/
Author: Местр Ж. де
Tags: роман художественная литература политика история история россии дипломатия собрание сочинений
ISBN: 978-5-93615-071-5
Year: 2007
Text
Ц/Глтр фуш)л.ч1'ннт.1ищ}й
I- MJ P
Сочинения
cii’itas lerrena
центр фундаментальной
социологии
JOSEPH DE MAISTRE
QUATRE CHAPITRES
INEDITS
SUR LA RUSSIE
LETTRES
A UN GENTILHOMME RUSSE,
SUR LTNQUISITION
ESPAGNOIP
ЖОЗЕФ ДЕ МЕСГР
ЧЕТЫРЕ НЕИЗДАННЫЕ
ГЛАВЫ О РОССИИ
-
ПИСЬМА РУССКОМУ
ДВОРЯНИНУ
ОБ ИСПАНСКОЙ
ИНКВИЗИЦИИ
Перевод с фрвицувского
А.П. Шурбеяём
1^1
Санкт-Петербург
«ВЛАДИМИР ДАЛЬ»
2007
УДК 82-311.6
ББК 84
М 53
Редакционная коллегия серии «Civitas Теггепа»
Баньковская С. ГК, Камнев В. М., Мельников А. П.,
Филиппов А. Ф. (председатель)
©
О
©
©
ISBN 978-5-936154)71*5 ©
Издательство «Владимир Даль»,
серия «Civitas Теггепа» (разра-
ботка, оформление), 2005 (год
основания), 2007
А. П. Шурбелев, перевод на рус-
ский язык, 2007
В. А. Котельников, статья, 2007
А. П. Мельников, оформление,
2007
П. Палей, дизайн, 2007
ПЛАМЕННЫЙ РЕАКЦИОНЕР
Так Н. А. Бердяев назвал Жозефа де Мест-
ра в «Новом средневековье». Тогда, спустя
семь лет после Октябрьской революции, фи-
лософ полагал, что «очень полезно в наши
дни напомнить об идеях» этого деятеля с
«устрашающей репутацией».1
Напомнить о Ж. де Местре полезно и в дни
нынешние — хотя бы новым изданием не
только уже известных в России, но и еще не
появлявшихся на русском языке его сочине-
ний. Во всяком случае ради объективности
нашего знания о контрреволюционной Евро-
пе2 наследие Ж. де Местра стоило бы пере-
1 Бердяев Н. А. Новое средневековье // Бердя-
ев Н. А. Философия творчества, культуры и искус-
ства: В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 450-451.
2 О де Местре на этом фоне см.: Шебунин А. Н.
Европейская контрреволюция в первой половине
XIX века. Л.. 1925.
5
вести, прокомментировать и издать с долж-
ной полнотой.
Впрочем, в особых напоминаниях
де Местр не нуждается. О нем никогда не
забывало то направление социально-поли-
тической мысли, которое уже в девятнадца-
том веке противостояло воцарению по-
стхристианской цивилизации, разрушению
государственных, общественных и культур-
ных иерархий. Для России эта фигура, оли-
цетворявшая идеи церковного и светского
абсолютизма в их самом радикальном выра-
жении, получила особое значение, тем бо-
лее, что судьба привела де Местра в Петер-
бург, где в течение четырнадцати лет, обща-
ясь с первыми лицами империи и столичной
аристократией, он создал все свои основ-
ные труды.
Родившийся 1 апреля 1753 года в Шамбе-
ри Жозеф Мари де Местр принадлежал к
ветви лангедокского графского рода, пере-
селившейся в XVII веке в Савойю/ которая
с 1720 года составляла часть Сардинского
королевства. Отец его был президентом са-
войского сената и управляющим государст-
венными имуществами. Жозеф, старший из *
3 См.: Lescure М. de. Le comte Joseph de Maistre
et sa famiile. Paris, 1893.
6
детей, воспитывался в Коллегии иезуитов,
затем изучал право в Туринском универси-
тете, после чего вернулся в Шамбери, зани-
мал там должность сверхштатного прокуро-
ра при сенате и вскоре был назначен сена-
тором.
Сугубо католическое воспитание и твер-
дый религиозный уклад семьи не препятство-
вали свободомыслию де Местра, которое,
вполне в духе того времени, привело его к ма-
сонам.4 Из Турина он прибыл уже со степе-
нью Великого Ритора шамберийской ложи и,
примкнув вскоре к франкмасонству, достиг
степени Благодетельного Рыцаря Святого
Града. Сближение с Л. К. де Сен-Мартеном
обострило его критическое отношение к
идеологии французского Просвещения (в мо-
лодости он пережил увлечение руссоист-
ским гуманизмом), отвратило от «баварского
иллюминатства» с его демократическими и
республиканскими тенденциями и утверди-
ло в убеждении, что теократия есть единст-
венно возможная форма устроения богочело-
веческого единения на земле.
С трактовкой Сен-Мартена перекликается
и отношение де Местра к Великой француз-
4 См.: Бердяев Н. Жозеф де Местр и масонство
// Путь. 1926. №4.
7
ской революции, охватившей Савойю и вы-
нудившей его эмигрировать. В своей книге
«Размышления о Французской революции»,5
принесшей автору европейскую извест-
ность, он называет революцию «сатаниче-
ским» явлением и считает ее карой за грехи,
но карой, очищающей от накопившегося во
Франции зла и освобождающей ум и волю
для возрождения богоустановленного поряд-
ка. Подобное значение он впоследствии при-
знает и за деспотической властью Наполео-
на, подготовившего почву для реставрации
монархии, что бессильны были сделать Бур-
боны.
Де Местру пришлось расстаться и с ро-
диной, и с семьей. Он отправляется в Ло-
занну, однако по требованию Директории
покидает ее и переселяется в Турин, отку-
да французы также его изгоняют. После
пребывания в Венеции он оказывается на
о. Сардиния. Сардинский король, лишив-
шийся к тому времени своих владений, но
поддерживавший отношения с некоторыми
европейскими монархами, назначает де
Местра посланником при дворе Александ-
ра I, и в мае 1803 года савойский изгнан-
5 Maistre J. De. Considerations sur la revolution
fran<;aise. Neuchatel, 1796.
8
ник приезжает в Петербург. Здесь понача-
лу произошло частичное воссоединение с
близкими: младший брат Жозефа Ксавье де
Местр, офицер, ученый и писатель, еще в
1800 году прибыл в Россию с армией Суво-
рова и остался на русской службе, а в
1805 году Жозеф вызывает в Петербург
шестнадцатилетнего сына, который вскоре
был определен в Кавалергардский полк. Он
и привез к отцу, по окончании войны, свою
мать и обеих сестер, живших все эти годы
в Турине.
В Петербурге де Местр завязал довольно
близкие отношения с братьями Н. А. и
П. А. Толстыми, с В. П. Кочубеем, Строга-
новыми, Е. Н. Вяземской, А. М. Белосель-
ским-Белозерским, А. К. Разумовским,
С. С. Уваровым, в кругу которых благодаря
своему светскому обаянию, уму, блестяще-
му красноречию занял видное место. Рев-
ностный поборник римской церкви, ультра-
монтан и друг иезуитов де Местр оказывал
заметное влияние на религиозные настрое-
ния петербургской аристократии, в том чис-
ле в придворной и правительственной сфе-
рах. Встречавший его у А. П. Хвосто-
вой Ф. Ф. Вигель очертил его фигуру крат-
ко и резко: «Чрезвычайно умный человек,
красноречивый легитимист и бешеный ка-
9
толик».6 С. П. Жихарев в «Дневнике чинов-
ника» (26 февраля 1807 года) признавался:
«Я не хотел бы остаться с ним неделю один
с глазу на глаз, потому что он тотчас бы из
меня сделал прозелита. Ума палата, учено-
сти бездна, говорит, как Цицерон, так убе-
дительно, что нельзя не увлекаться его до-
казательствами...».7 В
Речи де Местра были тем более убеди-
тельны, что с начала 1800-х годов в петер-
бургском обществе обнаружился возрастаю-
щий интерес к католицизму вообще и к ие-
зуитам, в частности. Последние появлялись
у нас и прежде — еще при Екатерине II и
Павле I. По личной просьбе Павла I Папа
римский своей буллой от 7 марта 1801 года
разрешил деятельность ордена в России —
вопреки повсеместному запрету его с
1773 года. В январе 1803 года открылся их
пансион в столице, в котором обучались бу-
дущий поэт сын князя А. И. Вяземского,
племянник В. П. Кочубея, сын графа
Н. А. Толстого, Голицыны, Прозоровские,
6 Вигель Ф. Ф. Записки: В 2 т. М., 1928. Т. 2.
С. 227.
7 Жихарев С. П. Записки современника. Днев-
ник чиновника. Воспоминания старого театрала:
В 2 т. Л., 1989. Т. 2. С. 160.
10
Строгановы, Гагарины, Барятинские. О сис-
теме образования у иезуитов следует ска-
зать, что не только теоретического внима-
ния педагогов, но и внедрения заслуживают
многие принципы обучения и воспитания в
школах ордена.
Прежде всего это постулат, что вера не
препятствует знанию, а обостряет интел-
лект, вследствие чего религиозная практи-
ка — общая молитва, медитация, беседы —
интегрируется в учебный процесс. Затем,
это основополагающий принцип «Cura per-
sonalis», в силу которого учебные програм-
мы строятся не с расчетом на освоение в
срок предметного содержания всеми учащи-
мися, а максимально адаптируются к умст-
венным и душевным особенностям каждого,
при этом стремление к совершенству и «бле-
ску» образования вменяется в обязанность
всем.
Наконец, согласно образовательным уста-
новкам иезуитов, объективное знание о мире
и о себе должно быть ценностно окрашен-
ным, вследствие чего отношение к миру у но-
сителя такого знания будет волевым и актив-
ным. Несколько устроенных умными иезуи-
тами школ были бы у нас нелишними.
Поддержка де Местром иезуитов была
весьма деятельной. Он способствовал пре-
11
образованию их Полоцкой Коллегии в Ака-
демию и по этому поводу в октябре
1811 года подал кн. А. Н. Голицыну особую
записку, которая представляла собой из-
влечение из его трактата о России, полу-
чившего позднее заглавие «Четыре неиз-
данные главы о России»8 (перевод его пуб-
ликуется в настоящем издании). Записка
была доведена до сведения Александра I,
после чего император пожелал ознакомить-
ся со всем трактатом, а в январе 1812 года
подписал указ о создании Полоцкой Акаде-
мии.
В эту пору де Местр пользуется особой
благосклонностью Александра и даже полу-
чает приглашение поступить на русскую
службу, от чего он все-таки отказывается,
предпочитая оставаться частным советни-
ком императора. Как предполагают, не без
его влияния тот принял решение о ссылке
Сперанского и предпринимал некоторые
внешнеполитические шаги.9 В ближайшем
окружении Александра читают и другой
трактат де Местра — «Опыты о принципе по-
8 Maistre J. de. Quatre chapitres inedits relatifs a la
Russie. Paris, 1859.
9 Литературное наследство. M., 1937. T. 29-30.
С.603.
12
рождения политических учреждений и дру-
гих человеческих установлений»,10 а также
знаменитые «Петербургские вечера».11
Прозелитизм де Местра, однако, зашел
слишком далеко. Конвертитов среди петер-
бургской аристократии стало неприлично мно-
го; обратился в католичество даже племянник
обер-прокурора Св. Синода молодой князь
А. Ф. Голицын. Вернувшийся из-за границы
император решительно положил этому ко-
нец: иезуитам было приказано покинуть обе
столицы, пансион закрыли, де Местра высла-
ли из Петербурга, где недавно обосновалась
наконец его семья и где он надеялся провес-
ти оставшуюся жизнь. 28 мая 1817 года он
отбыл из Кронштадта на корабле «Гамбург».
Последним поводом вознегодовать на де Ме-
стра для Александра I стала написанная в
Петербурге и изданная в 1819 году книга
бывшего посланника «О Папе»,12 в которой
автор исключает Россию из Европы, полага-
ет, что в ее нынешнем положении ей придет-
10 Maistre J. de. Essai sur le principe gen£rateur des
constitutions politques et des autres institutions
humaines. СПб., 1810.
11 Maistre J. de. Les soirees de St.-P6tersbourg.
Paris, 1821.
12 MaistreJ. De. Du Pape. Lyon, 1819.
13
ся выбирать между рабством и революцией,
спасти же ее от этого может только католи-
цизм. В 1820 году император окончательно
изгнал иезуитов из России. А в следующем
году, 26 февраля, Жозеф де Местр скончался
в Турине.
Хотя прокатолическая деятельность де
Местра в Петербурге принадлежит малой
истории и выглядит почти курьезным эпизо-
дом, она вместе t его проповедью ультрамон-
танства оставила свой след в русской культу-
ре и позже отозвалась в судьбах М. С. Луни-
на, В. С. Печерина, П. Я. Чаадаева. Послед-
него аббат Ф. Р. де Ламенне прямо называл
«русским де Местром»;13 мнение это под-
тверждает и уточняет А. И. Тургенев в пись-
ме к родителям от 10 июля 1831 года: «Систе-
ма его точь-в-точь гр. Мейстера, модифици-
рованная чтением немецких писателей».14
Но настоящее значение де Местра, при-
надлежащее большой истории, заключается
13 По свидетельству Н. И. Сазонова. См.: Сазонов Н.
Место России на Всемирной выставке // Полярная
звезда за 1856 г. Лондон, 1856. Кн. 2. С. 240. См.
также: Милюков П. Н. О влиянии Ж. де Местра на
Чаадаева // Русская мысль. 1895. № 12.
14 Тургенев А. Политическая проза. М., 1989.
С. 157.
14 \
в строительстве им той идейной цитадели,
которая стала оплотом европейской (в том
числе и русской) реакции — не только в спе-
циально политическом смысле понятия, но в
широком смысле необходимого духовного
противодействия новоевропейским цивили-
зационным процессам. Бешеная секуляриза-
ция (более бешеная, чем католичество де
Местра) государства и культуры, тотальная
демократизация, подчиненная требованиям
антропологического минимализма, гегемо-
ния естественнонаучного знания и утилитар-
ных его функций, диктат социально-этиче-
ской прагматики — все это вызывало законо-
мерную реакцию в тех умах, которые пони-
мали сущность и последствия таких процес-
сов.
Реакция самого де Местра была острой в
ее выражениях, последовательной в темати-
ческом развитии и радикальной в конечных
выводах.
Глубоко ложным он считал само основа-
ние новоевропейского гуманизма — пред-
ставление о равенстве людей и соответст-
вующее ему отвлеченное понятие о «челове-
ке вообще». «Общечеловека» не существует,
и приписываемые ему моральные, юридиче-
ские и гражданские атрибуты являются фик-
циями, используемыми в политической ри-
15
торике и в манипуляциях социальными
субъектами. Одной из самых эксплуатируе-
мых фикций выступают пресловутые «права
человека». Спроецированное на массы такое
представление о человеке создает иллюзию
сознательно и суверенно действующего на-
рода, тогда как свободная самодеятельность
массы людей не может образовывать осмыс-
ленного и упорядоченного единства, и, сле-
довательно, участие этой массы в управле-
нии государством есть также фикция, за чем
скрывается или анархическая тенденция,
или политическая сила, которая преследует
свои цели в формах бутафорского народо-
властия. Де Местр рассматривал государст-
во как тело (или организм), которое ин-
стинктивно сохраняет свое внутреннее
единство и цельность, а это возможно лишь
при том, что оно «руководится одной разум-
ной волей, следует одной традиционной
мысли». Строить государство из раздроблен-
ных и обособленных элементов путем демо-
кратического преобладания большинства
над меньшинством значит строить отноше-
ния между людьми на искусственных осно-
ваниях, узаконивать ложь и вечный раздор в
обществе.
Нация не может жить на таких основани-
ях. «Что есть нация? — писал де
16
Местр А. В. де Сен-Реалю 22 декабря
1816 года (по старому стилю),— Это, любез-
ный друг, монарх и аристократия. Голоса на-
добно взвешивать, а не считать. Не знаю,
сколько у тебя слуг, но если их даже пятьде-
сят, то я взял бы на себя смелость оценить
все эти голоса вместе взятые несколько ме-
нее, чем один твой. Именно высшие сосло-
вия поддерживают охранительные принци-
пы и здравые государственные идеи. В отно-
шении блага отечества сотня генуэзских ла-
вочников значит для меня меньше, чем один
дом Бриньоль».13
Сходным образом взвешивал «голоса» ла-
вочников (парижских) А. И. Герцен после ре-
волюции уже 1848 года. В «Западных арабе-
сках» он говорил о торжествующей демокра-
тической буржуазии: «Уверенные в победе,
они провозгласили основой нового государ-
ственного порядка всеобщую подачу голо-
сов. Это арифметическое знамя было им сим-
патично, истина определялась сложением и
вычитанием, ее можно было прокидывать на
счетах и метить булавками. ... Кто уважает
истину, пойдет ли тот спрашивать мнение
встречного, поперечного? Что, если б Ко-
15 Местр Ж. де. Петербургские письма. СПб.,
1995. С. 313.
Ж. де Местр
17
лумб или Коперник пустил Америку и движе-
ние земли на голоса?».16
Несовместимые в остальных случаях
взгляды реакционера де Местра и револю-
ционера Герцена в отношении «ценностей
демократии» оказываются поразительно
близкими. Не указывают ли оба на ту правду,
которую мало кто решается признать и еще
менее кто решается ей следовать?
Власть в государстве должна быть реаль-
ной, жизнеспособной и твердой, а для того
она должна исходить из одного центра. От-
стаивание любым сословием своих особых
прав означает стремление создать государст-
во в государстве, что обрекает последнее на
разрушение и смерть. При аристократиче-
ском правлении нация раскалывается, при
демократическом она крошится и затем от
нее не остается ничего, кроме «буйной пы-
ли». И де Местр уже по завершении наполео-
новской эпохи понимает, кто и зачем стре-
мится к уничтожению традиционных иерар-
хий. В адресованном, видимо, А. К. Ф. де ла
Взлезу письме от 3 (15) ноября 1815 года он
пишет: «Ныне Европа угнетена и раздавлена
бандою философистов без морали, без рели-
16 Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. М.,
1956. Т. 10. С, 128.
18
гии и даже без разума, набрасывающихся на
любое понятие о субординации и стремящих-
ся лишь к низвержению любой власти ради
того, чтобы самим занять ее место, ибо по
существу дела речь идет только об этом».17
Русскими наследниками идей де Местра
правовед П. А. Матвеев еще в девятнадцатом
веке называл И. С. Аксакова и М. Н. Катко-
ва,18 что дало В. С. Соловьеву повод сурово
осудить консервативный национализм, а за-
одно и самого «ультрамонтанского писате-
ля».19 Но у Каткова и Аксакова острая, прон-
завшая целые эпохи мысль де Местра как-то
притупилась и расплылась в текущем рус-
ском материале, которому они безуспешно
пытались дать жесткое идеологическое
оформление.
Свое настоящее место эти идеи нашли
только в историософии и социологии
К. Н. Леонтьева, который, единственный из
независимых мыслителей, в виду открыв-
17 Местр Ж. де. Петербургские письма. СПб.,
1995. С. 276.
18М-ев П. Жозеф де Местр и его политическая
доктрина // Русский вестник. 1889. № 5-6.
19 Соловьев В. С. Славянофильство и его вырож-
дение // Вестник Европы. 1889. Июнь, ноябрь, де-
кабрь.
19
шихся ему перспектив жизни ясно обосно-
вал необходимость реакции как культур-
но-политического феномена и показал, как
надо «делать реакцию». Данная тема, однако,
слишком объемна и серьезна, чтобы зани-
маться ею во вступительной заметке. Скажу
только, что ее начинал разрабатывать еще
А. Е. Жураковский в 1915 году в бытность
свою в Киевском университете (под руко-
водством В. В. Зеньковского) и касался
Н. А. Бердяев (в книге о Леонтьеве).
У Бердяева же — последние, но очень яр-
кие отблески резкого — даже издали —
идейного света де Местра. Сам замысел «но-
вого средневековья» несомненно деместров-
ский. И несомненно савойским графом вдох-
новлены (и российскими событиями под-
тверждены) безапелляционные приговоры:
«Народовластие — беспредметно, оно не на-
правлено ни на какой объект. Демократия
остается равнодушной к добру и злу. Она —
терпима, потому что индифферентна, потому
что потеряла веру в истину, бессильна из-
брать истину. Демократия — скептична, она
возникает в скептический век, век безверия,
когда народы утеряли твердые критерии ис-
тины и бессильны исповедовать какую-либо
абсолютную истину. Демократия есть край-
ний релятивизм, отрицание всего абсолют-
20
ного. Демократия не знает истины, и потому
она предоставляет раскрытие истины реше-
нию большинства голосов. ... Демократия ...
находит тысячу мирных и неприметных спо-
собов нивелировать человеческие индивиду-
альности и угасить свободу духа. Истинной
свободы духа, быть может, было больше в те
времена, когда пылали костры инквизиции,
чем в современных буржуазных демократи-
ческих республиках».20
Независимо от того, знал ли Бердяев
«Письма русскому дворянину об испанской
инквизиции» (также публикуемые в данной
книге), есть логика в том, чтобы последова-
тельная критика демократии привела если
не прямо к оправданию инквизиции, то к вос-
поминанию об эпохе, когда борьба за веру, а
значит — за абсолютную истину, была глав-
ной коллизией жизни и велась не только сло-
вами, но огнем и мечом, ибо от ее исхода за-
висело все в этом мире.
Деместровским пером писал Бердяев в
«Философии неравенства»: «Всякий жизнен-
ный строй — иерархичен и имеет свою ари-
стократию, не иерархична лишь куча мусора,
и лишь в ней не выделяются никакие аристо-
20 Бердяев Н. Философия творчества, культуры и
искусства: В 2 т. М., 1994. Т. 1. С 465, 467.
21
кратические качества. Если нарушена ис-
тинная иерархия и истреблена истинная ари-
стократия, то являются ложные иерархии и
образуется ложная аристократия. Кучка мо-
шенников и убийц из отбросов общества мо-
жет образовать новую лжеаристократию и
представить иерархическое начало в строе
общества. ... Вместо аристократической ие-
рархии образуется охлократическая иерар-
хия. И господство черни создает свое избран-
ное меньшинство, свой подбор лучших и
сильнейших в хамстве, первых из хамов, кня-
зей и магнатов хамского царства».21
Последние отблески деместровского света
бросают отсветы и на наше время.
В. Котельников
21 Бердяев Н. Философия неравенства. М., 1990.
С.127.
ЧЕТЫРЕ НЕИЗДАННЫЕ
ГЛАВЫ О РОССИИ
Да не упрекнут меня в том, что я
дал Вам мало, ибо я дал все, что мож-
но дать пером.*
Ариосто.
ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
С первых лет своего пребывания в России
граф де Местр у одного общего знакомого час-
то встречал графа Р.,*’ человека изысканного
ума и замечательной образованности, занимав-
шего в ту пору высокое положение в Санкт-Пе-
тербурге. Общность вкусов и чувств, любовь к
добру и истине и, особенно, единящее их тре-
петное отношение к России и ее августейшему
монарху — все это скоро привело к тому, что
между ними установились дружеские отноше-
ния, а беседы превратились в постоянные сове-
щания, на которых граф де Местр свободно из-
лагал свои соображения по поводу принятия
важных административных мер, необходимых
для будущего процветания империи. По окон-
чании этих бесед граф Р. попросил графа де
* «Неистовый Роланд», 1.3,7—8. (Здесь и далее
звездочками отмечены примечания переводчика).
“ Разумовский А. К.
25
Местра письменно изложить его взгляды, со-
образуя их с обсуждавшимися специальными
вопросами. Так появилось это небольшое про-
изведение. Быть может, тот, кто настоял на
этом, хотел показать все изложенное Его Им-
ператорскому Величеству. Ясно, однако, что,
запечатлевая на бумаге эти четыре главы о
России, граф де Местр не собирался предавать
гласности эти весьма конфиденциальные стра-
ницы. Но прошло полвека, автор и его друг
скончались, и теперь публикация этого сочине-
ния не может восприниматься как нечто бес-
тактное или неуместное, тем более что вопро-
сы, рассматривавшиеся графом де Местром, не
относятся к одной только России и лишь к на-
чалу XIX века, некоторые из них и ныне заслу-
живают внимания государственных мужей
всех стран. Война против верховной власти и
самого общества явно или тайно идет всегда,
она не ограничивается пределами той или иной
страны, поле сражения простирается от запада
до востока, а оружие, козни, враги и опасности
всюду одни и те же. Так разве не интересно по-
читать донесение воина, находящегося, прав-
да, не на передовой, но достаточно хорошо ос-
ведомленного о действиях врага, его силах и
замыслах?
Издатель.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
О свободе
Во всяком важном вопросе самое главное —
искать и открывать основную идею, которая по-
началу поражает и, если можно так выразиться,
бросает лучи истины во все стороны, как свети-
ло бросает лучи своего света.
К таким плодотворным идеям я причисляю
следующую: «Как случилось, что до наступления
христианства рабство всегда рассматривалось
как неотъемлемая часть правления и политиче-
ского состояния народов, причем как в республи-
ках, так и в монархиях, и никакому философу ни-
когда не пришло в голову заклеймить его, равно
как никакому законодателю — обрушиться на
него своими законами или чем-либо еще?».
Ответ на этот важный вопрос не заставит
себя долго ждать и откроется всякому пытливо-
му уму.
«Потому что человек, если его предоставить
самому себе, слишком зол. чтобы быть свобод-
ным» .
27
Каждый из нас. основательно исследовав че-
ловеческую природу в своем собственном серд-
це, поймет, что когда свобода принадлежит
всем, тогда не остается средств управлять
людьми как народом.
Вот почему естественным состоянием ос-
новной части человечества всегда было рабст-
во; так продолжалось до начала эпохи христи-
анства, и поскольку вселенский здравый смысл
всегда ощущал необходимость такого порядка
вещей, на этот порядок никогда не посягали ни
законы, ни рассудок.
Аристотель, один из самых глубоких фило-
софов древности, говорил даже, что «есть
люди, которые родились рабами». Когда иссле-
дуешь некоторые человеческие расы, возника-
ет весьма сильное искушение поверить в это;
но оставим в стороне метафизический вопрос,
вытекающий из этой темы, и просто обратимся
к действительности, которая бесспорна.
Один великий латинский поэт вложил в
уста Цезаря ужасную сентенцию: «Род чело-
веческий существует ради немногих из лю-
дей».1
В своем прямом смысле это изречение отда-
ет макиавеллизмом и шокирует, но, с другой
стороны, оно вполне справедливо. Всюду ма-
лое число людей управляет множеством, ибо
без более или менее сильной аристократии го-
28
сударственная власть оказывается недостаточ-
но сильной.
В древности свободных было гораздо мень-
ше, чем рабов. В Афинах, например, прожива-
ло сорок тысяч рабов и двадцать тысяч граж-
дан,2 а в Риме, в котором к концу республики
насчитывалось приблизительно сто двадцать
тысяч жителей, едва ли набиралось две тысячи
собственников3 — остальные представляли со-
бой безмерное множество рабов. Порой в услу-
жении одного человека их насчитывалось не-
сколько тысяч.4 Известно, что однажды казни
были подвергнуты четыреста человек, во ис-
полнение ужасного римского закона, согласно
которому в случае убийства римского гражда-
нина в его собственном доме все его рабы, оби-
тавшие с ним под одной крышей, подвергаются
смертной казни.5
Известно также, что когда решался вопрос о
наделении рабов обычным видом одежды, сенат
отклонил это предложение, «боясь, что их не
удастся сосчитать и определить количество».6
Что касается других народов, то здесь мы
имеем почти такие же примеры, однако их чис-
ло не стоит умножать. Излишне доказывать то,
чего никто не отрицает. До наступления эпохи
христианства весь мир всегда был преиспол-
нен рабами и никогда мудрецы не хулили такое
положение дел. Это бесспорно.
29
Но вот на земле появился божественный за-
кон. Он сразу же овладел человеческим серд-
цем и преобразил его так, что это не перестает
вызывать непрестанное восхищение у всякого
истинного созерцателя произошедшего. Эта ре-
лигия прежде всего начала непрестанно тру-
диться на поприще упразднения рабства, то
есть совершать дело, которое никогда не дерза-
ла предпринимать никакая религия, никакой за-
конодатель, никакой философ — они не могли
даже мечтать об этом. Христианство, действо-
вавшее по божественному произволению, в
силу той же самой божественности действова-
ло не торопясь, ибо все законные действия, ка-
кими бы они ни были, всегда совершаются неза-
метно. Можно быть уверенным, что всюду, где
слышен шум, грохот, где царит неистовство,
разрушение и прочее тому подобное, свое дело
вершит преступление или безумие, ибо non in
commotione Dominus.*
Итак, религия непрестанно сражается с раб-
ством. заявляющим о себе то здесь, то там, сра-
жается тем или иным образом, но сражается по-
стоянно, и законодатели, чувствуя, что священ-
ник облегчает их труды и страхи, постепенно со-
глашаются с его благотворными воззрениями.
* Не в сотрясении Господь (лат.). См.: 3 Цар.
19:11.
30
Наконец в 1167 году папа Александр III от
имени собора заявляет, что все христиане
должны освободиться от рабства. Вольтер,
которого нельзя заподозрить в особом пристра-
стии к религии, не смог удержаться от востор-
женной оценки той эпохи. «Один только этот
закон,— говорит он,— оставит добрую память
об этом папе у всех народов».7
Нет никакого сомнения в том, что так долж-
но и быть, но когда читаешь историю, надо
все-таки уметь ее читать, а она со всей очевид-
ностью показывает, что род человеческий в
его целом способен воспринимать граждан-
скую свободу только в той мере, в какой его
пронизывает и направляет христианство.
Всюду, где царствует какая-либо другая ре-
лигия, рабство существует по праву, и всюду,
где эта религия ослабевает, народ в такой же
мере становится неспособным к восприятию
всеобщей свободы, в какой ослабевает эта ре-
лигия.
Эта истина, являющаяся истиной первосте-
пенной важности, была совсем недавно явлена
нашим очам самым ярким и самым ужасным
образом. На протяжении целого века на хри-
стианство непрестанно посягала одна отврати-
тельная секта. Правители, которых она соблаз-
нила, не только попустительствовали ей, но
даже самым плачевным образом содействова-
31
ли этому преступному посягательству, своими
собственным руками, призванными к охране-
нию, сотрясая колонны храма, который должен
был обрушиться на них самих. Что же из этого
получилось? В мире стало слишком много сво-
боды. Развращенная воля человека, освободив-
шегося от узды, смогла совершить все, о чем
мечтали гордыня и порочность. Толпа обрет-
ших свободу первым делом обрушилась на
страну, которая оказывала самое сильное
влияние на все прочие. Не прошло и двадцати
лет, как европейский дом рухнул, верховная
власть теперь барахтается под его обломками,
и никто не знает, сумеет ли она когда-нибудь
оттуда выбраться.
Четыре-пять веков назад папа отлучил бы от
Церкви кучку наглецов, дерзнувших прийти в
Рим за отпущением грехов, правители в своих
землях нашли бы узду на нескольких бунтов-
щиков, и все было бы в порядке.
Теперь же два якоря, удерживающие обще-
ство в спокойном состоянии, каковые суть ре-
лигия и рабство, одновременно утратили свою
силу, и корабль, унесенный бурей, потерпел
крушение.
Эти истины настолько очевидны, что отри-
цать их просто невозможно. Теперь из всего
этого легко сделать выводы, касающиеся Рос-
сии. \
32
Если кто-то спросит, почему и по сей день
рабство является обычным состоянием народа
России, ответ явится сам собой.
Рабство существует в России потому,
что оно необходимо, и потому, что импера-
тор не может править без рабства.
Исконная неприязнь Константинополя к
Риму, преступления и бред, в который впала
Византийская империя, непостижимое безу-
мие, охватившее Запад на рубеже ХИ века,
плохой выбор и, как следствие, пороки пап,8
которых в эту эпоху возводили на престол
князьки наполовину варварского происхожде-
ния и даже презренные женщины, охваченные
жаждой власти, нашествие татар, а до этого
еще одно нашествие иной силы, которая втор-
глась в Россию подобно жидкости, вливающей-
ся в пустой сосуд, наконец, губительная стена
разъединения, окончательно возведенная в
XI-XII веках,— все это отъединило Россию от
общего движения цивилизации и того освобо-
ждения, которое исходило от Рима.
Здесь, по-видимому, нечего возразить, но
выводы из сказанного бесконечно важно ос-
мыслить.
На Западе государственная власть, освобо-
ждая рабов, не предоставляла их окончательно
самим себе: они пребывали под десницей свя-
щеннослужителя, и, кроме того, тогда жили
3 Ж де Местр ° °
просто. Наука еще не разожгла эту пламенею-
щую гордыню, которая уже успела пожрать по-
ловину мира и непременно завершит свое на-
чинание, если ее ничто не остановит.
В России ситуация совершенно другая. Каж-
дый правитель или, лучше сказать, каждый
дворянин являет собой подлинного судию, сво-
его рода гражданского правителя, который на
своих землях имеет своих же охранителей об-
щественного порядка и который облачен всей
необходимой властью для того, чтобы в основ-
ном подавить необузданный порыв отдельных
проявлений злой воли.
Если упразднить такое устроение власти, то
чем еще можно будет помочь государю в его
стремлении сохранить порядок? Кто-нибудь
скажет, что для этого существуют законы, но
они-то как раз — самое слабое место в такой
большой империи: суды имеют больше обяза-
тельств, чем силы, они сетуют на обществен-
ное мнение, а то, в свою очередь, не жалует
суды, и эти жалобы — одно из тех явлений, ко-
торые не перестают поражать иностранцев. В
довершение опасностей надо сказать и о том,
что из всех древних и современных государств
Россия — единственная страна, которая не
признает смертную казнь ради общественного
спокойствия, и это обстоятельство необходимо
учитывать самым серьезным образом.
34
С другой стороны, речь идет не об одной
только России: никаким народом нельзя управ-
лять с помощью одних законов — такого нико-
гда не было и никогда не будет. Так оставим же
государственной власти самую большую ее
опору — религию. Надо, однако, учитывать и
то, что существует громадное различие между
западными народами и тем народом, о котором
идет речь в этих записях.
Нет нужды обосновывать то, что стало ак-
сиомой для всякого человека, умеющего на-
блюдать: сила, с которой религия влияет на
человека, всегда соразмерна уважению, ока-
зываемому ее служителям.
Латинское священство, сообразно естест-
венным человеческим способностям, в боль-
шей или меньшей степени обладало четырьмя
наиболее распространенными слагаемыми
этого уважения: добродетелью, образованно-
стью, благородством и богатством. Таким об-
разом, не стоит удивляться тому мягкому, но
сильному властительству, которое оно распро-
страняло вокруг себя, тому властному правле-
нию, о котором вообще не имеют представле-
ния все те, кто не видел его воочию. Век все-
возможных богохульств и двадцать лет сата-
нинской революции не смогли его окончатель-
но уничтожить, и тому можно было бы привес-
ти почти непостижимые примеры, ясно пока-
35
зывающие, на что еще способна человеческая
природа.
Наставление в том, как важно хранить вер-
ность и, прежде всего, хранить ее по отноше-
нию к верховному правителю, наставление са-
мое деятельное и самое проникновенное, так
сильно защищало престолы от всякого посяга-
тельства на них, что для их свержения потре-
бовалось сначала упразднить само это настав-
ление.
Знаменитый гражданин Женевы Малле-Дю-
пан в своем описании катастрофы, обрушив-
шейся на этот город, свободным и честным пе-
ром начертал очень примечательные слова: «В
протестантских кантонах французская рево-
люция вызывала любопытство, в других же она
вызывала ужас». Сказано очень метко, и пусть
некоторые верховные правители как следует
над этим поразмыслят.
Однако в России нет этой оберегающей и
предохраняющей власти. Здесь религия хотя и
оказывает некоторое воздействие на человече-
ский ум, но никак не влияет на сердце, в кото-
ром и зарождаются все преступные желания.
Крестьянин, наверное, скорее пойдет на
смерть, чем съест в пост что-нибудь скором-
ное, но если речь идет о том, чтобы сдержать
всплеск страсти, то этой решимости не следует
слишком доверяться. Христианство — не сло-
36
во, а дело, и если в нем нет силы, если оно не
обладает всепроникающим влиянием, если в
нем нет древней простоты и властных служите-
лей, тогда оно перестает быть христианст-
вом, перестает быть тем, чем оно было в ту
пору, когда даровало всеобщее освобождение.
Пусть правительство не обольщается — его ду-
ховенство не имеет даже права голоса в госу-
дарстве, оно не дерзает возвысить свой голос; и
здесь мы говорим только самое малое: иностра-
нец вовсе не говорит, что это плохо, он просто
говорит, что это так.
Итак, освобождая рабов, император совсем
не имеет той поддержки, которую имели древ-
ние законодатели.
Можно сказать, что любое верховное прав-
ление только в том случае обладает доста-
точной силой для водительствования не-
сколькими миллионами человек, если его
поддерживает религия или рабство, или же
то и другое вместе. Это особенно верно в
том случае, когда население, пусть даже очень
большое, если говорить о нем в целом, пере-
стает быть таковым применительно к безмер-
ным просторам земли, на которой оно прожи-
вает.
Именно об этом надо как следует подумать,
прежде чем что-либо предпринимать для осво-
бождения рабов, ибо как только будет сделан
37
первый законный шаг в этом направлении, он
тотчас создаст определенное мнение, общий
настрой, который повлечет за собой все ос-
тальное: сначала будет некий порядок, но по-
том возникнет страсть, а за ней ярость. Закон
положит начало, но все дело завершит бунт.
Опасность будет такой великой, что просто
невозможно выразить, принимая во внимание
особый склад самого неспокойного, самого не-
истового и смелого народа.
Пишущий эти строки несколько раз говорил
(и полагает, что эта шутка не совсем лишена
основания), что «если желание русского чело-
века запереть в крепость, он поднимет ее на
воздух». Нет человека, который желал бы так
страстно, как желает русский.
Посмотрите, как он тратит деньги, как во-
площает в жизнь все прихоти, залетевшие ему
в голову, и вы увидите, как он желает. По-
смотрите, как он торгует, даже в низах, и вы
увидите, как умно и живо он схватывает все,
что касается его выгоды. Посмотрите, как он
ведет себя в самых опасных начинаниях, на
поле битвы наконец, и вы увидите, на что он по-
сягает.
Никогда не будет лишним сказать, что стоит
только дать свободу тридцати шести миллио-
нам человек, обладающим (в большей или
меньшей степени) таким нравом, как тут же
38
вспыхнет всеобщий пожар, который пожрет
Россию.
Ясно, что это освобождение ни при каких ус-
ловиях не совершится сразу, хотя всегда будет
совершаться гораздо быстрее, чем предполага-
ют, и, с другой стороны, нельзя допустить, что-
бы оно сопрягалось с какими-либо опасностя-
ми: пусть оно будет бесконечно долгим, пока не
останется ни одного крепостного. Всякое закон-
ное начинание, направленное на освобождение
крепостных, стоит ему только слишком развер-
нуться и стать слишком поспешным, самым
прямым образом вступит в противоречие с бла-
гими воззрениями верховного властителя, ко-
торому придется ради поддержания порядка на-
делить своих уполномоченных, и особенно гу-
бернаторов, большей властью и авторитетом,
чем таковые имеются у господ, в результате
чего народ станут притеснять во имя государя,
вместо того чтобы управлять им с помощью той
власти, которая хотя и не лишена злоупотреб-
лений, как всё, что совершается людьми, но все
же в большей или меньшей степени сглажива-
ется естественными чувствами и личным инте-
ресом. Лошадь лучше объезжать хозяину, а не
заезжему путешественнику, который решил по-
пользоваться ею часок-другой ради своих нужд.
Следует обратить самое пристальное внима-
ние на правило, которое верно, как математи-
39
ческая аксиома: большой народ никогда не
может управляться правительством. Я
имею в виду, что он не может управляться
только правительством. Оно всегда нуждает-
ся еще в ком-то, кто мог бы освободить его от
немалой доли его труда.
Как управляют Турцией? С помощью Кора-
на. Именно он в настоящее время, спустя один-
надцать веков, еще вдохновляет дряхлый народ
на большие усилия, и без него оттоманский
престол исчез бы в мгновение ока.
Как управляют Китаем? Посредством муд-
рых речений, с помощью законов, религии
Конфуция, дух которого остается истинным
монархом, продолжающим править спустя две
тысячи пятьсот лет, и который сделал из этого
народа нечто вроде машины в руках императо-
ра, чья сила такова, что и в наше время, как мы
знаем, целая семья была приговорена к смер-
ти, потому что ее глава написал имя государя
малыми буквами.9
У России нет ни одной из этих мощных опор
и поэтому ей надо очень остерегаться того, что-
бы не ввергнуться в неистовую игру разноре-
чивых волений. С другой стороны, надо чтобы
ее законодатели никогда не теряли из виду са-
мое важное: российская цивилизация по вре-
мени совпала с эпохой максимального развра-
щения человеческого духа, и множество об-
40
стоятельств, о которых здесь бесполезно гово-
рить подробно, пришли в соединение и, так
сказать, смешали русский народе народом, ко-
торый одновременно был самым ужасным ору-
дием и самой жалкой жертвой этого развраще-
ния.
Этого никогда не замечали. В период взрос-
ления других народов на них прежде всего ока-
зывали влияние священники и оракулы, здесь
же все наоборот. Зерна российской цивилиза-
ции согрелись и взошли в грязи регентства.
Ужасная литература XVIII века сразу, без ка-
кой-либо подготовки проникла в Россию, и на
первых уроках французского языка, который
услышало русское ухо, звучали слова бого-
хульства.
Большую вину взял бы на себя тот, кто, гово-
ря на эту тему, постарался бы скрыть от прави-
тельства эту великую опасность. Это роковое
обстоятельство сказывается на России так, как
ни на какой другой стране, и оно должно за-
ставлять ее наставников принимать особые
меры предосторожности, когда речь заходит о
том, чтобы даровать свободу огромному наро-
ду, прежде ее вообще не знавшему. По мере
того как крепостные станут эту свободу обре-
тать, их начнут окружать более чем подозри-
тельные наставники и священники, не имею-
щие ни силы, ни уважения. Оказавшись в та-
41
ком положении и не имея никакой подготовки,
они неминуемым образом резко перейдут от
суеверия к атеизму и от бездеятельного послу-
шания к безудержной деятельности. На людях
такого темперамента свобода скажется так,
как горячее вино воздействует на человека, к
нему не привыкшего. Один только ее вид опья-
нит тех, кто еще не вкусил ее. Вполне может
получиться так, что при таком всеобщем умо-
настроении появится какой-нибудь новый Пу-
гачев с университетским образованием (что
легко может произойти, потому что производ-
ство таковых налажено), присовокупим сюда
равнодушие, беспомощность и тщеславие не-
которых дворян, иноземное злодейство, козни
той отвратительной секты, которая никогда не
дремлет, прочие всевозможные обстоятельст-
ва, и тогда государство, сообразно всем зако-
нам вероятности, рухнет в прямом смысле
этого слова, рухнет, как слишком длинный
строительный брус, имевший опору только по
краям: ведь если где-то надо бояться только од-
ной опасности, то здесь — двух.
