Л. Г. Логинова. «ПОЕДУ В МОСКВУ, ЗАВЕРНУ
НА ДАЧУ К ТЕЛЕШОВУ...».......................281
Николай Телешов. «КОМУ ИЗ «СРЕДЫ»
ЖИТЬ ХОРОШО...»..............................290
Валентин Катаев. ТРАВА ЗАБВЕНИЯ..............294
Лев Никулин. ИВАН БУНИН......................382
Константин Паустовский. ИВАН БУНИН...........430
ПРИМЕЧАНИЯ...................................449
Список условных сокращений...................505
Список иллюстраций...........................507
И. А. Бунин
Полное собрание сочинений в 13 томах
ТОМ 15, дополнительный
Издание осуществляется при информационной поддержке
«Российской газеты» (генеральный информационный спонсор),
«Литературной газеты», «Литературной России», газет «Известия»,
«Комсомольская правда», «Трибуна»,«Труд», «Московский
комсомолец», «Воскресенье», телеканала «Культура» ВГТРК, ТВЦ,
радиостанций «Радио России», «Маяк», «Эхо Москвы», «Европа
Плюс».
Руководитель издательского проекта
академик Академии российской словесности — Г. В. Пряхин
Заместитель руководителя издательского проекта, ответственный
редактор тома — Д. Г. Горбунцов
Главный художник проекта — М. В. Георгиев
Редактор: Е. Д. Власкина
Верстка: С. М. Карамова, Т. Б. Лазарева
Набор: Т. И. Сенашенко
Корректура: А. А. Санина, Л. А. Киселева
Техническое обеспечение: С. Д. Афанасьев
Компьютерная верстка ООО «ИИА «ЕВРАЗИЯ+»
Подписано в печать 24.01.2007. Формат 60x90 716. Печать офсетная.
Объем 39 п.л. Тираж 5000 экз. Заказ № 16244 (K-sm).
ISBN 978-5-88528-524-7
Государственное предприятие
газетно-журнальное объединение «Воскресенье»
127018, Москва, ул. Октябрьская, д. 98, строение 1
Тел./факс: (495) 780-05-56
www.voskres.info
Отпечатано с электронного оригинал-макета
в ОАО «Смоленский полиграфический комбинат».
214020, Смоленск, ул. Смольянинова, 1.