Если действительно пришла пора совер-
шиться освобождению в России, оно должно
совершаться благодаря тому, что называют
природой. Самые неожиданные обстоятельст-
ва должны заставить желать его с обеих сто-
рон. Все должно совершиться без шума и бед-
42
ствий, ибо все великое совершается именно
так. Тогда пусть государь содействует этому
естественному движению (это его право и
долг), но храни нас Бог от того, чтобы он сам
вызывал это движение к жизни!
Разве истинный друг Его Императорского
Величества не найдет случая сообщить ему,
что слава и благоденствие империи заключа-
ются не столько в освобождении крепостной
части народа, сколько в совершенствовании
тех, кто свободен и, прежде всего, благороден?
Ужасное брожение, захватившее умы в
XVIII веке, только косвенным образом или,
лучше сказать, вынужденно обратилось про-
тив государей. Совсем хороших государей ни-
когда не было, и мятежники вовсе не хотели
посягать именно на них, однако государи пали,
потому что низы захотели свергнуть знать, а та
не могла рухнуть, не увлекши за собой и госу-
дарей.
«Каждый раз, когда наука и богатство начи-
нают принадлежать многим и когда сильная и
хорошо поощряемая религия оказывается не в
состоянии предотвращать мятежи, рождается
безудержная и всемогущая гордыня, которая
не хочет довольствоваться вторыми ролями.
Тогда она изо всех своих сил начинает посягать
на знать, чтобы заполучить первенство, кото-
рое принадлежит знати и должно принадле-
43
жать ей во всей стране; последняя начинает со-
противляться, и в разразившемся противобор-
стве престол рушится».
Это пророчество вернее пророчества
Калхаса.
Что касается армии, то в такой ситуации она
оказывается призраком, который никак не ох-
раняет государя. Несчастный Луи XVI понял
это на своем печальном опыте. Недовольный
дворянством, которое казалось ему (и, быть мо-
жет, не без оснований) безнравственным, огра-
ниченным и не слишком его любящим, он по-
стоянно бросался в объятия третьего сосло-
вия, которое и лишило его короны и жизни.10
Он наверняка не раз думал так: «Какая мне
разница? Мне не нужно это „дворянство1*. Все,
что мне надо, я получу от другихОн жестоко
ошибался. Этот добрый правитель не знал, что
нет ничего хуже толпы, что в сердце самого
развращенного дворянина все-таки мерцает
некая негасимая искра чести, преданности и
любви, которая не позволяет ему доходить до
крайности.
Не будем углубляться в рассуждения, по-
слушаем историю, которая является полити-
кой, основанной на опыте: она всегда лишь
подтверждает сказанное.
Иностранец, считающий себя настоящим
другом России, может, не проявляя дерзо-
44
сти. согласиться с тем, что русское дворянст-
во заслуживает некоторого упрека, но так же
искренне и уверенно он может сказать и дру-
гое.
Во-первых, самое лучшее — вернуть, и как
можно скорее, дворянству его место, и пусть
оно утрачивает его постепенно и незаметно, а
не так, как это бывало в других странах.
Во-вторых, сделать это не трудно, прежде
всего препятствуя его саморазрушению и про-
тиводействуя или хотя бы умеряя то необыч-
ное движение, которое напрямую ведет к рево-
люции, изо всех сил стараясь сразу же наде-
лить землей всех освобожденных. Кроме того,
необходимо непрестанно заботиться о благо-
получии крепостных, стараться не раздражать
их и, прежде всего, препятствовать тому, что-
бы какая-то доля этих людей стала подвласт-
ной другому бедному и неблагородному чело-
веку, который нисколько не лучше своих под-
данных. Нет ничего достойнее мудрого и чело-
веколюбивого правления.
Если Его Императорское Величество собла-
говолит обратить свой взор на двух или трех
подданных, в том числе и на иностранцев, кото-
рые почли бы за честь заслужитьего доверие,11
они, несомненно, постараются развить не-
сколько идей, вполне пригодных для осуществ-
ления этих благотворных намерений.
45
Необходимо, чтобы этот комитет был нико-
му не известным, не имеющим никаких приви-
легий и, прежде всего, никоим образом не оп-
лачиваемый. Какая слава, какое воздаяние мо-
жет сравниться с честью и счастьем быть по-
лезным великому народу или, что одно и то же,
его великому государю? Некоторые дела совер-
шаются лучше, когда о них никто не знает, и
едва ли надо на этом настаивать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
О науке
О науках можно прямо сказать то, что один
из самых великих писателей древности сказал
о драгоценных металлах: «Не знаешь, в благо-
волении своем или во гневе небо наделило нас
ими».1
Если бы мы решили по всем правилам соста-
вить обвинение против науки и основательно
рассмотреть все, чем мы ей обязаны по истече-
нии трех веков, начиная с Реформации и Три-
дцатилетней войны и кончая Французской ре-
волюцией, являющейся прямым порождением
философии, картина бы получилась весьма
мрачной, но не следует вдаваться в многосло-
вие, поскольку всегда рискуешь сказать об
этом слишком много.
Во всех краях и странах неудобства, неиз-
бежно сопряженные с занятиями наукой, за-
ключаются в том, что она делает человека не
способным к деятельной жизни, каковая есть
его подлинное призвание, вселяет в него непо-
47
мерную гордыню, опьяняет самим собой и
своими идеями, превращает во врага всякой
иерархии, в человека, бросающего вызов вся-
кому закону и установлению, наконец, в при-
верженца всяческих новшеств.
Она неизбежно тяготеет к тому, чтобы по-
кончить со здравым смыслом и причинить вред
обществу. Упомянутые беды, конечно же, мо-
гут проявляться в большей или меньшей сте-
пени, однако и в том, и в другом случае они все
равно проявляются неизбежно.
Эту истину хорошо почувствовал Бэкон,
сказавший свою знаменитую фразу о том, что
«религия — это благовоние, мешающее науке
разлагаться». Наука же, по своей природе, на
самом деле тяготеет к разложению и ей всегда
необходимо иметь начало, противоречащее та-
кому тяготению.
К тому же наука как таковая, то есть все то,
что понимается под общим наименованием ес-
тественных наук, во всех своих посылках
имеет самый главный недостаток, проявляю-
щийся в том, что она уничтожает самую пер-
вую из всех наук, а именно науку управления
государством. Все великие министры, от Сю-
жера до Ришелье, не занимались ни физикой,
ни математикой: дух естественных наук ис-
ключает другой дух, являющийся следствием
особого дара.
48 \
Наверное, не слишком часто обращали вни-
мание на то обстоятельство, что самый знаме-
нитый и могущественный народ древности,
наиболее ярко заявивший о себе в истории бла-
годаря своей политике и военному делу, был
совершенно чужд науке и даже искусствам.
Никогда в Риме не было живописцев, скульп-
торов, математиков, астрономов и т. д., и наи-
более известный римский поэт самым торжест-
венным образом даже отвергал славу, получае-
мую от всего этого.2 Тем не менее о римлянах
шла добрая молва, и любой народ был бы не
прочь иметь такую же репутацию. Римляне об-
ладали на редкость здравым смыслом и за день-
ги приобретали в Греции плоды дарований, ко-
торых сами не имели, не забывая презирать
тех, кто им их доставлял. Смеясь, они говорили
о том, что голодный грек сделает все, что вам
угодно.3 Если бы они решили подражать им,
они бы выглядели смешно, но, будучи велики-
ми, они их просто презирали.
Тот, кто бросается в науки, рискует добрать-
ся до них через большие бедствия. Не надо ду-
мать, что в случае опасности удастся выйти су-
хим из воды. Усилия, затраченные на науку и
оказавшиеся напрасными, порождают все не-
удобства, от науки исходящие: нерадение, высо-
комерие, дерзость во взглядах, слабость в дейст-
вии, неподчинение, неверие и многое другое.
4 Ж. де Местр 49
Трудности, с которыми сопряжены наши за-
нятия наукой, можно сравнить с глубоким
рвом, отделяющим нас от прекрасного дворца.
Этот ров надо преодолеть своими собственны-
ми силами, и тот, у кого хватит мощи обеими
ногами стать на другой берег, вне всякого со-
мнения, будет счастлив, причем двояким обра-
зом: наслаждаясь своими достижениями и вни-
мая рукоплесканиям в свою честь. Но если ты
бросаешься вперед, не имея достаточной силы
для этого предприятия, не надейся выйти су-
хим из воды и спокойно вернуться на исходную
позицию: если тебе повезет и ты не утонешь, то
в любом случае тебя наверняка освищут.
Годятся ли русские для науки или это не их
занятие? Кто они в этом смысле: римляне или
греки? Этот вопрос мы сейчас не решим и вооб-
ще на него можно ответить двояко, но все дово-
ды, говорящие против, проистекают из того
обстоятельства, что мы имеем дело с народом,
плохо осведомленным. Получается так, что
чем больше идешь вперед, тем больше удаля-
ешься от цели: для того чтобы ее достигнуть,
необходимо вернуться назад.
Какое невероятное ослепление, какая не-
объяснимая завороженность заставила этот
великий народ, столь известный своей природ-
ной прозорливостью, вообразить, что он может
не считаться с законом Вселенной? Русские
50
хотят сделать все сразу, но для этого нет сред-
ства: в науку вползают, а не влетают.
Русские усвоили две мысли, одинаково губи-
тельные. Во-первых, они считают, что можно
одновременно заниматься литературой и нау-
ками, а во-вторых, что можно свести воедино
наставления всех наук.
«Нет ничего лучше того, что испытано на
личном опыте»,— говаривал Боссюэ, и что
касается Европы, то она годы своей ранней
юности посвятила изучению греческих и ла-
тинских авторов, ибо для того, чтобы нау-
читься чувствовать прекрасное, а затем и
подражать ему, надобно, как в литературе,
так и в искусствах, сначала обратить свой
взор на античность, и делается это не для
того, чтобы только научиться хорошо гово-
рить, но для того, чтобы научиться хорошо
мыслить, потому что, читая древних, учишься
не только красноречивому слогу, но и мудрой
мысли. Если к этому присовокупить и совре-
менные многочисленные шедевры, то можно
сказать, что первые годы юности потрачены
не зря.
Затем надо отметить, что молодые люди,
входя в жизнь и предаваясь изучению ка-
кой-либо науки, необходимой для их будущего
ремесла, сообразуются с некоторыми элемен-
тами логики и физики. Галилей, например, изу-
51
чал математику, Пето — теологию, Блэк — хи-
мию, но никто никогда не стремился к изуче-
нию всех наук сразу, никто не думал, что, к
примеру, священник должен к тому же быть
математиком, а сенатор — химиком.
Неудобства, проистекающие из этого лож-
ного представления (и его комичность есть са-
мое безобидное, что видится на первый
взгляд) — ничто в сравнении с ужасными беда-
ми, грозящими России и под личиной науки бы-
стро надвигающимися на нее. В этой главе мы
касаемся лишь одной части данного вопроса,
другую же оставляем для четвертой главы, но
сразу скажем, что нельзя терять ни минуты, и
если здравый смысл россиян не предпримет ни-
каких усилий для устранения этой опасности,
государь самым первым окажется на том пути,
завершение которого нельзя представить себе
без содрогания.
Наука вселяет гордыню, и сказавший это
мыслит шире обычной церковной фразы: этот
вопрос весьма философский, и государь дол-
жен помнить об этом непрестанно.
Итак, старшая дочь науки — гордыня. Она
безмерна и нигде не хочет довольствоваться
вторыми ролями. Она посягает на благородст-
во, смущающее ее, и всюду старается его низ-
вергнуть, потому что именно благородство пра-
вит, но править хочется ей самой.
52
Странно, что наука, будучи назойливой, за-
ставляет верить (и, быть может, даже правите-
лей), что она необходима для правления, тогда
как на самом деле она совершенно для этого не
годится, и Фридрих II был во многом прав, ко-
гда говорил: «Если хотите потерять страну, до-
верьте правление философам».
Он сам был ярким свидетельством истины
этого высказывания, ибо всем хорошим в себе
был обязан своему характеру, философии же
был обязан всем тем, что сделало из него врага
человеческого рода.
Если бы наука на самом деле была необходи-
ма для правления, во что превратились бы те
правители, у которых нет времени предаваться
наукам и которые возложили бы на себя непо-
мерную вину, начав их изучение? Самая пер-
вая наука — это наука управления людьми, а
ее, слава Богу, не преподают в академиях. Ве-
личайшие монархи, Генрих IV, Людовик XIV и
прочие, отличались отменным здравомыслием,
чуждым всякой науке, и тем не менее они по-
кровительствовали всем наукам, что, конечно
же, надо делать, ибо наука — одно из великих
украшений общества, хотя учреждать и почи-
тать ее, а также покровительствовать ей надо
на подобающем ей месте, а это место — вто-
рое. Первое же принадлежит людям благород-
ного звания, которым по праву достаются все
53
важные посты (за тем редким исключением,
когда звание дается за редкие же заслуги).
В XVII веке во Франции дворянство привле-
кало к себе ученых, которых и прославляло с
пользой для государства. В XVIII веке вместо
того чтобы привлекать их к себе, оно стало
само нисходить к ним. Что из этого получи-
лось? Дворянство пало, а вместе с ним и госу-
дарь.
Таким образом, государственным людям
этой страны надо крепко подумать, пока есть
время: если люди науки займут место знати, го-
сударство сразу же охватит страшная конвуль-
сия, и система управления изменится и разру-
шится, а над царствующим домом нависнет не-
минуемая опасность. Спору нет, табель о ран-
гах, принятый в России, делает эту опасность
меньше той, которая царила в странах, где пра-
ва потомственного дворянства были сильнее и
обоснованнее, но такая игра все равно очень
опасна.
Таким образом, наука постоянно создает уг-
розу для государства, непрестанно стремясь ис-
пользовать людей без звания, имени и состоя-
ния, ибо, поскольку она является доступной для
всех, низы, преисполнившись гордости, всегда
стремятся для своего возвышения воспользо-
ваться этой возможностью, и вот этого как раз и
надо бояться, ибо, если одна лишь наука, без
54
связи с дворянством и богатствами, обуслов-
ленными территориально, слишком громко на-
чинает заявлять о себе в сферах управления, ре-
волюция представляется неизбежной.
Здесь люди недалекого ума, вероятно, вос-
кликнут: «Но зачем же чинить препятствия та-
ланту? Разве есть что-то общее у благородного
происхождения и богатства с заслугой?»
Вот так и идут на поводу у той видимости, ко-
торая в политике почти всегда обманывает! Рас-
суждая таким образом, можно столь же успеш-
но доказать, что в наследной монархии нет ни-
какого здравого смысла и что выборы бесконеч-
но ее превосходят. Скажут примерно так: «Что
общего у заслуги с принципом наследования?
Разве талант управления людьми передается из
поколения в поколение, как земля или дом?
Если государственное устройство позволяет
возвести на престол ребенка или какого-нибудь
безрассудного человека, Нерона, разве оно не
абсурдно? И разве тот, кто, напротив, постоян-
но стремится возвести туда самого достойного,
не поступает самым разумным образом?»
И все-таки нет ничего более естественного,
нет ничего лучше, ничего прочнее наследной
монархии, равно как нет ничего хуже ее проти-
воположности.
Все истинные философы, все настоящие по-
литики и законодатели, которые, по существу,
55
являются самыми великими из людей, едино-
душны в том, что посты, связанные с управле-
нием, вообще надо отдать богатому дворянст-
ву. Только собственник по-настоящему являет-
ся гражданином; спору нет, все прочие должны
иметь право на справедливость, защиту и сво-
боду во всех своих законных начинаниях, но
они же должны соглашаться с тем, что ими
управляют. Человек благородный, богатый,
достаточно просвещенный литературой и нау-
ками о нравственности располагает всем необ-
ходимым для правления. Когда литературы
слишком много, это даже опасно, а что касает-
ся естественных наук, то они еще более вредны
для государственного человека. Всем извест-
но, что ученые плохо знают людей, не умеют с
ними обходиться и ими руководить.
А теперь перейдем к рассмотрению столь же
важной и бесспорной истины, хотя, быть мо-
жет, до сего дня над нею как следует не раз-
мышляли.
Организация военного дела, как она постав-
лена в России, исключает науку, как круг ис-
ключает квадрат.
Один только ранний призыв низов на воен-
ную службу, пусть даже она длится не слишком
долго, вселяет в молодого человека необъясни-
мое и неодолимое отвращение ко всему тому,
что зовется наукой; его мысли приобретают
56
иное направление, он не стремится к завоева-
ниям разума, и с этой точки зрения его положе-
ние являет собой истинную беспомощность.
Но это еще не все: все знают (и это утвер-
ждение могут оспорить разве что шарлатаны),
что хорошее образование, причем не только
научное, но и просто относительно глубокое
литературное, можно получить только к во-
семнадцати годам, но какой-либо отец семейст-
ва, отдавший своего сына в столь долгое обуче-
ние, вскоре замечает, что немало молодых лю-
дей начинают военную карьеру в четырнадцать
или пятнадцать лет, и таким образом, несмотря
на усилия, которые он затратил на то, чтобы
вывести своего сына в люди, этот сын оказыва-
ется позади прочих.
Вряд ли найдется отец, настолько лишенный
здравого смысла, чтобы такой дорогой ценой
покупать образование своих сыновей.
Наконец, есть немало людей, вовсе не же-
лающих заниматься науками, равно как нема-
ло таких, в ком недостаток таланта делает эти
занятия совершенно невозможными. Но разве
можно лишить их чести сражаться за своего
правителя и отечество? Это перевернуло бы
все привычные представления.
Итак, правительство не имеет права превра-
щать науку в необходимое условие допущения к
военной службе, которая во всех странах (и
57
особенно в монархических) является естест-
венным состоянием дворянского сословия; в та-
ком случае пришлось бы, по меньшей мере, за-
годя изменить сложившиеся обычаи, отдалить
время вступления в военную службу, значи-
тельно сократить время, отведенное на военные
упражнения, и прибегнуть ко многому другому,
чтобы, в конце концов, заслужить упрек Бэко-
на, который говорит, что «власть глубоко оши-
бается, когда желает, не имея возможности».
Если при нынешнем положении дел ка-
кие-либо познания станут необходимым усло-
вием для приобретения какого-либо звания
или места,* к старому злу прибавится новое, то
есть возникнет тариф апробации.**
* Имеется в виду Указ от 6 (18) августа 1809 г. «О
правилах производства в чины по гражданской
службе и об испытаниях в науках для производства
в коллежские асессоры и статские советники»
(Полное Собрание Законов Российской Империи,
т.30, №23771), изданный по проекту М. М. Спе-
ранского, который — хотя его имя не упоминает-
ся —является одним из объектов критики Ж. де
Местра. Указ предполагал экзамены при универси-
тетах на чин коллежского ассессора, дающий право
на владение крестьянами, а для получивших его —
на чин статского советника.
** Ср. у Пушкина в записке «О народном воспита-
нии»: «Уничтожить экзамены. Покойный Импера-
тор, удостоверясь в ничтожестве ему предшество-
58
Кто-то справедливо и довольно проницатель-
но заметил, что «наука похожа на огонь, кото-
рый хорош только в том случае, если горит в
очагах на благо человека, но он превращается в
страшную разрушительную силу, вырвавшись
наружу». Если наука удерживается в опреде-
ленных пределах, она представляет собой не-
сомненное благо, но если она слишком распро-
страняется, она становится ядом.
Думается, что следующее простое сообра-
жение должно полностью успокоить россий-
ское правительство в вопросе о науке: при ны-
нешнем положении дел, когда все страны име-
ют возможность общаться друг с другом по-
средством книгопечатания, науку вполне мож-
но рассматривать как огонь, который непре-
менно охватит Россию, коль скоро она способ-
вавшего поколения, желал открыть дорогу просве-
щенному юношеству и задержать как-нибудь стари-
ков, закоренелых в безнравствии и невежестве. От-
селе указ об экзаменах, мера слишком демократи-
ческая и ошибочная, ибо она нанесла последний
удар дворянскому просвещению и гражданской ад-
министрации, вытеснив все новое поколение в во-
енную службу. А так как в России все продажно, то
и экзамен сделался новой отраслию промышленно-
сти для профессоров. Он походит на плохую тамо-
женную заставу, в которую старые инвалиды про-
пускают за деньги тех, которые не умели проехать
стороною».— ПСС. М., Правда, 1954. Т. 5. С. 27.
59
на воспламеняться, и охватит в той мере, в ка-
кой она к этому готова.
Пока среди нас не распространился дух нау-
ки, мы несколько веков подряд издавали не-
внятное бормотание, и мне непонятно, почему
русские хотят в один миг прийти к тому, к чему
мы шли так долго. Русский человек обладает
природными способностями, проницательно-
стью, большой тягой к славе и прекрасным язы-
ком. Кроме того, он владеет всеми прочими
языками, обладает всеми книгами, всеми ору-
диями науки. Что ему надо делать, имея все это
при себе? Ответ прост: ждать. Наука — поря-
дочная женщина, которую нельзя взять силой,
она сама дает себя, когда захочет. На ней, так
сказать, надо жениться, а до этого необходимо
прилежно за ней ухаживать.
Как формировались большие европейские
академии в Болонье, Флоренции, Париже,
Лондоне? Некоторые люди, обладавшие учено-
стью и стремившиеся развивать науки, собира-
лись вместе для того, чтобы поговорить о своих
исследованиях, затем публиковали свои сооб-
щения, а государь, видя, что общественное
мнение отзывается об этом хорошо, наделял их
жалованными грамотами, дающими право на
законное открытие учебного заведения. Одна-
ко правителям следовало бы хорошенько сле-
дить за тем, чтобы академии (то есть сами сте-
60
ну) не появлялись раньше того, как появятся
ученые. Труды Эйлера так чужды России, слов-
но они писались в Филадельфии. _Я вовсе не
хочу сказать, что уже существующие академии
надо сжечь— Боже упаси, пускай стоят! Я про-
сто хочу сказать, что наука придет сама, когда
для этого наступит время, и придет совершен-
но неожиданным образом. Добавляю также,
что самый плохой способ потратить миллионы
денег,— это пустить их на ускорение данного
процесса, потому что в результате он только
замедлится.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
О религии
В вопросе о религии, особенно если ее рас-
сматривать с точки зрения политики, все сво-
дится к двум истинам. Первая гласит, что на-
роду религия необходима.
С этим все согласны, но о второй истине, ко-
торая так же бесспорна, как и первая, задумы-
ваются гораздо меньше и меньше ее признают.
Эта истина гласит, что все мы — народ.
Надо быть совсем слепым, чтобы считать,
что высшее сословие может пренебрегать ре-
лигией и даже всячески поносить ее, а прочие
не будут этого замечать или, заметив, сами не
утратят уважения к ней, а затем и веры.
До сих пор русский народ обнаруживал
достаточную покорность и не давал повода ду-
мать, что он способен на мятежи, разразив-
шиеся в других странах, но гроза собирается
и быстро надвигается. Дух нынешнего века
отовсюду проникает в эту страну, которая до-
ныне отличалась античной простотой. Со всех
62
сторон поднимаются многочисленные секты,
среди которых одни просто нелепы, другие
опасны, а третьи жестоки. Философское умо-
настроение, извлекающее выгоду отовсюду, в
своем стремлении уничтожить христианство
обращается к хлынувшей в Россию науке, од-
нако протестантизм делает эту ситуацию пре-
дельно опасной в силу особых обстоятельств,
которые необходимо как следует рассмот-
реть, потому что для России это весьма суще-
ственно.
Со времен Реформации и даже начиная с
эпохи Уиклифа в Европе воцарился ужасный и
неизменный по своей природе дух, который не-
престанно трудился над тем, чтобы низверг-
нуть существующие в ней монархии и покон-
чить с христианством.1
Нет нужды доказывать, что протестантизм
пронизан беспокойным республиканским ду-
хом, и в этом отношении особенно примечате-
лен кальвинизм: все знают о разыгравшейся в
Европе трагедии. Здесь легко можно было бы
привести множество весьма любопытных сви-
детельств, но тогда бы эта книга слишком раз-
рослась.
Тем не менее вкратце можно упомянуть об
одном английском профессоре теологии, кото-
рый 3 мая 1795 г. в своей проповеди в Кембрид-
же сказал, что «все безбожие, вся безнравст-
63
венность и отступничество, характерные для
XVIII века, порождены протестантизмом»,2
Спустя два года женевский священник М.
Малле воскликнул: «Да, это реформаторы, вы-
ступая против Рима... и склоняя умы к дискус-
сии о религиозных догматах, подготавливали
почву для спора о началах верховной власти и
одною и тою же рукой подрывали и престол, и
алтарь».3
Можно вспомнить и Кондорсе (его нельзя
заподозрить в предвзятости), который в своем
печально известном «Эскизе исторической
картины прогресса человеческого разума» пи-
сал: «Инстинкт деспотизма открыл королям,
что люди, подвергнув религиозные предрассуд-
ки исследованию разума, вскоре распростра-
нили бы его и на предрассудки политические».4
В разрушительном духе XVI века берут на-
чало все антиобщественные и антихристиан-
ские системы, появившиеся в наши дни: каль-
винизм, янсенизм, лжефилософия, просвеще-
ние и так далее. Все это восходит к одному и
должно рассматриваться как одна секта, кото-
рая поклялась уничтожить христианство и
низвергнуть всех христианских правителей,
но прежде всего царствующий дом Бурбонов
и римский престол, и в этом начинании она
уже совершила столько, сколько под силу че-
ловеку.
64
Вот враг всех королей, которого им показали
со всех сторон. Пусть же те, кто еще восседает
на троне, примет самые серьезные меры пре-
досторожности. к этому настоятельно взывают
все друзья сложившегося порядка. Никакой
правитель никогда не подвергался такой опас-
ности. какой теперь подвергается русский им-
ператор: ужасную секту, ныне распространяю-
щуюся в Европе, можно сравнить с ядовитым
растением, которое распространяет свой яд
везде, куда его пересаживают. Зародившись в
пролитой крови английского короля Карла I.
этот мятежный дух произвел на свет безмер-
ное количество писателей, сеющих вокруг
себя погибель. Вольтер перенес его во Фран-
цию, где тот породил все. что мы теперь видим,
а затем он перешел за Рейн и сегодня царству-
ет в Германии с такой силой, которая заставля-
ет трепетать.
Именно оттуда русского императора выгод-
нее всего атаковать. Будучи верховным прави-
телем нескольких протестантских провинций,
он не может воспрепятствовать немецкому
обучению, которое распространяется по Рос-
сии подобно яду, порождая ужасное опустоше-
ние. Оно не встречает никаких препятствий со
стороны русских, крохотная часть которых,
имея какое-то представление о немецкой фило-
софии, содействует происходящему, а подав-
5
Ж. де Местр
65
ляющее большинство не имеет о ней никако-
го понятия.
Русские не обращают внимания на те вещи,
которые не представляются им хоть сколь-
ко-нибудь загадочными. В Санкт-Петербурге с
разрешения цензуры было напечатано, что
«человек своим существованием обязан тому
же самому брожению, которое произвело зем-
ляные пласты, на коих он проживает».
Также с разрешения цензуры было напеча-
тано, что «Содом разрушился в результате по-
падания в него метеора, о каковых история со-
общает довольно часто».
В Москве в протестантской церкви при скоп-
лении представителей трех религий на пропове-
ди было заявлено, что «событие Пятидесятницы
представляет собой электрическое явление».
В этом же городе в присутствии универси-
тетского куратора во время торжественной
речи было сказано о том, что «христианство
препятствует развитию наук», и никто не по-
трудился, чтобы эта хула на здравый смысл,
опыт, политику и религию стала известна пра-
вительству.
Русские не обращают внимания на такие чу-
довищные вещи, повторяющиеся каждый день,
и под благозвучным словом терпимость пря-
чут свое роковое равнодушие, которое их погу-
бит.
66 \
Они не понимают, каким образом протестан-
тизм посягает на них и как он влияет на Цер-
ковь, которая скоро совсем извратится, если
там не наведут порядок. Работа уже началась,
она продолжается, и тут иностранцы, навер-
ное, знают больше, чем русские.
Шесть лет назад преосвященнейший архи-
епископ Тверской Мефодий опубликовал в
Москве трактат по истории христианства пер-
вых трех веков. На 168 странице этого труда, в
некоторых отношениях достойного внимания,
автор обронил фразу, которая не может остать-
ся незамеченной для внимательного и пытли-
вого взора. Говоря о кальвинизме, он пишет:
«Таково это учение, которое кое-кто из наших
хвалит и любит так, будто Кальвину удалось
узнать больше, чем апостолам и их последова-
телям на протяжении пятнадцати веков».5
Архиепископ Мефодий знает тайную причи-
ну своих, которые влекутся к кальвинизму, а
правительству было бы неплохо поразмыслить
над только что приведенным отрывком.
После серьезного и ученого иерарха можно
процитировать одну довольно умную, сообра-
зительную и образованную даму. В ее присут-
ствии обсуждали проблему, которая живо ин-
тересует иностранцев: почему русское духо-
венство так сильно склоняется к реформатам,
все догматы которых противоречат догматам
67
православия, и в то же время так отдаляется от
римского священства, с которым оно сходится
почти во всех основополагающих догматах?
«Вы заблуждаетесь.— воскликнула эта ост-
роумная дама,— русское и протестантское ду-
ховенство едины в двух главных догматах:
любви к женщинам и ненависти к папе».
Какой-нибудь основательный труд в мень-
шей степени побудил бы к размышлениям, чем
этот ответ. Можно было бы много сказать о
причинах столь необычайной взаимной симпа-
тии двух очень разных религий, но в сочинении
такого жанра, каковым является наше, где не-
обходимо представить только лучшее по дан-
ной теме, мы ограничимся одним бесспорным
фактом: склонность к протестантизму очевид-
на и она пронизывает даже произведения на-
ционального масштаба, которые пользуются
всеобщим признанием. В качестве примера
можно назвать «Анналы» Татищева, в которых
автор проявляет так мало дружелюбия по отно-
шению к национальной Церкви, что, по словам
иерарха, которого мы только что цитировали,
«его можно считать лютеранином и даже каль-
винистом».6
Итак, нависшая опасность не может казать-
ся слишком огромной, потому что кажущееся
самым большим в действительности всегда
оказывается самым малым, что мы смогли за-
68
метить, и надо признать, что до сих пор нет
признаков того, чтобы в этой стране ее почув-
ствовали и приняли меры для ее устранения.
Когда господин Полиньяк, в ту пору аббат, а
потом кардинал, спросил у Бейля, какую рели-
гию тот исповедует, он ответил: «Я протес-
тант!»
«Но позвольте,— снова начал известный ав-
тор,— это слово слишком неопределенно. К ка-
кому виду протестантов Вы принадлежите?»
«Я протестант в полном смысле этого сло-
ва,— ответил Бейль,— потому что протестую
против всяких истин».7
Нельзя лучше определить сущность протес-
тантизма: он протестует против всего, и для
России он опасен как ни для какой другой стра-
ны.
В самой торжественной книге, напечатанной
в России не просто с дозволения, но при самом
явном покровительстве, говорится о том, что
«протестантская Церковь не признает никакого
Символа, никакого однозначно определенного
и неизменного исповедания веры», потому что,
как говорит официальный редактор этого вос-
хитительного творения, «такое установление
противоречило бы усилиям этой Церкви, на-
правленным на достижение истины».8
Потом, правда, испугались, отозвали и унич-
тожили весь тираж, но что с того? Ведь эта
69
книга была опубликована и одобрена, ведь она
сумела выразить дух данной организации: это
пробный шар, пущенный в сторону России в
ожидании других таких же попыток.
Если правительство, к сожалению, не имеет
права положить конец такому учению, пусть
оно, по крайней мере, ограничит его распро-
странение всеми возможными средствами,
пусть неустанно за ним наблюдает и, прежде
всего, заботится о том, чтобы (если это еще
возможно) оно не просочилось в толщу добро-
нравного русского народа, ибо тогда все по-
гибло!
Здесь государственные люди должны опа-
саться самих себя, ибо современные системы
могут в большей или меньшей степени сказать-
ся на них самих, и тогда эти учения не пока-
жутся им столь шокирующими. Однако при та-
ком положении дел каждому надо освободить-
ся от всех своих предрассудков и восприни-
мать различные мнения, с которыми приходит-
ся иметь дело, только в ракурсе политики.
Любое расхожее и всеобщее обсуждение
религиозных догматов влечет за собой та-
кое же обсуждение политических положе-
ний. Для любого образованного человека это
не какая-то сомнительная посылка, а бесспор-
ная истина. Итак, всецело утверждаясь на
принципе обсуждения, которым он наделяет
70
каждого индивида как присущим ему неотчуж-
даемым правом.9 протестантизм скрывает в са-
мом себе зародыш мятежа, который не замед-
лит развиться при всяком удобном случае.
Эта система не останавливается перед воз-
можными последствиями, она достаточно ясно
выражает свои взгляды как в политике, так и в
теологии и на протяжении трех веков не пре-
кращает проповедовать в Европе следующее
учение: «Все люди рождаются свободными и
равными. Верховная власть берет свое начало
только в согласии народа; таким образом, она
исходит из народа, и любой верховный прави-
тель является его уполномоченным, а так как
нелепо предполагать, будто люди добровольно
дали такому же человеку, как они, власть при-
чинять им зло, то отсюда следует, что, в случае
притеснения и тирании, право на сопротивле-
ние верховному правителю принадлежит все-
му народу».
Этому новому исповеданию взглядов на при-
роду верховного правления греческая и латин-
ская Церкви всегда противопоставляли другое
исповедание, не менявшееся с 1811 года. Вот
оно:
«Бог, будучи Творцом всего сущего, прежде
всего является Творцом верховной власти. Со-
творив человека как существо общественное,
он сделал верховное правление необходимым,
71
и, следовательно, человеком правят не потому,
что он сам этого захотел, а потому, что так
было угодно Богу. Если бы даже когда-то в
далеком прошлом человек уступил верхов-
ное правление, уступая его, он потерял бы
право на его возвращение. Таким образом,
верховные правители неприкосновенны и не
могут быть судимы».
И первое, и второе исповедание должно пре-
подаваться в России, и правительству надо вы-
бирать. Однако оно впадет в полное помраче-
ние, если начнет страшиться тех, кто наставля-
ет второму, и подчинит их тем, кто должен на-
ставлять первому.10
Напротив, более важным для России явля-
ется другое: необходимо полностью разъеди-
нить эти учения, и всеми доступными средст-
вами, которыми только располагает прави-
тельство, сделать так, чтобы никакое сопри-
косновение между ними не было возможно.
Пусть никогда протестантский препода-
ватель не появляется в семинарии, школе
или университете, где исповедуют грече-
ский или латинский обряд. Об этой милости
Его Императорское Величество коленопрекло-
ненно просит всякий друг порядка вообще и
России, в частности, и, конечно, прося об
этом, он просит у него не чего-то малого для
него и для России, хотя эти меры не должны
72
предприниматься на уровне государствен-
но-законодательном. Полезно еще раз вспом-
нить, что есть много такого, что верховный
правитель сделает лучше, если будет хранить
тайну в своем сердце и действовать как дейст-
вует природа, которая совершает все, не гово-
ря «я сделаю это».
Говорят (и говорили слишком много), что в
данном случае речь идет совсем не о религии,
а о философии, греческом языке и так далее.
До каких пор можно всерьез воспринимать эти
коварные софизмы? Заблуждение проходит че-
рез все двери; начиная с высшей математики и
кончая спряжением глаголов,— все служит
ему для достижения его целей. Русскому пра-
вительству не надо слишком напрягать свою
память, чтобы вспомнить о том, как недавно
под видом изучения еврейского языка хотели
наставлять русских священников.
Если ограничиться науками чисто математи-
ческими или физико-математическими, то в та-
ком случае зло будет меньшим, хотя и не ма-
лым (потому что само общение слишком зара-
зительно), но звать таких преподавателей в
школу и особенно в греческую или латинскую
семинарию, где они будут учить морали, мета-
физике и всей рациональной философии, зна-
чит совершать ошибку, последствия которой
довольно скоро окажутся чудовищными.
73
Сейчас я скажу то, что. наверное, покажется
парадоксальным, и тем не менее нет ничего бо-
лее истинного: самым верным и могуществен-
ным союзником Его Императорского Величест-
ва в деле сохранения национальной религии
является действенное братство католической
Церкви. Это положение является одним из тех,
при котором меньше всего надо доверять види-
мости. Оставим в стороне другие церкви, кото-
рые больше похожи на клубы; греческая же и
латинская Церкви в своем едином стремлении
служить верховному правителю служат друг
другу, сами того не ведая и несмотря на внеш-
нее их противостояние.
Постараемся все-таки избежать преувеличе-
ний: взаимная неприязнь религий — зло, но
состязательность — благо. Это очень спра-
ведливое замечание лорд Литлтон сделал в
своих превосходных письмах об истории Анг-
лии; две великие религии, соседствуя и уважая
друг друга, бесконечно служат друг другу, вме-
сто того чтобы наносить взаимный вред.
С другой стороны, католическая религия
имеет то крайне важное преимущество, что
она везде и всегда являет собой великую и по-
лезную картину, но особенно в России и в ны-
нешнюю эпоху,— картину смиренного и ве-
рующего духа. Повсюду наука убивала рели-
гию; мы это видели в протестантских странах,
74
но увидим и в России, если все оставим как
есть. В лице каждого индивида, которого пра-
витель завоюет для науки, он потеряет своего
религиозного подданного; характер народа из-
менится в худшую сторону, исчезнет тот хри-
стианский фатализм, который воодушевлял
русского солдата и делал его лучшим солдатом
в мире: он превратится в резонера и потому
станет опаснее для своего начальника, а не для
врага.
Для предотвращения этого зла нет ничего
лучше, чем созерцание науки, которая преис-
полнена веры и смирения, и именно в этом
смысле католическая религия полезна везде.
В этом отношении она не вызывает никакого
подозрения, потому что вовсе не относится к
религиям, которые признаются в силу веро-
терпимости, хотя иногда ее тоже некстати от-
носят к таковым. Для религий, признанных в
силу веротерпимости, характерно то, что, про-
никая в государство насильственно или пота-
енно, они в конце концов, принуждая к этому
государя, добиваются законного статуса. Так
произошло с кальвинизмом во Франции, так
было бы с многочисленными раскольниками,
если бы они хоть однажды добились такого же
успеха. Однако когда люди различных верова-
ний подчиняются одному и тому же верховно-
му правителю, все они становятся одинаково
75
свободными. Великое политическое движение
привело под скипетр Его Императорского Ве-
личества несколько миллионов католиков, и он
позволяет им спокойно исповедовать свою
веру, равно как не трогает преисподнюю, на-
полненную магометанами, ламаистами и даже
идолопоклонниками. Таким образом, со сторо-
ны католической религии нет никакого наси-
лия. никакого подвоха, никакого непослуша-
ния, одним словом, нет ничего неблаговидного,
так что пример, который она подает, не являет-
ся чем-то вынужденным.
С другой стороны, ее догматы в политиче-
ском отношении вполне консервативны, и всю-
ду, где она каким-то образом будет удерживать
народ, он никогда не придет в ярость.
Когда пишущий эти строки в 1796 году нахо-
дился в Берне, одно из первых лиц тамошнего
государства, видя, как надвигается француз-
ская буря, счел возможным сказать ему: «В на-
стоящий момент мы бы очень хотели, чтобы
наш народ был католиком». Затем он прибавил
следующие примечательные слова: «Мы хоро-
шо знаем, что без вашей религии наша просто
не существовала бы».
И на самом деле, протестантские секты су-
ществуют только за счет духа противоречия,
который движет ими: неприязнь они принима-
ют за веру, гнев — за рвение. Это несомненная
76
истина, но в устах государственного человека,
исповедующего протестантизм, она обретает
особый вес.
Общение между двумя нашими религиями
никак не может обеспокоить правительство,
добившегося принятия закона, по которому ла-
тинской Церкви запрещено вести просвети-
тельскую работу в греческой, в то время как
русскому духовенству дозволено завоевывать
и приводить к себе латинян. Однако что каса-
ется запрета для латинской Церкви на работу с
протестантами (да будет позволено об этом
упомянуть), то в таком решении, наверное, со-
крыто больше старой злопамятности, чем на-
стоящей политики; не следовало бы утвер-
ждать какой-то закон в этой связи, можно было
бы оставить все как есть, и не совсем понятно,
почему греческая Церковь так стремится со-
хранить протестантизм, а государь страшится
обрести подданных, которые были бы более
преданными и покорными, чем другие, в силу
исповедуемых ими догматов. Впрочем, все это
я говорю с почтением и без какой-либо кри-
тики.
Будучи католиком, автор этого сочинения
считает своим духовным долгом рассуждать
только в политическом смысле и никогда не
упоминать о великих людях своей религии, ко-
торых, как известно, немало. Все авторитет-
77
ные имена он старается отыскать в стане своих
врагов или недоброжелателей, где у него все-
гда богатый урожай. Впрочем, он вполне отве-
чает за свои намерения, которые совершенно
чисты и всецело устремлены ко благу той стра-
ны, любить которую у него так много причин.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
О Просвещении
Слово просвещенный вводит в заблуждение
многих, потому что в обычных разговорах оно
совсем не однозначно. Обыкновенный франк-
масон, мартинист, пиетист, ученик Вейсхауп-
та,— все это обычно обозначается одним сло-
вом — просвещенные (иллюминаты), но в
дальнейшем не следовало бы злоупотреблять
словами и смешивать между собой то, что пло-
хо для этого подходит. Тем не менее, поскольку
эти три наименования могут вобрать в себя
всех тех, кого по привычке называют просве-
щенными, данные термины и лягут в основу де-
ления настоящей главы.
I. Происхождение франкмасонства — труд-
ная тема, о которой не просто сказать не толь-
ко что-либо вполне определенное, но, вероят-
но, даже более или менее правдоподобное. Од-
нако если мы говорим лишь о том, что пред-
ставляет собой это явление, не вдаваясь в
рассмотрение того, откуда оно взялось, тогда
79
можно с уверенностью сказать, что в своем
чистом и незатейливом виде франкмасонство,
как оно еще существует в Англии (где некото-
рые установления не так сильно подвержены
разложению, как в других странах), не пред-
ставляет собой ничего плохого и что оно не мо-
жет беспокоить ни религию, ни государство.
Автор этого сочинения довольно долго и весь-
ма тщательно изучал его, затем присовокупил
к своему опыту опыт друзей и потому может
сказать: в этой организации никогда не было
замечено ничего плохого, и весьма примеча-
тельно, что аббат Барруэль в своей «Истории
якобинства», где он наверняка не стал бы ща-
дить никакую опасную секту, придерживается
такого же мнения.
Однако отсюда не следует, что в настоящее
время франкмасонство не должно вызывать
никакого подозрения, потому что, как двадцать
лет назад весьма верно заметил один импера-
тор, которого больше нет, «во времена смуты и
волнения всякое сборище подозрительно», и
тут нечего возразить.
В нравственном мире законы брожения не
отличаются от законов в мире физическом.
Оно может возникнуть только в результате
взаимного соприкосновения различных эле-
ментов. Обособленные друг от друга зерна ви-
нограда гниют в большом количестве, но если
80
их смешать между собой, то, забродив, они мо-
гут поднять целую гору. То же самое происхо-
дит и с людьми, и если среди них началось бро-
жение, то в таком случае пусть они собираются
только на большом открытом пространстве.
Пусть они никогда не собираются вместе, а
уж если соберутся, то пусть среди них бу-
дет полномочный надзиратель! Таков всеоб-
щий закон мудрой политики.
Множество более чем подозрительных об-
ществ по своей форме стали напоминать ма-
сонские организации и заявлять о себе как о та-
ковых, однако никакое мудрое правительство
не успокоится полностью на этот счет.
II. Вторую категорию просвещенных (с уче-
том того неясного смысла, который вкладыва-
ют в это слово) можно обозначить именем мар-
тинистов и пиетистов. Принято считать, что
первые получили свое наименование от имени
Сен-Мартена, который родился в Амбуазе
в!743 году, умер в Оне13 октября!804 года, но
в промежутке между этими датами успел опуб-
ликовать несколько произведений по теосо-
фии. Нет ничего ошибочнее этого мнения.
Мартинисты получили свое наименование от
имени некоего Мартинеса Паскуалеса, ко-
гда-то давно жившего во Франции и умершего
в Америке, наверное, лет сорок назад. Прави-
тельству вовсе не бесполезно будет узнать, ка-
Ж. де Местр g ]
ких положений придерживаются мартини-
сты. Итак, эти люди убеждены в том, что:
1) христианство, как мы его знаем, относит-
ся к истинному или исконному христианству
(в основе которого лежат их умозрения) при-
мерно так, как голубая ложа (по-другому име-
нуемая ложей учеников и подмастерьев) от-
носится к ложе высокой ступени;
2) что настоящее христианство, называемое
немцами трансцендентальным христиан-
ством, постигается в результате подлинного
посвящения; что такое христианство было из-
вестно первым христианам и что оно еще от-
крыто адептам доброй воли;
3) что такое христианство являло и еще мо-
жет являть великие чудеса и что оно не только
может открыть нам тайны природы, но и дать
возможность общаться с духами.
В целом их учение представляет собой сме-
шение платонизма и герметической филосо-
фии, совершенное на христианской основе.
Что касается пиетистов (которых ни в коем
случае не следует смешивать с квиетиста-
ми), то они, вероятно, получили свое наимено-
вание от определенного вида чувствительного
благочестия, которое их отличает и которое
они исповедуют. У них все связано с любовью к
Богу, и хотя эту превосходную установку они
успевают смешать со многими более или менее
82
предосудительными вещами, им особенно до-
роги мистические писатели латинской Церкви,
являющиеся их наставниками и пророками.1
Они, как правило, считают, что христиане всех
исповеданий могут собраться воедино под еди-
ным главой, который, согласно мнению некото-
рых из них, должен пребывать в Иерусалиме.
Они также верят, что пока эта великая эпоха
не наступила, истинное христианство живет
внутри человека: они называют его сокровен-
ным царством, в котором нами правит только
любовь, невзирая на различия в догматах.
По существу, мартинизм и пиетизм взаи-
мопроникают друг друга, и едва ли можно най-
ти приверженца одного учения, в котором ни-
чего бы не было от другого.
Мы не ошибемся, если предположим, что
эти направления объединяют всех, кто, не
удовлетворившись догматами своей Церкви
и традиционным культом, увлекаются не-
обычными идеями и предаются более или ме-
нее дерзким изысканиям в области христи-
анства, которое они называют первона-
чальным.
К тому же вряд ли имеет значение тот факт,
что сами приверженцы этих направлений не
относят себя к ним: довольно часто чужезем-
цы, познавая какие-либо общества и даже на-
роды, дают им имена, которые те не признают,
83
но если они разделяют одни и те же идеи, слова
не имеют значения, и это надо учитывать.
По меньшей мере тридцать лет назад во вре-
мя путешествия в Лион пишущий эти строки
имел возможность убедиться в том, что у мар-
тинистов есть высшие ступени посвящения,
неизвестные даже тем посвященным, которые
допускаются на обычные собрания, что у них
есть свой собственный культ и посвященные
высшего достоинства или своего рода священ-
ники, которых они называют еврейским име-
нем cohen? кроме того, с тех пор он замечал,
что все эти высокопосвященные увлекаются
революционными идеями (хотя, правда, нико-
гда не доходят до излишеств).
Кроме того, он обычно замечал в них природ-
ную неприязнь к священству и ко всей иерар-
хии. Здесь никогда не было исключений. Все
они воспринимают всех священников без ис-
ключения как, по меньшей мере, бесполезных
чиновников, которые к тому же позабыли сло-
во «порядок».
Таким образом, все правительства могут по-
размыслить на эту тему сообразно с тем, сколь
важными представляются им те или иные веро-
вания и обряды.
Однако сложившаяся ситуация вовсе не оз-
начает, что возникшая опасность одинаковым
образом сказывается в католических и прочих
84
странах, потому что в первых она может потря-
сти сам принцип единства и власти, лежащий в
основе католической веры, в то время как во
вторых она, напротив, приводит к возникнове-
нию двух весьма положительных особенно-
стей.
1. В других странах упомянутые течения
способствуют сглаживанию религиозных раз-
ногласий и объединению христиан в силу рав-
нодушного отношения их членов к некоторым
вопросам, некогда волновавшим умы.
2. Сама эта система противостоит общему
неверию, которое грозит всем этим странам,
потому что, в конце концов, в своей основе она
остается христианской и приучает людей к ду-
ховным догматам и идеям; она оберегает их от
того вида весьма примечательного практиче-
ского материализма (отмеченного холодом
протестантизма и характерного для эпохи, в
которой мы живем), который стремится только
к одному: остудить человеческое сердце.
Говоря об умеренных мартинистах и пиети-
стах, которые довольствуются ожиданием чу-
дес, размышлениями о божественной любви и
сокровенном царстве внутри человека, надо
сказать, что Его Императорскому Величеству в
политическом отношении, наверное, не следу-
ет слишком опасаться этих людей (которых,
впрочем, слишком много в Москве и Санкт-Пе-
85
тербурге), не следует до тех пор, пока они не
образуют союзов как таковых. Если же они это
делают, то тем самым рискуют навлечь на себя
подозрение, но единственно в силу отмеченно-
го выше соображения.
III. Однако существует и третья категория
просвещенных, весьма коварная, опасная и
очень деятельная; к ней надо всячески привле-
кать внимание правительства.
Настоящее просвещение — это современ-
ная лжефилософия, отпочковавшаяся от про-
тестантизма, а точнее — от кальвинизма, ибо
можно сказать, что кальвинизм вобрал в себя и
уподобил себе все прочие секты.
Вот почему просвещение оказывается гораз-
до более жестоким в Германии, так как яд про-
тестантизма прежде всего скапливается в этих
землях. Кроме того, именно в этой стране поя-
вилось и наименование огромной секты. На
своем языке заговорщики говорят об
Aufklarung, о воздействии нового света, кото-
рый рассеет мрак старых предрассудков; фран-
цузы переводят это слово как просвещение.
Первым делом необходимо знать, похожа ли
эта секта на прочие, членов которых объединя-
ет только единство взглядов, или же она имеет
вполне определенные организации.
По всей вероятности, поначалу она объеди-
няла людей, которые сошлись лишь в силу упо-
86
минутого единства воззрений, но потом из этой
бесчисленной толпы злоумышленников выде-
лились наиболее отъявленные, наиболее ис-
кусные злодеи, которые и организовали вполне
определенные сообщества.
Что касается общества Бавьера, то здесь во-
обще не может быть никаких сомнений. Его
главарь известен, равно как его преступления,
замыслы, приспешники и первые успехи; поло-
жения этого общества были рассмотрены пра-
вительством, опубликованы, переведены на
французский, а затем снова опубликованы аб-
батом Барруэлем в его весьма интересной «Ис-
тории якобинства». Итак, здесь больше нечего
сказать.
В Италии это общество заявило о себе доста-
точно впечатляюще, потому что его положения
были рассмотрены сенатом Венеции и отосла-
ны во Францию на самом официальном уровне.
Сегодня столица о них знает, и, судя по всему,
они известны Его Императорскому Величест-
ву. Как бы там ни было, над ними всегда про-
стирается его власть.
Несколько лет тому назад автор этих строк
находился в городе, где один иноземный зло-
дей, живший в гостинице и пораженный смер-
тельной болезнью, ощутил благотворные угры-
зения совести. Он велел позвать к себе свя-
щенника и в его присутствии, а также в окру-
87
жении других лиц, находившихся в его номере,
открыто признался в том, что является «чле-
ном общества, организованного для уничтоже-
ния христианства и монархий».
Наконец, можно упомянуть о весьма любо-
пытном письме знаменитого Метастазио, адре-
сованном князю Киджи (17 июня 1768 года).
Из этого письма видно, что он уже тогда пред-
чувствовал приближение великой катастрофы,
угрожавшей гражданскому и религиозному ев-
ропейскому дому, и особенно сетовал (что
само по себе очень примечательно) на то, что
«целью всех тех, кто мог бы водворить спокой-
ствие, напротив, являются смута и нововведе-
ния».
Складывается впечатление, что столь вели-
кие посягательства могли быть задуманы и осу-
ществлены только при столь же сильном и тай-
ном содействии некоторых обществ, существо-
вание которых можно доказать и иным, печаль-
ным и косвенным образом, а именно принимая
во внимание некоторые преступления, совер-
шенные какое-то время назад, ибо если рас-
смотреть их как следует, станет ясно, что со-
вершить их можно было только при тайной
поддержке какой-то организации.
В сущности, не так уж важно, в каком виде
она существует: как какие-либо четко очерчен-
ные общества, учрежденные по принципу регу-
88
лярных корпораций, или как некое широкое дья-
вольское единство систем, взглядов и средств;
достаточно того, что она просто существует, что
она объявила смертельную войну всему, во что
мы до сих пор верили и что уважали.
Все ее воззрения, вся мощь всегда были об-
ращены против римского престола и правяще-
го дома Бурбонов: и то, и другое эти люди рас-
сматривали как два краеугольных камня евро-
пейского дома, и им еще раз удалось сделать
все, что только возможно человеку.
В своем наступлении эта организация как
будто остановилась на подступах к России. По-
чему? Потому что народ, а лучше сказать — ог-
ромная глыба нации просто не готова воспри-
нять ее нашествие, но если правительство пре-
доставит протестантам свободу действий и
начнет покровительствовать протестантскому
учению, в России случится то, что уже случи-
лось в других странах. Я не хочу сказать, что
все протестанты злы, что среди них нет людей
весьма достойных (в такого рода делах совсем
не надо преувеличивать), но когда общий дух
движения оказывается злым, необходимо осте-
регаться этого духа, не обращая внимания на
какие-то достойные исключения, которые, в
сущности, ничего не доказывают.
Итак, сам дух, на котором утверждается и
зиждется протестантизм, имеет естественное
89
родство с современными антихристианскими и
антимонархистскими системами, которые
сами являются прямым и явным порождением
протестантизма.
Разве знаменитый Лейбниц,3 самый ученый
и самый умеренный из всех протестантов, не
выражает почти дословного согласия со ска-
занным, когда говорит: «Нет никакой возмож-
ности отрицать, что почти все основоположни-
ки реформированной религии, утвердившие в
Германии политические системы, следовали
принципам Буханана, Юния Брута и им подоб-
ным»?4
Разве евангелический священник из Жене-
вы не сказал в 1797 году, что «Лютер и Каль-
вин — истинные вершители всех бед, потряс-
ших Европу»?
Разве потом он не воскликнул: «Да, это ре-
форматоры, выступая против Рима... и склоняя
умы к дискуссии о религиозных догматах, под-
готавливали почву для спора о началах верхов-
ной власти и одною и тою же рукой подрывали
и престол, и алтарь»?5
Разве за два года до этого на проповеди в
Кембриджском университете не было сказано,
что «протестантские писатели ниспровергли
религию и правительство, и основная часть
безнравственных и неблагочестивых книг, в
конечном счете породивших всеобщее отступ-
90
ничество, восходит именно к этому источни-
ку»?6
Разве Кондорсе не говорил о том, что «люди,
подвергнув религиозные предрассудки иссле-
дованию разума, вскоре распространили бы
его и на предрассудки политические и. узнав о
том, что папы незаконно захватывали престол,
они, в конце концов, захотели бы узнать о том,
как незаконно к власти приходили короли... В
конце концов, новые секты не смогли бы, не
впадая в грубое противоречие, ограничить пра-
во исследования очень узкими пределами, ибо
как раз на этом самом праве они только что и
утвердили законность их собственного отъеди-
нения»?7
Наконец, разве Вольтер не сказал, что
«кальвинизм непременно должен был потря-
сти государственные основы»?8
Остается только добавить, что, если ка-
кая-либо система получает такие отзывы о
себе, не надо сетовать, что ее в чем-то подозре-
вают, жаловаться, если она становится подо-
зрительной.
Итак, я не хочу сказать, что все протестанты
злы: нет ничего нелепее и смешнее такого ут-
верждения, но я говорю о том, что дух этой сис-
темы зол в самой своей основе, что, таким об-
разом, он всегда в большей или меньшей степе-
ни будет творить зло, что в настоящее время он
91
особенно опасен в силу своего родства с разру-
шительной лжефилософией, которая нас под-
тачивает, что, наконец, Россия подвергается
особой опасности в силу безмерных возможно-
стей, которые открываются для распростране-
ния протестантского учения в этой стране.
Когда видишь, как, используя любой пред-
лог, протестантский преподаватель появляет-
ся в православной семинарии, начинаешь ду-
мать, что здесь всё уже не просто так, что ми-
нёр уже прибыл и взрыв не заставит себя
ждать.
Просвещение связано со всеми сектами, по-
тому что в каждой из них есть нечто ему соот-
ветствующее; по этой причине во Франции, на-
пример, оно помогает янсенистам в их борьбе
против папы, якобинцам — против королей, а
евреям — против христианства вообще.
Таким образом, перед нами чудовище, во-
бравшее в себя всех прочих чудовищ, и если
мы его не убьем, оно убьет нас.
Оно особенно опасно именно в силу этих
многообразных связей и точек соприкоснове-
ния, потому что заставляет служить себе мно-
жество людей, которые о нем даже не знают.
Евреи, о которых мы только что упомяну-
ли, заслуживают пристального внимания
всех правительств, но особенно правительст-
ва Российской Империи, в которой их нема-
92
до. Не стоит удивляться, когда великий враг
Европы столь явно покровительствует им,
что они уже располагают огромными владе-
ниями в Тоскане и в Эльзасе, что главные
места их сборища — Париж и Рим, из кото-
рого они изгнали главу Церкви. Все это за-
ставляет думать, что их деньги, ненависть и
способности брошены на службу великих за-
говорщиков.
Самый большой и пагубный талант, которым
обладает эта проклятая секта, пользующаяся
всеми средствами для достижения своих це-
лей, со времени ее появления заключался в
умении использовать самих правителей ради
их же уничтожения.
Все, читавшие книги, посвященные этому
вопросу,9 знают, как искусно они умеют окру-
жить правителей теми людьми, которые разде-
ляют их взгляды. 17 ноября 1760 года Вольтер
писал: «Этот пармезанский инфант будет
иметь хорошее окружение; там будут ка-
кой-нибудь Кондильяк и какой-нибудь Делейр,
а если он к тому же святоша, надо чтобы и бла-
годать была сильной» (приведено в сочинении
аббата Пруайяра, р. 92).
Этот же наглец писал королю Пруссии
Фридриху II: «Что касается русской императ-
рицы, Вашей сестры шведской королевы,
польского короля, принца Густава, сына швед-
93
ской королевы, то, мне кажется, я знаю, о чем
они думают».10
Через два дня он писал своему другу Далам-
беру: «В нашем распоряжении русская импе-
ратрица, прусский король, датский король, а
также шведская королева и ее сын».11
Однако Фридрих П, в жилах которого, не-
смотря на присущие ему пагубные предрассуд-
ки, все же текла королевская кровь, настолько
хорошо знал этих людей, что, даже сочиняя
письмо Вольтеру, не мог не написать: «Отныне
эти господа [философы] будут править Евро-
пой, как некогда ее покоряли папы».12
Этот монарх был поистине необыкновенным
человеком, он совмещал в себе философа и ко-
роля, и нередко первый не признавал второго.
Так, например, когда иезуиты были изгнаны из
Испании, он писал Вольтеру: «Вот и новая вы-
года, которую мы только что снискали в Испа-
нии:13 иезуиты изгнаны из этого королевства...
и для этого не надо ждать наступления следую-
щего века! Здание фанатизма, подорванное в
своих основах, скоро рухнет, и народы в своих
анналах напишут, что вдохновителем этой ре-
волюции был Вольтер».14
Однако в другой раз он так писал тому же са-
мому адресату: «Прошу Вас, не забывайте об
отце Турнемине, Вашей кормилице (Вы всоса-
ли от него сладостное молоко Муз), и примири-
94
тесьс тем порядком, который принесли весьма
заслуженные люди».15 В другой раз он писал:
«Я не знаю лучших монахов. Ганганелли остав-
ляет мне моих дорогих иезуитов, и я сохраню
это драгоценное зерно, чтобы наделить им тех,
кто захочет вывести у себя столь редкое расте-
ние».16
Он радуется, что правители, не желая ми-
риться с мотовством, которое устраивают мо-
нахи, их приспешники и прочие трубадуры фа-
натизма,17 конфискуют их имущество, но когда
речь заходит о таких действиях в его владени-
ях, он ничего не предпринимает и пишет Да-
ламберу: «Император неустанно вершит дело
секуляризации, но что до меня, то я оставляю
все как есть: право собственности, на котором
покоится общество, для меня свято».18
Сказанного достаточно, чтобы стало ясно,
как заговорщики воздействуют на государей и
какие печальные победы они одержали в борь-
бе со здравым смыслом одного из самых вели-
ких и славных государей, который, не переста-
вая их презирать, все же служил им самым
прискорбным и самым действенным образом.
Однако талант этих просвещенных не огра-
ничивался и по сию пору не ограничивается
тем, чтобы навязывать правителям самые па-
губные предрассудки: вершиной их коварства
является умение добиться желанных им госу-
95
даревых повелений, постоянно делая вид, что
на самом деле они хотели совсем другого.
Можно с уверенностью сказать, что нет поч-
ти ничего сколь-нибудь значимого в деяниях
европейских правительств XVIII века, что тай-
ный умысел не направлял бы к той цели, о кото-
рой сами государи и не подозревали. Истину
этой мысли можно проверить как в большом,
так и в малом.
Например, в некоторых странах начались
выступления против привилегированных
войск, специально предназначенных для охра-
ны государей. Поводом, послужили затраты на
их содержание, высокомерие этих избранных
людей, опасение, что в остальных войсках мо-
жет возникнуть ненависть к ним и т. д., однако
подлинной причиной было стремление уни-
зить государей, потому что этот род войск, со-
четавший в себе силу и блеск, можно было на-
звать броней Его Величества, и об этом никто
не знал лучше тех, кто предлагал эту броню
снять.19
А вот другой пример. Разве в Европе не писа-
ли о неотчуждаемых владениях? Поводом яко-
бы стала опасность накопления имущества в
тех руках, где никогда не предполагается ника-
кого отчуждения, но целью стало стремление
помешать образованию благочестивых учреж-
дений и увеличению имущества Церкви.
96
Разве ничего не говорилось против целибата?
Поводом для таких разговоров якобы стала за-
бота о благе государства и населения, но целью
было стремление непременно унизить упомяну-
тых приспешников и трубадуров фанатизма.
Книги были полны рассуждений о том, сколь
опасны погребения, совершаемые в церквах.
Поводом опять-таки стала забота о здоровье
населения, но целью было стремление сте-
реть грани между различными захоронения-
ми людей иного ранга, создать из кладбищ не-
кую мешанину и, если можно так выразиться,
насадить демократию в земле, чтобы потом
она заявила о себе и на поверхности, что, соб-
ственно, и произошло.20
Тысячи сочувствующих голосов поднялись в
защиту евреев. Поводом стало человеколюбие
и даже политика, но цель была одна: воспре-
пятствовать пророчествам,21 и, наверное, не
стоило бы слишком сожалеть, если бы они, там
или здесь, в какой-то мере сбылись, потому
что, говоря мимоходом, всякий раз, когда
правитель будет оказывать евреям большее
покровительство, нежели то, которое по-
добает оказывать всякому подданному, и
станет приближать их к государству и на-
делять теми или иными должностями, его
царствование будет отмечено великими
бедствиями и вопиющими унижениями.22
7
Ж. де Местр
97
Как искусно весь прошлый век эти люди
ради достижения своих целей умели рассказы-
вать государям о мнимых опасностях! Они вы-
давали себя за превосходных верноподдан-
ных, искренне обеспокоенных тем, что коро-
левской власти якобы угрожает священниче-
ское сословие. Они рассказывали о произо-
шедших в XI веке событиях, которые до сих
пор не нашли достаточно правильного объяс-
нения и, кроме того, так же далеки от совре-
менного человека, как, например, Пелопон-
несская война. Однако все это было лишь по-
водом, а цель заключалась в том, чтобы ли-
шить священников возможности наставлять
свою паству и учить ее тому, что верховная
власть имеет божественное происхождение и
что ей надо безоговорочно подчиняться, если
она, конечно, не совершает никаких преступ-
лений.
Крайне любопытно узнать, как они действо-
вали. Они не переставали говорить, что свя-
щенство (и особенно иезуиты, которых они
вполне обоснованно боялись) является врагом
всякого государя, и в то же время внушали на-
роду, что священники являются самыми ярыми
пособниками деспотизма. Казалось бы, такое
грубое противоречие само должно было вы-
явить всю свою несостоятельность, но ничего
подобного не произошло. Благодаря одной из
98
тех странностей, которые были бы весьма за-
бавны, если бы в этой довольно печальной ис-
тории вообще могло быть что-либо забавное,
они достаточно преуспели в обоих начинаниях,
выдавая себя за защитников королей, борю-
щихся со священниками, которых они наверня-
ка сильно ненавидели, хотя, быть может, не
так сильно, как королей.
Как образец самого преступного и отврати-
тельного лицемерия здесь надо упомянуть
Вольтера.
Говоря о постановлении Сорбонны, соглас-
но которому Генрих IV не мог считаться коро-
лем Франции, поскольку был протестантом
(вопрос весьма проблематичный, который луч-
ше не затрагивать), Вольтер, подобно самому
преданному и пламенному роялисту, пророче-
ски восклицает: «И как эта Сорбонна еще су-
ществует!»23
Однако взяв в руки то же самое перо, из-под
которого вышло такое великолепное восклица-
ние, он доверительно сообщает своему другу:
«Верноподданные, которые сражаются за этих
господ (государей), просто ужасное дурачье.
Впрочем, не стоит раскрывать эту тайну коро-
лям и священникам».
В других своих словах, которые не лишены
некоего притязания и которые все знают наи-
зусть, он восклицает:
99
«О, высь небесная, премудрости
исполнены твои дела,
Но что за блюдо, в коем ты тирана
нам преподнесла?»
Вот вам и защитники королей! Вот они, кого
государи призывали к себе водворен и брали в
советники! После этого становится ясно, что
могло произойти только то, что произошло.
Мы, наверное, сильно ошибемся, если ре-
шим, что в своей стране Его Императорское
Величество рискует меньше южных госу-
дарств, которые объединились под духовным
влиянием римского престола. Напротив, он
рискует гораздо больше, потому что, как уже
отмечалось, у нас наука как бы вступила в
брачные отношения с религией, и в резуль-
тате из древнего смешения наших граждан-
ских и религиозных установлений образова-
лось огромное и, казалось бы, несокрушимое
строение. Однако и оно рухнуло. Что же слу-
чится с Россией, если современные учения
проникнут в народ, а светская власть будет
опираться только на самое себя? За какой-то
миг до вселенской катастрофы Вольтер, жив-
ший во Франции, воскликнул: «Все сделали
книги!» Пребывая в лоне блаженной России,
которая еще держится, скажем еще раз: «Да,
все сделали книги, так поостережемся же
их!»
100 \
Решительное принятие политических мер
замедлило бы наступление безраздельного гос-
подства науки и на какое-то время дало бы вер-
ховной власти мощного союзника в лице вла-
сти церковной — на то время, которое потребу-
ется науке, чтобы, как и везде, органически
проникнуть во все поры общества.
Мысль о том, чтобы возвысить русское духо-
венство, вне всякого сомнения, была бы одной
из самых достойных, которые только могут за-
нять душу и ум великого государя, но это очень
деликатный вопрос, особенно для иностранца,
и, кроме того, он потребовал бы особого труда.
Мы ограничимся лишь упоминанием об этом
замысле, а также позволим себе дать несколь-
ко советов в этой связи.
Общий вывод этой главы гласит:
1) что в двух первых значениях, вполне дос-
таточно рассмотренных выше, просвещение не
представляет опасности для государства или
не слишком угрожает ему;
2) что в третьем значении оно являет собой
безмерную опасность;
3) что в самом широком смысле этого
третьего значения просвещение представляет
собой не столько некую секту, сколько некий
дух, потому что является результатом всяче-
ского зломыслия, накопившегося за последние
три века;
101
4) что в более узком смысле слова просвеще-
ние представляет собой смесь кальвинизма и
лжефилософии и что именно по отношению к
этому учению Россия наиболее уязвима и боль-
ше всего претерпевает именно от него;
5) что, по всей вероятности, существовали и
еще продолжают существовать общества, ор-
ганизованные для уничтожения всего дворян-
ства, всех благородных установлений, всех и
всяческих престолов и алтарей Европы;
6) что, по-видимому, в настоящее время сек-
та, которая не гнушается ничем, широко ис-
пользует евреев, которых надо серьезно опа-
саться.
ПРИЛОЖЕНИЕ К ЧЕТВЕРТОЙ ГЛАВЕ
Думается, было бы полезно, завершая этот
небольшой труд, предоставить взору тех, кто
станет его читать, некоторые отрывки из фи-
лософско-протестантского учения, дабы сде-
лать более известным дух, который его напол-
няет.
Вся заслуга принадлежит Лютеру, подлин-
ному отцу секты, и мы сделаем правильно, если
с него и начнем.
«Все князья — обычно самые большие бе-
зумцы и самые отъявленные мерзавцы, кото-
рые только есть в мире; от них нельзя ждать ни-
чего хорошего: на земле они являют собой не
что иное, как палачей Божьих, которых он ис-
пользует, чтобы наказать нас. Но если воров
наказывают темницей, убийц — мечом, ерети-
ков — огнем, то почему бы нам не повернуть то
же самое оружие против апостолов тления?
Против гнойников римского Содома? Почему
бы нам не обагрить руки их кровью?... Нет ино-
103
го средства, кроме как силой выступить против
императора, королей и князей».1
«Быть князем и не быть разбойником — сие
почти невозможно».2
А теперь, выслушав отца, послушаем и де-
тей, как самых известных, так и самых скром-
ных.
«Каким бы образом правитель ни наделялся
властью, он всегда получает ее только от на-
рода, и народ всегда зависит от какого-либо
смертного человека только в силу своего собст-
венного согласия на это».3
«Всякая власть изначально коренится в на-
роде, и если благодаря своим талантам и учено-
сти каким-то людям удается убедить народ в
том, чтобы он на какое-то время вверил им
некую власть, эти люди должны именно народу
дать отчет в том, как они данной властью поль-
зовались».4
«Для народа в его целом не было и не может
существовать никакого основополагающего
обязательного закона, даже общественного до-
говора. Он имеет право отменить все законы и
даже если пожелает прибегнуть ко злу, никто
не вправе ему помешать».5
«Народ — единственная власть, которая не
имеет надобности себя обосновывать».6
«Народ является верховным властителем,
правители же — лишь его представители, и он
104
может поменять правительство, когда пожела-
ет и если пожелает».7
«Таким образом, в каком-то смысле мож-
но оправдать тех, кто судил Карла I и отпра-
вил его на эшафот».8
«Самое лучшее, самое прочное правительст-
во — республиканское. Правительство, не
являющееся представительным, есть не
что иное, как тирания» 2
«Если монарх перестал быть пастырем сво-
его народа, он становится его недругом. Подчи-
нение такому правителю означает прежде все-
го государственное преступление против чело-
вечности».10
«Закон — ничто, если он не уподобляется
мечу, который без всякого различия проносит-
ся над головами и срубает все, что дерзнуло
возвыситься, нарушив намеченную линию».11
«Какое дело Церкви до тирании дурных ко-
ролей, если она делит с ними власть? Если свя-
щенники, некогда совершавшие кровавые
жертвы, обычно так жестоки, так это потому,
что они еще сохраняют дух, который был свой-
ствен их изначальному состоянию».12
«Если только порок делает человека счаст-
ливым, надо полюбить порок».13
Мимоходом отметим, что Райналь и Гельве-
ций, перу которых принадлежат три последних
отрывка, были упомянуты в речи, произнесен-
105
ной на открытии Царскосельского лицея 19 ок-
тября, а потом все это было напечатано с раз-
решения цензуры. Это серьезный признак, и
родители по крайней мере будут знать, какие
книги их дети увидят на столе своих препода-
вателей.
Итак, продолжим наше изложение и, рас-
смотрев политическую сторону дела, перейдем
к религиозной.
Здесь высказывается мнение, что порядок,
который обнаруживается в мире или который,
как нам кажется, мы сами в нем обнаружива-
ем, не может служить доказательством суще-
ствования Бога, потому что нет ничего
окончательно достоверного во всем том,
что находится вне нас,[4 и, прежде всего, ос-
тается открытым вопрос о том, действи-
тельно ли существует создатель всего, что
мы видим.^
«Мы говорим о возможном бытии этого Су-
щества, но что мы имеем в виду? Каким обра-
зом это возможно? В этом самые великие и
ученые мужи вынуждены признать свое неве-
дение: гася свой светоч, разум оставляет нас во
тьме. Оставшись наедине с собой, воображе-
ние бродит в потемках и творит призраков».16
В любом случае «нет никакой возможности
с помощью разума доказать, что существует
только один Бог; единство замысла ничего не
106
доказывает, ибо вполне возможно, что оно воз-
никло в результате согласия нескольких Бо-
гов».^
«С другой стороны, наличие этого единства
доказывало бы лишь то, что существует только
один Бог в мире, где мы живем, но ничуть не ос-
вобождало бы нас от предположения, что су-
ществуют другие миры, каждый из которых
тоже имеет своего Бога».18
О том, как развивается это восхитительное
учение, может рассказать уже упоминавшийся
нами автор, известный своей неслыханной не-
благодарностью по отношению к России.
«В сочинениях Канта, где все дышит самой
чистой свободой, меня больше всего восхища-
ет, что все они были изданы и переизданы в
Берлине и Кенигсберге... Там в некоторых
церквах под именем разумного христианст-
ва открыто учат чистому деизму и здоровой
морали Иисуса. Я присутствовал на конфир-
мации принцесс Гольштейнских, посвященных
в это новое учение, которое постоянно разви-
вается и горячими приверженцами которого
являются ученики Канта».19
Не желая более наполнять цитатами это
произведение, быть может, уже наскучившее
читателю, ограничимся добавлением только
двух отрывков, как нельзя лучше свидетельст-
вующих об основном настрое и выводах про-
107
тестантского учения. Сначала послушаем анг-
ликанскую Церковь, которая наверняка пред-
ставляет собой нечто наиболее почтенное во
всей системе протестантизма: «Все протес-
тантские церкви заблуждаются, как в морали,
так и в догматах, и посему нет необходимости
верить какой-либо из них».20
Таково чистое учение Лютера и его безмя-
тежного ученика Меланхтона: оба, преиспол-
нившись мудрости, решили, что всякое испо-
ведание веры хорошо только в момент его
написания, и что каждый член символа веры
может изменяться сообразно времени и об-
стоятельствам. 21
Такое учение уводит далеко, а что касается
англиканской Церкви, то она в упомянутой
статье тоже тотчас добавляет, что не сущест-
вует никакого иного мерила, кроме слова
Божия.
Однако все видят, что вопрос остается нере-
шенным, потому что речь идет о том, кому и
как толковать это слово. Здесь все протестан-
ты едины: право его истолкования принадле-
жит всем.
Каждому государю следует поразмыслить
над природой и широтой этого права, своеоб-
разно представленного одним протестантским
писателем. Вот что он пишет: «Каждый чело-
век в силу естественного закона имеет право
108
сам решать, на чью сторону ему становиться в
таком серьезном деле... Если верховный прави-
тель пытается как-то принудить или стеснить
своих подданных в этом вопросе, они имеют
право выступить против него с оружием в ру-
ках, защищая свою жизнь, имущество и свобо-
ду от тирана».22
И вот этот яд, и без того ужасный сам по
себе, настоялся еще сильнее, смешавшись с со-
временной лжефилософией, и об этой ситуа-
ции можно сказать так: реформа вышла замуж
за своих сынов, ибо роковые учения XVIII века
представляют собой не что иное, как прямое
следствие протестантского начала. Если рус-
ские, которые несколько склонны шутить со
всем, что есть (я не говорю: шутить надо всем,
что есть), станут шутливо обращаться и с этим
змием, он ужалит их так, как не жалил никого
другого.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Подытоживая все сказанное, я прихожу к той
мысли, что для людей разумных, которые не
удовлетворяются пустыми теориями, но полага-
ются на здравый смысл и опыт, консервативные
положения, относящиеся к России, сводятся к
следующим установками, которых немного.
1. Не проводить освобождение от крепост-
ной зависимости слишком широко, никоим об-
разом не способствовать ему принятием како-
го-либо закона, ибо всякий закон, принятый в
этом направлении, был бы просто смертель-
ным; в то же время необходимо всеми возмож-
ными средствами умалять те злоупотребления,
которые могут заставить народ еще сильнее
желать этого освобождения.
2. Никогда не преподносить освобождение
как некое нравственно доброе и политически
полезное начинание со стороны дворянства.
3. Жаловать дворянское звание только в том
случае, если налицо земельные владения и со-
110
ответствующие заслуги; жаловать дворянство
за одни заслуги можно только в том случае,
если жалуемый наделяется богатством или
становится на путь его законного обретения.
Однако не следует давать дворянские отличия
людям торговли, пока они остаются лишь тор-
говцами и не имеют ничего, кроме толстой
сумы.1
4. Не расширять также и науку, используя
для этого некоторые мероприятия, а именно:
1) не заявлять о том, что она вообще необхо-
дима для всякой гражданской или военной
должности;
2) требовать для тех или иных профессий
только существенно необходимых познаний,
например, знания математики для ученого в
этой области и т. д.;
3) не допускать никакого общественного
обучения, когда всякий может приобретать по-
знания сообразно своим пристрастиям и воз-
можностям в истории, географии, метафизике,
этике, политике, коммерции и т. д.;2
4) никоим образом не поощрять распростра-
нение наук в низших слоях народа и даже неза-
метно препятствовать всякому начинанию та-
кого рода, которое могло бы зародиться от не-
вежественного или пагубного рвения.
5. Способствовать формированию гармонич-
ных отношений между двумя религиями, пра-
111
вославной и католической, которые в своей ос-
нове едины, а также содействовать их взаимно-
му сближению и давать им возможность мирно
распространять свое учение; поскольку и та, и
другая наставляют только вере и смирению, а
также проповедуют только о смирении и вере,
государству нечего их бояться.
6. Видя, что вторая из названных религий яв-
ляется подлинным союзником государства, не-
обходимо покровительствовать ей так, как она
того желает, то есть назначать ей попечителей,
которые едины с ней по духу и которых она
одобряет.
7. Никоим образом не чинить препятствий
протестантам, которые переходят в католиче-
скую Церковь, равно как не мешать католикам,
принимающим протестантизм. Это их дело, и
как только государство предоставит тем и дру-
гим свободу действий, сказать будет нечего.
8. В то же время неустанно наблюдать за
тем, как ведет себя протестантизм; удержи-
вать его на своем месте, а также с молчаливой
осмотрительностью и по мере возможности
препятствовать его проникновению в лоно
двух упомянутых Церквей, ибо он способен
разложить все, что угодно.
9. Предоставлять, насколько это возможно,
русским людям русских же наставников, а
если возникнет непреодолимая необходимость
112
впустить в русскую школу иноземную рели-
гию, отдавать предпочтение католицизму, а не
протестантизму.
10. Подвергать самому тщательному досмот-
ру иностранцев (особенно немцев и вообще
протестантов), прибывающих в эту страну для
обучения молодежи, независимо от того, что
они собираются преподавать, и считать почти
несомненным, что из ста человек такого толка
по меньшей мере в девяноста девяти случаях
государство совершает для себя пагубное при-
обретение, потому что всякий, у кого есть се-
мья, собственность, устоявшийся склад харак-
тера и определенная репутация, не поедет в чу-
жую страну, а останется у себя дома.3
Наверное, нельзя утверждать, что в этих де-
сяти положениях нет никакой идеализации,
ничего парадоксального и особенно ни грана
пристрастности, но если, взывая к непредвзя-
тости, мы не сможем указать на существующее
зло и назвать его по имени, тогда нам нельзя го-
ворить даже о том, сколь зла, например, обру-
шившаяся на кого-нибудь горячка. Все сказан-
ное основано на опыте, на сокровенном знании
человека, эпохи, в которой мы живем, соответ-
ствующих обстоятельств и особенно России.
Каждое из приведенных утверждений основы-
вается на неоспоримых свидетельских показа-
ниях, которые, так сказать, были вырваны у об-
X Ж. де Местр 113
виняемых самой истиной. Нет никакого сомне-
ния в том, что время скоро подтвердит всю
обоснованность этих замечаний, но подтвер-
дить их оно может по-разному, и вот этого как
раз и надо бояться.
Быть может, иностранец поступил несколь-
ко дерзновенно и не к месту высказал свои со-
ображения по некоторым вопросам внутренне-
го управления страной? Оно, конечно, так бы и
было, если бы все написанное предназначалось
общественности, если бы оно не было плодом
внутреннего побуждения, если бы не руковод-
ствовалось осмотрительностью и было проник-
нуто духом критики, совершенно, в таком слу-
чае, непростительным. Однако намерения ав-
тора вполне очевидны, и ему кажется, что ни
единого разу он себе не противоречил. Разве
могли предвзятость или предрассудок так не-
кстати проникнуть в сердце, преисполненное
почтения и признательности? Все его помыслы
заняты безопасностью, благоденствием и сла-
вой Его Императорского Величества. Каждая
строка продиктована самой горячей привязан-
ностью к его столь любезной и августейшей
персоне.
16-28 декабря 1811 г.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Петербург, 26 июня 1810 г.
Господин граф!
Поскольку одна из тех причуд, которыми так
богат XVIII век, заставила знаменитый орден,
изгнанный из католических стран, где он преж-
де всего занимался воспитанием юношества,
оказаться в России, я счел бы свою задачу вы-
полненной лишь наполовину, если бы одно или
два письма изо всех, в коих я имел честь рассу-
ждать с Вами об общественном образовании,
не посвятил беседе об иезуитах.
Касаясь Вашей страны, об этом ордене мож-
но сказать так: о нем ходит много пересудов,
но никто как следует о нем ничего не знает.
Хотя я похвалялся, что сильно привязан к нему,
мне кажется, однако, я могу избежать даже
тени подозрения в том, что эта привязанность в
чем-то делает меня предвзятым, и тем самым из-
бежать подозрительного отношения ко мне с
Вашей стороны, ибо существует непогрешимый
115
способ оценки как какого-либо ордена, так и ин-
дивида: он заключается в том, чтобы обозна-
чить, кто его любит и кто ненавидит. Имен-
но к этому способу я и собираюсь прибегнуть.
Отметив, что этот орден может похвалиться
семнадцатью апробациями Святого престола, а
также одной, принадлежащей Вселенскому со-
бору, я, наверное, не произвел бы такого впе-
чатления, которое мог бы произвести, сказав
об этом в какой-нибудь католической стране.
Тем не менее всюду такая апробация чего-то
стоит, хотя я хочу прежде всего подыскать та-
кие свидетельства, которые не могут вызвать
никаких подозрений.
Только что завершившийся век провозгла-
сил Бэкона восстановителем наук, однако он
сам вполне недвусмысленно отдал это звание
ордену иезуитов. Вот что он пишет: «Воспита-
ние юношества, эта благородная часть древней
науки, в наши дни была возрождена и как бы
вызволена из забвения иезуитами, искусство и
способности которых таковы, что, думая о них,
я вспоминаю слова Агесилая, некогда обра-
щенные им к Фарнабазу: „Ты так великолепен,
о если бы ты был наш!“».
Далее он добавляет: «Есть короткий путь к
хорошей системе образования; достаточно ска-
зать: обратитесь к коллегиям иезуитов, ибо
никогда не изобретали ничего лучшего».1
116
Гуго Гроций, другой известный протестант,
говорит, что «иезуиты оказывали огромное
влияние на общественное мнение в силу свято-
сти их собственной жизни, а также по причине
того полнейшего бескорыстия, с коим они обу-
чали юношей наукам и наставляли в рели-
гии».2
Едва взойдя на престол, Генрих IV поспешил
восстановить этот орден и искал руководства
для себя среди его членов.
Ришелье в своем завещании писал, что он не
знает ничего более совершенного, чем учре-
ждение этого общества, и что все верхов-
ные правители могли бы учиться у него зна-
нию и наставлению.
Декарт, воспитанный иезуитами, говорил о
них только с уважением.3
Всем известно, с каким доверием относился к
ним Людовик XIV и какую роль они играли в
этом славном веке. Граф Сен-Симон, будучи лич-
ным врагом иезуитов, тем не менее в посвящен-
ной им главе своих «Мемуаров» признает, что
они могли очень искусно воспитывать в моло-
дых людях честность и любовь к наукам.
Все содержится в этих двух словах, ибо если
человек порядочен и учен, то чего же ему не-
достает?
Великий Конде всю свою жизнь признавался
в искренней привязанности к ним и, умирая,
117
преподнес им самый ценный подарок, завещав
им свое сердце и своего сына.4
Можно вспомнить еще одного безукориз-
ненного свидетеля в этом вопросе — Фридри-
ха И. Выступая как философ и открытый враг
христианства, он не побрезговал подпевать
сектантам и, узнав об упразднении ордена ие-
зуитов, писал Вольтеру о том, что они только
что снискали большую выгоду.5 Но когда речь
зашла о том, чтобы уничтожить их в его собст-
венных землях, государь в его сердце все-таки
затмил философа. Он больше не говорит «мы»
и пишет прямо противоположное: «Я не знаю
лучших монахов». Тому же Вольтеру он пишет:
«Примиритесь с орденом, который в прошлом
веке даровал Франции самые великие умы».
Потом добавляет: «Ганганелли оставляет мне
моих дорогих иезуитов, и я сохраню это драго-
ценное зерно, чтобы наделить им тех, кто захо-
чет вывести у себя столь редкое растение».6
В конце концов из Парижа на него даже при-
шлось оказывать прямое давление, дабы он
опубликовал указ, запрещавший деятельность
иезуитов в его владениях.
Екатерина II, обладая возвышенным духом и
преисполненная идей верховного правления,
последовала его примеру и превзошла его.
Павел I, которого никто не сможет обвинить
в том, что он не знал своих прав, тоже твердо
118
придерживался таких же воззрений, и никогда
даже самые изощренные наущения не застав-
ляли его относиться к иезуитам подозрительно.
«Иезуиты,— говорит генерал Дюмурье,—
обладали великим искусством: честолюбием
возвышать души своих учеников, вселять в них
мужество, бескорыстие и готовность к самопо-
жертвованию».7 Как видим, это уже не мало.
Однако любопытнее всего свидетельство
Лаланда. Он просто не иссякал в своих похва-
лах, возносимых иезуитам, и упрекал их врагов
в том, что они «уничтожили общество, которое
представляло собой самое удивительное из ко-
гда-либо известных единений наук и доброде-
телей». Далее он пишет: «Карвалхо (Помбаль)
и Шуазель уничтожили самое прекрасное про-
изведение рук человеческих, с которым нико-
гда не сравнится никакое иное устроение в
этом подлунном мире, уничтожили предмет
моего вечного восхищения, моей признатель-
ности и скорби». Он кончает словами о том, что
у него «когда-то было желание вступить в этот
орден» и что он все еще жалеет о том, что не по-
следовал своему призванию к целомудрию и
научным изысканиям.8
Если к этим столь бескорыстным свидетель-
ствам мы добавим свидетельства таких извест-
ных людей, как Франциск Сальский, Фенелон
и прочих, которые относились к этому ордену с
119
особой любовью и нежностью, если вспомним
о том, что в 1762 году французское духовенст-
во в едином порыве воскликнуло, обращаясь к
королю Людовику XV: «Ваше величество! За-
щитите иезуитов, как Вы защитили бы католи-
ческую Церковь!» — итак, если мы вспомним
об этом, нам станет ясно, что, по всей вероят-
ности, это общество вполне может снискать
уважение и доверие чужого правительства.
Однако к этим отзывам можно присовоку-
пить и слова тех, кто, так сказать, чтил иезуитов
своей ненавистью к ним, ибо мы не найдем ни
одного врага Церкви и государства, ни одного
революционера, ни одного так называемого про-
свещенного, одним словом, ни одного врага со-
временного европейского устроения, который в
то же время не был бы врагом этих монахов.
Три столетия назад Кальвин писал своему
другу Беза: «Что касается иезуитов, кото-
рые особым образом противостоят нам, то
их необходимо просто убивать, а если это
невозможно сделать без каких-либо помех,
то их надо изгонять или, по меньшей мере,
притеснять, возводя на них всяческую ложь
и клевету».
С тех пор ничего не изменилось. В следую-
щем веке один из самых знаменитых учеников
Кальвина, который был тем более опасен, что
скрывал свое истинное лицо, писал так: «Са-
120
мое главное — уничтожить доверие к иезуи-
там, ибо, уничтожая их, мы уничтожаем
Рим, а если Рим гибнет, религия реформиру-
ется сама собой».9
И уже в наши дни Рабо де Сен-Этьен, про-
тестантский пастор и один из членов самого
фанатичного из собраний, перевернувшего
Францию, а потом и весь мир, оставил свиде-
тельство, которое в этом отношении оказыва-
ется не менее любопытным, чем уже приведен-
ные. Перечисляя причины, которые привели к
этой пагубной революции и содействовали ей,
он среди самых решающих называет уничто-
жение иезуитского ордена. «Иезуиты, самые
неистовые и изощренные враги свободы сло-
ва, исчезли, и отныне никто не дерзнет про-
являть такой же деспотизм и упорство,
как они».1®
Все сходятся в том, что революция в Европе,
которую еще называют французской револю-
цией, стала возможной только потому, что пре-
жде был уничтожен орден иезуитов.
Нет никакого сомнения в том, что это боль-
шая похвала ордену, и тем не менее к этому
можно прибавить еще кое-что: протестантский
автор труда по истории Церкви, написанного в
наши дни и преисполненного предрассудков,
характерных для этой секты, недвусмысленно
признается в том, что если бы орден иезуитов
121
не существовал... реформа Церкви не встре-
тила бы никакого сопротивления. И напро-
тив, если бы он существовал до начала Ре-
формации, по всей вероятности, никакой
Реформации вообще бы не было.11
Любой государственный человек, который
как следует поразмыслит над этими свидетель-
ствами, выбранными мною из множества сви-
детельств, убедится в том, что сторонники но-
вовведений, которые, почти не скрываясь, уси-
ленно стараются уничтожить все, что еще ос-
талось от порядка и благополучия в Европе,
именно в лице иезуитов имеют своего самого
мужественного, самого умного и самого ценно-
го для государственной власти врага и что для
усмирения радикальных взглядов, потрясших
мир, лучше всего доверить воспитание юноше-
ства именно этому обществу.12
Революционеры это оченьхорошо чувствова-
ли, и для того, чтобы избавиться от этих столь
неудобных врагов, прибегали к действию, кото-
рое довольно часто оказывалось успешным.
Они старались сделать иезуитов подозритель-
ными в глазах государей, говоря, что этот орден
вмешивается в политические дела.
Очень важно, господин граф, разоблачить
эту ловушку, которая в одно и то же время
чрезвычайно изощренно и весьма действен-
на; в этом отношении я имею честь привести
122
Вам два опровержения, которые одинаково ка-
тегоричны.
1. Сначала я обращусь к Фридриху II, ибо из
страха быть несправедливо уличенным в том,
что я якобы могу уступить предрассудкам, ос-
нованным на моей привязанности к этому ор-
дену, на том, дескать, что первоначальное об-
разование я получил у его членов, я всегда ста-
раюсь отыскивать свои доводы у людей, лишен-
ных всякой тени подозрения, поскольку они
влекомы предрассудками прямо противопо-
ложного толка.
«Я хорошо знаю,— писал этот известный че-
ловек,— что они интригуют и вмешиваются в
мирские дела, но в этом виновато правительст-
во. Почему оно это сносило? Я обращаю свой
упрек не к отцу Телльеру, а к Людовику XIV».13
Такое замечание вполне категорично. Если
бы какой-либо верховный правитель решил
управлять своим царством при помощи офице-
ров гвардии, он был бы их повелителем, а они,
конечно же, подчинялись бы ему. Если бы они,
соблазнившись властью, иногда начали ею зло-
употреблять, с ними бы случилось то, что слу-
чалось, случается и будет случаться со всеми
людьми. Но можем ли мы на основании всего
этого сделать вывод, что если офицеры гвардии
устраивают интриги, если они вмешиваются не
в свои дела, необходимо упразднить всю гвар-
123
дню? Такое решение было бы весьма стран-
ным, ибо сначала надо было бы доказать, что
кто-то другой мог бы лучше выполнить возло-
женные на них обязанности и только потом
можно было бы, подобно Фридриху II, сказать:
«В этом виновато правительство. Почему оно
это сносило? Я обращаю свой упрек не к офи-
церам гвардии, а к верховному правителю».
В силу данных ими обетов иезуиты без како-
го-либо вознаграждения наставляют молодежь
религии и обучают наукам, а также просвеща-
ют дикие народы по воле светских и духовных
властей. Эта задача весьма благородна, и они
вполне поглощены работой в этой области.
Если же в какие-то периоды времени госуда-
рям угодно вызывать их из их уединения и об-
ращаться к ним за советом в каких-то вопро-
сах, поскольку и в этом случае короли остают-
ся властителями, то иезуиты должны старать-
ся как можно лучше ответить на оказанное им
доверие, как на их месте это делали бы все про-
чие подданные.
Если же правителям, напротив, кажется,
что в любом случае было бы рискованно обра-
щаться за помощью и советом к этим искусным
людям (каковую рискованность еще надо дока-
зать), тогда пусть они оставят их в покое и пре-
доставят им возможность заниматься своими
обычными делами.
124
Вот, собственно, и все, что можно сказать по
поводу «страшного» довода, согласно которому
иезуиты якобы вмешиваются в чужие дела.
Но надо сделать еще одно замечание, кото-
рое Вам, господин граф, быть может, покажет-
ся важнее и серьезнее предыдущего.
2. С XVI века две секты не перестают волно-
вать Европу — кальвинисты и их двоюрод-
ные братья янсенисты,14 а иезуиты сопро-
тивляются им с силой и упорством, похожими
на чудо. Эти сектанты, постоянно строя козни
в государстве и смешиваясь с ним ради его низ-
вержения, называют государством самих
себя и внушают государству, завороженному
их действиями, мысль о том, что, когда напада-
ют на них самих, тем самым нападают именно
на государство. В этой связи я не хочу никако-
го иного свидетельства, кроме свидетельства
Сен-Симона, которое мы уже приводили, пото-
му что я всегда предпочитаю выбирать их сре-
ди наиболее образованных врагов общества
Иисуса.
После похвалы иезуитам, которая, впрочем,
была вполне справедливой, он добавляет, что
«они показали себя слишком пристрастными
по отношению к кальвинистам и янсенистам»
(Memoires du due de Saint-Simon, ibid.).
Поступать таким образом — все равно что
упрекать собаку за ее неприязнь к волку.
125
Французские короли лишились самого пре-
красного царства, которое только могло
быть после царства небесного, и лишились
они его не потому, что слишком верили иезуи-
там, а потому, что недостаточно верили им.15
После уничтожения этого ордена Франция по-
пала в лапы кровожадных зверей, которые по-
жрали ее. Верный своему правилу почти не
ссылаться на тех, кого сегодня зовут людьми
благочестивыми, то есть на всех мудрых, живу-
щих подлинной духовной жизнью и верных
престолу подданных, я еще раз обращаюсь к
Вольтеру. Надо сказать, что совесть — это сво-
его рода пытка, которая заставляет злодеев го-
ворить истину. Я полагаю, господин граф. Вы
не рассердитесь, если я предложу Вам прочи-
тать несколько строк, которые он написал во
время изгнания иезуитов. Вот они:
«Долго злые волки с лисами воевали меж собой,
Но вздохнули овцы радостно: наконец-то
с глаз долой
Наши пастыри проворные прогнали хитрых лис.
Только волки разорят нас не на шутку — вот беда.
Ходят слухи: наши пастыри с волками
не в ладах».16
Со стороны таких людей, как Вольтер, слово
«лисы» — не самое суровое оскорбление, и по-
тому иезуиты должны быть ему благодарны.
126
Впрочем, эта учтивость заставила его сказать
явную глупость, ибо разве кто-нибудь ко-
гда-нибудь слышал о том, что лисы враждуют с
волками и пожирают овец? Вместо «лис» он на-
верняка заговорил бы о «львах» или «тиграх»,
если бы совесть не заставила его признать, что
государству нечего бояться иезуитов и что вся-
кая опасность исходит от тех, кто с ними враж-
дует.
Теперь, когда мнимые пастыри, то есть пар-
ламенты, зараженные лжефилософией и янсе-
низмом, договариваясь с волками, то есть с ян-
сенистами и их братьями, сотворили самый
прекрасный «шедевр» за последние двадцать
лет. все здравомыслящие люди должны знать,
на ком остановить свой выбор.
Вот каким образом, господин граф, иезуиты
вмешиваются в чужие дела. Они делают это
уже на протяжении трех столетий, неустанно
взывая к правителям: «Смотрите, вот это чудо-
вище! Остерегитесь! Здесь не может быть ни-
каких половинчатых решений! Оно убьет вас,
если вы не убьете его или, по меньшей мере, не
закуете в кандалы!»
И не верьте, господин граф, сплетням о
том, что иезуиты жестоко преследовали сво-
их врагов, особенно к концу царствования
Людовика XIV. Кому в этом вопросе можно
доверять больше, чем госпоже Мэнтенон?
127
Она же 17 февраля 1701 г. писала кардиналу
Ноэлю: «Никогда еще иезуиты не были так
слабы, как сейчас. Отец де ла Шез не отважи-
вается говорить, лучшие друзья сочувствуют
ему; их власть простирается только на колле-
гию... Еще один удар, и этот добряк потеряет
всякое доверие».17
Для меня нет ничего проще, вооружившись
историческим материалом, показать Вам, что
янсенисты гораздо больше, чем их противники,
оказывали влияние на чужие дела и что не раз
проницательные люди имели возможность удив-
ляться тому, как снисходительно правительство
к таким дерзким и настойчивым сектам.
Для того чтобы сформировать ясное пред-
ставление о той системе, с которой иезуиты не-
престанно боролись, прежде всего необходимо
рассмотреть кальвинизм, ибо именно от него
все и исходит. Оставим в покое Беллармина,
Боссюэ и прочих его приверженцев и начнем с
англиканского священника Дж. Джортина, че-
ловека весьма выдающегося среди английских
богословов. Вот что он пишет: «Кальвинизм яв-
ляется религиозной системой, в которой чело-
веческие существа лишены свободы, догма-
ты — разума, вера — деятельной силы, а
Бог — милосердия».18
Вслед за этим определением, которое не гре-
шит неясностью, приведу цитату из Вольтера
128
(ибо он является моим постоянным героем):
«Кальвинизм с необходимостью должен был
породить гражданские войны и потрясти осно-
вы государства... Потребовалось, чтобы один
пал под натиском другого... Повсюду, где вос-
торжествует школа кальвинизма, правительст-
ва будут низвергнуты».19
Теперь я приведу Вам слова одного священ-
ника из Женевы (они были написаны в 1797 г.
под вымышленным, однако вполне прозрачным
именем): «Да, это реформаторы, выступая про-
тив Рима... и склоняя умы к дискуссии о религи-
озных догматах, подготавливали почву для спо-
ра о началах верховной власти и одною и тою
же рукой подрывали и престол, и алтарь».20
А сейчас я приведу Вам слова весьма почтен-
ных английских журналистов, которые семь
лет назад писали так: «Нельзя представить
себе ничего более нелепого и нечестивого, чем
кальвинизм... Если рассмотреть его догматы в
истинном свете, то окажется, что они являют
собой вместилище такого мятежного неблаго-
честия, богохульства, противоречий и жесто-
костей, что просто не могут не вселить ужас и
презрение во всякого человека, в коем еще со-
хранилось некоторое чувство почтения к вер-
ховному Существу, некоторое благоволение по
отношению к ближним, а также проблески ра-
зума и здравого смысла».21
Ж. де Местр
9
129
Затем не премину привести Вам слова про-
фессора теологии, который в проповеди, про-
читанной в 1795 г. в Кембридже, сказал так:
«Боюсь, что здесь протестантские государ-
ства заслужили столько упреков, сколько им
самим трудно представить, ибо всяческое без-
божие и почти все безнравственное, столь вла-
стно использованное, чтобы породить отступ-
ничество наших дней, было сочинено и напеча-
тано в протестантских странах».22
Закончу цитатой из мерзкого Кондорсе, ко-
торый не замедлил признать, что кальвинизм в
каком-то смысле есть не что иное, как прелю-
дия к политической революции и что люди, уз-
нав о том, что папы незаконно захватывали пре-
стол, в конце концов захотели бы узнать о том,
как незаконно к власти приходили короли.23
После таких решительных цитат, которые
целиком взяты из сочинений наших врагов, по-
зволю себе процитировать самого известного
из наших богословов, быть может, даже чело-
века мира, который знал больше прочих. Я
имею в виду отца Пето, который сказал: «Отли-
чительная особенность этой секты, родившей-
ся на погибель королей и государств, кроется в
ненависти ко всякой верховной власти».24
Быть может, Вы, господин граф, решите, что
я ухожу от темы и что речь вовсе не идет о том,
чтобы представить эту секту в ее истинном све-
130
те. однако смею заверить Вас в обратном, речь
идет об этом и ни о чем другом.
Кальвинизм, будучи старшим сыном горды-
ни, объявил войну всякой верховной власти, и
все прочие секты есть не что иное, как порож-
дение кальвинизма. Самым опасным из них яв-
ляется янсенизм, потому что он прикрывается
личиной католицизма. Если прочие секты
представляют собой явных врагов, открыто
поднимающихся в атаку, то эта является ча-
стью мятежного гарнизона, которая наносит
нам удар в спину, когда мы отважно сражаемся
на крепостных стенах. Однако, в конечном сче-
те. все эти секты — между собой сестры и до-
чери одно отца, и потому на самом деле сущест-
вует только одна секта, вобравшая в себя все
прочие, слитые и переплавленные в кальви-
низм, потому что все догматические различия
между ними исчезли. Все они исповедуют
только один догмат, а именно не иметь больше
никаких догматов. Широко известен ответ
Бейля кардиналу Полиньяку: «Я протестант
в полном смысле этого слова, потому что
протестую против всяческих истин». Вот
таков догмат, который стал всеобщим, и оста-
ется только добавить: «и против всякой вла-
сти». Что касается немецкого просвещения, то
оно представляет собой не что иное, как после-
довательный кальвинизм, то есть кальвинизм,
131
освобожденный от всех тех догматов, которые
еще в нем имелись в силу какой-то причуды.
Одним словом, существует только одна сек-
та, и это должен знать и не забывать любой го-
сударственный человек. И вот эта самая секта,
которая в одно и то же время представляет со-
бой нечто единое и многое, окружает Россию
или, лучше сказать, проникает в нее со всех
сторон и посягает на нее в самых сокровенных
ее глубинах. Ей не надо, как в XVI веке, восхо-
дить на кафедру, браться за оружие и волно-
вать людей. Приемы, к которым она сегодня
прибегает, стали более искусными: напосле-
док она припасает молву. Сегодня ей ничего
не надо, кроме юношеских ушей и терпения го-
сударей, и, таким образом, она имеет все, что
ей нужно. Уже теперь она напала на ваше духо-
венство, и зло от этого может быть гораздо
большим, чем можно себе представить.
При столь явной опасности интересам Его
Императорского Величества лучше всего отве-
чает наличие общества людей, враждебно на-
строенных к тому обществу, которого в России
надо бояться всюду и особенно в области воспи-
тания юношества. Мне даже не верится, что
упомянутое полезное для государя общество
можно было бы заменить каким-либо другим на-
чинанием, полезным для охранения устоев, по-
тому что всякую организацию и особенно вся-
132
кую тайную организацию можно одолеть толь-
ко с помощью другой. Такая организация, такое
общество — это сторожевой пес, которого вам
ни в коем случае нельзя гнать со двора. Если вы
не хотите, чтобы он кусал воров, это ваше дело,
но позвольте ему хотя бы бродить вокруг дома и
будить вас, когда двери начнут отпирать отмыч-
кой или полезут в дом через окно.
Какое ослепление, господин граф, какая не-
последовательность человеческого разумения!
Уже три столетия существует общество, кото-
рое прежде всего посвятило себя воспитанию
юношества, которое избавляет государство от
тяжкой ноши, беря на себя расходы по общест-
венному образованию, которое наставляет мо-
лодых людей в науках и готово работать в инте-
ресах правительства, ничего не требуя и до-
вольствуясь одним только осознанием испол-
ненного долга, которое, наконец, непрестанно
взывает к народам и особенно к юношеству,
столь драгоценному для каждого государства,
говоря ему о том, что верховная власть не ис-
ходит от народа, а если когда-либо и исходи-
ла, то, однажды вверив ее государю, народ
больше не имеет права требовать ее обратно.25
Сам Бог является создателем этой, верхов-
ной власти, и именно ему мы подчиняемся в
лице государя. Ни под каким предлогом его
нельзя судить, ни под каким предлогом нель-
133
зя проявлять непослушание по отношению
к нему, кроме преступления, которое он на-
думает совершить; если же он повелевает
совершить это преступление, тогда воз-
можно убийство, однако личность государя
священна и ничто не может служить при-
чиной мятежа.
Было бы бесполезно говорить о религии. Об-
щество Иисуса, конечно же, ревностно следует
своим догматам, которые почти ничем не отли-
чаются от ваших, однако в чем их никогда нель-
зя было обвинить или даже заподозрить, так
это хотя бы в малейшем непочтении к законам
страны, которые они чтят, как должно. И после
этого ему не доверяют, после этого еще боятся,
что оно вмешивается в политику!
С другой стороны, надо сказать, что на про-
тяжении такого же периода времени существу-
ет другое общество, прямо противоположное
названному, общество, которое устами своих
основателей и самых выдающихся членов
столь же непрестанно возглашает: «Каким бы
образом правитель ни наделялся властью, он
всегда получает ее только от народа, и народ
всегда зависит от какого-либо смертного чело-
века только в силу своего собственного согла-
сия на это».26 «Всякая власть изначально коре-
нится в народе, и если благодаря своим талан-
там и учености каким-то людям удается убе-
134
дить народ в том, чтобы он на какое-то время
вверил им некую власть, эти люди должны
именно народу дать отчет в том, как они данной
властью пользовались».27 «Для народа в его це-
лом не было и не может существовать никакого
основополагающего обязательного закона,
даже общественного договора. Он имеет право
отменить все законы и даже если пожелает при-
бегнуть ко злу, никто не имеет права ему поме-
шать».28 «Народ является верховным властите-
лем, правители же — лишь его представители,
и он может поменять правительство, когда по-
желает и если пожелает».29 «Таким образом, в
каком-то смысле можно оправдать тех, кто су-
дил Карла I и отправил его на эшафот»?0 «Все
князья — обычно самые большие безумцы и са-
мые отъявленные мерзавцы, которые только
есть в мире; от них нельзя ждать ничего хоро-
шего: на земле они являют собой не что иное,
как палачей Божьих, которых он использует,
чтобы наказать нас. Но если воров наказывают
темницей, убийц — мечом, еретиков — огнем,
то почему бы нам не повернуть то же самое ору-
жие против апостолов тления? Против гнойни-
ков римского Содома? Почему бы нам не обаг-
рить руки их кровью? .. Нет иного средства,
кроме как силой выступить против императора,
королей и князей».31 «Быть князем и не быть
разбойником — сие почти невозможно».32 «Са-
135
мое лучшее, самое прочное правительство —
республиканское. Правительство, не являю-
щееся представительным, есть не что иное,
как тирания».33 «Все наши учителя едины в
этом политическом учении».34 «Прежде всего
остается открытым вопрос о том, дейст-
вительно ли существует создатель всего,
что мы видим».Зэ «Порядок, который обнару-
живается в мире или который, как нам кажет-
ся, мы сами в нем обнаруживаем, не может слу-
жить доказательством существования Бога,
потому что нет ничего окончательно дос-
товерного во всем том, что находится вне
нас».зь «Нет никакой возможности посредст-
вом разума доказать, что существует только
один Бог; единство замысла ничего не доказы-
вает, ибо вполне возможно, что оно возникло в
результате согласия нескольких Богов»37
«С другой стороны, наличие этого единства
доказывало бы лишь то, что существует только
один Бог в мире, где мы живем, но ничуть не ос-
вобождало бы нас от предположения, что су-
ществуют другие миры, каждый из которых
тоже имеет своего Бога».38
«Все протестантские церкви заблуждаются,
как в морали, так и в догматах, и посему нет не-
обходимости верить какой-либо из них; не су-
ществует никакого иного мерила, кроме слова
Божия».39
136
«Однако каждый истолковывает это слово в
соответствии со своей совестью; каждый в
силу естественного закона имеет право сам
решать, на чью сторону ему становиться в та-
ком серьезном деле... Если верховный прави-
тель пытается как-то принудить или стеснить
своих подданных в этом вопросе, они имеют
право выступить против него с оружием в ру-
ках, защищая свою жизнь, имущество и свобо-
ду от тирана».40
«Ради общественного спокойствия и от-
дохновения, а также ради поддержания
внешнего мира полезно иметь определенное
исповедание веры, однако, по существу, его
нельзя назвать исповеданием веры в собствен-
ном смысле слова, ибо всякое исповедание
веры хорошо только в момент его написания
(sui temporis symbolum), и каждый член симво-
ла веры может изменяться сообразно времени
и обстоятельствам».41
И никто, господин граф, не испытывает даже
малейшего страха, взирая на такие догматы!
Никто не испытывает даже тени недоверия к
людям, которые их исповедуют! Никому даже в
голову не приходит, что они могут вмеши-
ваться в политику! Без всяких колебаний им
доверяют воспитание юношества, то есть дове-
ряют выполнение самой важной функции госу-
дарства, вверяют надежду отечества, и никто
137
не испытывает даже малейшей тревоги по это-
му поводу, а что касается правительства, то
оно постановляет, что в учебном заведении,
призванном готовить учителей, метафизика
будет преподаваться, согласно методе Кан-
та!42 Для того чтобы привлечь наставников,
которые весьма подозрительны, с точки зрения
закона, и которые наверняка станут излагать
все перечисленные положения, государство го-
тово пойти на самые большие жертвы! Оно
бросает деньги на ветер, оно готово обеспечи-
вать ими этих наставников, их жен и детей, го-
тово удовлетворять их нужды и прихоти! Я со-
мневаюсь, что во всемирной истории можно
отыскать другой образец такого ослепления.
И пусть не говорят, что все перечисленные
положения уже устарели: напротив, они как
никогда живы и действенны. В XVI веке они,
так сказать, были еще детьми, и некоторые
страницы катехизиса, спасшиеся от пожара,
их еще к чему-то обязывали; теперь они по-
взрослели, и больше их ничто не сдерживает.
Таким образом, именно теперь эту ужасную
секту, имя которой легион, надо страшить-
ся как никогда прежде, особенно в силу ее
союзов.
Ищите же и Вы, господин граф, союзов на
вашей стороне, в этом есть немалая потреб-
ность, и смею заверить, что самым страшным
138
врагом для того злого духа, который на Вас по-
сягает, и самым надежным союзником для нас
является то славное общество, о котором я хо-
тел побеседовать с Вами на этих страницах, где
говорится не столько о его интересах, сколько
об интересах Вашей родины, которую моя при-
знательность и привязанность к ней в какой-то
мере сделали для меня родной.
Мне остается, господин граф, подробно рас-
сказать Вам о новом средстве, к которому эти
сколь искусные, столь и развращенные люди
прибегают для того, чтобы угасить учение, ко-
торое они считают последним препятствием
для осуществления своих замыслов в этой
стране. Этот станет темой моего последнего
письма.43
Остаюсь искренне Ваш,
Граф Жозеф де Местр.
ПИСЬМА РУССКОМУ
ДВОРЯНИНУ
ОБ ИСПАНСКОЙ
ИНКВИЗИЦИИ
Об этом много говорили, но мало знали.
Вольтер, «Генриада».
Предисловие,
написанное задолго до появления этого произ-
ведения человеком, который не был священни-
ком.
«Все великие люди отличались нетерпимо-
стью, но так оно и должно быть. Если встреча-
ется добродушный князь, ему надо проповедо-
вать о терпимости для того, чтобы завлечь его в
западню и чтобы тем самым у поверженного им
противника хватило времени восстать, вос-
пользовавшись этой терпимостью, и в, свою
очередь, повергнуть своего врага. Поэтому
проповедь Вольтера, который непрестанно
твердит о терпимости, обращена к глупцам,
одураченным или тем, кому вообще все равно».
Correspondence de Grimm, 1 juin
1772,1 partie, tome II, p. 242-243.
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
Господин граф, я имел удовольствие заинте-
ресовать и даже удивить Вас, рассказывая Вам
об инквизиции. Это знаменитое установление
было темой нескольких наших бесед, и Вы изъ-
явили желание, чтобы я упорядочил и изложил
в письменном виде различные соображения,
высказанные на эту тему. Тороплюсь удовле-
творить Ваше желание и, пользуясь случаем,
предлагаю Вашему взору ряд авторитетных
имен, о которых я не мог упомянуть в простом
разговоре. Итак, не делая какого-либо иного
предисловия, я приступаю к изложению исто-
рии этого суда.
Помнится, в общих чертах я говорил Вам о
том, что самым почтенным памятником инкви-
зиции явилось как раз то самое официальное
сообщение, которым этот трибунал был уп-
разднен в 1812 г. кортесами, в мимолетном
употреблении своей абсолютной власти умев-
шими удовлетворять только самих себя.1
144
Если Вы обратите внимание на то, какая ат-
мосфера царила на этом собрании и особенно в
комитете, выносившем решение, Вы согласи-
тесь, что всякий благоприятный отзыв об ин-
квизиции, и тем более исходящий от нее самой,
не встречает никакого разумного возражения.
Кое-кто из сегодняшних атеистов, вторя
протестантам, утверждают, что учредителем
инквизиции был св. Доминик, и не упускают
случая яростно выступить против него. Дело,
однако, в том, что св. Доминик никогда не со-
вершал ни одного действия, свойственного ин-
квизитору, а сама инквизиция, происхождение
которой восходит к Веронскому собору
1184 г.,2 была вверена доминиканцам только в
1233 г., то есть через двенадцать лет после
смерти св. Доминика.
Когда в XII веке ересь манихейства, в наше
время более известная под именем альбигой-
цев, стала угрожать Церкви и государству, для
разыскания виновных были разосланы церков-
ные комиссары, которых с тех пор стали назы-
вать инквизиторами. В 1204 г. Иннокентий III
одобрил учреждение инквизиции. Поначалу
доминиканцы действовали как уполномочен-
ные папой или его легатами. Разыскание (ин-
квизиция) являлось для них всего лишь неким
приложением к проповедничеству, и в соот-
ветствии со своим изначальным родом деятель-
яс. де Местр 145
ности они получили наименование брать-
ев-проповедников, которое и закрепилось за
ними. Как и все прочие учреждения, призван-
ные оставить заметный след в истории, инкви-
зиция поначалу не имеет того вида, который об-
ретает впоследствии. Все учреждения такого
рода рождаются неизвестно как. Возникшие в
силу определенных обстоятельств, они понача-
лу получают одобрение со стороны обществен-
ного мнения, а потом власть, понимая, какую
выгоду она может из этого извлечь, легализует
их и придает им необходимую форму.3 Именно
поэтому непросто определить точное время
возникновения инквизиции, которая зарожда-
лась незаметно и затем постепенно разраста-
лась до своих истинных размеров, как все, что
призвано длиться долгое время. Однако с пол-
ной уверенностью можно утверждать, что ин-
квизиция в собственном смысле слова со всеми
характерными для нее атрибутами официально
была утверждена буллой папы Григория IX «П1е
humani generis», адресованной провинциалу
Тулузы 24 апреля уже упомянутого нами
1233 г. К тому же совершенно точно доказано,
что «первые инквизиторы и особенно св. Доми-
ник всегда сражались с ересями только оружи-
ем молитвы, терпения и наставления».4
Мимоходом надо отметить, что никогда не
следует смешивать сам характер или, если
146
можно так выразиться, исконный дух како-
го-либо установления с теми его формами, ко-
торые оно впоследствии вынуждено принимать
в силу каких-либо нужд или под воздействием
страстей человеческих. По своей природе ин-
квизиция блага, ненавязчива и охранительна:
таков всеобщий и неизгладимый характер вся-
кого церковного установления, и Вы это види-
те в Риме, как, впрочем, увидите всюду, где ей
повелит находиться Церковь. Однако если гра-
жданская власть, принимая это установление,
решает для своей вящей безопасности сделать
его более суровым, Церковь не несет за это от-
ветственности.
К концу XV века иудаизм пустил такие глу-
бокие корни в Испании, что растение, исконно
росшее на этой почве, могло засохнуть. Бо-
гатство, которым обладали иудействую-
щие, распространяемое ими влияние, уста-
новление связей с самыми известными се-
мействами в монархии — все это делало их
чрезвычайно опасными, и они поистине ста-
новились народом в народе?
Опасность во сто крат увеличивало мусуль-
манство; в Испании это дерево удалось выру-
бить, но его корни продолжали жить. Надо
было узнать, существует ли еще испанский на-
род, не поделили ли иудеи и мусульмане эти бо-
гатые провинции между собой, не получилось
147
ли так. что суеверие, деспотизм и варварство
по-прежнему вершат ужасную победу над ро-
дом человеческим. Евреи почти властвовали в
этой стране, взаимная ненависть доходила до
крайних пределов, и кортесы требовали, чтобы
против них были приняты жесткие меры. В
1391 г. они восстали, что привело к большой
резне. Опасность возрастала с каждым днем, и
Фердинанд-Католик, не зная, как спасти Испа-
нию, не придумал ничего лучше инквизиции.
Изабелла поначалу сопротивлялась этому, но в
конце концов муж убедил ее, и в 1478 г.
Сикст IV издал соответствующие буллы, возве-
щавшие о начале существования этого учреж-
дения (ibid., р. 27).
А теперь, господин граф, прежде чем я пойду
дальше, позвольте представить на Ваш суд
одно важное соображение. Всякое большое по-
литическое зло и особенно злостные нападки
на государство можно предотвратить или отри-
нуть только равным по силе противодействи-
ем. Это одна из бесспорных политических ак-
сиом. В любой опасности, которую только
можно вообразить, все сводится к римской
формуле, которая гласит: Videant consules, пе
quid respublica detrimentum capiat.6 Что каса-
ется мер противодействия, то самой лучшей
(исключая всякое преступление) является та,
которая приводит к успеху. Если Вы думаете
148
только о жестокостях Торквемады, не думая о
том, что они смогли предотвратить, Вы пере-
стаете размышлять разумно.
Итак, будем непрестанно помнить о той ос-
новополагающей истине, согласно которой ин-
квизиция в своем начале была вызвана к жизни
и утверждена испанскими королями, оказав-
шимися в трудных и необычных обстоятельст-
вах.7 Это открыто признают и кортесы, говоря,
правда, только о том, что, когда эти обстоя-
тельства изменились, инквизиция стала не-
нужной.8
Видя, что инквизиторы настойчиво спраши-
вали обвиняемого, нет ли в его родословной ка-
пель еврейской или мусульманской крови,
люди начинают удивляться. «Какое это имеет
значение?» — легкомысленно спрашивают они
при каждом удобном случае. «Зачем знать, кем
был дед или прадед этого обвиняемого?»
Однако на самом деле это очень важно, пото-
му что, связанные многочисленными узами
родства, эти гонимые непременно начинали
трепетать или нагонять страх на других.9
Поэтому надо было ужаснуть воображение,
непрестанно показывая, что одно лишь подозре-
ние в исповедании иудаизма или мусульманст-
ва грозит отлучением. Мы впадаем в большое
заблуждение, считая, что для того чтобы раз-
громить могущественного противника, доста-
149
точно наложить на него оковы: мы не добьемся
ничего, если не заставим его отступить.
Когда начинаешь говорить об инквизиции,
видишь, что, кроме очень немногих, действи-
тельно сведущих в этом вопросе, остальные
столь искренне разделяют три основных заблу-
ждения, прочно засевших в их головах, что
едва ли считают нужным приводить какие-ли-
бо доказательства.
Считают, что инквизиция является чисто
церковным судом, но это неправда. Считают,
что духовные лица, заседавшие в этом трибу-
нале, иногда выносили смертные приговоры,
но это тоже неправда. Считают, наконец, что
они осуждали за одни только взгляды, но и это
неправда.
Инквизиционный трибунал — учреждение
чисто королевское: именно король назначает
генерального инквизитора, а тот, в свою оче-
редь, назначает остальных инквизиторов с со-
гласия короля. Устав трибунала в 1484 г. был
обнародован кардиналом Торквемадой, но в со-
гласии с королем.10
Младшие инквизиторы ничего не могли де-
лать без согласия великого инквизитора, а
тот — без содействия высшего совета. Нельзя
думать, что этот совет был утвержден папской
буллой так, что если место генерального ин-
квизитора оставалось незанятым, то члены
150
трибунала могли продолжать свою работу не
как церковные судьи, но как судьи королев-
ские.11
Великий инквизитор, основываясь на бул-
лах верховного понтифика, и король, пользу-
ясь своей королевской прерогативой, утвер-
ждают власть (которая всегда управляла и
управляет инквизиционными трибуналами, яв-
ляющимися в одно и то же время церковными и
королевскими) таким образом, что если ка-
кое-либо из этих двух начал каким-то образом
упраздняется, трибунал с необходимостью
приостанавливает свои действия.12
Комитет хочет представить дело так, будто в
инквизиционных трибуналах эти два начала
находились в равновесии, но Вы прекрасно по-
нимаете, господин граф, что никто не заблуж-
дается относительно этого мнимого равнове-
сия: инквизиция — чисто королевское орудие,
которое целиком и полностью находится в ру-
ках короля, и если оно и наносит какой-то вред,
то только по вине чиновников, состоящих на
службе у государя. Если судебная процедура
не отлажена должным образом, если приводи-
мые доказательства не убедительны, королев-
ские советники (всякий раз, когда дело идет о
вынесении смертного приговора) могут уп-
разднить ее одним словом. В такой ситуации
религия и священники перестают что-либо зна-
151
чить. Если, к несчастью, какой-либо обвиняе-
мый был наказан безвинно» то ответственность
за это лежала на короле Испании, законы кото-
рого привели к несправедливому наказанию
человека, или на его магистратах, которые его
несправедливо наказали, что Вы вскоре и уви-
дите.
Обратите внимание, господин граф, что сре-
ди многочисленных печатных выступлений
против инквизиции, появившихся в прошлом
веке, нет ни одного похвального слова об этой
отличительной особенности инквизиционного
трибунала: все внимание обращено только на
совершаемое наказание. Во многих своих про-
изведениях Вольтер нарисовал нам
«... Это кровавое судилище
Монашьей власти мерзкое вместилище,
... Что мстя за алтари, само бесчестит их,
Ввергая всё в огонь, кровь жадно всюду льёт,
Святым железом смерти смертных предаёт...»?3
Трибунал, представленный в столь мрачных
красках, на самом деле принадлежит нации,
преисполненной мудрости и возвышенности,
это трибунал всецело королевский, состоящий
из самых сведущих и видных сановников в цер-
ковной иерархии, вершащих свой суд над уже
совершившимися преступлениями на основа-
нии уже принятых государственных законов,
152
судящих, быть может, очень мудро и никогда
не приговаривающих к смерти. Как назвать
бесстыдного поэта, который счел возможным
так гнусно его опорочить? Известно, однако,
что у автора «Жанны д’ Арк» были свои причи-
ны ненавидеть власть, которая, правда, быстро
бы нашла способ помешать этому одержимому
развращать и губить Испанию, если бы он там
родился.
У людей сведущих эта преступная глупость
вызывает неудержимый гомерический хохот,
но толпа поддается на нее и мало-помалу начи-
нает воспринимать инквизицию как некий
клуб безрассудных монахов, поджаривающих
людей ради развлечения. В заблуждение впа-
дают даже люди здравомыслящие, в том числе
и те, которые работают в печатных изданиях,
призванных отстаивать добрые нравы, впадают
до такой степени, что, например в «Journal de
Г Empire», совсем недавно можно было на-
ткнуться на такой отрывок: «Что бы там ни го-
ворили, ясно, что до 1783 г. у инквизиторов со-
хранялась несколько суровая привычка преда-
вать торжественному сожжению людей, не ве-
ривших ни в кого, кроме одного Бога; этим они
были действительно одержимы, но во всем про-
чем оставались вполне миролюбивыми».14
Ясно, что автор той статьи почти не думал о
том, что писал. Как назвать вселенский трибу-
153
нал, который никогда не приговаривал к смер-
ти? И какое преступление совершает трибунал
гражданский, когда посылает обвиняемого на
смерть, основываясь на государственном зако-
не, утверждающем такое наказание за престу-
пление, в котором этот обвиняемый был ули-
чен? И, наконец, в каком испанском законе
прочитали, что деисты подлежат смертной каз-
ни? Трудно внушить доверчивому и невнима-
тельному читателю что-либо более несообраз-
ное.
Среди бесчисленного множества заблужде-
ний, которых с успехом, достойным сожале-
ния, распространил и утвердил в умах
XVIII век, меня больше всего поражает одно,
навязанное невежественной толпе: оно гласит,
что священники могут приговорить человека к
смерти. Я допускаю, что можно не знать рели-
гию Фо, религию Будды или Сомонокондома,15
но кому из европейцев дозволено не знать все-
ленского христианства? Чей взор не созерцал
этого безграничного сияния, простирающегося
между небом и землей более восемнадцати ве-
ков? Чье ухо не слышало вечного и непрелож-
ного установления этой религии, которое гла-
сит: Церковь не терпит крови? Кто не знает,
что священнику нельзя быть хирургом, дабы
его святые руки не проливали этой крови,
пусть даже ради исцеления? Кто не знает о
154
том, что в странах, основанных на послуша-
нии, священник освобожден от необходимости
быть свидетелем в процессах, предполагающих
смертную казнь, а в тех странах, где не счита-
ют возможным делать ему такое снисхожде-
ние, за ним, по крайней мере, оставляют право
заявить, что он дает эти показания только
ради послушания правосудию, и призвать
суд проявить милосердие к обвиняемому?
Никогда священник не поднимался на эшафот,
а если и поднимался, то только как мученик
или утешитель. Он проповедует только мило-
сердие и великодушие, и где бы он ни проливал
кровь на этой планете, это всегда только его
кровь.
«Церковь, целомудренная невеста Сына Бо-
жия, которая, подражая своему жениху, всегда
готова пролить свою кровь за других и нико-
гда — кровь других ради себя, совсем по-особо-
му, соразмерно свету, дарованному ей Богом,
страшится убийства. Она видит в человеке не
только человека, но образ Божий, которому по-
клоняется. Она к каждому относится со свя-
тым почтением... как к искупленному беско-
нечно дорогой ценой и призванному стать хра-
мом живого Бога; она верит, что смерть челове-
ка, которого убивают вопреки воле ее Бога,—
не только убийство, но и святотатство, лишаю-
щее ее одного из ее членов, ибо независимо от
155
того, является ли он верующим или не являет-
ся, она всегда считает его одним из своих чад
или же тем, кто может стать таковым... Все
знают, что частным лицам никогда не дозволя-
лось требовать чьей-либо смерти, что этого от
лица короля или, скорее, от имени Бога требу-
ют представители государства; поэтому, для
того чтобы должным образом совершать боже-
ственное полномочие, допускающее лишение
человека жизни, судьи имеют право судить
только в соответствии с показаниями свидете-
лей... и могут выносить решение только в соот-
ветствии с законом и приговаривать к смерти
только тех, кого приговаривает к ней закон.
Итак, если Божие установление повелевает им
предать казни тела этих несчастных, то же са-
мое установление обязует их позаботиться об
их преступных душах... Все это вполне безу-
пречно и невинно, и тем не менее Церкви столь
отвратительно пролитие крови, что она не счи-
тает способными к служению у ее алтарей тех
людей, которые присутствуют при смертной
казни, какими бы духовными причинам все это
ни объяснялось».16
Мне думается, господин граф, что перед
нами достаточно красивая мысль, но, быть мо-
жет, Вы хотите узнать, что собой представляет
подлинно священнический дух в этом столь
важном вопросе? В таком случае обратите
156
свой взор к тем странам, где священник неко-
гда был наделен властью или доныне продол-
жает ее иметь. В силу чрезвычайных обстоя-
тельств в Германии, например, сформирова-
лось множество государств, в которых правило
духовенство, и для того чтобы оценить их с точ-
ки зрения правосудия и кротости, достаточно
вспомнить старую немецкую поговорку, кото-
рая гласит, что хорошо живется под епископ-
ским посохом.17 Как известно, поговорки, в ко-
торых народ выражает свой опыт, никогда не
обманывают, и потому я и ссылаюсь на такое
свидетельство, которое, впрочем, подтвержда-
ют все, кто способен судить и еще не утратил
памяти. В этих миролюбивых краях никогда не
было никаких гонений и смертных приговоров
по отношению к духовным противникам той
власти, которая там правила.
Но что Вы скажете о Риме, господин граф?
Ясно, что именно там, где правит понтифик, ис-
тинный дух подлинного священства должен
проявляться в самом незамутненном виде. Все
повсюду знают, что если и можно в чем-то уп-
рекнуть это правление, так только в кроткой
снисходительности. Нигде мы не отыщем бо-
лее отеческого правления, более беспристра-
стного правосудия, более человечного и мудро-
го наложения взысканий, более совершенной
терпимости. Рим, наверное, единственное ме-
157
сто в Европе, где с евреем не обращаются дур-
но и не унижают его. По меньшей мере навер-
няка можно сказать, что именно там он чувст-
вует себя самым счастливым, ибо во все време-
на существовала еще одна поговорка, в кото-
рой говорилось о том, что Рим — это еврей-
ский рай.
Давайте бросим взгляд на историю: можно
ли назвать еще какое-либо место, где проявля-
ли бы такую же снисходительность по отноше-
нию ко всевозможным преступлениям против
религии? Даже в те времена, которые мы назы-
ваем временами невежества и фанатизма, этот
дух снисхождения оставался неизменным. С
Вашего разрешения я приведу всего лишь одну
цитату из Климента IV, который в своей булле
от 12 июля 1268 г. в буквальном смысле слова
громоподобно обрушившись на короля Фран-
ции (между прочим, на св. Людовика) за то, что
король, по его мнению, применяет слишком
жестокие законы по отношению к богохульни-
кам,18 настоятельно молит короля смягчить их,
а в другой булле, написанной в тот же день гер-
цогу Наваррскому, говорит о том, что «совсем
не подобает подражать нашему дорогому сыну
во Христе Иисусе, славному королю француз-
скому в вынесении слишком суровых законов
против таких преступлений, которые тот обна-
родовал».19
158
Припомнив Вольтера, можно сказать, что в
те мгновения, когда его изысканный ум не пре-
терпевал помрачения, вызванного антирелиги-
озной лихорадкой, он не раз с почтением отзы-
вался о правлении верховных понтификов.
Приведем одно место из его поэмы «О естест-
венном законе», в которой мы не стали бы ис-
кать такого свидетельства, если бы не знали за-
ранее, что оно там содержится.
«На поле Марсовом Траян и Марк Аврелий
Бразды понтифика и цезаря связать
премудро смели.
И стихли распри в их счастливое правленье,
И не было безумств в ученых преньях;
Верша закон в порыве вдохновенном,
Они не бились за цыплят своих священных.
И ныне Рим, заветы те читая,
Алтарь и трон законно сочетает,
И правя мудро, всем дарует счастье,
Не раздирая подданных на части».20
Итак, я спрашиваю Вас, господин граф, как
могло случиться, что столь явное и широко
распространенное правление вдруг перестало
существовать в каком-то одном месте земного
шара? По какому такому наваждению кроткое
отношение к ближнему, преисполненное тер-
пения, любви и утешения, которое можно на-
блюдать во всех странах мира, вдруг становит-
ся жестоким в народе, в высшей степени бла-
159
городном и великодушном? Это чрезвычайно
важно; в рассмотрении любого вопроса самое
важное — избегать смешения различных по-
нятий. Поэтому, говоря об инквизиции, будем
делать четкое различие между правительст-
вом и Церковью. Все суровое и страшное, что
можно усмотреть в инквизиционном трибуна-
ле, и особенно смертная казнь,— все это исхо-
дит от государственного правления; это его
дело, это принадлежит его ведомству, и если
уж с кого-то и спрашивать, так именно с него.
С другой стороны, все милосердное, что играет
такую важную роль в инквизиционном трибу-
нале, исходит от Церкви, которая вступает в
какое-то отношение к казни только в том слу-
чае, если хочет отменить или смягчить ее. Та-
кая картина всегда оставалась незыблемой, и
если сегодня мы утверждаем, что именно свя-
щенники произносили смертный приговор, мы
уже не просто впадаем в заблуждение, а совер-
шаем преступление. В истории Франции есть
один важный факт, на который недостаточно
обращали внимание: я имею в виду историю с
орденом тамплиеров. Известно, что эти несча-
стные (независимо от того, были ли они винов-
ны или нет, поскольку здесь речь идет не об
этом) настоятельно просили, чтобы их судил
инквизиционный трибунал, потому что хоро-
шо знали: если у них будут именно такие су-
160
дьи, эти судьи не приговорят их к смертной
казни.
Однако французский король, преследовав-
ший во всем этом свою выгоду и знавший, к ка-
ким неизбежным последствиям может приве-
сти удовлетворения этого ходатайства, уеди-
нился со своим государственным советом и
вынес жестокий смертный приговор. Мне ка-
жется, что об этом недостаточно широко из-
вестно.
Даже тогда, когда чувствовалась необходи-
мость проявить максимальную жестокость, ис-
панские инквизиторы присуждали только к
конфискации имущества, но и оно возвраща-
лось преступнику, отрекшемуся от своих за-
блуждений в отпущенное для этого время, на-
зывавшееся временем благодати (Rapport,
р. 33).
Из сообщения, на которое я ссылаюсь, не-
возможно точно определить, когда именно ин-
квизиционный трибунал стал выносить смерт-
ные приговоры, однако для нас это не так уж
важно. Достаточно знать то, что совершенно
бесспорно, а именно, что право на такое выне-
сение приговора можно было получить только
в том случае, если человек переходил в разряд
королевских чиновников, и что всякий смерт-
ный приговор по своей природе остается чуж-
дым священству.
и
Ж де Местр
161
Теперь в этом вопросе нет никакой неопре-
деленности. Мы знаем, что когда речь заходи-
ла о вынесении какого-либо серьезного
приговора21 и даже о простом взятии под стра-
жу, ничего не предпринималось без высшего
совета, а это уже предполагает всяческую ос-
торожность и осмотрительность, которые толь-
ко возможны. Когда же, наконец, обвиняемого
объявляли еретиком, трибунал, возвестив о
конфискации его имущества, для совершения
законного наказания передавал его в руки
светской власти, то есть совету Кастилии, о ко-
тором вряд ли стоит распространяться, ибо нет
в мире ничего более мудрого и сведущего, бо-
лее непредвзятого, чем этот совет. Если дока-
зательства не были очевидными, если обвиняе-
мые не настаивали на своем, их заставляли
всего лишь отречься от их взглядов, что совер-
шалось в церкви при соблюдении должных об-
рядов. В результате на семью обвиняемого па-
дало что-то вроде бесчестья, а он сам не мог за-
нимать определенные должности (ibid., р. 65),
однако я совершенно уверен, что все это пред-
принималось только для того, чтобы предупре-
дить самых отъявленных отступников. Некото-
рые факты, о которых мне удалось узнать, и
особенно само устроение инквизиционного
трибунала не оставляют у меня никаких сомне-
ний на этот счет.
162
Инквизиционный трибунал состоял из егс
главы, которого называли великим инквизи-
тором и который всегда назначался из архи-
епископов или епископов, а также восьми цер-
ковных советников: шести мирских лиц и двух
монахов (один всегда был доминиканцем е
силу привилегии, дарованной королем Филип-
пом III, а второй мог принадлежать к како-
му-либо другому монашескому ордену, соглас-
но распоряжению Карла III). Самый молодой
из членов совета выполнял фискальные обя-
занности, и в некоторых случаях (в каких
именно, я не знаю точно) призывали двух со-
ветников из Кастилии. Я полагаю, однако, чтс
их призывали только в том случае, когда речь
шла о смертных приговорах.22 Как Вы видите,
это простое разъяснение изгоняет двух призра-
ков, порожденных воображением Вольтера и
многих других: призраков монашьей власти и
кровавого судилища. Два монаха против
одиннадцати или тринадцати судей не значили
ровным счетом ничего, а что касается двух бед-
ных доминиканцев, на которых мы, опьянен-
ные предрассудками, изливаем всю ненависть,
порожденную нашим представлением об ин
квизиции, то теперь мы просто обязаны про-
явить милосердие по отношению к ним.
Рассмотрев различные виды судов, мы, по-
жалуй, не найдем второго, который самим сво-
163
им устроением в такой же мере устранял бы
малейшее подозрение в жестокости и даже, ос-
мелюсь сказать, просто в суровости. Всякий,
кому знаком дух, пронизывающий католиче-
ское священство, не приступая ни к какому ис-
следованию, заранее согласится с тем, что в
лоне такого трибунала с необходимостью
должно властвовать милосердие.
Я, господин граф, особенно должен обра-
тить Ваше внимание на то, что независимо от
благоприятной картины, которая возникает от
созерцания одного только устроения этого три-
бунала, он, кроме того, заставляет думать о су-
ществовании бесконечного множества особых
поблажек, о которых узнаешь только на прак-
тике и которые целиком оборачиваются в поль-
зу обвиняемого.
Не желая слишком распространяться на эту
тему, обращу Ваше внимание на одно самое су-
ровое решение инквизиции, которое, не приго-
варивая обвиняемого к смерти (что, по сущест-
ву, было невозможно), тем не менее влечет за
собой смерть, коль скоро речь заходит о пре-
ступлении, по закону карающемуся высшей
мерой.
«Мы возвестили и возвещаем, что обвиняе-
мый Н. Н. изобличен как еретик-вероотступ-
ник,23 склонявший к ереси и укрывавший ере-
тиков, лжеисповедовавший истинную веру24 и
164
нераскаянно вновь обратившийся к ереси, в ре-
зультате чего навлекший на себя полное отлу-
чение от Церкви и конфискацию всего принад-
лежащего ему имущества в пользу королев-
ской казны и налоговой палаты Его Император-
ского Величества.25 Кроме того, мы возвещаем,
что обвиняемого должно предать, что мы и де-
лаем. в руки светского правосудия, которое
мы со всем усердием и настоятельностью,
каковые для нас только возможны, просим и
молим проявить по отношению к обвиняе-
мому доброту и сочувствие».
Испанский автор «Разоблаченной инквизи-
ции», откуда я и почерпнул эти сведения, счи-
тает, правда, что просьба о милосердии со сто-
роны инквизиционного суда есть не что иное,
как пустая формальность, которая ничего не
дает, и в связи с этим он цитирует Ван-Эспена,
согласно которому заявление, делавшееся три-
буналом, представляет собой всего лишь не-
кую внешнюю формулу, каковая тем не менее
дорога Церкви.26
Сказанное, однако, не опровергает общего
утверждения о том, что инквизиция никогда не
приговаривала к смерти и что никогда никакой
смертный приговор не подписывался именем
какого-либо католического священника.
Если по испанскому законодательству ка-
кое-либо преступление наказывается смертью,
165
светское правосудие никак не может противо-
стоять этому закону, и если инквизиция (как
это, собственно, всегда и происходит) выносит
приговор только на основании очевидных дока-
зательств, ее решения в случае объявления
смертного приговора всегда следуют за самим
фактом этого приговора, никоим образом не
вмешиваясь в происходящее, и всегда непре-
ложной остается истина, согласно которой ин-
квизиционный трибунал не приговаривает к
смерти: только светская власть целиком и пол-
ностью вольна действовать так, как она решает
действовать, и если, несмотря на упомянутую
оговорку, дорогую сердцу Церкви, королев-
ские судьи отправляют невинного на казнь,
они сами становятся первыми преступниками.
Таким образом, столь частые разговоры о
кровавом трибунале лишены здравого смысла.
Во всем мире нет и не может быть такого три-
бунала, которому, к сожалению, не приходи-
лось бы приговаривать к смерти и которого во-
обще нельзя было бы в этом упрекнуть, коль
скоро он выполняет закон, основываясь на оп-
ределенных доказательствах: если бы он этого
не выполнил, он сам стал бы преступником.27
Что касается инквизиционного трибунала,
то он сам не приговаривает к смерти, это дело
сугубо гражданское, хотя впечатление может
быть прямо противоположным.
166
Но что все это значит?
В данном вопросе комитет кортесов полно-
стью соглашается с автором «Разоблаченной
инквизиции», которого я только что цитиро-
вал.
«Филипп II,— говорит он,— самый нелепый
из всех правителей, был подлинным основате-
лем инквизиции: только благодаря его изы-
сканной политике она вознеслась на такую вы-
соту. Короли всегда отвергали всякие советы и
подозрения по отношению к этому трибуналу,
потому что во всех этих случаях они обла-
дали абсолютной властью назначать, вре-
менно отрешать от должности или сме-
щать инквизиторов, и у них не было ника-
ких оснований опасаться инквизиции, кото-
рая страшила только их подданных».28
Я для того обратил внимание на это фор-
мальное признание, чтобы стало ясно, что свя-
щенство не играло решающей роли в таких де-
лах, и если что-либо в нем покажется Вам не-
достаточным, Вы можете здесь же отыскать
другой примечательный отрывок, в котором го-
ворится, что в каждой булле папы подчерки-
вали, что высший инквизиционный совет не
может решать свои дела в отсутствие ве-
ликого инквизитора; тем не менее хорошо из-
вестно, что его отсутствие не вызывало ка-
ких-либо особых затруднений, и на этом ос-
167
новании сообщающий делает вывод, что в та-
ких случаях совещающиеся действовали не
как церковные судьи, а как судьи королев-
ские (р. 35).
Приведенная оговорка, вероятно, утратила
всякое значение с тех пор как стало ясно, что
сегодня, как и прежде, никакое постановле-
ние не могло быть не только исполнено, но
даже просто обнародовано без предвари-
тельного согласия короля.29
Отсюда следует, что во все времена короли
очень сильно влияли на инквизицию, и когда
Арагон и Кастилия в числе прочих потребова-
ли от Карла V, чтобы тот смягчил процедуры,
предусмотренные ею, этот правитель, не умев-
ший править плохо, дал двусмысленный ответ,
в котором на первый взгляд все как будто ула-
живалось, но на самом деле не улаживалось
ровным счетом ничего (ibid., р. 50). Поэтому
один историк, которого можно считать наиме-
нее пристрастным в этом вопросе, счел воз-
можным любезно признать, что, по существу,
религиозная инквизиция была не чем иным,
как инквизицией политической.30
Весьма примечательно, что в 1519 г. жители
Арагона сумели добиться от папы Льва X все-
го, чего хотели, и это красноречиво говорит об
общем умонастроении Церкви и поведении ее
верховных понтификов, однако Карл V не по-
168
желал следовать папским буллам, и папа, не
хотевший надоедать королю, в 1520 г. обнаро-
довал еше одну буллу, в которой одобрил все,
что сделал Карл V (ibid., р. 52).
Можно ли после всего этого всерьез воспри-
нимать слова уже упомянутого докладчика, ко-
торый заявляет, что без согласия кортесов ут-
верждение инквизиции в Испании не имеет ни-
какой силы (ibid., р. 52) и что этот трибунал
не совместим с верховной властью народа
(ibid., р. 65)? Я посоветовал бы добрым испан-
цам как-нибудь на досуге решить вопрос о суве-
ренитете народа с их Божьей милостью коро-
лем Фердинандом VII. Пусть они скажут ему
так, как говорит комитет, а тот говорит: «Как.
народ осуществляет свое верховенство в
решениях инквизиции? Совершенно ни-
как».31 Не сомневаюсь, что это трогательное
простодушие произведет сильное впечатление
на монарха.
А чего стоит другой восхитительный отры-
вок, вполне достойный того, чтобы запечатлеть
его в стихах! В этом отрывке красноречивый
докладчик ярко живописует нам действия
ужасного трибунала, под покровом ночи вы-
рывающего мужа из объятий жены и т. <?. Я
вовсе не расположен пугать бедных женщин,
особенно по ночам, однако сознаюсь, что в мно-
гочисленных политических и юридических
169
трудах, которые мне довелось просмотреть за
свою жизнь, я ни разу не наткнулся на мысль,
что злодея надо непременно арестовывать
средь бела дня (дабы не напугать его благовер-
ную жену), что правосудие, прежде чем схва-
тить его, должно самым тщательным образом
выяснить, женат ли он, не холост ли, рассеян-
ный ли это муж или напротив весьма прилеж-
ный.
Как жалка вся эта риторика в свете того, что
мы видим на самом деле! После того как Вы на-
смотрелись на эти бредовые картины револю-
ционного воображения, я позволю себе привес-
ти пространный отрывок из одной газеты. Вот
что в ней пишется:
«Четырнадцатого апреля в девять часов
утра Его Величеству (да хранит его Бог) было
угодно почтить Своим августейшим присутст-
вием помещение Святой Канцелярии придвор-
ной инквизиции.32 Его Величество посетил все
палаты и даже тюрьмы, очень подробно осве-
домляясь обо всем, что там происходит, и са-
мым обходительным образом воздавая долж-
ное тому просвещенному рвению, с которым
служители этого трибунала совершали свое
служение по отношению к двум величест-
вам.32 Во время этого посещения, длившегося
около трех часов, короля постоянно сопровож-
дал Его превосходительство генеральный ин-
170
квизитор,34 поспешивший прийти к государю,
дабы иметь честь всюду сопровождать Его Ве-
личество и отвечать на все его вопросы. Когда
же Его Величество уже собирался уходить,
этот судья, верховный в данном учреждении,
обратился к нему с такими словами: „Госу-
дарь, Бог. который своими справедливыми и
непостижимыми судами пожелал, чтобы три-
бунал Веры до дна испил горькую чашу, сей
Бог освободил Ваше Величество из плена и ут-
вердил на троне своих предков, дабы соделать
Вас восстановителем, утешителем и защитни-
ком святой инквизиции. Ваше Величество, по-
сле того как Вы посетили верховный совет,
благоволили почтить своим присутствием при-
дворный трибунал и внимательно осмотрели
все прилегающие к нему помещения, скажите,
видели ли Вы подземные темницы, ужасные
карцеры, орудия пыток, о которых враги пре-
стола и алтаря так громко кричат в своем бре-
ду? Видели ли Вы, чтобы служители Бога, не-
сущего мир, превращались в неких неронов и
Диоклетианов, разжигая костры и предаваясь
всему тому, на что способны жестокость и вар-
варство? Ваше Величество увидел, что наши
тюрьмы вполне ухожены и даже удобны, а слу-
жители Святой Инквизиции умеют сочетать
правосудие со снисходительностью и милосер-
дием. Слава Богу за то, что визит Вашего Ве-
171
личества послужит разоблачению тех людей,
которые оставили путь истины! <...> Придвор-
ный трибунал, преисполненный признатель-
ной благодарности по отношению к Вашему
Величеству, не перестанет просить Отца све-
тов о том, чтобы тот даровал Вашему Величе-
ству блаженное умение принимать подлинно
должные меры в эти столь трудные времена, а
также утешительную радость править одно-
му35 над католическими подданными, достой-
ными имени испанца**».
Я не думаю, что глава этой звездной палаты
когда-либо на самом деле имел такой разговор
со своим августейшим повелителем, но упоми-
нание о таких разговорах и прочих свидетель-
ствах необходимы только тем, кто еще не по-
размыслил как следует о самой природе вещей,
не нуждающихся в каких-либо свидетельствах
и всем им предшествующих.
Надо непрестанно говорить о том, что же на
самом деле представляет собой инквизиция,
потому что против нее накопилось бесчислен-
ное множество всяческой клеветы, никак не
сообразующейся с истинным положением дел,
и если Вам, господин граф, угодно знать, как
предубеждение и пристрастность могут обой-
тись с людьми весьма мудрыми и весьма про-
свещенными (ибо что до меня, то я ни с кем не
желаю обойтись нелюбезно), то призываю Вас
172
послушать новое обвинение, выдвигаемое уже
упоминавшимся комитетом:
«Филипп II отстаивал возможность подачи
апелляции, видя, как этот трибунал злоупот-
ребляет приговорами, становясь независимым
от всякой гражданской власти» (р. 61). «Вели-
кий инквизитор представляет собой верховного
правителя в среде народа-суверена или рядом с
сувереном. Он судит испанцев гражданским по-
рядком, не дозволяя, чтобы светская власть
хоть как-то вмешивалась в его дела» (р. 66).
До этого, правда, нам рассказывали о том,
что «инквизиция является королевской вла-
стью», что «инквизитор представляет собой
орудие короля», что «все его постановления
ничего не значат без согласия короля», что «ко-
роль своей властью назначает членов этого са-
мого трибунала, временно отстраняет их от
должности или отрешает от нее окончатель-
но», что «как только королевская власть уп-
разднится, инквизиционный трибунал исчез-
нет вместе с нею».
Что, господин граф, можно сказать о Филип-
пе II, этом, как всякому известно, добром чело-
веке, который настолько не привык повеле-
вать, что для облегчения собственной совести
учредил рядом с собой другого суверена?
Наверное, Вы скажете, что для того чтобы
писать все те вычурные пасквили, которые я
173
Вам представил, надо просто рассориться со
здравым смыслом. Увы, господин граф, для это-
го достаточно всего лишь с умным и взволно-
ванным видом заседать в совещательном соб-
рании.
Итак, будем же всегда готовыми к тому, что-
бы простить такого рода заблуждения, но не
дадим соблазнить самих себя. Снисходитель-
ность допустима только до той поры, пока не
переходит в соучастие.
Москва, 1(13) июня 1815 г.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Итак, господин граф, после того как мы узна-
ли, что инквизиция представляет собой чисто
церковный суд, что священники могут приго-
варивать человека к смерти, остается только
(дабы довершить эту нелепую картину порази-
тельного невежества) предположить, что она
приговаривала к смертной казни за одно лишь
наличие каких-либо расхожих убеждений как
таковых и что, например, еврея могли сжечь на
костре не за совершение какого-либо преступ-
ления, а только потому, что он еврей; об этом
не переставали говорить до тех пор, пока, нако-
нец, в это не начинали верить все, кто об этом
слышал.
Среди клеветников, менее прочих заслужи-
вающих извинения, я с досадой обнаруживаю
самого Монтескье, который, как мы видим, с
редкой решительностью был готов пренебречь
самым суровым определением в свой адрес,
вознося мнимую укоризну какой-то мнимой ев-
175
рейки, которой он посвящает почти целую гла-
ву в своем трактате «О духе законов».36
Возвести на костер в европейской столице
невинную девушку, не предъявив ей никакого
обвинения, и только на том основании, что она
исповедовала свою религию, значило бы совер-
шить такое ужасное злодеяние в националь-
ном масштабе, которого с лихвой хватило бы
для того, чтобы заклеймить позором весь народ
этой страны и, может быть, даже всю эпоху. К
счастью, такое предположение — всего лишь
нелепая клевета, бесчестящая только того, кто
ее разносит.
С каких пор стало дозволено клеветать на
народы? С каких пор стало возможно оскорб-
лять власти, которые эти народы сами выбрали
для себя? С каких пор стало возможным припи-
сывать этим властям самые ужасные злодея-
ния, причем не имея возможности не только
подтвердить это какими-либо свидетельства-
ми, но и прямо выступая против явной очевид-
ности?37 Того, кто ведет себя спокойно, остав-
ляют в покое как в Испании, так и в Португа-
лии и в прочих странах, но если там находится
какой-нибудь безрассудный человек, который
начинает необдуманно разглагольствовать или
нарушать общественный порядок, ему придет-
ся жаловаться только на самого себя, и Вы не
найдете ни одной страны (не говорю христи-
176
анской, не говорю католической, но просто
культурной), в которой не выносили бы
смертных приговоров за тяжкие посягательст-
ва на ее религию. Разве имеет значение, как на-
зывается суд, который должен наказать пре-
ступников? Их наказывают повсюду, и повсю-
ду так и должно быть.38 Никто не имеет права
спрашивать у испанских королей, почему им
было угодно предусмотреть именно такое нака-
зание за то или иное преступление: они сами
знают, что им надо делать у себя в стране, они
знают своих врагов и поступают с ними так,
как считают нужным. Самый важный вопрос,
предстающий во всем своем своеобразии, оста-
ется совершенно бесспорным: за преступле-
ния, о которых я говорю, наказывают только в
соответствии с хорошо известным законом, в
соответствии с предусмотренными неизменны-
ми процедурами и посредством законных су-
дей, которых наделяет властью только король,
против коего они ничего не могут делать. Если
исходить из этого, тогда весь обвинительный
пафос рассеивается, и никто не имеет права
жаловаться. Человек вполне справедливо
страшится быть наказанным каким-либо дру-
гим человеком, потому что хорошо знает, что
такое человек и на что он способен, когда его
ослепляет и влечет какая-нибудь страсть, но
перед законом каждый должен смириться и ус-
177
12 Ж. де Местр 1 ' 1
покоиться, потому что человеческая природа
не придумала ничего лучше общей, просвещен-
ной и непредвзятой воли законодателя, кото-
рая всюду заменяет частную, невежественную
и одержимую страстью волю просто человека.
Итак, если испанский закон, написанный
для всех, предусматривает ссылку, заключе-
ние в тюрьму или даже смерть по отношению к
открытому, государственному врагу учения,
принятого в этой стране, никто не должен жа-
леть преступника, который заслужил перечис-
ленные наказания, равно как и он сам ни на что
не должен сетовать, потому что у него была
очень простая возможность всего этого избе-
жать: просто молчать и вести себя подобаю-
щим образом.
Что касается евреев, то никто не относится к
ним с пренебрежением, да и не должен этого
делать: на самом деле инквизиция преследует
только иудействующего христианина, еврея,
который вернулся к старому, то есть который,
торжественно приняв христианскую религию,
снова стал исповедовать иудаизм и проповедо-
вать его. Если какой-либо христианин или об-
ращенный еврей захотят иудействовать, ничто
им не мешает покинуть Испанию, но если они
там остаются, они хорошо знают, чему себя
подвергают, равно как об этом знает еврей,
дерзнувший обратить в свою веру христиани-
178
на. Никто не имеет права жаловаться на закон,
который написан для всех.
В Европе подняли большой шум по поводу
пыток, применяемых в судах инквизиции, а
также по поводу наказания огнем за преступ-
ления против религии. Французские писатели
не перестают звонко голосить на эту тему, ко-
торая дает такую прекрасную возможность
возвыситься до философского пафоса, однако
все эти патетические заявления в один миг ис-
чезают под холодным взором непредвзятой ло-
гики. Инквизиторы приговаривают к пытке на
основании испанских законов, а также в силу
того, что она предусмотрена всеми испанскими
трибуналами. Ее допускали греческие и рим-
ские законы; в Афинах, например, которые
кое-что понимали в свободе, пытке подвергал-
ся даже свободный человек. Все современные
государства прибегают к этому ужасному сред-
ству ради достижения истины, и здесь не место
выяснять, насколько хорошо все, кто рассуж-
дает на эту тему, на самом деле понимают, о
чем идет речь, равно как не место предпола-
гать, что в древности были вполне обоснован-
ные причины для пыток, а в наше время суще-
ствуют столь же обоснованные причины для их
отмены. Как бы там ни было, но поскольку пра-
во на применение пытки инквизиционному
суду принадлежит не в большей мере, чем ка-
179
кому-либо другому, никто не должен упрекать
его в этом. Пусть господин Бернар Пикар, воо-
ружившись своим протестантским резцом, ста-
рается изо всех сил, начертывая отвратитель-
ную картину настоящих или выдуманных пы-
ток, которым судьи инквизиционного трибуна-
ла якобы подвергают заключенных: все это на
самом деле ничего не значит, и с этим вопро-
сом надо обращаться только к королю Испа-
нии.
Между прочим, господин граф, обратите
внимание на то, что, согласно докладу упомя-
нутого комитета кортесов, во время соверше-
ния пытки в тюрьме должны присутствовать не
только инквизиторы, но и сам епископ, хотя
вместо него приходил посланный им человек
(ibid., р. 63). Это прежде всего говорит о том,
что при совершении такого сурового действия
судьи проявляли к обвиняемому большое вни-
мание и все возможное милосердие.
Поскольку всякое постановление, имевшее
хоть какую-то значимость, и даже простое взя-
тие под стражу не могло совершаться без со-
гласия верховного инквизиционного совета
(ibid., р. 64), совершенно ясно, что предвари-
тельное решение на применение пытки тоже
предполагало соблюдение этого условия. Та-
ким образом, надо признать, что в инквизици-
онных трибуналах применение пытки сопряга-
180
лось со всяческими мерами предосторожно-
сти, которые в данном случае были допустимы.
Если же испанский король решит покончить
с этим вопросом в своих владениях, как с ним
покончили в Англии, Франции, Пьемонте и
других местах, он поступит так же хорошо, как
поступили власти в этих странах, и инквизито-
ры наверняка первыми с радостью воспримут
это решение, однако сейчас было бы вопиющей
несправедливостью и безрассудством упре-
кать их в осуществлении той практики, кото-
рая по сей день принята повсюду и была приня-
та во все времена.39
Что касается сожжения на костре, то это
обычная практика, распространенная везде.
Не вспоминая о римских законах, которые пре-
дусматривали такую казнь, можно сказать, что
у всех народов предусматривалось наказание
за серьезные преступления, посягавшие на са-
мые священные устои. Во всей Европе подвер-
гали сожжению за святотатство, убийство
отца или матери и, особенно, за оскорбление
Королевского Величества и Божьего Величия,
и потому всякое преступление, по меньшей
мере всякое чудовищное преступление, совер-
шенное против религии, воспринималось как
преступление против Бога, за которое, следо-
вательно, надо наказывать не слабее, чем за
всякое прочее. Отсюда пошел обычай сжигать
181
на костре ересиархов и отъявленных еретиков.
Во все века существуют некие общие идеи, за-
владевающие умами и никогда не ставящиеся
под вопрос, и если уж кого-то и упрекать, так
весь род человеческий или же не упрекать ни-
кого.
Боясь выйти за пределы нашей темы, я не
стану вдаваться в рассмотрение большого во-
проса о видах преступлений и предусмотрен-
ных наказаний, не стану выяснять, полезна и
справедлива ли смертная казнь, надо ли уже-
сточать то или иное наказание в соответствии
с жестокостью совершенного преступления:
все эти вопросы не являются темой моего ис-
следования. Как бы ни порицали инквизицию,
достаточно сказать, что она судит так же, как и
другие суды, посылает на смерть только отъяв-
ленных преступников и всегда является лишь
орудием законодательной и письменно засви-
детельствованной воли монарха.
В то же время я считаю необходимым доба-
вить, что ересиархи, упорствующие в своем
еретическом исповедании еретики, а также
распространители ереси должны, вне всякого
сомнения, приравниваться к самым жестоким
преступникам. Единственное, что нам мешает,
так это наше стремление судить сообразно
тому духу безразличия, которым отличается
наш век, в то время как на самом деле нам сле-
182
довало бы в качестве мерила, необходимого в
таких делах, взять то древнее рвение, которое
привыкли называть фанатизмом, словом, со-
вершенно не отражающим существа дела. Со-
временный софист, в свое удовольствие пре-
дающийся досужим рассуждениям в собствен-
ном кабинете, нисколько не смущается тем,
что аргументы, отстаиваемые Лютером, приве-
ли к возникновению Тридцатилетней войны,
но древние законодатели, прекрасно зная, чем
могут обернуться все эти пагубные учения для
народа, вполне справедливо посылали на
смерть за преступление, способное потрясти
общество до самих его основ и привести его к
кровавой бойне.
Конечно, настал момент, когда они могут не
так сильно волноваться, однако когда думают о
том, что инквизиционный трибунал вполне мог
бы предотвратить наступление Французской
революции, не могут быть слишком уверенны-
ми в том, что монарх, лишенный этого орудия,
не нанес бы рокового удара человечеству.
Я считаю, что аббат де Вайрак был первым
французом, который в своем «Путешествии по
Испании и Италии»40 здраво говорил об инкви-
зиции, но уже тогда, то есть в 1731 г., он не на-
деялся, что его услышат среди криков, подня-
тых людьми пристрастными. «Я считаю,— пи-
сал он,— что если бы все, ополчившиеся на ин-
183
квизиционный трибунал, посмотрели бы, из
кого он состоит, они стали бы рассуждать со-
всем по-другому... Однако (и это еще печаль-
нее) предубеждение так сильно, что я не наде-
юсь убедить своих соотечественников в том,
что осмотрительность, мудрость, справедли-
вость, честность суть те добродетели, которые
отличают инквизиторов... Чтобы этот трибу-
нал взял тебя под стражу, надо быть весьма
злым человеком и иметь весьма злонамерен-
ные помыслы».
Любой проницательный человек может сам
дойти до всего этого, если захочет хоть немно-
го поразмышлять над теми качествами, кото-
рыми обладают судьи. Во-первых, нет ничего
более справедливого, более ученого и непод-
купного, чем испанские трибуналы, и если к
этой общей их особенности присовокупить те
достоинства, которыми обладают католиче-
ские священники, то станет совершенно ясно,
что во всем мире нет ничего более кроткого, бо-
лее осмотрительного и человечного по своей
природе, чем инквизиционный трибунал. Хотя
этот трибунал утвержден для того, чтобы уст-
рашать воображение, и потому с необходимо-
стью должен принимать некие таинственные и
суровые на вид формы, дабы произвести то впе-
чатление, которого от него ждет законодатель,
религиозное начало в нем остается непрелож-
184
ным. Несмотря на все свои орудия наказания,
он, по существу, остается кротким и милосерд-
ным, а так как в него входит священство, он не
может походить ни на какой другой трибунал.
На его знамени начертан девиз, неведомый ни-
какому другому суду в мире: милосердие и
справедливость. Все другие трибуналы от-
стаивают только справедливость, а милосер-
дие остается прерогативой монарха, и там су-
дьи стали бы мятежниками, если бы решили
приправлять свои приговоры милосердной
снисходительностью, если бы, таким образом,
они стали бы присваивать себе права, которые
принадлежат только монарху. Однако когда су-
дьи призывают в свои ряды священников, те со-
глашаются занять место среди них только в
том случае, если верховная власть наделяет их
своей великой прерогативой милосердия. Та-
ким образом, можно сказать, что тогда мило-
сердие заседает вместе со справедливостью и
даже предшествует ей: обвиняемый, представ-
ший перед таким трибуналом, может исповедо-
вать свое прегрешение, может просить у него
прощения и пережить духовное искупление. В
такой ситуации преступление превращается в
грех, а наказание — в покаяние. Преступник
постится, молится, умервщляет свою плоть.
Вместо того чтобы идти к месту исполнения на-
казания, он читает псалмы, исповедует свои
185
прегрешения, присутствует на богослужении,
с ним проводят духовные беседы, ему отпуска-
ют грехи и возвращают в семью и общество.
Если же преступление серьезно, если к тому
же преступник стоит на своем, если надо про-
лить кровь, тогда священник удаляется и появ-
ляется только на эшафоте, чтобы утешить
жертву.
Любопытно, что такую особенность инкви-
зиции самым торжественным образом признал
один министр французской республики,41 и ин-
тересно посмотреть, как это поняли в том же
самом журнале, где таковое признание было
напечатано.
«Однако какой трибунал во всей Европе,—
восклицает уважаемый журналист,— какой
трибунал, кроме инквизиционного, отпускает
преступнику грехи, когда тот раскаивается и
исповедует свое раскаяние? Что это за инди-
вид, который говорит о том, что ему заблаго-
рассудится, ведет себя неблагочестиво, выска-
зывает взгляды, противоречащие законам, ус-
тановленным для поддержания общественного
порядка, что это за индивид, которому трибу-
нал непременно делает предупреждение, при-
чем делает два раза? Если же он опять прини-
мается за свое, если, несмотря на вынесенное
ему предупреждение, он все равно продолжает
вести себя по-старому, его берут под стражу,
186
но если он раскаивается, его отпускают на сво-
боду. Господин Бургуан, религиозные взгляды
которого нельзя поставить под сомнение, когда
он рисует картину современной Испании, гово-
ря о святой инквизиции, заявляет: „Дабы воз-
дать должное истине, я признаю, что современ-
ную инквизицию можно было бы назвать об-
разцом справедливости". Каково признание! И
как бы оно было воспринято, если бы его сдела-
ли мы? Но ведь господин Бургуан увидел в ин-
квизиционном трибунале только то, что он и
являет собой на самом деле: высшее полицей-
ское управление».
Окидывая взором все жесткие и устрашаю-
щие формулировки, столь нелестные для ин-
квизиционного трибунала, я не слишком скло-
нен им верить и по меньше мере хотел бы сам
оказаться там, где надо, чтобы вынести здравое
суждение об увиденном. Как бы там ни было,
если перемены в нравах и мнениях позволяют
внести какие-то послабления в практику дан-
ного учреждения, король волен их сделать, и
сами инквизиторы с удовольствием с этим со-
гласятся. Ничто человеческое не может быть
вполне совершенно, и нет учреждения, в кото-
ром не было бы каких-либо злоупотреблений.
Поверьте, я совсем далек от того, чтобы оправ-
дывать бесполезную жестокость, я хочу только
обратить Ваше внимание на то, что инквизи-
187
ция в Испании вполне может походить на об-
щественную инквизицию в Венеции, которая
властвовала над умами при помощи невесть ка-
кого кроткого устрашения, целиком и полно-
стью начиненного фантастическими воспоми-
наниями, призванными только к тому, чтобы
сохранить порядок, не проливая крови.
Я должен признать ошибочным утвержде-
ние о том, что даже в Португалии самого незна-
чительного доноса было достаточно для того,
чтобы брать подозреваемого под стражу, равно
как не могу признать, что обвиняемому не да-
вали возможности знать, кто стоит во главе об-
винения, не давали адвокатов,42 а доносчики
оставались безнаказанными, если они просто
его оклеветали. Инквизиционный трибунал ни-
когда не выносит приговоров, касающихся
именно наказания; он только провозглашает,
что преступник изобличен, а потом приговор
выносят светские судьи, как это имеет место в
той же Испании. Конфискация совершается
только в пользу короля, а что касается епархи-
альных епископов, то они имеют право знать о
составе преступления вместе с инквизитора-
ми.43
Кроме того, касаясь более или менее строгих
форм суда, должен Вам заметить, что во всем
мире нет просвещенной власти, которая во имя
великих и справедливых целей время от време-
188
ни не учреждала бы чрезвычайных трибуналов,
почти свободных от применения традиционных
судебных процедур. В этой связи хочу привести
Вам пример из судебной практики старой Фран-
ции. Иногда французские короли были просто
одержимы стремлением сделать все свои доро-
ги совершенно безопасными. Любой путешест-
венник подпадал под их особое покровительст-
во, любое посягательство на его безопасность
приравнивалось к преступлению против Его Ве-
личества и мгновенно каралось самым жесто-
ким образом. Несчастного, решившего на боль-
шой дороге отобрать у путника его гроши, тот-
час хватала дорожная стража и доставляла к су-
дье, который вместе с двумя заседателями быст-
ро вершил суд, и обвиняемого подвергали коле-
сованию в течение суток на глазах у парламен-
та, который не смел вмешаться.
Спору нет, такое правосудие особенно мяг-
ким не назовешь, но ведь всякий француз был
волен не грабить на больших дорогах, а что до
короля, так ведь он просто хотел, чтобы по ним
могли без опаски путешествовать во все сторо-
ны и даже устраиваться на ночлег. Одним сло-
вом, у каждого свои причуды.
Итак, господин граф, Вы видите, сколько
клеветы современные софисты вознесли на ин-
квизицию. Они представили ее как сугубо цер-
ковный суд, но я, ссылаясь на самые бесспор-
189
ные авторитеты, показал, какова картина на
самом деле. Они внушали нам. что смертные
приговоры выносят священники, причем за
одни только убеждения. И тут я показал Вам,
какова истинная картина. Они утверждали,
что инквизиция — это изобретение пап, а на
самом деле папы признавали ее только по на-
стоянию монархов и нередко делали это с яв-
ным неудовольствием, по крайней мере, когда
речь заходила о некоторых полномочиях, ка-
завшихся им слишком суровыми. Инквизицию
не преминули критиковать и со стороны со-
блюдения церковной дисциплины, утверждая,
что она ослабляла властные полномочия епи-
скопов; но к несчастью для современных ре-
форматоров, против них свидетельствует сам
испанский епископат, один из самых уважае-
мых в католическом мире, который недавно
вполне ясно заявил, что всегда находил в ин-
квизиции только верного союзника, непрестан-
но готового оказать помощь в деле сохранения
и укрепления веры. Тем не менее Вы знаете,
что дух пристрастности никогда ничем не сму-
щается и ни перед чем не останавливается. Ко-
митет кортесов буквально выкопал откуда-то
то ли подлинную, то ли вымышленную исто-
рию о каком-то великом инквизиторе, который
якобы в 1622 г. каким-то образом и непонятно
почему преследовал какого-то карфагенского
190
епископа, и этот злой поступок будто бы вы-
звал неодобрение на заседании какого-то Кас-
тильского собора. И вот, основываясь на таких
столь авторитетных, столь решающих и, глав-
ное, столь свежих данных, комитет величест-
венно задается вопросом о том, отважатся ли
после этого их преподобия епископы противо-
речить своим собратьям, а также авторитету
первого трибунала во всем государстве и гово-
рить Его Величеству (то есть кортесам), что
инквизиторы помогают им в их епископском
служении, направленном на сохранение и под-
держание веры?44
Итак, мы видим, что какое-то единичное со-
бытие, которое совершенно не рассмотрено во
всех своих деталях и более чем сомнительно по
своей сути, какое-то событие, случившееся в
1622 г. и как будто бы противоречащее уже
упомянутому торжественному заявлению все-
го епископата, еще раз самым ярким образом
свидетельствует о том безрассудстве, которое
в большей или меньшей степени отличает все
народные собрания.
Далее в таком же радостном расположении
духа комитет упрекает инквизицию в том, что
она оказывает самое мрачное влияние на чело-
веческие умы. «Может ли страна стать знаме-
нитой, если ее умы пребывают в таком жесто-
191
ком порабощении? Когда появилась инквизи-
ция, исчезли писатели».45
Комитет, конечно, шутит, ибо кто не знает,
что расцвет испанской литературы приходится
как раз на эпоху правления Филиппа II и что
все писатели, прославившие Испанию, печата-
ли свои произведения именно с согласия этой
Святой Инквизиции? Математика, астроно-
мия, химия, история, древности и т. д.— во
всех этих весьма широких областях знания че-
ловеческий ум волен двигаться во всех направ-
лениях, не претерпевая ни малейшего вмеша-
тельства со стороны его преподобия отца-ин-
квизитора. Сколько бы ни повторяли, что ин-
квизиция сковывает разум, запрещая ему пося-
гать на традиционные догматы, никогда не смо-
гут путем этого повторения сделать заблужде-
ние истиной.
С почтением и т. д.
Москва, 20 июня (2 июля) 1815 г.
ПИСЬМО ТРЕТЬЕ
Когда, господин граф, я рассказывал Вам о
происхождении инквизиции, когда я говорил
о ее отличительных особенностях, я почти
всегда опирался на доклад комитета кортесов,
посвященный упразднению этого знаменито-
го учреждения, и Вы видели, что это было са-
мым ясным доказательством моей строгой
беспристрастности. Когда, защищая преступ-
ника, адвокат пользуется средствами, почерп-
нутыми только из самого обвинительного за-
ключения, обвинителю, я полагаю, не на что
жаловаться.
И теперь, желая познакомить Вас с теми
процедурами, к которым прибегала инквизи-
ция, я в первую очередь буду ссылаться на ав-
торитет, который также мало можно заподоз-
рить в том, что он играет мне на руку: я имею в
виду одного протестанта, англичанина, члена
Англиканской Церкви, путешествовавшего по
Испании в 1786 и 1787 гг.
I?
Ж. де Местр
193
Говорят, что, рассуждая об инквизиции, он
не слишком щадил это учреждение, и потому
нам будет полезно выслушать его и взвесить
все его слова.46
«Неподалеку от Севильи,— пишет он,—
возвышается строение, вид которого поразил
путешественника. После неоднократных рас-
спросов один уважаемый человек, который его
сопровождал, сообщил ему, что это столь
странное строение называется el Quernadero*7
но при этом настоятельно просил никому не со-
общать, откуда им были получены такие сведе-
ния. Путешественник торопливо пошел в сто-
рону от здания, которое в его воображении ри-
совалось ему в кровавых языках пламени. На
следующий день человек в одеянии судьи ска-
зал ему, что это здание служило для сожжения
еретиков и что четыре года назад эту казнь пре-
терпела одна женщина. Она была монахиней,
повинной в различных поношениях на вероуче-
ние, которые осуществляла словом и делом».
Какая чушь, причем с самого начала! Во-пер-
вых, что такое здание, предназначенное для
сожжения еретиков? Если бы такое здание
действительно существовало, оно само сгоре-
ло бы при первом же сожжении и, таким обра-
зом, могло бы только раз послужить такому на-
чинанию. Здание, предназначенное для со-
жжения — это нечто настолько нелепое, чего
194
просто невозможно помыслить. Смешно и то,
что английского путешественника просят ни-
кому не выдавать эту тайну: тайну, которая
касается публичного места, предназначенного
для исполнения смертных приговоров сожже-
нием! И вот такими глупостями кормят Евро-
пу. Впрочем, я ни на минуту не сомневаюсь,
что на сей раз испанская серьезность нисколь-
ко не будет посрамлена английским легковери-
ем. «Посмотрите на это здание,— скажет
какой-нибудь севильский шутник.— Там
втайне сжигали еретиков, но, ради Бога, ни-
кому об этом не говорите, а не то вы меня
просто погубите».
Примечательно и то, что упомянутый путе-
шественник говорит об этом Quemadero как о
какой-то жаровне, которая никогда не остыва-
ет. Это место в его воображении [именно там
это и могло произойти) рисовалось ему в кро-
вавых языках пламени. Можно подумать, что
речь идет о каком-то неугасимом костре, кото-
рый постоянно пожирает новую пищу. Однако
тут же сказано, что уже четыре года как в этом
месте никакой казни не совершалось. Да и кем
была последняя жертва! Монахиней, повин-
ной в различных поношениях на вероучение,
которые она осуществляла словом и делом.
Можем ли мы назвать какую-либо страну, где
правосудие не карает таких преступников? Наш
195
уважаемый clergyman' не считает нужным вда-
ваться в отступления, однако слова, к которым
он прибегает, допускают самое широкое их ис-
толкование, и он ничуть не против, если мы по-
нимаем их в том смысле, что упомянутое ме-
сто было предназначено для сожжения ере-
тиков (сам он тут же в доказательство такой
мысли упоминает о казни, но не какого-то ерети-
ка, а самого настоящего чудовища).
В некоторых весьма просвещенных, весьма
цивилизованных и очень хорошо управляемых
странах Европы человека, поджегшего жилой
дом, сжигают заживо, и каждый говорит, что
он вполне этого заслужил. Неужели, господин
граф, Вы считаете, что человек, повинный в
различных поношениях на вероучение, осу-
ществляемых словом и делом, тех поношени-
ях, которые только может представить Ваше
воображение, заслуживает меньшего наказа-
ния, чем тот поджигатель?
Я не могу понять, почему в наименовании
площади, названной по характеру совершав-
шейся на ней смертной казни, есть что-то бо-
лее ужасное, чем в обычном ее наименовании,
не могу понять, почему, например, для старой
Франции было бы позорнее, если бы Площадь
Стачек назвали Площадью Колесования.
* Священник (лат.).
196
А теперь послушаем историю об одном
ужасном аутодафе, которое несколько пред-
шествовало уже упомянутому мною путешест-
вию.
«Нищий по имени Игнасио Родригес предстал
перед судом инквизиции за распространение
приворотного зелья, содержавшего такие ве-
щества, о которых приличие не позволяет
упомянуть. При раздаче этого смехотворного
лекарства48 он произносил несколько заклина-
ний, характерных для некромантии.49 Было ус-
тановлено, что этот порошок он раздавал пред-
ставителям всех сословий. У Родригеса имелись
две сообщницы, которые тоже предстали перед
судом (Хулиана Лопес и Анхела Барриос). Ко-
гда одна из них просила сохранить ей жизнь, ей
ответили, что Святая Инквизиция не имеет
обыкновения приговаривать к смерти.50 Со-
гласно приговору, Родригес должен был про-
ехать на осле по улицам Мадрида, а потом полу-
чить несколько ударов кнутом. Кроме того, на
него наложили несколько видов епитимьи, а
также приговорили к изгнанию из столицы на
пять лет.01 Чтение приговора часто прерывалось
взрывами хохота, причем смеялся и сам нищий.
Осужденного действительно провели по
улицам, но не бичевали, а во время этого путе-
шествия ему предлагали вино и сухари для под-
крепления».52
197
Не знаю, можно ли вообразить более доброе
и человчное отношение к обвиняемому. Если
трибунал и можно в чем-то упрекнуть, так это в
слишком большой снисходительности к осуж-
денному. когда мы как следует взвесим все, что
рассказал путешественник, нам станет ясно,
что в любой другой стране за вещества, кото-
рые подмешивал Родригес в свое зелье, его
вполне могли приговорить к позорному столбу,
галерам и даже к виселице.
Тем не менее англичанин недоволен. «Дан-
ное преступление,— говорит он,— никак не
соответствовало званию этого трибунала. Го-
раздо лучше было бы, если бы кто-нибудь из
слуг, исполняющих постановление суда, нака-
зал этого несчастного втайне».
Вполне возможно, что господин Таунсенд
был и даже по сию пору остается человеком
весьма здравомыслящим, но в борьбе с его на-
циональными и особенно религиозными пред-
рассудками его же здравый смысл оказывается
бессильным. Странно смотреть, как какой-то
человек берет на себя смелость строго крити-
ковать уголовное право славного народа и сам
советует прибегать к тайным наказаниям.
Если бы инквизиция на самом деле нанесла
хоть один удар тайком, уважаемый путешест-
венник не преминул бы разразиться простран-
ной диатрибой по поводу такой жестокости и
198
наверняка сопроводил бы воспоминания о сво-
ем путешествии красочной картинкой, на кото-
рой два здоровенных палача в глубине како-
го-нибудь ужасного подземелья кнутами раз-
рывают в клочья тело бедного заключенного, и
все это совершается в присутствии нескольких
монахов-доминиканцев.
Как может иностранный путешественник,
совершенно не зная сути дела, решать, что (в
соответствии с природой преступления и сте-
пенью человеческого злодейства) должен вы-
ставлять напоказ или прятать испанский три-
бунал? Мне думается, что в Испании, как и в
любой другой стране, сами знают, что скры-
вать и что предавать гласности.
Прочие упреки, с которыми этот писатель
обрушивается на инквизиционный трибунал,
еще более безосновательны. «Трибунал,— пи-
шет он,— может вызвать к себе всякого, кого
сочтет нужным, может взять его посреди ночи
в его собственной постели».
Если уважаемый путешественник и имеет
какое-то представление о свидетелях, он все
равно совершенно ничего не смыслит в уголов-
ном праве, потому что самое первое, что делает
честь всякому правительству, что показывает
его силу и непредвзятость,— это те полномо-
чия, которыми оно наделяет свои суды: полно-
мочия вызывать для дачи свидетельских пока-
199
заний кого угодно. Несколько лет назад мы
были свидетелями того, как английский ми-
нистр финансов был вынужден предстать пе-
ред уголовным судом для этой цели. Мы виде-
ли, как его засыпали, почти довели до крайно-
сти разными вопросами, и он просто не знал,
куда деваться.53 Здесь наш критик, конечно
же, не преминул бы радостно воскликнуть:
«Мы видим трибунал, который может по своей
воле вызвать к себе любого, кого посчитает
нужным. О, дивная Англия! О, святая свобо-
да!»
Когда же дело касается Испании, подход ме-
няется: справедливое превращается в неспра-
ведливое, и тот же человек восклицает: «Свя-
тая Инквизиция может по своей воле вызвать в
свой суд всякого, кого посчитает нужным. О,
гнусная и несчастная Испания! О, бездна про-
извола и несправедливости!»
Что касается слухов об обвиняемых, кото-
рые, вероятно, не миновали ушей нашего авто-
ра, то они еще более смешны. Почему бы, в
конце концов, исходя из сложившихся обстоя-
тельств, не вызвать подозреваемого в суд или
не арестовать его, кем бы он ни был? К чему
странная привилегия, освобождающая кого-то
от действий трибунала? Однако больше всего
нашего церковнослужителя сердит то, что об-
виняемого могут схватить прямо среди ночи и
200
даже в его собственной постели. Из всех зло-
деяний инквизиции эта возмущает его больше
всего. Вполне возможно, что в Англии како-
го-нибудь должника или человека, совершив-
шего какое-либо незначительное преступле-
ние, не станут арестовывать среди ночи в его
постели, но я совершенно уверен, что именно
так поступили бы с тем, кто совершил преступ-
ление, влекущее за собой смертную казнь, а
если это не так, то тогда тем хуже для Анг-
лии, и я не понимаю, почему в такой ситуации
Испания не должна тревожить сон злодея.
Мы только что видели приготовления к
ужасному аутодафе, совершившемуся 9 мая
1764 г., в результате которого гнусного пре-
ступника приговорили есть сухари и пить вино,
пока он ехал по улицам Мадрида. Теперь же
нам полезно послушать, как протестант рас-
сказывает о приговоре, который великий ин-
квизитор зачитывал обвиняемому:
«Святой палач сказал ему: „Сын мой, сей-
час ты заслушаешь сообщение о совершенных
тобою преступлениях, а также приговор, кото-
рый позволит тебе искупить их. Мы всегда ста-
раемся быть снисходительными, и Святая Ин-
квизиция помышляет не столько о наказании,
сколько об исправлении. Пусть угрызения тво-
ей совести окажутся сильнее, чем наказание,
которое тебя ждет"».54
201
Затем путешественник добавляет, что «пер-
вые лица и все придворные дамы были пригла-
шены на праздничную церемонию, которую
маркиза Коголлудо после слушания устроила
для судей и чиновников инквизиции».
После всего сказанного остается только
удивляться (если вообще можно чему-то удив-
ляться в таком повествовании), видя, как наш
уважаемый путешественник, являющийся слу-
жителем святого Евангелия, завершает свой
рассказ. Вот что он пишет: «Если бы король ре-
шил уничтожить этот трибунал, если бы он ре-
шил сделать его презренным в глазах своих
подданных, он не мог бы придумать ничего луч-
шего».
Итак, восхитительный союз законной суро-
вости и христианского человеколюбия, сочув-
ствие людей, сопутствующее состраданию су-
дей, отеческая беседа инквизитора, приговор,
целиком направленный на исправление пре-
ступника, само наказание, которое, соверша-
ясь, внезапно превращается в торжество ми-
лосердия, празднуемое высшей знатью вместе
с судьями, вообще вся судебная практика,
столь мягкая и своеобразная в Испании,— все
это не интересует нашего наблюдателя, взор
которого совершенно затуманен национальны-
ми предрассудками, и в той картине, которая
наверняка восхитила бы индуса или мусульма-
202
нина, если бы им ее разъяснили, он ищет од-
ной лишь возможности отнестись к ней с пре-
зрением.
Надеюсь, господин граф, сказанного доста-
точно для того, чтобы у Вас сложилось пра-
вильное представление о происхождении, при-
роде, подлинном характере и юридических
процедурах инквизиции, однако большого вни-
мания заслуживает и тот факт, что этот трибу-
нал, претерпевший столько клеветы, на самом
деле стал истинной Палатой справедливо-
сти, по меньшей мере одинаково необходимой
как в уголовном праве, так и в гражданской
жизни.
Прекрасное определение справедливости
дал Гуго Гроциус, сказавший, что справедли-
вость — это лекарство, изобретенное на
тот случай, когда закон ошибается в силу
своего всеобщего характера.^ Только по-на-
стоящему великий человек мог дать такое оп-
ределение справедливости. Как известно, че-
ловечество может создавать только всеобщие
законы, и по этой причине они по своей приро-
де отчасти несправедливы, так как не могут
учитывать все случаи жизни. Таким образом,
исключение из правила так же справедливо,
как и само правило, и всюду, где нет такого
изъятия из общего правила, нет исключения,
нет сообразования с конкретными обстоятель-
203
ствами, неизбежно имеет место насилие, пото-
му что, хотя первоначально коллективная со-
весть и допускает какие-то исключения, люди,
наделенные своими индивидуальными стра-
стями, торопятся придать этим исключениям
всеобщий характер, чтобы тем самым лишить
закон его силы.
В уголовном праве эта возможность осуще-
ствления справедливости обычно является
прерогативой монарха. Отсюда и помилова-
ния, различные смягчения наказаний, тайные
повеления об аресте вместо законного осужде-
ния, конфискация и т. д. Однако все хорошо
знают, что, когда монарх вмешивается в преду-
смотренное законом отправление правосудия,
это может привести к самым нежелательным
последствиям. Вряд ли Богу угодно, чтобы я ос-
паривал великолепное право помилования,
принадлежащее монарху, но тем не менее он
должен очень осмотрительно его использо-
вать, чтобы не породить еще большего зла. Я
считаю, что каждый раз, когда речь заходит не
о помиловании как таковом, а о таком судопро-
изводстве, при котором нелегко прийти к одно-
значному решению, и особенно о преступлени-
ях против религии, с гораздо большей пользой
можно доверяться такому просвещенному
суду, который одновременно является коро-
левским по своей сути и церковным по качест-
204
ву самих судей. Осмелюсь даже предположить,
что нет ничего лучше, как смазать маслом ми-
лосердия тяжело ворочающиеся и грозящие
намертво перемолоть колеса уголовного судо-
производства.
С этой точки зрения, инквизиция может ока-
зать немалую услугу. Не надо быть старожи-
лом Мадрида, чтобы знать историю об одной
гнусной женщине, которой своим героическим
благочестием, скрывавшим под собой самое
изощренное лицемерие, удалось соблазнить
всех в этой столице. В качестве мнимого на-
ставника и самого настоящего сообщника она
имела одного монаха, который оказался еще
более преступным, чем она сама. Они втянули
в свои дела даже одного епископа, и в своем
преступном искусстве эта женщина дошла до
того, что, делая вид, будто ей неудобно поки-
дать свою спальню, при посредничестве упомя-
нутого епископа добилась того, что папа разре-
шил ей хранить Святые Дары в своей комнате.
Впоследствии со всей достоверностью было ус-
тановлено, что эта же самая комната являлась
вместилищем самой преступной торговли. Об
этом предупредили инквизицию, и та имела
возможность устроить яркое аутодафе по от-
ношению к этим двум преступникам и, особен-
но, по отношению к монаху-святотатцу, однако
даже в этом случае справедливость не смогла
205
полностью упразднить милосердия. Инквизи-
ция заставила эту женщину бесшумно исчез-
нуть, наказала ее сообщника, не подвергая его
смерти, и спасла репутацию так позорно обма-
нутого епископа.
Кроме того, все в Испании помнят и другую
историю, в которой поначалу пострадали два
священника (братья по фамилии Кеста). Они
имел несчастье не понравиться одному знаме-
нитому фавориту, были преданы в руки инкви-
зиции и затем им было предъявлено обвине-
ние, поддерживаемое всею мощью того влия-
ния, которое казалось непреодолимым. Чего
только не было выдумано, чтобы погубить этих
людей! Тем не менее инквизитор Вальядолида
раскрыл заговор и устоял против всех соблаз-
нов и всякого влияния, к которым прибегала
власть. Он еще раз проверил свидетельские по-
казания, выявил их подложность, раздобыл
подлинные и признал невиновными обоих
братьев. Когда по апелляции дело было переда-
но в высший инквизиционный трибунал в Мад-
риде, великий инквизитор стал в открытую
сражаться с упомянутым мощным фаворитом и
заставил его отступить. Один из братьев, кото-
рый на тот момент уже находился в заточении,
получил свободу, а другой, вынужденный бе-
жать, смог спокойно вернуться в свои родные
края.
206
Кроме того, известно, что еще до этого слу-
чая великий инквизитор Аведа, посещая ин-
квизиционные тюрьмы, нашел там нескольких
незнакомых ему человек. «Кто эти люди?» —
спросил он. Ему ответили, что их арестовали
по приказу правительства и послали в тюрьму
по такому-то и такому-то делу. «Все это не име-
ет никакого отношения к религии»,— сказал
великий инквизитор и велел отпустить их на
свободу.56
Все эти истории я узнал совершенно случай-
но, но если бы стали известными тысячи дру-
гих таких же, они тоже засвидетельствовали
бы благотворное влияние инквизиции, в одно и
то же время предстающей как палата справед-
ливости, как средство высшей полиции и как
своего рода цензура. Именно в таком трояком
значении ее и надо рассматривать, потому что
она то смягчает некоторые весьма жесткие и
недостаточно выстроенные в иерархическом
отношении процедуры уголовного судопроиз-
водства, то дает верховной власти возмож-
ность более гладко, чем где-либо еще, совер-
шать определенный вид правосудия, который в
той или иной форме осуществляется в любом
государстве, то, наконец, более удачно, чем
суды других стран, и самым благотворным об-
разом для государства сдерживает распростра-
нение безнравственности, показывая, что если
207
она начнет доходить до крайности, инквизици-
онный суд просто упразднит различие между
грехом и преступлением.
Я нисколько не сомневаюсь, что если такой
трибунал станет сообразовываться с особенно-
стями других стран, то он не будет очень полез-
ным для каждой из них, но полагаю, что после
того как Вы прочтете мое следующее письмо, у
Вас не останется никаких сомнений относи-
тельно того, что испанцам он сослужил добрую
службу и что этот славный народ должен быть
вовек ему благодарен.
Остаюсь искренне Ваш и т. д.
Москва, 13 (27) июля 1815 г.
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Господин граф, в естественных науках, как
известно, всегда речь идет о средних величи-
нах: там постоянно говорят о среднем рас-
стоянии,, средней скорости движения, сред-
ней протяженности времени и т. д. Пришла,
наконец, пора перенести это понятие и в поли-
тику и осознать, что самыми лучшими уста-
новлениями являются не те, которые обещают
человеку максимально возможное благополу-
чие в какой-либо момент истории, а те, кото-
рые наделяют максимально возможным благо-
получием максимально возможное количество
поколений. Я называю это усредненным благо-
получием и не думаю, что в этом отношении
могли бы существовать какие-либо затрудне-
ния.
Исходя из этого положения, которое являет-
ся бесспорным, я хотел бы узнать, что самый
ярый враг инквизиции ответит испанцу, кото-
рый, даже не повторяя всего того, что Вы толь-
Ж де Местр 209
ко что прочитали, станет отстаивать данное уч-
реждение таким образом:
«Вы просто близоруки, вы видите только то,
что находится прямо перед вашими глазами, в
то время как наши законодатели смотрели на
происходившее сверху и видели всю картину в
целом. В начале XVI века они видели, что Евро-
па, так сказать, задымилась, и чтобы избежать
большого пожара, использовали инквизицию,
которая является политическим орудием, слу-
жащим для поддержания религиозного единст-
ва и предотвращения религиозных войн. Вы ни
о чем таком и не думали — так посмотрите же
на последствия, а что касается меня, то я при-
знаю только одного судью — опыт.
Вспомните о Тридцатилетней войне, разож-
женной аргументами Лютера, о неслыханном
буйстве анабаптистов и простых крестьян, о
гражданских войнах во Франции, Англии и
Фландрии, о Варфоломеевской ночи, о крова-
вых бойнях в Мериндале и Севеннах, об убий-
ствах Марии Стюарт, Генриха III, Герниха IV,
Карла I, принца Оранского и многих других.
Корабль плавал по кровавому морю, которое
разлили ваши поклонники нововведений, в то
время как инквизиция проливала только свою
кровь. Все это касается именно вас, самонаде-
янных невежд, которые ничего не смогли пред-
видеть и затопили Европу кровью, именно вы
210
считали нужным порицать королей, которые в
отличие от вас предвидели всё. Поэтому не
смейте говорить нам о том, что в какой-то мо-
мент инквизиция породила какие-то злоупот-
ребления, поскольку речь идет не об этом, а о
том, чтобы выяснить, не пребывала ли Испа-
ния благодаря инквизиции в последние три
века в большем благополучии и мире, чем
другие европейские страны? Приносить в
жертву нынешние поколения ради призрачно-
го благополучия поколений грядущих — на та-
кую бухгалтерию способен только философ, а
законодатели на основании всего имеющегося
приходят к иным выводам.
Но если такой впечатляющий экскурс вас
все-таки не удовлетворил, тогда, наверное, все,
что происходит сегодня, вполне способно за-
ставить вас умолкнуть. Именно инквизиция
спасла Испанию, именно она сделала ее веч-
ной. Она сохранила тот общественный дух, ту
веру, тот духовный патриотизм, который поро-
дил уже виденные вами чудеса и который, по
всей вероятности, спасая Испанию, спас и Ев-
ропу самым благородным и настойчивым напо-
минанием о себе. С высоты Пиренеев инквизи-
ция наводила страх на философское лжемудр-
ствование, у которого были все основания для
того, чтобы ненавидеть ее. Неусыпным взором
она следила за лавинами низвергавшихся книг,
211
и если в силу их большого количества с чем-то
она не могла совладать и что-то ускользало от
ее бдительного ока, даруя узурпатору несколь-
ких подданных, достойных его самого, то ос-
новная часть народа оставалась духовно здоро-
вой, и именно инквизиция смогла сохранить ее
для ее властелина в том виде, в каком он и имел
несчастье впоследствии ее потерять».
Не знаю, какой разумный ответ можно было
бы дать на все сказанное, однако подлинно уди-
вительным и мало кому известным мне пред-
ставляется полное оправдание инквизиции
Вольтером; я хочу привести его как удивитель-
ный образец здравого смысла, умеющего ви-
деть факты, но в то же время и как образец той
страсти, которая не в состоянии усмотреть их
причин.
«В XVI и XVII веках в Испании не было тех
кровавых революций, заговоров и жестоких
казней, которые можно было наблюдать в дру-
гих европейских дворах. Ни герцог Лерма, ни
граф Оливаренс не проливали крови своих вра-
гов на эшафоте. Королей не убивали, как во
Франции, и не губили рукою палача, как в Анг-
лии».57 В конечном счете, если бы не было ужа-
сов инквизиции, Испанию просто не в чем
было бы упрекнуть».58
Не знаю, можно ли быть более слепым; без
ужасов инквизиции было бы не в чем упрек-
212
нуть страну, которая только благодаря инкви-
зиции и смогла избежать ужасов, опозоривших
все прочие страны! Для меня истинное удо-
вольствие наблюдать, как гений подвергается
наказанию, как он вынужден опуститься до
полной нелепости, до самой настоящей глупо-
сти, чтобы в итоге как наказанию предаться по-
стыдному заблуждению. Меня поражает не
столько его природное благородство, сколько
его ничтожность, в которую он неизбежно впа-
дает, как только забывает о своем предназначе-
нии.
Каким бесстыдством надо обладать, чтобы
после всех ужасов, которые нам довелось уви-
деть в Европе, упрекать Испанию в существо-
вании учреждения, которое могло бы все эти
ужасы предотвратить! Святая инквизиция,
насчитывавшая около шестидесяти про-
цессов за столетие, могла бы избавить нас
от созерцания гор трупов, превышающих
Альпы и останавливающих течение Рейна и
По.™ Из всех европейцев самым несносным
критиком инквизиции станет француз, и это
после всех тех зол, которые он сотворил в этом
мире, после еще более ужасных бед, которые
он причинил себе самому. Ему не было бы про-
щения, если бы он вознамерился высмеивать
Испанию за мудрые учреждения, которые в
ней сохранились. Воздадим же должное этой
213
славной стране. Она принадлежит к числу тех
немногих стран на европейском континенте,
которые не превратились в соучастников
Французской революции. В конце концов она,
вне всякого сомнения, тоже стала ее жертвой,
однако кровь четырехсот тысяч иноземцев яви-
лась достойным отмщением, и теперь мы ви-
дим, как она возвращается к своим древним
традициям с неистовостью, заслуживающей
уважения всех остальных, даже если порой в
этом и чувствуется некоторая чрезмерность.
Комитет кортесов, на который я уже много
раз ссылался, очень хорошо ощущал силу аргу-
мента, говорившего в пользу инквизиции (в
пользу той мысли, что она предотвратила мно-
гие беды), и для того, чтобы выпутаться из этой
ситуации, докладчик нашел один ловкий и
весьма удобный способ, заключавшийся в том,
чтобы вообще отрицать такое воздействие ин-
квизиции. «Если бы сохранился авторитет
епископов,— заявляет он,— они помогли бы
Испании устоять в борьбе с последними ере-
сиархами. Таким образом, этим благополу-
чием мы должны быть обязаны вовсе не ин-
квизиции».60
Обратите внимание, господин граф, как при-
страстность всегда забывает подумать о том,
что говорит. Выше мы читали,61 что у еписко-
пов не было причин жаловаться на инквизито-
214
ров, которых они воспринимали как верных со-
юзников в деле сохранения веры. Тем не менее
согласимся со всеми доводами упомянутого ко-
митета, согласимся ради того, чтобы опроверг-
нуть его с помощью его же аргументации: если
обычной власти испанских епископов было
достаточно для того, чтобы противостоять се-
верному демону, то разве эта власть, захва-
ченная инквизицией, еще более усилившаяся
и весьма существенно скорректированная,
не оказала Испании никакой пользы? Всем из-
вестно, что последние ересиархи не смогли
ступить на землю этой страны, и нет сомнения
в том, что что-то этому способствовало. Но что
же? Получается, что это не власть епископов,
потому что инквизиция лишила их этой вла-
сти, равно как и не сама инквизиция, ибо в
этом нам клянется парламентский комитет. В
еще меньшей степени здесь можно говорить о
гражданских судах, губернаторах провинций
и т. д., потому что во всех религиозных делах
исключительными полномочиями была наде-
лена только инквизиция. Спросим себя еще
раз: что же все-таки этому способствовало?
Если комитет этого не увидел, стало быть, он
предпочел закрыть на это глаза, однако любо-
му человеку, который не следует его примеру,
станет совершенно ясно, что если из всех евро-
пейских стран, в большей или меньшей степе-
215
ни атакованных и потрясенных последними
ересиархами, так или иначе сумели выстоять
только Испания и страны, в большей или мень-
шей степени принявшие юрисдикцию и органи-
зационные формы инквизиции, то, следуя
справедливости и разуму, необходимо при-
знать: Испанию сохранило не что иное, как ин-
квизиционный трибунал (что и надо признать,
особенно если не удается найти никакой дру-
гой причины). Если в XVI веке только одной
стране удалось избежать чумы, опустошившей
Европу, и если затем эта страна показывает,
что она располагает профилактическим сред-
ством, приготовленным на такой случай, тем
средством, которое она могла бы использовать
без помех и о слагаемых которого могла бы рас-
сказать всем прочим во избежание случивших-
ся бед, то верхом безумия было бы утверждать,
что у нее вовсе не было такого средства и что
вполне хватило бы всех других, тогда как на са-
мом деле нигде, кроме этой страны, эти другие
средства не смогли бы возыметь своего дейст-
вия.
В своей апологии инквизиции я упустил бы
один важный момент, если бы не обратил Ваше
внимание на то, как это учреждение сказыва-
лось на испанском характере. Если этот народ
сумел сохранить свои традиции, свое единство
и тот народный дух, который его спас, то все
216
это произошло только благодаря инквизиции.
Посмотрите на тот сброд, который получил об-
разование в школе современной философии:
что они делали в Испании? Они несли ей зло и
ничего, кроме зла. Только они призывали тира-
нию или заключали полюбовное соглашение с
ней, только они проповедовали полумеры, по-
корность обстоятельствам, робость, слабость,
нерешительность и примирение, вместо того
чтобы отчаянно сопротивляться и сохранять
неколебимую верность. Если Испании и суж-
дено погибнуть, погубят ее именно они. Легко-
мысленные толпы верят, что ее спасли корте-
сы, но на самом деле она спаслась вопреки кор-
тесам, которые смутили англичан в гораздо
большей степени, чем политический такт по-
зволяет об этом сказать. Все совершил именно
народ и никто другой, и даже если бы в стане
философов и среди врагов инквизиции на-
шлись истинные испанцы, готовые пожертво-
вать своей жизнью ради своего отечества, что
бы они смогли сделать без этого народа? И что
бы, в свою очередь, смог сделать этот народ,
если бы не вдохновлялся национальной идей и
особенно тем, что называют суеверием? Если
Вы хотите угасить этот энтузиазм, порождаю-
щий великие мысли и великие дела, если хоти-
те остудить сердца и вместо горячей любви к
родине вселить в них холодный эгоизм, тогда
217
отнимите у народа его веру и сделайте его фи-
лософом.
Во всей Европе нет другого народа, более не-
известного и более оклеветанного, чем испан-
цы. Можно сказать, что испанское суеверие
вошло в поговорку, однако на самом деле нет
ничего более ложного, чем это представление,
и высшее сословие этой страны знает о том так
же, как и мы. Что касается народа как таково-
го, то, быть может, в своем почитании святых
или, лучше сказать, в том почитании, с кото-
рым он относится к их изображениям, испан-
цам время от времени изменяет чувство меры,
но если это никак не сказывается на самом уче-
нии и не допускает никаких мелочных приди-
рок к нему, то можно сказать, что небольшие
злоупотребления ровным счетом ничего не
значат и даже имеют некоторую положитель-
ную сторону, о которой я рассказал бы Вам,
если бы для этого было место и время. Впро-
чем, испанцы не так суеверны, как прочие на-
роды, которые смеются над ними, не оглядыва-
ясь на самих себя. Я полагаю, Вы знаете вполне
порядочных людей, стоящих гораздо выше про-
стого народа, которые, однако, больше всех
прочих верят в силу амулетов, в различные ви-
дения, в приворотное зелье, в гадателей и гада-
лок, в сны, в теургию, в общение с духами и
многое другое, которые вскакивают из-за сто-
218
ла, если вдруг случайно сотрапезников оказы-
вается двенадцать человек, а они идут трина-
дцатыми по счету, которые меняются в лице,
если лакей вдруг опрокинет солонку, которые
готовы скорее отказаться от наследства, чем
отправиться в путь в какой-то, с их точки зре-
ния, неподходящий день и т. д. Но, господин
граф, поезжайте в Испанию, и Вы с изумлени-
ем обнаружите, что там вовсе нет таких унизи-
тельных суеверий.62 Будучи по своей природе
принципиально противоположным всем этим
суетным верованиям, подлинно духовное нача-
ло всегда будет уничтожать их всюду, где само
сможет свободно развиваться, и, говоря это, я
нисколько не сомневаюсь в том, что в Испании
развитию этого начала сильно содействует
здравый смысл народа.
Тем не менее эта страна не ощущает благо-
склонного к себе отношения, и не далее как в
прошлом году в лондонском парламенте в раз-
гар заседания было сказано, что «все, что анг-
лийский посол в Мадриде, прибегая к увеща-
ниям и предостережениям, попытался сделать,
чтобы противостоять постыдным действиям
испанских властей и особенно восстановле-
нию отвратительной инквизиции, оказалось
бесполезным».63
Должен Вам признаться, что несмотря на
все мои старания и тщательное припоминание
219
всего того, что я только что написал, я так и не
смог отыскать ничего отвратительного в дейст-
виях этого знаменитого трибунала, однако та-
кое торжественное обвинение, к тому же вы-
двинутое в таком почтенном театре, каковым
является английский парламент, привело меня
к мысли о необходимости отдельно рассмот-
реть этот вопрос. В следующих письмах я по-
стараюсь показать Вам, что, наверное, англи-
чане меньше всех прочих европейских народов
имеют право критиковать Испанию за ее ин-
квизицию. Скоро Вы в этом убедитесь, а пока
позвольте откланяться.
С почтением и т. д.
Москва, 3 (25) августа 1815 г.
ПИСЬМО ПЯТОЕ
Вы, конечно, не удивитесь, господин граф,
что критика Испании английским парламен-
том побудила меня повести отдельный разго-
вор на эту тему. Представители этой великой
нации вполне заслуживают внимания, когда
высказывают какое-либо мнение в своих на-
родных собраниях. В то же время английский
народ, являясь, бесспорно, первым среди всех
протестантских народов, с другой стороны,
предстает как единственный, который имеет
свой голос и право говорить именно как народ.
Поэтому я считаю полезным подойти к нему
особо и попросить у него отчета в его вере, не
переставая, впрочем, проявлять к нему все то
уважение, которого он справедливо заслужи-
вает. Взирая на то, куда его завела привычка,
которую он сам называет терпимостью, мы,
наверное, увидим, что эта самая терпимость,
как ее понимают в Англии, не имеет ничего об-
щего ни с какой положительной верой.
221
Англия относится терпимо ко всем сектам и
гонит одну только религию (с которой все эти
секты не имеют ничего общего), а Испания, на-
против, допускает только религию и гонит все
упомянутые секты. Возникает вопрос: каким
образом два основополагающих, прямо проти-
воположных друг другу закона можно поддер-
живать одними и теми же средствами? Речь во-
все не идет о том, чтобы выяснить, необходимы
ли принудительные меры, чтобы позволить ка-
ждому делать то, что он хочет, потому что эта
проблема не представляется трудной. Речь
идет о том, чтобы выяснить, каким образом
какое-либо государство, не прибегая к ис-
пользованию таких законов, может сохра-
нять у себя единство веры и культа, и вот
эта проблема оказывается совсем не простой.
Надо сказать, что англичане рассуждают не-
сколько странно: сначала они под вводящим в
заблуждение термином терпимость провоз-
глашают полное безразличие в вопросах рели-
гии, а потом, исходя из этого, начинают судить
другие народы, в глазах которых такое безраз-
личие является самой большой бедой и самым
большим преступлением. «Нам вполне хорошо
и так»,— говорят они, и против этого нечего
возразить, если для них единство религии и
благополучное будущее мира ровным счетом
ничего не значат, но каким образом их государ-
222
ственные мужи, исходя из этих двух противо-
положных предпосылок, могут удовлетворить
это первое желание законодательства?
«Бог сказал: „В Меня веруйте44. Религия, ко-
торую он основал, так же единственна, как и
он сам. По своей природе истина нетерпима, и
исповедовать терпимость значит исповедовать
сомнение, то есть упразднять веру. Горе и ты-
сячу раз горе тому глупому безрассудству, ко-
торое обвиняет нас в том, что мы осуждаем
людей! Их осуждает Бог, а не мы, ведь именно
он сказал тем, кого посылал на проповедь:
„Идите, научите все народы! Уверовавший спа-
сется, а прочие будут преданы осуждению".
Исполненные его благости, мы тем не менее
помним и все его пророчества, и хотя он не мо-
жет терпеть заблуждения, мы все-таки зна-
ем, что он может его прощать. Потому мы ни-
когда не перестанем предавать это заблужде-
ние его милосердию, никогда не перестанем
всецело уповать на его праведность и трепе-
тать от мысли, что она ведома только ему».
Таково исповедание веры испанца, а также
некоторых других народов. Такая вера с необ-
ходимостью предполагает горячий прозели-
тизм со стороны ее исповедников, непреодоли-
мое отвращение ко всякому нововведению,
всегда пристальный взор, направленный на не-
благочестивые замыслы и козни, а также бес-
223
трепетную и неустанную руку, вознесенную на
всякое неблагочестие. У народов, исповедую-
щих такое учение, их законы обращены прежде
всего к будущему с верою в то, что все ос-
тальное приложится. Что касается других
народов, то они небрежно говорят: Deorum
injuriae diis сига.64 Для них будущее ничего не
значит. Их законодатели целиком и полностью
поглощены теми двадцатью пятью годами дея-
тельной жизни, которыми наделен человек.
Они думают только о науках, об искусствах, о
земледелии, торговле и т. д. Они не осмелива-
ются в открытую сказать, что для них религия
ничего не значит, но все их действия говорят
именно об этом и все их законы подспудно ма-
териалистичны, потому что в них нет ничего
для духа и для будущего.
Таким образом, между двумя этими устрое-
ниями нет ничего общего, и то, которое отлича-
ется безразличием, не может упрекать другое,
причем упрекать вплоть до советов относи-
тельно того, как ему сохранить себя без приме-
нения должной бдительности и строгости (что,
как я полагаю, не так-то легко сделать).
Что касается самой Англии, так вдохновен-
но проповедующей веротерпимость другим
странам, то здесь любопытно узнать, как она
вела себя тогда, когда считала, что на ее рели-
гию совершаются какие-то посягательства. Да-
224
вид Юм, например, упрекал ее в том, что про-
тив католиков она учредила свою инквизицию,
более ужасную, чем испанская, потому что,
как он полагал, она осуществляла ту же са-
мую тиранию, но без какой-либо ее упорядо-
ченности.66
Во время жестокого правления королевы
Елизаветы любого англичанина, который при-
вел другого к католической вере или сам при-
мирился с Римской Церковью, обвиняли в го-
сударственной измене.66
Всякого, кто, будучи старше шестнадцати
лет, более месяца не посещал протестантское
богослужение, заключали в тюрьму, а если он
и после этого вел себя так же, приговаривали к
вечному изгнанию. Если же он возвращался
(чтобы, например, повидать свою жену или в
чем-то помочь отцу), его казнили как изменни-
ка.67
Кампиана, почитавшегося за свою ученость,
красноречие и нравственную чистоту, во вре-
мя правления Елизаветы казнили только за то,
что он был миссионером и утешал своих брать-
ев по вере. Его бессовестно обвинили в том,
что он участвовал в заговоре против короле-
вы,66 и предали таким жестоким пыткам, что
тюремщик, присутствовавший при всех этих
ужасах, говорил, что беднягу удлинили на по-
ловину ноги. Устрашившись такой жестоко-
___________ 225
сти, трое судей поспешили удалиться, не же-
лая принимать участия в юридически узако-
ненном убийстве.69
Уолпол тоже был осужден и казнен. Короле-
ва обещала помиловать его, если он признает
новое главенство, но он отказался и умер.70
Кто не знает, какие зверства во время этого
правления чинил против ирландских католи-
ков лорд Фиц-Вильям?71 Елизавета обо всем
этом прекрасно знала. В архивах Тринити Кол-
леджа в Дублине до сих пор хранится письмо, в
котором офицер по имени Лек откровенно рас-
сказывает об этих зверствах. «Они таковы,—
пишет он,— что можно подумать, будто они со-
вершались в какой-нибудь турецкой провин-
ции, а не английской».72 «И в то же время,—
добавляет ученый Кэмбден,— Елизавета не
считала, что большинство несчастных священ-
ников, также погубленных трибуналами, со-
вершили какое-то преступление против отече-
ства».73 Очаровательная женщина!
Наконец, свод законов (если конечно, сюда
подходит такое наименование), составленных
против католиков (особенно в Ирландии), об-
разовал так называемый Кодекс угнетения, ко-
торому просто нет равных.74
В своей «Естественной истории» Бэкон с
большей серьезностью, чем, пожалуй, того за-
служивает сама тема, говорит о какой-то ма-
226
гической мази, компонентами которой, поми-
мо прочих чудесных веществ, являются жир
кабана и жир медведя, убитых непременно в
момент совокупления с самками, а также не-
кий мох, который образуется на черепе чело-
веческого трупа, оставшегося без погребения.
Он подчеркивает, что первый компонент до-
вольно трудно добыть во всей его чистоте, то-
гда как второй, говорит он с удивительным
хладнокровием и без тени отвращения, навер-
няка в изобилии можно отыскать в Ирландии
на трупах, которых кучами выбрасывают на
свалки.75
И обратите внимание, господин граф, что в
стране, где происходило это жестокое гонение,
до сих пор, продолжая в том же духе, считают
(и даже торжественно заявляют на парламент-
ском заседании), что если бы английский ко-
роль решил исповедовать какую-либо иную ре-
лигию, кроме англиканской, он тем самым ли-
шил бы себя короны.76
Случись такое на самом деле, я думаю, анг-
личане не раз бы подумали, что им предпри-
нять, но давайте все-таки воспринимать ска-
занное буквально. Честно говоря, мне странно,
что парламент Англии имеет право изгнать
лучшего из своих королей, если тот вознаме-
рится стать католиком, а католической король
не имеет права изгнать последнего из своих
227
подданных, вознамерившегося стать протес-
тантом.
Вот так народ начинает противоречить себе
самому и, того не замечая, становится смеш-
ным. Англичанин с ученым видом станет дока-
зывать Вам, что его король не имеет ни малей-
шего права хоть как-то ограничить его свободу
вероисповедания и что если он осмелится вер-
нуть народ к более примитивному культу, на-
род получит полное право воздать должное его
священной особе. Но если у того же англича-
нина спросить, почему Генрих VIII или Елиза-
вета имели больше прав на эту свободу, тогда
как Георг III сегодня таких прав не имеет, поче-
му англичане той эпохи становились преступ-
никами, восставая против этих двух монархов,
ставших тиранами по отношению к ним (со-
гласно той же английской теории), то он, не ут-
руждая себя раздумьями, воскликнет, что это
совсем другое дело, хотя, по существу, единст-
венная и бесспорная разница заключается
только в том, что люди, сражавшиеся в ту эпо-
ху, сражались за наследие целых шестнадцати
веков, тогда как сегодняшние наследники ро-
дились только вчера.
Богу не угодно, чтобы я вспоминал старые
ссоры, но я говорю только о том (и надеюсь, Вы
придерживаетесь такого же мнения, как и я),
что англичане, наверное, меньше других име-
228
ют право упрекать испанцев за их религиозные
установления. Когда у тебя больше средств для
собственной защиты, чем у других, и ты тем не
менее предаешься такому же неистовству, ко-
гда ты изгоняешь законного короля, а другого
предаешь казни, когда, наконец, для того что-
бы обрести спокойствие, ты проходишь через
все судороги фанатизма и мятежа,— как ты мо-
жешь упрекать Испанию за ее отвратитель-
ную инквизицию, если знаешь, что только она
одна благодаря именно этому учреждению
смогла прорваться сквозь бред и злодеяния
двух веков, причем с такой мудростью, которая
заставила восхититься даже Вольтера!
Однажды этот самый Вольтер очень хорошо
сказал (хотя и плохо применил свое изрече-
ние), что, если твой собственный дом по-
строен из стекла, не надо бросать камни в
дом своего соседа.
Быть может, Вы скажете, что судороги, ох-
ватившие Англию, завершились, что ее нынеш-
нее устроение действительно стоило ей много
крови, но, в конце концов, оно возносит ее на
ту высоту, которая вызывает зависть у других
народов.
На это я прежде всего отвечу, что никто не
должен покупать грядущее шаткое благополу-
чие ценою нынешних больших бед, и тот мо-
нарх, который пускается в такую бухгалтерию,
229
в одно и то же время ведет себя дерзко и пре-
ступно. Таким образом, испанские короли, ко-
торые ценою нескольких капель самой грязной
крови смогли остановить уже готовые пролить-
ся потоки крови самой драгоценной, сделали,
так сказать, превосходную смету и остались
безупречными.
Во-вторых, я отвечу, что для того чтобы дос-
тичь своего нынешнего состояния, Англии при-
шлось не только пролить потоки крови, но и по-
терять веру, то есть потерять все. Она переста-
ет преследовать, переставая верить, а это не та-
кое чудо, которым можно вовсю похваляться. В
этом веке, хотя и молчаливо, но тем не менее
постоянно,исходят из материалистической ги-
потезы, и в, конце концов, даже самых разум-
ных людей увлекает поток, которого они даже
не замечают. Если наш мир есть все, а другого
мира нет, тогда мы поступаем правильно, делая
все для этого мира и ничего не делая для друго-
го, но если истинно прямо противоположное,
тогда надо принять противоположный вывод.
Англия, конечно же, скажет, что это мы по-
теряли веру, а она обрела разум. Не надо
быть слишком проницательным, чтобы пред-
видеть это возражение, но тогда сразу же хо-
чется сказать: «В таком случае докажите нам,
что вы верите в свою религию и покажите,
как вы ее защищаете».
230
Всякий образованный человек знает» чего
придерживаться в этих двух вещах» потому
что, по сути дела, вся эта терпимость, которой
похваляются англичане, есть не что иное, как
полное равнодушие. Спору нет, верующий че-
ловек должен проявлять милосердие, но ему не
надо быть безгранично терпимым. Если Анг-
лия готова терпеть все и вся, то в таком случае
весь ее символ веры выражается только на бу-
маге, на которой напечатаны «Тридцать девять
статей».
Если бы англичане имели свою систему чет-
ко определенного верования, они с любовью
относились бы к различным христианским
символам веры, имеющим какое-либо сходст-
во с их собственным символом, но у них ниче-
го такого нет, и они в тысячу раз охотнее со-
гласятся, чтобы в парламенте их представлял
социнианин, а не католик, и это в какой-то
мере показывает, что вера для них ничего не
значит.
Поскольку вера явно и окончательно уходит
из Англии, эта нация, в другом отношении за-
служивающая бесконечного уважения, поте-
ряла право критиковать тот народ, который,
считая утрату веры первейшей бедой, предпри-
нимает меры для ее сохранения.
Чем больше Вы будете вникать в суть дела,
тем чаще станете убеждаться, что в некоторых
231
странах то, что называется религией, на самом
деле представляет собой не что иное, как нена-
висть, исходящую от системы, которая возом-
нила себя исключительной. Эту ярость называ-
ют благочестием, рвением, верой и т. д., одним
словом dant nomen quodlibet illi*.77
Недавно мы слышали, как один английский
епископ выдвинул (причем не в ученом тракта-
те и не в богословском споре, а в послании, ад-
ресованном прихожанам) странное утвержде-
ние, согласно которому Англиканская Цер-
ковь не является церковью протестант-
ской. Возникает вопрос, какой же она в таком
случае является? Английский прелат дает та-
кой ответ: она является библейской церко-
вью,78 что (если быть более точным) звучит
так: Англиканская Церковь не является цер-
ковью протестантской, но она есть церковь
протестантская, потому что сущность про-
тестантизма заключается в его стремлении
быть библейским, то есть на место авторитета
поставить одну только Библию.
Я уверен, господин граф, что Вы не забыли,
как в 1805 г. одна дама обратилась к английско-
му епископу с важной и непростой просьбой
разъяснить ей, может ли она выдать свою дочь
замуж за человека, не принадлежащего к Анг-
* Дают ей всяческие имена (лат.).
232
ликанской Церкви (который еще не стал ни ка-
толиком, ни протестантом).
Ответ, который сановники не держали в
секрете и о котором мне сообщили в Вашем
обществе, является одним из самых курьез-
ных, когда-либо мною слышанных. Сначала
ученый епископ провел основательное разли-
чие между фундаментальными и нефундамен-
тальными догматами. К христианам он отнес
всех, кто разделяет первые из названных дог-
матов. «Впрочем,— говорит он,— каждый су-
дит по своей совести, а Бог будет судить нас
всех». Далее выясняется, что он сам знает
этого ученика Итонского и Кембриджского
колледжей, который, в меру своих возможно-
стей изучив основы той и другой религии, сде-
лал выбор в пользу католичества. Епископ не
осуждает его и полагает, что добросердечная
мать, обратившаяся к нему с таким вопросом,
может вполне спокойно выдать свою дочь за
человека, не принадлежащего к Англикан-
ской Церкви, хотя дети, которые появятся в
этом браке, должны будут воспитываться в
религии отца. «Тем более что,— добавляет
епископ,— когда они достигнут зрелого воз-
раста, они сами вполне смогут выяснить, ка-
кая из различных христианских Церквей луч-
ше всего согласуется с Евангелием Иисуса
Христа».
233
В устах любого другого епископа такое ре-
шение звучало бы страшно, но англиканскому
епископу оно, напротив, оказывает безмерную
честь, и даже если бы человек, который его вы-
разил, не зарекомендовал себя еще каким-то
образом и не пользовался самой широкой и са-
мой заслуженной известностью, в данном слу-
чае ему больше ничего бы не понадобилось для
того, чтобы заслужить глубокое уважение вся-
кого уважаемого человека. Надо, конечно же,
обладать очень независимым умом, чуткой со-
вестью и весьма редким мужеством, чтобы так
свободно говорить о предполагаемом равенст-
ве всех вероучительных систем, то есть, по су-
ществу, о ничтожности своей собственной сис-
темы.
Такова вера епископов этой славной страны,
стоящей во главе протестантского мира. Один
краснеет на людях, стесняясь своего происхо-
ждения и желая стереть с чела своей церкви то
неизгладимое имя, которое отражает саму ее
сущность (потому что жизнь этой церкви за-
ключается в одном только протесте против
авторитета, и никакое различие в его природе
не может изменить его исконной сущности:
она просто не может существовать не протес-
туя), другой, исходя из частного суждения, вы-
страивает всю систему протестантизма и с уди-
вительной смелостью делает необходимые вы-
234
воды из нее. Человек, может воздействовать
на другого человека только силою силлогиз-
ма (которую каждый присваивает себе), и
потому вне точных наук не может сущест-
вовать никакой всеобщей истины и тем бо-
лее истины божественной; обращение к
книге стало бы не просто заблуждением, но
глупостью, потому что сама книга стоит
под вопросом. Если бы я верил, что из всего
закона Божия только те догматы, которые
я преподаю, являются единственно исходя-
щими от Царя, я был бы в высшей степени
не прав, заставляя несчастных детей вос-
питываться в заблуждении и оставляя им
единственную возможность вернуться к ис-
тине тогда, когда они приобретут необхо-
димые познания. Однако я так не верю в эти
догматы, по меньшей мере, я верю в них
только как в человеческое верование, как,
например, верил бы в учение Шталя, никому
при этом не мешая верить в учение Лавуа-
зье и не понимая, почему химик, принадле-
жащий к одной из этих двух школ, отказы-
вается выдавать замуж свою дочь за сто-
ронника другой школы.
Таков точный смысл ответа, данного упомя-
нутым ученым епископом, и надо признать, что
мудрость в сочетании с честностью не смогли
бы сказать лучше, но я вновь задаюсь вопросом
235
о том, какова же вера в стране, где архипасты-
ри думают таким образом? И какое влияние
они могут оказывать на народ?
Я знаю много протестантов, особенно англи-
чан, на примере которых привык изучать протес-
тантизм. Могу сказать, что всегда видел в них
только теистов, обретших большую или мень-
шую степень совершенства благодаря Еванге-
лию, но совершенно чуждых тому, что называет-
ся собственно верой, то есть чаянием, проник-
нутым божественным присутствием.
Мнение, которое они имеют относительно
служителей своей религии, безошибочно сви-
детельствует и о том, какого мнения они при-
держиваются относительно учения, препода-
ваемого этими проповедниками, потому что
между первым и вторым существует постоян-
ная и неизменная связь.
Один англичанин, одинаково достойный ува-
жения как по занимаемому им положению, так и
по характеру, однажды в приватной беседе ска-
зал мне, что никогда не мог без смеха смотреть
на жену епископа. Такое же чувство, в большей
или меньшей степени выраженное, живет в серд-
це каждого англичанина. Известно, что Локк на-
зывал скамью епископов «caput mortuum’ пала-
ты пэров». Некогда данное имя продолжает су-
* Бренные останки (лат.).
236
шествовать, но теперь это всего лишь мимолет-
ный призрак и magni nominis umbra*
Что касается служителей низшего разряда,
то о них не стоит и говорить.
Если священник проповедует веру, он всегда
окружен уважением, но если он проповедует со-
мнение, то он всегда смешон. Итак, везде, где со-
мневаются, священнослужитель вызывает смех,
и наоборот, всюду, где он смешон, все сомнева-
ются и, следовательно, совсем не имеют веры.
Перечитайте прения по поводу билля о пре-
доставлении некоторых прав католикам (про-
игравшим из-за одного голоса), и Вы удивитесь
тому презрительному отношению к священни-
ческому сословию, которое на тысячи ладов
дает о себе знать в ходе дебатов. Один из орато-
ров дошел до того, что заявил (и я прекрасно об
этом помню): «Они не должны вмешиваться в
такие прения». Звучит очень забавно, если
вспомнить, что речь идет о религиозном вопро-
се. Однако, по существу, он был прав, потому
что с тех пор как религия стала всего лишь по-
литикой, ее служители как, таковые должны
умолкнуть. Именно в такой ситуации и нахо-
дится Англия: терпимость, которой она так по-
хваляется, есть не что иное, как безразличие,
и, собственно, не может быть не чем иным.
* Тень великого имени {лат.).
237
Из печати мы знаем о том, как умирали неко-
торые известные в Англии люди. Чарльз Фокс,
один из самых ярких в этой блистательной ком-
пании, умирая, говорил друзьям: «Что вы ду-
маете о душе? Я верю, что она бессмертна... И я
верил бы в это, даже если бы никогда не суще-
ствовало христианства,79 однако знать, какой
она будет после смерти, моему разумению не
дано».80
Вскоре за ним последовал его знаменитый
соперник, и как он умирал, тоже известно. Ря-
дом с ним находился и молился епископ, кото-
рый был его духовником,81 однако умирающий
не сказал ничего, что могло бы укрепить хри-
стианскую веру.
Я очень внимательно следил за тем, как они
умирали, и ни разу не смог уловить ни единого
проявления подлинной веры или истинно хри-
стианской надежды.
Среди писем госпожи дю Деффан можно
отыскать исповедание веры ее знаменитого
друга. «Я верю,— говорил он, обращаясь к
дерзкому неверующему,— я верю в будущую
жизнь. Бог сделал столько доброго и прекрас-
ного, что можно довериться ему и во всем ос-
тальном. Не следует иметь помыслов оскор-
бить его.82 Ему должна нравиться добродетель,
и потому надо быть добродетельным, однако
наша природа не предполагает совершенства,
238
и потому Бог не требует совершенства, кото-
рое не согласуется с нашим естеством. Такова
моя вера: она очень проста и выражается в не-
скольких словах.83 Я почти не боюсь, потому
что я служил не тирану».84
Любой здравомыслящий англичанин может
исследовать себя самого, и в глубине своего
сердца он не найдет ничего большего.85
Еще одним доказательством равнодушного
отношения англичан к религии является рав-
нодушие судов по отношению ко всем посяга-
тельствам на веру этой страны. Порой они как
будто открывали глаза и вершили правосудие.
Известно, что когда-то некоего Уоллэстона за
его рассуждения об Иисусе Христе пригово-
рили к штрафу, который он не смог заплатить,
то есть к пожизненному заключению. Не более
как два года назад мы видели, как некоего Исо-
на приговорили к позорному столбу за то, что
он якобы пытался сокрушить религию этой
страны.86 Однако не будем обманываться: эти
и, быть может, некоторые другие люди, о судь-
бе которых я ничего не знаю, вне всякого со-
мнения, были теми, кого в народе называют не-
счастными бедолагами. Вполне возможно, что
иногда членам суда приходит в голову фанта-
зия провести какой-нибудь опыт над такими
людьми, но если твое имя хоть немного на слу-
ху, если тебя называют пусть не Болингбро-
239
ком, но хотя бы просто Юмом или Гиббоном,
ты можешь преспокойно богохульствовать всю
свою жизнь, имея только выгоду и почет.
Разве тот же Юм не потратил все силы сво-
его разума на разрушение основополагающих
истин и основ морали? Разве среди прочих сво-
их изяществ он не говорил о том, что «челове-
ческий разум не может оправдать Божий ха-
рактер»?87
Разве Гиббон не говорил, что «когда
Жан-Жак Руссо решил сравнить Сократа с Ии-
сусом Христом, он упустил из виду, что первый
не проронил ни слова нетерпения или отчая-
ния»?.88
Разве эта отвратительная острота, равно
как тысячи других, содержащихся в данной
книге, которую в целом можно охарактеризо-
вать как заговор против христианства, не при-
несла своему автору больше денег и почета,
чем он получил бы их от какого-либо религиоз-
ного произведения такого же объема, в кото-
ром своим талантом затмил бы таланты раз-
ных там диттонов, Шерлоков и леландов, вме-
сте взятых?
Согласитесь, господин граф, что суды, кото-
рые оказываются беспомощными перед такими
людьми, становятся весьма забавными, если не
сказать больше, когда их охватывает желание
обрушить свой гнев на какую-либо несчастную
240
голову, не имевшую силы посмеяться над
ними.
Читая воспоминания Гиббона, видишь с ка-
кой непростительной учтивостью знаменитый
Робертсон говорит ему об упомянутой книге,
так мало оцененной в наш легкомысленный
век, книге, которая, по существу, представляет
собой не что иное, как завуалированную исто-
рию Церкви, написанную, как мне думается, не
только человеком неверующим, но и в высшей
степени непорядочным.
Кроме того, Робертсон89 выставляет себя в
весьма неприглядном свете, вознося продаж-
ные и презренные похвалы Вольтеру, которого,
кривя душой, называет глубоким и сведу-
— весьма поверхностного историка, к
тому же лишенного веры, совести и стыда.
Эта преступная похвала сотворила беско-
нечное зло, наделив весомым авторитетом всех
врагов христианства, которые только и жаж-
дут похвал и авторитета своему корифею, ни-
сколько не стремясь узнать, искренним ли че-
ловеком был Робертсон или нет.
Ясно одно: Робертсон заискивал перед Воль-
тером, от которого стремился добиться похвал.
Для того чтобы добраться до него и быть обла-
годетельствованным, он прибегал к помощи од-
ной известной особы, вполне достойной роли
посредника в этих интересных отношениях:
16 Ж. де Местр 241
речь идет о благочестивой госпоже дю Деф-
фан, которая так писала Вольтеру о Робертсо-
не: «Он хотел бы преподнести Вам свои книги и
просил меня, чтобы я испросила у Вас разре-
шения на этот счет... Его уважение и почтение
к Вам просто безмерны».91
Что можно сказать о человеке, принадлежа-
щем к высокой церкви Шотландии, о докторе
богословия, проповеднике христианской веры,
который спешит засвидетельствовать свое
уважение и почтение самому неистовому, са-
мому известному и самому дерзкому врагу на-
шей религии?
Спору нет, любовь к ближнему и даже учти-
вость ни в коей мере не зависят от того или
иного символа веры, и надо очень внимательно
следить за тем, чтобы ненароком кого-нибудь
не оскорбить; однако существует и нечто та-
кое, чего не позволяет нам делать наша со-
весть. Бержье, например, при случае воздавал
должное всем неверующим, взгляды которых
опровергал на протяжении всей своей долгой и
драгоценной жизни, и очень примечательно,
что даже на самые неистовые нападения он ни
разу не ответил ни единым резким словом; тем
не менее он поостерегся бы выражать свое ува-
жение и почтение Фрере или Вольтеру. Такие
комплименты унизили бы его честь как свя-
щенника, однако что касается Робертсона, то
242
он мог без каких-либо последствий льстить
Гиббону и Вольтеру: христианство, которое он
проповедовал, было для него не чем иным, как
назидательной мифологией, которой можно
беспрепятственно пользоваться. Он сам рас-
крыл свою тайну в последнем произведении, в
котором, несмотря на все предпринятые авто-
ром предостережения, любой проницательный
читатель может увидеть только законченного
деиста и более никого.92
Однако хватит говорить о Робертсоне, о ко-
тором я решил упомянуть лишь в силу его из-
вестности. Пойдем выше. Что Вы скажете о
знаменитом Чиллингворте, который сначала
под Божьим оком на Святом Евангелии подпи-
сывает Тридцать девять статей Англиканской
Церкви,93 а вскоре после этого в частном пись-
ме доверительно сообщает, что, «подписывая
эти статьи, он подписал себе проклятье»
и, в конце концов, признает, что «учение Ария
есть истина или, по меньшей мере, заблуж-
дение, которое не заслуживает прокля-
тия?»95 Сущая безделица, не правда ли?
Может быть, Вы хотите узнать, как другой
английский доктор богословия говорит о пер-
вородном грехе и деградации человека,— уче-
нии, которое лежит в основе христианства? То-
гда послушайте доктора Битти! Вот что он пи-
шет: «О. Мальбранш сообщает нам, что в нача-
243
ле чувства были вполне беспристрастными, и с
ними можно было соглашаться до тех пор, пока
они не извратились первородным грехом,—
рискованное событие, в результате которого
они обрели неодолимую склонность обманы-
вать нас, так что и до сего дня они непрестанно
готовят нам подвох».96
До сих пор я цитировал только англичан, по-
тому что Англия стоит во главе всего проте-
стантского мира, и, захотев оставить эту стра-
ну, я вышел бы за рамки, которые сам себе на-
метил, но тем не менее не могу удержаться от
небольшого экскурса, дабы показать Вам сим-
вол веры евангелического епископа. Я хочу
поговорить о знаменитом Гердере, которого,
как я помню, в какой-то немецкой книге вполне
серьезно называют немецким Боссюэ. Послу-
шайте, что пишет этот «отец Церкви»97:
«Все на нашей земле — коловращение. Раз-
ве отправится человек, всерьез поразмыслив-
ший над тем, что Земля имеет форму шара, об-
ращать весь мир в одно и то же словесное веро-
вание,98 будь то в философии или религии, раз-
ве станет он с тупым, пусть и святым,99 рвени-
ем крушить100 его за его веру?»
Надо признать, что аргумент против единства
и всеобщности религии, а также против миссио-
нерских начинаний, основанный на том, как вы-
глядит наша Земля, представляет собой нечто
244
совершенно новое, вполне достойное этого не-
мецкого Боссюэ! В этой связи один английский
критик спрашивает: «А вот если бы Земля име-
ла, например, коническую или цилиндрическую
форму, так же нелепо было бы крушить мир за
его философские или религиозные убежде-
ния?»101 Что до меня, то я не знаю, что и сказать.
Как Вы думаете, господин граф, неужели (ко-
гда такой проповедник всходит на кафедру) вся-
кий слушающий его не задаст себе такой во-
прос: «А верит ли сам этот малый во все то, что
собирается проповедовать мне?» Разве могут
такие учителя пробудить какое-либо доверие к
себе? И разве человек, внимающий им, читав-
ший их книги, знающий их изречения (в первом
из которых выражено презрение ко всякому ав-
торитету), человек, не могущий не признать,
что сотни раз им придется проповедовать, не
просто не веря в учение, которое они возвеща-
ют, но даже в законность их собственного слу-
жения, разве, говорю я, этот человек не проник-
нется презрением к своим наставникам и разве
вскоре это презрение к учителю не перерастет в
презрение к самому учению? Просто невозмож-
но представить человека, который мог бы усом-
ниться в столь неизбежной последовательно-
сти. Итак, теория и личное наблюдение показы-
вают нам, что нет и не может быть ни веры, ни
положительной религии в собственном смысле
245
у нации, посланники которой совсем недавно
приложили так много сил для того, чтобы унич-
тожить «отвратительную» инквизицию.
Христианство в Англии исчезло настолько,
что совсем недавно люди, еще связанные каки-
ми-то нитями со старой верой, вполне обосно-
ванно могли опасаться, что в конечном счете
безразличие, скрывающееся под маской терпи-
мости, сделает свое дело и на государственном
уровне, и английский народ станут представ-
лять люди, чуждые христианству. Видя, как
христианские догматы исчезают один за дру-
гим, и желая по меньшей мере сохранить осно-
вополагающий догмат, то есть догмат о Троице,
без которого нет христианства, они внесли на
рассмотрение законопроект о вере в Троицу,
согласно которому всякий, кто отказывается
присягнуть в верности этому фундаментально-
му учению,102 не имеет права заседать в парла-
менте. Ясно, что инициаторы этого законопро-
екта не выглядели людьми неучтивыми, и, ко-
нечно же, нельзя было желать, чтобы людей,
слишком легкомысленно относящихся к тому,
что они христиане, стало после этого меньше,
однако парламент все-таки решил, что это
слишком: нынешние депутаты почувствовали,
что они не имеют права ограничивать свободу
совести будущих депутатов. Они благоразумно
воздержались от утверждения присяги, кото-
246
рую сами бы постарались обойти стороной, и от-
клонили предложенный законопроект. Таким
образом, англичанин, исповедующий арианст-
во и даже мусульманство, может быть избран-
ным в парламент, потому что всякий просве-
щенный исповедник ислама скажет, что Хри-
стос был вполне порядочным человеком и даже
великим пророком. Один анонимный автор, ко-
торого развеселило это великое деяние англий-
ского законодательства, пустил эпиграмму в
парламент, не лишенную остроты. Вот она:
«Решеньем короля, да и палат обеих
Теперь любой сын Альбиона смеет
Считать, как в сказке, что ни говори,
Что, мол, один — один, а три так три». 103
Не премину обратить Ваше внимание на то,
что на самом деле Англия проявляет терпи-
мость только к сектам, но вовсе не к той Церк-
ви, с которой она порвала: законы отвергают ее
с таким упорством, которое, вероятно, не мо-
жет быть совершенно безвредным для государ-
ства. Англичанин не хочет принимать учение,
которое предлагает ему верить в большее, но
зато всякий, кто предложит ему верить в мень-
шее, может рассчитывать на хороший прием.
Англиканская Церковь кишит фрондерскими
сектами, просто пожирающими ее и оставляю-
щими только фасад, который еще принимают за
247
подлинную реальность. Взять хотя бы методи-
стов, которые проникают во все сословия и зва-
ния и открыто грозят задушить национальную
религию. Один англичанин, недавно писавший
на эту тему, предложил довольно странное
средство для того, чтобы остановить это про-
никновение. «Если это зло снова начнет рас-
пространяться,— пишет он,— наверное, надо
будет сделать кое-какие послабления в членах
Символа веры, принятого Англиканской Цер-
ковью, и тем самым получить возможность по-
полнить ее христианами».104 Он считает, что
для того чтобы искоренить методистов, англи-
кане должны пойти на уступки: в вопросе о за-
слугах за добрые дела уступить пуританам, в
вопросе о причащении — квакерам, в вопросе о
Троице — арианам и т. д. Тогда Англиканская
Церковь включит в свои ряды всех упомянутых
господ и тем самым станет достаточно сильной,
чтобы оказать должное сопротивление методи-
стам.105 Лучше не придумаешь, а ведь тот, кто
предлагает это великолепное средство для ук-
репления национальной Церкви, остается че-
ловеком законопослушным и искренним, рас-
суждающим в согласии со своей совестью и об-
щественным мнением. Какое им дело до догма-
тов? Символ веры есть не что иное, как строго
очерченный контур, тогда как все остальное от-
сылается в область мнений и воспоминаний.
248
Как религиозное установление, как духовная
власть Англиканская Церковь больше не суще-
ствует. Понадобилось всего два столетия для
того, чтобы превратить в труху ствол этого изъ-
еденного червями дерева; осталась только
кора, которая сохраняется только потому, что
светской власти выгодно ее сохранять.
Вы наверняка удивились, господин граф,
увидев, как представители великого христиан-
ского народа не хотят считать, что христиан-
ские качества являются необходимыми для са-
мих этих представителей. Тем не менее я могу
показать Вам нечто еще более странное. Если
бы я сказал, что Англия торжественно (почти
официально) отреклась от христианства, Вы
наверняка решили бы, что это некий парадокс,
и я сам готов заявить, что это не что иное, как
парадокс, но по этой причине его все равно
нельзя оставлять без внимания. Вспомним Ци-
церона, который дал нам шесть таких парадок-
сов; так почему же я не могу представить хотя
бы один? Давайте рассмотрим мой, который я
собираюсь изложить в следующем письме. По-
скольку я человек сговорчивый, мы уберем из
него все, что Вам будет угодно, чтобы оставить
только истину, которой мне будет достаточно.
Имею честь ит.д.
Москва, 19 (31) августа 1815 г,
ПИСЬМО ШЕСТОЕ
Кто не знает Давида Юма, cui non notus
Hulas?* Я считаю, что XVIII век, столь богатый
на врагов религии, не создал второго такого че-
ловека, который мог бы с ним сравниться. Хо-
лодный яд, распространяемый им, гораздо
опаснее бешеной ярости Вольтера. Этот, по
крайней мере, несколько раз призывал ува-
жать некоторые основополагающие истины и
сумел сказать, что «если бы Бога не было, его
следовало бы выдумать».
Я считаю, что он более преступен, хотя здесь
не место приводить мои соображения на этот
счет, однако такие противоречия, насторажи-
вающие совесть читателя, делают его менее
опасным, чем Юма, который так невозмутимо
подрывает все истины, что складывается впе-
чатление, будто имеешь дело с некоей логикой.
Выше мы уже приводили его слова о том, что
* Кто не знает Гиласа (лат.).
250
невозможно оправдать характер Бога; к
этому он добавляет, что никакая философия не
может сделать так, чтобы Бог перестал быть
виновником греха.106 Какой богатый диалекти-
ческий аппарат использовался для того, чтобы
упразднить всякую идею свободы, то есть для
того, чтобы уничтожить мораль в самой ее ос-
нове! Даже самый изощренный в таких рассу-
ждениях ум не раз начинает колебаться, ока-
завшись посреди софизмов, накопленных этим
опасным писателем. Чувствуешь, что Юм не
прав, но не можешь сказать почему. Если ко-
гда-либо среди людей, имевших возможность
слушать евангельскую проповедь, находился
настоящий атеист (чего я, конечно, не стану
выяснять), то это был, конечно, он. Я всегда чи-
тал его антирелигиозные сочинения с каким-то
ужасом, постоянно спрашивая себя, как стало
возможно, чтобы человек, имевший всё для по-
стижения истины, тем не менее так сильно де-
градировал? Мне всегда казалось, что его
ожесточение, его дерзкое спокойствие пред-
ставляли собой не что иное, как последнее на-
казание за некий мятеж, поднятый разумом,—
мятеж, который исключает всякое милосердие
и который Бог больше всего наказывает тем,
что просто оставляет такого человека.
Когда Юм говорит о первых истинах в таком
тоне, какой мы только что имели возможность
251
слышать, никак нельзя отделаться от мысли,
что он совсем не считается с христианством, и
никто не станет удивляться, увидев, как, пус-
каясь в свои рассуждения, он таит в себе иро-
нию, которая присуща ему как никому друго-
му:
«Таким образом, можно сделать общий вы-
вод, что чудеса не только сопутствовали хри-
стианству при его зарождении, но что и сего-
дня ни один разумный человек не может верить
в него без помощи чуда. Один разум не в силах
убедить нас в его истинности, и всякий, кого
влечет к признанию его вера, переживает в
себе непрестанное чудо, нарушающее все
принципы его разумения и влекущее верить в
то, что полностью противоречит привычке и
опыту».107 И вот такой человек спокойно про-
жил в свое удовольствие, наслаждаясь всеми
наградами, которые воздаются таланту, что,
впрочем, лишний раз доказывает, что в Анг-
лии, как и в других местах, паук ловит в свою
паутину только мошкару.
Но скажу больше: почести, которые воздают
Юму после его смерти, превосходят все, чего
он достиг при жизни: английские власти, то
есть король и две парламентские палаты, тор-
жественно приняли посвященное им велико-
лепное издание его «Истории Англии», недав-
но увидевшее свет.108
252
Если бы власти, решив наказать памятова-
ние о столь большом враге национальной рели-
гии, отказались от такого подношения, они по-
ступили бы по справедливости и не более того.
Известно, что церковную власть несколько раз
порицали за то, что она провозглашала некото-
рые проскрипции in odium auctoris* однако
если Вы посмотрите внимательнее, Вы не ста-
нете торопиться с осуждением такого реше-
ния. Дело в том, что наиболее широко справед-
ливость закона ощущается в том случае, если
он наказывает преступника, учитывая саму
природу его прегрешения. Таким образом,
тот, кто злоупотребляет своими гениальны-
ми дарованиями, не должен получать воз-
даяния за них. Если бы этот закон имел силу и
строго исполнялся, он смог бы предотвратить
самые серьезные злоупотребления. Позором
для века и для нации является тот факт, что ав-
тор «Жанны д’Арк» не закрыл двери Француз-
ской Академии перед автором «Заиры» или не
изгнал его оттуда.
Представим, что Юма приговорили к смерт-
ной казни или только предали в руки правосу-
дия за одно из тех преступлений, которые в
Англии караются смертью.109 Ясно, что в гла-
зах Вечного Судии некоторые из этих преступ-
* Из ненависти к автору {лат.).
253
лений (например, кража овцы) были бы не та-
кими тяжкими, как написание сочинений, в ко-
торых автор с немалым упорством и развра-
щенностью нападает на самые священные дог-
маты естественной и богооткровенной рели-
гии. Тем не менее я нисколько не сомневаюсь,
что в такой ситуации король и парламент все
равно не отвергли бы поднесенной им книги,
вышедшей из-под такого пера.
Итак, если они приняли посвящение, о кото-
ром я Вам говорю, это означает, что в их глазах
Юм нисколько не заклеймил себя всем тем, что
он написал против религии, и. стало быть, для
них самих эта религия есть не что иное, как
просто мнение, по поводу которого можно го-
ворить «да» или «нет» без каких-либо послед-
ствий, как, например, о каком-либо вопросе из
области физики или экономики.
Однако мы не будем ограничиваться только
косвенными выводами, я хочу обратить Ваше
внимание на одно чрезвычайно примечатель-
ное обстоятельство, которое, быть может, ос-
тается совершенно незаметным, но которое
тем не менее наверняка покажется Вам весьма
необычным.
В начале этого великолепного издания об ис-
тории Англии, о котором я Вам сейчас расска-
зываю, издатель поместил краткую биографию
Давида Юма, в которой полностью называет
254
свое имя и говорит, что был другом и почитате-
лем этого философа. Что касается смерти Юма,
то он вообще описывает ее как-то странно. Он
рисует его лежащим на смертном одре, глубоко
ожесточенным и, несмотря на то, что он уже
впадает в руки Божии, бравирующим своей
смелостью. «Он очень хорошо проводил время,
читая занятные книги,— пишет услужливый
друг.— Одной из последних он читал „Диалоги
Люсьена" (вероятно, о куртизанках]; он со сме-
хом выяснял, что должен сказать Харону в свое
оправдание, чтобы тот позволил ему войти в
лодку. „Я попытался,— говорил он,— открыть
людям глаза, и если бы я прожил еще несколько
лет, я с удовлетворением увидел бы, как рушит-
ся одна из главных систем, начиненных суеве-
риями».110 Потом он декламировал Шальё и так
и умер 22 августа 1776 г?».
Затем издатель вдохновенно начертал: «Так
умер наш превосходный друг!»
Что можно сказать о человеке, который счи-
тает, что описанная им смерть должна вызвать
восхищение публики, который поддается влия-
нию чувств, переживаемых философом-атеи-
стом и который к тому же смело называет свое
имя? Что можно сказать о христианской вла-
сти, которая приняла обращенное к ней посвя-
щение и которой даже в голову не пришло хоть
что-то изменить в этом преступном предисло-
255
вии? Что, наконец (и в первую очередь), можно
сказать о епископах, которые заседают в пар-
ламенте и которые знают, что это посвящение
обращено и к ним? Сколько бы хорошего о них
ни говорили, я все равно думаю о них еще луч-
ше, но, все еще споря об этих немых
хранителях"' отсутствующей добродетели, я
все-таки воскликну, как Заира:
«Вы — щедрость с добродетелью, что
не грешат изъянами,
О, если бы вы были еще и христианами!»
Мне думается, я не проявлю неуважения к
французским властям, считая, что после ужас-
ной и совершенно безбожной в своей основе ре-
волюции эта власть наверняка имеет много лю-
дей, враждебных христианству, и еще больше
тех, кто в большей или меньшей степени просто
равнодушен к нему, но тем не менее я не сомне-
ваюсь, что если бы этой власти оказали ту
странную честь, какая была оказана Англии,
обе палаты (не говорю уже о короле и духовен-
стве) поспешили бы отвергнуть ее, расценив
как оскорбление (по крайней мере, распоряди-
лись бы убрать это дерзкое вступление).
В 1766 г. Вольтер сказал и потом еще десять
раз повторил, что «некоторые женевские бол-
ваны до сих пор верят в пресуществление, в ос-
тальном же от Берна до Женевы не отыскать ни
256
одного настоящего сторонника христианст-
ва».112
Что касается Англии, то о ней он говорил так
(и это тоже повторил): «В Лондоне Христа опо-
зорят до последней степени».113
Если бы какой-либо склонный к преувеличе-
ниям человек решил, что это мерзкое пророче-
ство исполнилось и что, не отвергнув мятежное
посвящение, английские законодатели и осо-
бенно епископат прямо на государственном
уровне решительно отвергли христианскую
веру, он, конечно, был бы не прав, и тем не менее
мне бы очень хотелось узнать, что ему ответит
англичанин, если не пожелает кривить душой.
Это отступление было очень важным для
меня, потому что я хотел показать Вам, что у анг-
личан не больше прав, чем у других народов (и
даже на самом деле их даже меньше) упрекать
испанцев за их отвратительную инквизицию,
потому что это учреждение помогло им оградить
себя от тех отвратительных преступлений, ко-
торые совершались в той же Англии на протяже-
нии двух веков, помогло оградить себя от тех от-
вратительных бедствий, которые начались по-
том, а также от еще более отвратительного
уничтожения христианства, от которого в этой
большой стране осталось одно наименование.
Я выбрал эту страну только потому, что она,
бесспорно, занимает первое место среди всех
17 Ж де Местр 257
протестантских стран, а также потому, что,
имея гораздо большие средства для сохране-
ния веры, чем другие страны (потому что она
сохранила церковную иерархию и некоторые
другие полезные установления), она, в конце
концов, пришла к чему-то большему, чем пол-
ное безразличие, существование которого
даже не надо доказывать.
Если ту же Испанию сравнить с другими ка-
толическими странами, с Францией например,
или с правоверной Германией, станет ясно, что
она поступила совершенно правильно, воз-
двигнув крепкий заслон для самых разных но-
ваторов.
Господин граф, я не могу закончить этих пи-
сем, не заявив Вам со всей откровенностью, что,
будучи смертельным врагом каких бы то ни
было преувеличений, я весьма далек от того,
чтобы подорвать мое начинание решительным
стремлением во чтобы то ни стало стоять на сво-
ем. Я хотел показать, что инквизиция как тако-
вая представляет собой то спасительное учреж-
дение, которое сослужило Испании очень хоро-
шую службу и на которое сектантский и фило-
софский фанатизм возводит смешную и позор-
ную клевету. На этом я завершаю, не стремясь
оправдать никаких злоупотреблений. Если по-
рой инквизиция действительно подавляла умы,
если она совершала какие-то несправедливости,
258
если она оказывалась слишком подозрительной
или чересчур суровой (хотя ничего такого я не
знаю), то я готов осудить все, что действительно
заслуживает осуждения, но никогда не посове-
тую никакому народу вносить изменения в свои
древние установления, которые всегда имеют
самые серьезные причины для своего существо-
вания и почти никогда не находят достойной за-
мены. Ничто не совершается случайно, ничто не
существует без причины, и человек, который
разрушает,— это всего лишь накопивший силы
ребенок, которого просто жаль. Всякий раз, ко-
гда Вы видите какое-либо великое установление
или великое начинание, одобренное народами и
особенно Церковью (рыцарство, например, или
нищенствующие, учительствующие, созерца-
тельные миссионерские, военные или странно-
приимные монашеские ордена, общие индуль-
генции, крестовые походы, различные миссии,
инквизицию и т. д.), принимайте все это с одоб-
рением и без всяческих колебаний, и вскоре,
предав все это философскому рассмотрению,
Вы увидите, что Ваше первоначальное доверие к
этим установлениям вознаградится сторицей.
Господин граф, выше я уже говорил Вам, что на-
силие можно победить только насилием, и
нет ничего истиннее этой мысли.114
Если бы народы обладали достаточной муд-
ростью, они прекратили бы взаимную критику
259
и взаимные упреки, понимая, что каждый мо-
жет оказаться в ситуации другого и что меры, к
которым прибегает этот другой, стремясь избе-
жать той или иной опасности, могут стать ме-
рами, без которых нельзя обойтись и всем про-
чим. Но посмотрите на заблуждение и безумие
человеческое! Когда опасность уже миновала,
когда соответствующие установления успели
сообразоваться с существующим положением
вещей, вдруг начинают припоминать древ-
ность, чтобы покончить с этими установления-
ми, принимают нелепые законы, чтобы поло-
жить конец авторитетам, которые, наоборот,
следовало бы укреплять всеми возможными
средствами. Начинают припоминать аутодафе
XVI века, чтобы покончить с инквизицией
XIX века, которая за это время уже успела
стать самым снисходительным и самым муд-
рым из всех трибуналов. Начинают писать со-
чинения против власти папы; все законодате-
ли, все суды вооружаются для того, чтобы огра-
ничить ее, и это тогда, когда, как известно, у
верховного понтифика уже нет авторитета, не-
обходимого для исполнения своих великих
обязанностей. Герои, вооруженные школьной
мудростью и столь дерзновенно выступающие
против авторитетов, которые им уже ничем не
угрожают, несколько веков назад целовали бы
им ноги. Не было причин бояться того, что во
260
времена, когда все считали, что Церковь долж-
на пополнять свою недвижимость, появятся за-
коны, запрещающие или мешающие это де-
лать. Об этом начнут думать в самом безбож-
ном веке,115 когда уже никому не приходит в го-
лову что-либо приобретать и когда все монархи
словно договариваются грабить Церковь, а не
обогащать ее. Вот так верховная власть стано-
вится жертвой обмана, совершенного упомя-
нутыми новаторами, а народы бросаются в про-
пасть, тщетно надеясь как-то улучшить свою
жизнь, а на самом деле лишь осуществляя ко-
рыстные замыслы людей дерзких и порочных.
Половина Европы переиначивает религию
ради того, чтобы распутный священник смог
жениться, а расточительные князья получить
деньги, и тем не менее мир не перестает кри-
чать о злоупотреблениях Церкви, о необхо-
димости реформ, о потребности в чистом
слове Божьем. Начинаются велеречивые вы-
ступления против инквизиции, но на самом
деле так называемые защитники человечества,
свободы, науки, совершенствования и т. д. тре-
буют для себя и своих друзей одной лишь сво-
боды делать и писать все, что им вздумается.
Во всех сословиях люди благородные, богатые,
мудрые, которым ниспровержение существую-
щего порядка ничего не приносит и все отнима-
ет, увлекшись заклинаниями современных ча-
261
родеев, объединяются с теми, у кого главная
цель одна — его ниспровержение. Нелепые
участники заговора, направленного против
них самих, они вовсю требуют свободы для тех,
кому она нужна для личного преуспевания.
Они во все горло протестуют против законов,
разрешающих смертную казнь, тех законов,
которые приняты ради их же блага — блага лю-
дей, которым отвратительна даже мысль о пре-
ступлениях, подпадающих под эти самые зако-
ны. Разгорается самый настоящий бред, в кото-
рый не поверишь, если не станешь его свидете-
лем, и который продолжает совершаться, пре-
восходя всяческое человеческое разумение.
Если другие народы не хотят иметь у себя ин-
квизицию, мне нечего им сказать, но в данном
случае речь идет только о том, чтобы оправдать
испанцев. И все-таки французам, например,
можно было бы сказать, что им следовало бы по-
стыдиться за то, что они упразднили это учреж-
дение, а всем остальным народам — что всякий
суд, учрежденный для того, чтобы особым обра-
зом ограждать от преступлений, направленных
против народной религии и нравов, во все вре-
мена и всюду будет очень полезным.
А теперь мне остается затронуть тему, кото-
рой мы часто касались: я имею в виду нынеш-
ние постановления испанского правительства.
Вы помните, как долго мы не могли прийти к
262
окончательному решению в этом вопросе: то
не соглашались с жесткими мерами правитель-
ства, склоняясь к тому, чтобы назвать их по-
стыдными, каковыми их и назвали в Англии,
то, принимая во внимание природную доброту
и, особенно, популярность нынешнего испан-
ского монарха, хотели верить, что народ как та-
ковой выступает за него, и он делает только то,
что должен делать.
Учитывая противоборство этих двух мне-
ний, в первую очередь обратимся к тому, что не
вызывает никаких сомнений.
В знаменитом манифесте от 14 мая 1814 г. ко-
роль, обращаясь к народу, говорит: «Мои верно-
подданные испанцы, я обещаю и клянусь, что не
обману ваших чаяний. Ваш монарх хочет быть
таковым только ради вас... Я ненавижу и прези-
раю деспотизм. Просвещенная Европа уже не
страдает от него, и короли Испании никогда не
были деспотами. Хотя в этой стране время от
времени совершаются злоупотребления вла-
стью, которые никакое учреждение не могло бы
полностью устранить, тем не менее для того
чтобы покончить с ними настолько, насколько
это дано человеческой мудрости, то есть сохра-
няя права и достоинство королевской власти,
ибо таковыми она обладает сама по себе, и в то
же время не посягая на достоинство и права на-
рода, которые столь же нерушимы, я проведу
263
переговоры с вашими представителями в Испа-
нии и Индии, а также с законно избранными
кортесами, и заложу основу для процветания
моих подданных. Свобода отдельного человека
будет утверждаться на законах, обеспечиваю-
щих общественный порядок и спокойствие.
Пресса станет свободной настолько, насколько
позволит здравый смысл. Всякое расточитель-
ство государственного богатства будет прекра-
щено, и расходы королевского дома будут отде-
лены от расходов государства; для того чтобы
отныне принимать новые законы, монархи ста-
нут договариваться с кортесами. Все это позво-
лит вам убедиться в том, каковы мои королев-
ские замыслы, давая возможность увидеть, что
я не тиран и не деспот, а король, отец и т. д».
Когда тринадцатого июня того же года пред-
ставители университета Саламанки были тор-
жественно приняты государем, они напомнили
ему о всех его обещаниях (о свободе прессы, о
налогах, о восстановлении общественного по-
рядка, о созыве кортесов), а затем обратились
к нему с такой речью:
«Государь! Ваше Императорское Величест-
во обещали и даже клялись первым же своим
декретом положить конец нашим бедам и на-
править свое величественное влияние на то,
чтобы затем сформировать правительство это-
го героического народа, который своими бес-
264
смертными свершениями стяжал восхищение
всего мира, сохранив честь и свободу. Мы,
представители университета, который предви-
дит все благотворные последствия данных ре-
шений, никогда не смоги бы закончить этой
речи, если бы захотели в этой связи выразить
всю свою радость и признательность... Вы гово-
рите о восстановлении кортесов, формирую-
щихся из представителей духовенства и дво-
рянства, а также о возможном восстановлении
древних сословий и придании им формы, с точ-
ки зрения мудрых политиков, наиболее подхо-
дящей для формирования умеренного и ста-
бильного правительства, которое только под
силу создать человеку, а также для упрочения
одинаково нерушимых прав как монарха, так и
его народа...».116
Итак, господин граф, я Вам процитировал
то, что сказал король и что позволил себе ска-
зать. Мне кажется, что никогда еще искрен-
ность и прямота не находили столь убедитель-
ного выражения. Я полагаю, что короля нельзя
заподозрить в неискренности, и на этом я оста-
навливаюсь, решительно воздерживаясь от
оценки каких-либо сомнительных действий,
которые иностранец и, особенно, иностранец,
находящийся далеко от места событий, не име-
ет права судить. Я благодарен королю за его
обещания и верю его слову, закрывая глаза на
265
то, что не в силах понять. Как бы там ни было,
но злоупотребления старых учреждений не
идут ни в какое сравнение с их заслугами, и я
всегда буду настаивать на том, что всякий на-
род обязательно все потеряет, если станет уп-
разднять эти древние установления, вместо
того чтобы совершенствовать и исправлять их.
Господин граф, я буду весьма удовлетворен,
если благодаря этим письмам Вы расстанетесь
с некоторыми предрассудками, и, кто знает,
быть может, завтра Вы мне окажете такую же
услугу. Люди очень часто обмениваются свои-
ми заблуждениями, но я надеюсь только на то,
что мы с Вами предпримем нечто прямо проти-
воположное. Этот благородный обмен мнения-
ми никого не унижает, и каждый оставляет за
собой право, требуя или получая то, чего ему
недостает, в свою очередь, предложить друго-
му то, чего недостает ему, ибо, как известно,
голова человеческая, как земля: non omnis fert
omnia tellus.*
Остаюсь искренне Ваш и т. д.
Москва, 15 (27) сентября 1815 г.
Филомат де Сиваррон.
Не всякая земля приносит все плоды (лат.).
ПРИМЕЧАНИЯ
Четыре неизданные главы
о России
Глава первая. О свободе
1 Humanum paucis vivit genus (Lucan. Phars.)
2 Larcher. Sur Herodote. Liv. I, note 258.
3 Vix esse duo millia hominum qui rem habeant
(Cicero. De offic.).
4 Juvenal. Sat. III. 140.
5 Ann. de Tacite, XIV, 43. Прения, устроенные по
этому поводу в сенате, чрезвычайно интересны.
6 Adam V. Roman antiquities. London. P. 35-36.
7 Essai sur I’histoire gendrale. T. II, ch. LXXX11I.
8 В истории Церкви можно наблюдать одно неиз-
менное явление, а именно то, что верховные понти-
фики становились все лучше, по мере того как изби-
рались все свободнее. Из этого правила так мало
исключений, что его можно считать общим. Если
бы сейчас великий Творец пожелал сотворить папу
на свой лад, мы увидели бы подлинный шедевр.
9 Это постановление можно найти в «Памятных
записках пекинских миссионеров».
10 Обо всем этом хорошо рассказано в книге под
заголовком «De Г Art de rendre les revolutions utiles».
269
11 Если этот комитет не будет состоять наполо-
вину из русских и наполовину из иностранцев, он
обязательно лишится некоторых обязательных
же познаний. Русские не обратят внимания на не-
которые общие истины, являющиеся плодом старо-
го опыта, а иностранцы обойдут стороной некото-
рые русские истины, лежащие в основе всякого
мудрого начинания.
Глава вторая. О науке
1 Tacite. Des Moeurs des Germains, V.
2 «Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,
Или обличье мужей повторить во мраморе лучше.
Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней
Вычислят иль назовут восходящие звезды,— не спорю.
Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! — Налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною
надменных!»
(Публий Вергилий Марон. Энеида. СПб., 1994.
С. 239 / Пер. Ошерова).
3 Graeculus esuriens in coelum jusseris, ibid.
(Mart.).w
* Де Местр ошибся: эти слова принадлежат Юве-
налу (сатира 3, 78).
270
Глава третья. О религии
1 Об этом непрестанном начинании с большой
обстоятельностью, упорядоченностью материала и
ясностью говорится в немецкой книге под названи-
ем «Triumph der Philosophies. В том, что касается
нашего вопроса, эта анонимная книга, написанная
лютеранским священником, заслуживает полного
доверия.
2 A sermon preached before the university of Cam-
bridge on the 3th of May 1795, by John Mainwaring,
professor of divinity. Critic Reueiv, aout 1795, p. 460.
3 De la n^cessite d'un culte public, par M. Mallet,
1797.
4 Condorcet. Esquisse d’une histoire, p. 201.
5 Haec sane est disciplina ilia quam plurimi de
nostris tantopere laudant, deamantque, quasi solus
Calvinus meliora saperet quam apostoli eorumque per
XV saecula successors (Methodi archiep. Twerensis,
liber historicus, etc. Mosqvae, 1805, in—4, sect. 1,
not. in par. 79, p. 168).
Этот труд написан на латыни, как и подобает
всем книгам такого рода и многим другим, дабы они
без промедления стали известны всем, кому надле-
жит о них знать, а для прочих составили бы труд-
ность в постижении или вообще остались для них
неведомы.
6 Lutheranizantem prodit vel Calvinisantem
animum (Method, ibid., p. 68, par. 52 in not).
7 Боссюэ в своих произведениях много раз пре-
дупреждал протестантов о том, что их учение ведет
271
их прямо к деизму (или к признанию ничто). Исто-
рия подтвердило это пророчество.
8 Weil solcher mit ihrem Streben nach Wahrheit im
Widerspruch stehen wiirde (Kirchenordnung fur die
protestanten in Russischen Reiche entworfen und mit
Genehmigung der kaiser!. Gesetzkomunission
herausgegeben. Mittau, 1808, p. 13).
9 Наряду с процитированной выше шуткой, кото-
рую нельзя назвать невинной, тот же самый автор в
поддержку своей позиции дерзнул процитировать
святого апостола Павла, говорившего о том, что ка-
ждый человек имеет право на свой лад совер-
шать те или иные открытия в христианской
жизни. У данного автора это называется «стремле-
нием к истине», Streben nach Wahrheit.
10 Здесь автор делает отступление и начинает го-
ворить об учении иезуитов, однако эта тема в дан-
ных записях была рассмотрена отдельно. См. пись-
ма графа де Местра, помещенные в конце книги.
Глава четвертая. О Просвещении
1 Сюда относятся св. Тереза, св. Франциск Саль-
ский, Фенелон, мадам Гюйон и другие.
' По сути дела, в еврейском языке это слово оз-
начает священника.
3 Здесь я позволю себе некоторые повторения,
дабы придать цитатам еще больший вес.
4 Pensees de Leibnitz, t. II, p. 131.
272
5 De la necessitd d'un culte public, par M. Mallet,
1797.
6 A sermon preached before the university of
Cambridge on the 3th of May 1795, by John
Mainwaring, professor of divinity. Critic Revew, aoflt
1795, p. 460.
7 Condorcet. Esquisse d’une histoire, p. 201,206.
8 Voltaire. Siecle de Louis XIV, ch. XXXVII.
9 Такие книги, как, например, упомянутая «Ис-
тория якобинства», переписка Вольтера с Фридри-
хом II, Даламбером и прочими, книга аббата Пруай-
яра (см/. Louis XVI d£trdne avant d'etre roi), а также
упомянутый «Триумф философии» (Der triumph der
philosophic).
10 Ibid., p. 86.
11 Voltaire a d'Alembert, 23 novembre 1770. Ibid.,
p. 85. Надо признать, что сын шведской королевы
не слишком мог похвалиться принадлежностью к
упомянутому кругу.
12 Фридрих II Вольтеру, см/. Oeuvres de Voltaire,
t. LXXXVI, p. 56. Сравнение пап с философами, ко-
нечно же, никуда не годится, но сейчас речь не об
этом.
13 Вот так философ! Он причисляет себя к этой
каналье и не гнушается сказать мы.
14 Фридрих II Вольтеру, см/ Oeuvres de Voltaire,
t. LXXXVI, p. 248.
15 Фридрих II Вольтеру, 18 ноября 1777 г. Ibid., р.
286. Вот это король' Он отрясает с себя грязь. Боль-
ше нет мы, а есть я.
16 Ibid., р. 286.
IX
Ж. де Местр
273
17 Ibid., t. LXXXIX, p. 248. Опять мы.
18 А теперь снова я. См. упомянутый выше
♦Triumph der Philosophic», t. IL S. 124.
19 В самом деле, уничтожение королевского до-
ма во Франции было прелюдией к революции.
20 Здесь не помешает вспомнить о древнем обы-
чае захоронения в церквах или вокруг них (как это
совершалось в странах католического вероиспове-
дания), а также о том, сколь важными в обществен-
ном мнении считались такие погребения. Кроме
того, надо не забывать о современных кенотафах.
21 Это просматривается в знаменитом письме
Даламбера, напечатанном среди писем короля
Пруссии Фридриха II, который, не ощущая никако-
го замешательства, позволил, чтобы оно увидело
свет.
22 Иосиф II приближал евреев к себе и заставлял
их присутствовать на богослужении вместе с его
товарищами. Если найдутся правители, которые по-
желают так же преуспеть и обрести такую же сла-
ву, то они могут последовать его примеру.
23 Essai sur 1'histoire g^ndrale, t. IV, chap. CLXXIV,
p.4.
Приложение к четвертой главе
1 Luther. Opp. Latina, t. П, foL 181, 182, 69.
2 Эта пословица принадлежит Лютеру и приво-
дится в уже упомянутом нами «Торжестве филосо-
фии», см. 1.1, р. 52.
274
3 Noodt. Du pouvoir des souverains. Cm.:
Barbeyrac, 1.1, p. 41.
4 Tringmouth, Memoirs of the life of sir William
Jones. London, 1806, p. 200 (сказанное принадле-
жит Вильяму Джонсу).
5 Rousseau. Contrat social, liv. П, chap. I.
6 M. De Bonald. Legislation primitive, t. 1, p. 54
(фраза принадлежит Журье).
7 Condorcet. Esquisse, p. 243.
8 Layman. A letter to a Nobleman containing
considerations on the laws relatives to dissenters.
London, Cadell, 1790 (сказанное принадлежит госу-
дарственному деятелю, занимавшему высокие по-
сты).
9 См.: Masson. Memoires secrets sur la Russie,
t. Ill, p. 356 (сказанное принадлежит И. Канту).
10 Helvdtius. De I’esprit (см.: Journal historique et
littdraire, 1 janvier 1792, p. 24).
11 Raynal. Histoire philosophique et politique.
12 Helvdtius. De 1’homme (см.: Soulavie, Mdmoires
hostorique, t. Ill, chap. LXXXV, p. 147).
J3 Helvetius. De lesprit (см.: Journal historique et
litt£raire, 1 janvier 1792, p. 24).
14 Таково фундаментальное положение Канта.
15 Из беседы Канта с Карамзиным, представлен-
ной в «Письмах русского путешественника». Здесь
приводится английский* перевод лондонского изда-
ния 1803 г.
16 «What? How? ......our imagination indeed can
wander in this obscurity, and create Phantoms»
(Ibid.). Здесь уместно упомянуть, что в уставе Педа-
275
гогического института, напечатанного в «Журнале
общественного образования» (девятый номер, 66
параграф), говорится о том, что метафизика бу-
дет преподаваться согласно методе Канта.
Какая насмешка над Россией и ее государем! Я
могу привести только французский перевод этого
положения, но я уверен, что он верен.
Из речи, снискавшей награду Лейденской ака-
демии и посвященной вопросу о том, можно ли до-
казать. что существует только один Бог, а не не-
сколько. См.: Wyttembach М., t. I, 1780. Награда,
присужденная этому произведению протестант-
ской академией, представляет собой нечто в выс-
шей степени любопытное.
18 Ibid. Non illud etiam efficies non posse plures
esse deos, quorum quisque suum mundum habeat.
19 Masson. Memoires secrets sur la Russie, t. Ill,
p. 356. Они-то и станут проявлять заботу о Педаго-
гическом институте, чего, собственно, и недостава-
ло.
20 Отрывок из XXXIX статей, широко издающих-
ся.
21 Luthers Alten Werke, р. VI. р. 1226. Forma
concordiae, р. 571,651. Melanchton, Epistulae. Ер. II,
p. 3-4.
22 Barbeyrac. Notes sur le Traitd du droit de la
nature et des gens de Puffendorf, liv. VIII, par. 5, note
7. Скоро протестантские или находящиеся под
протестантским влиянием университеты заста-
вят читать этот текст раскольников, которые, ко-
нечно же, найдут его превосходным.
276
Заключение
1 Государев скипетр — не аршин, а трон — не
тюк с товарами. На протяжении всего предыдущего
века не переставали кричать: «Торговля! Торгов-
ля!»,— а жаждали одного только золота. Так пусть
же прочее оставят нам.
2 Мы полагаем подлинно экономический и поли-
тический принцип, но не притязаем на ускорение
событий путем какого-либо умаления или преуве-
личения. Правительствам, наверное, надо что-то
пожертвовать безумию нашего века, но ровно
столько, чтобы успокоить его и ни в коем случае
ему не потворствовать.
3 Однажды, видя, как от него уезжают несколько
докторов, направляющихся в Россию, один доволь-
но мудрый немецкий князь сказал: «Мне очень лег-
ко с ними расстаться, но я весьма раздосадован тем,
что их принимает русский император».
Приложение
1 Quae nobilissima pars priscae disciplinae revo-
cata est aliquatenus, quasi postliminio, in Jesuitarum
collegiis. Quorum quum intueor industriam so-
lertiamque tarn in doctrina excolenda quam in moribus
efformandis, illud occurit Agesilai de Pharnabazo:
«Tabs quum sis, utinam noster esses!».
Ad paedagogiam quod attinet brevissimum Foret
dictu, «Consule scholas Jesuitarum», nihil enim quod
277
in usu venit his melius. (Baco., de Augm. Scient., lib.
1, vers. Init., et lib. VI, id).
2 Grotii Ann. Belg., p. 194 (данный отрывок при-
водится в упомянутом нами труде «Торжество фи-
лософии», см. 1.1, р. 412.
3 Malebranche. Rech. De la verite, liv. Ill, с. VI,
n. 4.
4 См. надгробную речь, произнесенную Бурдалу.
5 Oeuvres de Voltaire, t. LXXXVI, p. 248.
8 Ibid., p. 286.
' Memoires du general Dumouriez. Hambourg, 1795,
1.1, p. 15. Этот человек, преисполненный в ту пору раз-
личных философских и революционных идей, к похва-
ле, которую он не мог не произнести, потому что это
была правда, все-таки добавляет слово «самолюбие».
Простим же ему эту маленькую слабость.
8 См. письмо Лаланда, Journal des Debats, 15
pluvidse an VIII (3 f6vrier 1799); Der Triumph..., t. I,
p. 460. Эти свидетельства, сделанные человеком,
которого официально провозгласили главой атеи-
стов, весьма интересны.
9 Из письма Паоло Скарпи (которого вполне
справедливо называли католиком в целом, но про-
тестантом в деталях) от 5 июля 1619 г., приве-
денного в его жизнеописании, сделанном Курайе-
ром, и помещенного в начале перевода постановле-
ний Тридентского Собора.
10 Precis historique de la Revolution francaise,
1792; liv. I, p. 17.
u Ware der Orden der Jesuiten nicht gewesen, so
wurde die Kirchen—Reformation... keiner Widerstand
278
mehr gefunden haben. Hingegen ware er auch schon
for der Reformation gewesen, so wiirde wohl keine
Reformation erfolgt. (H. Henke, Allgemeine Geschich-
te der christlichen Kirche. 1794, t. II, p. 69).
12 Де Местр писал эти строки в 1810 г. Сегодня
он мог бы многое добавить к перечню этих отрица-
тельных свидетельств, которые на самом деле гово-
рят в пользу иезуитов. Мы понимаем, что имена,
дела и качественные особенности врагов иезуитов,
исчезнувших сорок лет назад, не ослабили бы этого
довода ни в уме самого графа, ни в уме любого серь-
езного и добродетельного человека.
13 Oeuvres de Voltaire, t. LXXX, p. 288.
14 «Резонеры янсенисты и их братья кальвини-
сты». См.: Voltaire. Oeuvres. Deux-Ponts, 1791,
t. XVI. Podsies meldes, n. 185, p. 150.
15 Si quando te Deus ad suum regnum, quod solum
tuo melius est, vocaverit (Эти слова содержатся в
трактате Гроция «О праве войны и мира», в главе,
содержащей посвящение королю Франции Людови-
ку XIII).
16 Oeuvres de Voltaire, t. XVI, p. 150.
17 См.: M. De Bausset. Histoire de Fenelon. T. Ill,
liv. VI, p. 20.
18 A religious system consisting of human
creatures without liberty, doctrines without sense,
faith without reason, and a God without mercy. Cm.
Anti-Jacobin, juillet 1803, n. 61, p. 231). Этот свя-
щенник писал в середине прошлого века.
19 Voltaire. Siecle de Louis XIV, ch. XXXIII; Siecle
de Louis XV.
279
20 De la necessite d'un culte public, par M. Mallet,
1797.
21 Anti-Jacobin, review and magazine. Mai 1803,
p.4, 18.
22 A sermon preached before the university of
Cambridge on the 3th of May 1795, by John
Mainwaring, professor of divinity. Critic Reuew, aout
1795, p. 400.
23 Condorcet. Esquisse d'une histoire, p. 211.
24 Dion. Petavii Dogm. Theol., Anvers, 1700; t. IV,
de Hierarchia, p. 2.
25 Так считает Суарес, знаменитый иезуит, кото-
рый, по словам Боссюэ, вмещал в себя целую шко-
лу, См.: De leg., lib. Ill; De lege humana et civili. Cap,
IV, par. 6, et in defensione fidei catholicae adversus
anglicanae sectae errores. Lib. Ill, cap. III.
26 Noodt, Du pouvoir des souverains. Cm.: Barbey-
rac, 1.1, p. 41.
27 Tringmouth, Memoirs of the life of sir William
Jones. London, 1806, p. 200 (сказанное принадле-
жит Вильяму Джонсу).
28 Rousseau. Contrat social, liv. II, chap. I.
29 Condorcet. Esquisse, p. 243.
J0 Layman. A letter to a Nobleman containing consi-
derations on the laws relatives to dissenters. London,
Cadell, 1790 (сказанное принадлежит государствен-
ному деятелю, занимавшему высокие посты).
3* Luther. Opp. Latina, t. II. fol. 181, 182, 69.
32 Principem esse, et non esse latronem, vix est
possibile.
280 \
33 Masson. Memoires secrets sur la Russie, t. Ill,
p. 356 (сказанное принадлежит И. Канту).
34 Надо признать, что большинство религиозных
авторов, развивавших в Германии различные систе-
мы политической науки, следовали принципам Бу-
ханана, Юния Брута и им подобных.
35 Из разговора Канта с Карамзиным, см. «Пись-
ма русского путешественника».
36 Таково одно из основных положений Канта.
37 Из речи, снискавшей награду Лейденской ака-
демии и посвященной вопросу о том, можно ли до-
казать, что существует только один Бог, а не не-
сколько. См.: Wyttembach М., t. I. 1780. Награда,
присужденная этому произведению протестант-
ской академией, представляет собой нечто в выс-
шей степени любопытное.
38 Wyttembach. ibid. Nihil aliud efficietur, nisi hunc
mundum ab unico pendere et effectum esse Deo, non
illud etiam non posse plures esse deos quorum quisque
suum mundum habent.
39 Из XXXIX вероисповедных глав Англиканской
Церкви, издаваемых повсюду.
40 Barbeyrac. Notes sur le Traite du droit de la na-
ture et des gens de Puffendorf, liv. VIII, par. 5, note 7.
11 Melanchton, Epist. Selectae a Peucero ed.,
Ер. II. Ad Lutherum, p. 3, 4. Luthers Alten Werke,
p. VI, p. 1226. Forma concordiae, p. 571,651.
42 См. устав Педагогического института в «Жур-
нале народного образования», № 9, пар. 66.
43 Lettres et opuscules inddits du compte Joseph de
Maistre; 2 vol.
Письма русскому дворянину
об испанской инквизиции
1 Informe sobre el Tribunal de la Inquicision con el
projecto acerca de los Tribunales protectores de la Re-
ligion, presentado a las Cortes generales у extra-
ordinarias por la comision de constitution: mandado
de orden de S. M. Cadix, 1812.
2 Fiery. Hist. Eccles., Liv. LXXIII. n. L1V.
3 Так, например, учреждались Парижская и
Лондонская Академии наук. Те же, которые были
учреждены указами, вовсе не обладали таким же
весомым статусом и никогда не имели такого же
успеха.
4 «Они боролись с ересями только оружием мо-
литвы, терпения и наставления, и среди них св. До-
миник, как в этом уверяют нас болландисты, а так-
же о. Эчар и о. Турон». См.: Encyclop. Methodique
(статьи «Доминиканцы» и «Инквизиторы»). В дан-
ном случае докладчик почти дословно перевел от-
рывок из названного источника. См. также статью
«Св. Доминик» в «Историческом словаре» Фелле-
ра. По-видимому, в данном случае докладчик оши-
бается, называя св. Доминика в числе инквизито-
282
ров, однако, согласно его собственному признанию,
это не имеет большого значения.
5 Informe sobre el Tribunal. Ibid., p. 33.
6 «Пусть консулы следят, чтобы государство не
претерпело ущерба». Согласно этой жесткой фор-
муле они тотчас получали неограниченную власть.
7 Informe. Ibid., р. 37.
8 Ibid. Однако раньше такие обстоятельства су-
ществовали и тем самым оправдывали наличие дан-
ного учреждения.
9 «Так как их связи с семьями евреев или мори-
сков делали их подозрительными, была утверждена
инквизиция против ереси, называемой иудаизмом».
Ibid., р. 67. В соответствии с духом самого доклада
следовало бы добавить: «и против мусульманства».
Впрочем, с разрешения комитета отмечу, что выра-
жение «ересь, называемая иудаизмом», ошибочно
до смешного.
10 Ibid., р. 32.
11 Ibid., р. 34-35.
12 Ibid., р. 36.
13 Все знают, что фраза «святое железо» принад-
лежит Мольеру (см. четвертую сцену из первого
действия «Тартюфа»). У комедиантов все общее.
14 Journal de [’Empire, 19 avril 1809.
15 Даже тот, кто вознамерился бы очернить эти
религии, должен их знать.
16 Pascal. XIV Lettre Provinciate.
17 Unterm Krummstabe ist gut wohnen.
18 Cm. du Cange. Collection des Mdmoires
concernant I’Histoire de France. T. II, p. 258, note 3.
283
Если я не ошибаюсь, св. Людовик повелел, чтобы
богохульникам протыкали язык каленым железом.
Спору нет, наказание ужасное, однако следует об-
ратить внимание на то, что у современных народов,
находящихся под весьма мудрым правлением, яв-
ное богохульство наказуется смертью.
19 См. его буллу от 12 июля 1268 г.
20 Voltaire. De la Religion naturelie, IV. Впрочем.
Вольтер здесь являет нам весьма любопытное зре-
лище: довольно разумно и справедливо говоря обо
всем, что касается современного правительства в
Риме, он как будто совсем теряет разум в предыду-
щих строках. Как понимать битву «за цыплят своих
священных? Какой народ пришел во всеоружии,
чтобы захватить или убить этих «цыплят»? Если бы
какой-нибудь новый бог появился в Риме, он, быть
может, лишь с дозволения сената, и вошел бы в пан-
теон так, как недавно канонизированный святой
(прошу прощения за такое сравнение) входит в
наши церкви. Можно ли это назвать терпимостью?
Если коснуться основ национальной религии рим-
лян, то надо сказать, что в истории вакханалий,
столь хорошо описанных Титом Ливием (XXXIX,
9). Вольтер мог бы увидеть, как все происходило на
самом деле. Как только появилось христианство,
эти великие законодатели стали гнать его с неслы-
ханной жестокостью. Очень кстати отмечалось, что
такие чудовища, как Тиберий, Калигула, Коммод и
прочие, оставили новую религию в покое, в то вре-
мя как философ Траян, философ Антонин, философ
Марк Аврелий, философ Юлиан превратились в го-
284
нителей, все без исключения (см.: Feller. Dictionn.
Hist., статья «Марк Аврелий»). Совершенно верно,
что верховные христианские понтифики никогда не
были гонителями, но Вольтер совершает большую
ошибку, сравнивая их с языческими правителями
Марком Аврелием и Траяном (потому что они-то
как раз гнали христиан). Тем, кто непрестанно вос-
певает терпимость римлян, неплохо было бы вспом-
нить хотя бы один отрывок из того же Тита Ливия,
отрывок, на который я только что сослался. Извест-
но, что эдилы строго следили за тем, чтобы ни один
бог не вошел в римский пантеон, если он не был
римским богом и не почитался так, как было приня-
то у римлян. (IV. 30).
21 De entidad. Ibid. Р. 64.
22 La Inquisicion sin mascara, о disertacion en que
se prueba hasta la evidencia los vicios de este Tribunal
у la necessitad de que se suprima. Рог Natanael
Jomtob. Cadiz. Niel. 1811.
Я, по мере возможности, ссылаюсь только на ис-
точники, которые критикуют инквизицию, и делаю
это для того, чтобы наверняка знать все хорошее,
что им все-таки приходится говорить об этом трибу-
нале.
23 В данном случае речь идет не просто о еретике
как таковом, но о вероотступнике, то есть о под-
данном испанской короны, уличенном в отступни-
честве с предъявлением внешних улик, без которых
судебный процесс не начинался.
24 Это относится к нераскаянно вернувшемуся к
ереси, причем имеется в виду, что преступник, ко-
285
торый признается в своем преступлении, который
говорит, что он согрешил и теперь раскаивается в
содеянном, всегда получает отпущение своих гре-
хов в инквизиционном трибунале (чего, к примеру,
не происходит ни в каком другом суде). Если же,
получив прощение, он возвращается к своим преж-
ним заблуждениям, его объявляют лжесвидетель-
ствовавшим истинную веру и нераскаянно вновь
обратившимся к ереси.
2 г) Таким образом, несмотря на то, что со стороны
трибунал напоминает церковную организацию, на
самом деле он представляет собой чисто королев-
ское учреждение, и, следовательно, все красивые
фразы о священнической алчности оказываются
несостоятельными.
26 La inquisicion sin mascara. Cadiz. 1811.
P. 180-181; Van-Espen. Jus Ecclesiast. Univ. Pari.
II., Tit. X. Cap. IV. №22.
27 Необходимо обратить внимание на одно выра-
жение, которое любят употреблять все, кто крити-
кует инквизицию. Все они как будто сговорились:
преступников, осужденных этим трибуналом, они
называют жертвами инквизиции, хотя на самом
деле те ничем не отличаются от прочих преступни-
ков, которые подвергаются наказанию во исполне-
ние законно вынесенного приговора. Необходимо
даже добавить, что, когда речь заходит о смертной
казни, инквизиция только в крайнем случае преда-
ет виновного в руки светской власти. Нет ничего
более истинного и более известного (для всех, кто
на самом деле хочет это знать), чем слова, двадцать
286
лет назад сказанные одним итальянским аноним-
ным автором: «Трибунал Святой Инквизиции ос-
тавляет (очень точно выражение] на смертную
казнь только тех, кто совершенно утратил совесть и
впал в самое ужасное неблагочестие». См.: Della
punizion degli Eretici e del tribunale della
S. Inquisizione. Roma, 1795. P. 133.
28 Informe sobre el Tribunal. P. 69.
29 Ibid., p. 89.
30 Garnier. Hist. De Charlemagne. T. II, Ch. Ill,
p. 481.
31 Ibid., p. 66. Здесь докладчик совершенно прав,
однако он позабыл (вероятно, по чистой случайно-
сти), что такой же упрек можно бросить любому
трибуналу.
32 Gazetta de Madrid, abril 1815. На это выраже-
ние следует обратить особое внимание, ибо оно го-
ворит о том, что все в данном случае связано с коро-
левской властью.
33 «По отношению к двум величествам». Пре-
красно сказано! Какая истина и какой изысканный
смысл сокрыт в этих словах! Монархия, единство,
независимость обеих сторон и в то же время совер-
шенное единение. Боссюэ точно в таком же смысле
говорил о двух верховных правлениях.
34 Это звание, равно как и другое, характеризую-
щее трех других инквизиторов на том же листе, по-
казывает, что ни один из четырех не был монахом.
35 Это выражение вовсе не кажется слишком
глупым.
36 Livre XXV, Chap. XIII.
287
Самое примечательное в этой столь предосуди-
тельной пьесе — признание, которое истина заста-
вила сделать Монтескье помимо его воли. «Вы хоти-
те, чтобы мы по наивности сказали, что мы думаем?
Вы считаете нас не столько врагами своей религии,
сколько своими собственными врагами» (Ibid. Liv.
XXV, Chap. XIII). Итак, этим все сказано, не говори-
те больше о религии и вините гражданскую власть.
38 «В Европе никогда и не подозревали о том, что в
Китае был свой инквизиционный трибунал, предна-
значенный для поддержания чистоты учения, веры и
нравственности в империи. Он очень древний, весь-
ма суровый и пролил крови больше, чем все суды Ев-
ропы вместе взятые. Многие, почитающие наш Ки-
тай за его терпимость, не долго бы там прожили или
же были бы убиты». См.: Mem. Sur les Chinois, tome
I, p. 476, note XXVII. Все едины в этом вопросе.
39 Я должен добавить, что в январе 1808 г. я имел
возможность поговорить об инквизиции с двумя
знатными испанцами, которые в силу своего поло-
жения были весьма сведущими в данном вопросе.
Когда я заговорил о пытках, они с удивлением пере-
глянулись и начали уверять меня в том, что никогда
не слышали, чтобы в судебных процедурах, прово-
димых инквизицией, применялись какие-либо пыт-
ки. Следовательно, можно с уверенностью говорить
о том, что в этом трибунале пытки или больше не
применяются, или стали крайне редкими.
40 Vayrac. Voyage d'Espagne et d’ltalie. Amster-
dam, 1731. T. I, p. 9; T. VI, p. 50; T. VIII, p. 151. Цит.
в.: Journal Hist. Et Litter, 1 fevrier 1777, p. 197.
288
41 Bourgoing M. Nouveau Voyage en Espagne.
Journal de 1'Empire, 17 septembre 1805.
42 Что касается Испании (и смею полагать, что
то же самое можно сказать и о Португалии), то мне
очень хорошо известно, что адвокаты заключенных
имеют к ним свободный доступ, могут без всяких
помех общаться с ними, и сами судьи всегда стара-
ются узнать о том, выполняют ли адвокаты эту обя-
занность.
43 См.: Anecdotes du ministdre du marquis de
Pombal. Varsov. 1784. Liv. VIII, n. LXXXVII.
44 Informe sobre el Tribunal. P. 56.
45 Ibid., p. 75.
46 Townsend M. J. Voyage en Espagne, pendant les
annees 1786 et 1878. Londres, 1792.
47 Речь идет о месте, где сжигали преступников,
приговоренных к смерти на костре. В данном слу-
чае смысл приведенного слова такой, как будто
речь идет о кремационной печи. Если я не ошиба-
юсь, в Испании этим же словом в широком смысле
называют просто место, где выносится приговор к
сожжению на костре.
48 Смехотворного? Можно подумать, что англий-
ский проповедник не отличается суровостью.
49 В данном случае речь идет о двух вполне яс-
ных преступлениях и одной достаточно серьезной
ситуации. Первое — это магия, хотя как таковая
она совершенно ничего не значит. Второе не так уж
смехотворно, и я думаю, что в любой другой стра-
не человек, занимающийся магией, так дешево не
отделался бы.
19 Ж. ле Местр
289
:j0 А ведь, между прочим, речь идет о том самом
трибунале, у которого якобы имелась несколько
суровая привычка предавать торжественному со-
жжению людей, не веривших ни в кого, кроме одно-
го Бога (см. прим. 14).
51 Такое смягчение приговора весьма примеча-
тельно. Речь идет почти что о наказании ниже низ-
шего, и все это происходит без какого-либо вмеша-
тельства короля. Никакой другой трибунал во всем
мире не пользуется и не может пользоваться таким
правом.
52 Что и говорить, какой отвратительный народ!
о3 В данном случае речь идет об известном обви-
нении. по которому знаменитому Питту пришлось
предстать перед судом и говорить судьям правду,
что, впрочем, ему удалось мало и плохо.
Здесь Таунсенд отмечает, что «такое увещева-
ние прозвучало бы столь же мягко и в том случае,
если бы виновного приговорили к сожжению на ко-
стре» (Ibid.). Но что тут, собственно, странного?
Даже будучи обособленной, справедливость нико-
гда не гневается, но как же ей не перейти от просто-
го спокойствия к кроткому сочувствию, если дозво-
лено посоветоваться с милосердием?
55 Correctio ejus in quo lex propter universalitatem
deficit (Grotius. De Jure Belli et Pacis).
56 Эти истории я узнал от одного испанского дво-
рянина, человека бесконечно достойного в силу сво-
его возвышенного характера и безупречной честно-
сти, которая постоянно заставляла его смотреть в
лицо опасности и помнить о чести, когда его родина
290
была охвачена бурями. Если вдруг это сочинение
случайно попадет ему в руки, пусть он вспомнит ту
счастливую, но слишком короткую пору, когда, сидя
у камина, мы проводили приятные часы, обменива-
ясь мыслями и обогащая друг друга своими сообра-
жениями, проникнутыми взаимной признательно-
стью. Судьба ненадолго свела нас при одном блестя-
щем дворе, больше нам не суждено увидеться, но я
надеюсь, что мы не позабудем друг друга.
57 Сегодня можно читать так: «Королей не убива-
ли и не губили рукою палача, как во Франции и в
Англии».
58 Voltaire. Essai sur 1’Histoire generale. T. IV.
Chap. 177. P. 135. Oeuvres completes. T. XIX.
59 Так считает автор анонимной брошюры, вы-
шедшей под заголовком «Qu'importe aux Pretres?»
(Christiapople, 1797. P. 192).
60 Informe sobre el Tribunal. P. 77.
61 См. второе письмо.
62 Я никогда не был в Испании, но в этом меня за-
верил один весьма авторитетный источник, и я ду-
маю, что он меня не обманывает.
63 Так было сказано на заседании палаты общин
22 ноября 1814 г.
64 То есть «оскорбления, нанесенные богам,— их
забота».
65 Hume D. History of England. Chap. 47. P. 109.
Сам того не замечая, Юм в данном случае говорит
достаточно неясно. Трибунал, который совершает
свое дело в соответствии с принятыми законами и
процедурами, который не перестает быть насколько
291
справедливым, настолько и милосердным, может
быть только суровым и не более того. Если же суд
выносит своей приговор без соблюдения принятых
формальностей, он просто-напросто убийца и как
таковой просто отвратителен.
66 Ibid. Chap. 41. Р. 113.
67 Nat. Alex, Hist. Eccles. Saec. XVI. Cap. 5.
P. 169. Chaloner. Memoires pour servir a I’histoire de
ceux qui ont souffert en Angleterre pour la religion.
Londres, 1741; Der Triumph der Philosophic.
Tome I. P. 448.
68 Слова Робеспьера, которые еще никто не мог
забыть.
69 Der Triumph der Philosophie.
70 Der Triumph der Philosophie.
71 «Их нельзя оправдать никаким принципом
справедливости или необходимостью».
Edimburg-Review. Octobre 1804, n. 9. Р. 156.
72 Ibid. Р. 159.
73 Cambden. Ann. d’Anglet. Edit, de 1615.
Tom I. P. 327.
4 В письме сэру Генри Лангу (р. 44) Берк называ-
ет этот свод законов «беспримерным кодексом угне-
тения». На заседании палаты, которое проходило 10
мая 1805 г., один ирландский лорд патетически вос-
кликнул: «О, моя несчастная родина, неужели ты
никогда не узнаешь покоя?» (Cobbet’s parliamentary
debates. Vol. IV. London, 1805. Col. 721).
75 Sylva Sylvarum; ora natural history. Cent. X,
n. 998.
292
76 Cobbet’s parliamentary debates. Vol. IV.
London, 1805. Col. 677.
77 Однажды один очень известный и влиятель-
ный государственный деятель (который, впрочем,
применял свои дарования только в узкой сфере дея-
тельности), протестант по рождению, сказал мне:
«Без вас мы бы не существовали». Это было очень
верное и глубокое замечание: он понимал, что вся-
ческие отрицания есть не что иное, как обычная
ненависть к утверждению, ибо если устранить
предмет этой ненависти, то что останется? Ничего.
78 «Наши вероисповедные статьи и литургия не
имеют точного соответствия ни с положениями из-
вестных континентальных реформаторов, ни с Сим-
волом веры возникших там протестантских церк-
вей [как будто можно сказать, что если ты не про-
тестуешь с другими, то ты, стало быть, вообще не
протестуешь}]. Наша Церковь не лютеранская, не
кальвинистская, не арминианская, а библейская»
(A charge delivered to the clergy of the diocese of Lin-
coln. London, 1803).
В одном журнале, посвященном подлинно анг-
лийским вероучительным положениям
(Anti-Jacobin, janvier 1803, п. 67, р. 56), такое утвер-
ждение находит самую широкую поддержку и, кро-
ме того, упоминается книга английского богослова
М. Фабера, который взял эту мысль эпиграфом к
ней.
Впрочем, нет никакого сомнения в том, что люте-
ранин тоже скажет, что его церковь не кальвинист-
ская, не англиканская, а библейская. Кальвинист, в
293
свою очередь, заявит о том, что его церковь не лю-
теранская, не англиканская, а тоже библейская
и т. д.
Однако этот софизм, смешной сам по себе, дела-
ет честь уважаемому человеку, к нему прибегнув-
шему. Он свидетельствует о неспокойной и, следо-
вательно, правильно чувствующей совести, кото-
рая ощупью ищет подлинной основы.
79 Вы в это верите?
80 Circumstantial details of the long illness and last
moments of the R. H. Charles James Fox. London,
1805. P. 60. Повествующий о его смерти пишет:
«Он не был человеком неблагочестивым: просто у
него была своя собственная религия» (ibid., р. 37).
В этом нет ничего удивительного: только такую
веру и может иметь всякий, кто так и не сумел стать
ни атеистом, ни подлинным христианином.
81 Это тот самый уважаемый человек, который,
как мы видели ранее, так благородно, хотя и безо
всякой причины, отрекся от имени протестанта.
82 Могло бы показаться, что тут немало лукавст-
ва, но если только речь не идет о намеренном ос-
корблении, то это правильно.
83 На самом деле такая вера не имеет ничего об-
щего ни с апостольским вероисповеданием, ни с
символом веры св. Афанасия, ни с Никео-Цареград-
ским символом веры, ни с вероисповеданием Три-
дентского собора, ни с Аугсбургским исповедани-
ем, ни с англиканскими Тридцатью девятью статья-
ми и т. д.
294
54 Так говорит Уолпол (см. письма госпожи дю
Деффан. Т. I, 30, р. 153).
8j Если только в глубине своего сердца он не
склоняется к какой-либо другой вероучительной
системе, но в таком случае это еще больше говорит
в пользу общего положения.
86 См.: Morning-Chronicle, 5/VI/1812. п. 13,
144. Здесь представлено письмо, автор которого,
порицая суровость судей и подписываясь «истин-
ным христианином», показывает, что он, по мень-
шей мере, не является истинным логиком, пото-
му что свое письмо завершает непостижимым па-
радоксом, утверждая, что гонение вполне может
уничтожить какую-либо религию, но никогда не
сможет ее поддержать. Он говорит так, как будто
можно, уничтожая враждебную вероучительную
систему, в то же время не оказать никакой под-
держки той религии, на которую осуществляются
нападки. Следуя такому ходу рассуждений, можно
сказать, что какое-либо лекарство может уничто-
жить болезнь, но никак не может сохранить здо-
ровье. Впрочем, излишне, наверное, обращать вни-
мание на то, что в современном словаре действия
судов, защищающих государственную религию от
ее врагов, называются гонением. Это общеприня-
то.
87 Essay on liberty and necessity, sub fin. Beattie
on Truth. Part. Il, Chap. II, Sect. III.
88 Gibbon. Histoire de la Decadance. T. XII. Paris,
1794. Chap. XLVI1. P. 9—10. Приятно, что ни говори,
узнать о том, что магистраты, которые являются за-
295
щитниками религии этой страны и приговаривают к
позорному столбу людей незаметных, решили, что
эта фраза, как, впрочем, и многие другие, не пося-
гает на их честь.
89 Он писал Гиббону: «Я не могу закончить, не
сказав Вам, сколь сильно я одобряю ту сдержан-
ность, с которой написаны эти новые тома, и наде-
юсь, что она спасет Вас от оскорбительной и недос-
тойной критики, которая была вызвана духом сво-
боды, заполнившим весь первый том» (Письмо от
12 мая 1781 г. См/. Mdmoire de Gibbon. Т. П.
Р. 339.). Странно слышать такое из уст служителя
культа и проповедника. Пристли, например, был
менее ласков. «Я не стану церемониться,— писал
он Гиббону,— и скажу открыто: Ваше поведение
низко и недостойно. Вы оскорбляете здравый
смысл христиан, так поберегите же если не Ваши
принципы, то хотя бы Вашу честь» (письмо от 3
февраля 1783 г. Ibid. Т. И. Р. 343 sqq.).
90 Robertson. Introduction h 1’histoire de
Charles V. T. II, Sect. Ill, n. XLIV, p. 417.
91 См. переписку дю Деффан и Вольтера, в част-
ности письмо от 20 декабря 1769 г. Т. IV, Р. 320.
92 См/ Robertson. Historical account. Bale, 1792
(приложение).
93 Ego Guillelmus Chillingworth omnibus hisce
articulis... volens et ex animo suscribo.* См/ Memoire
de Gibbon. T. II. P. 306.
94 Ibid.
*Я, Вильям Чилингворт, принимая все эти ста-
тьи, искренне подписываю их (лат.}.
296
95 Ibid.
96 Beattie. On Truth. Part. Il, Chap. II, Srct. I.
Здесь автор обвиняет Мальбранша в том. что он во-
обще был мистиком, (то есть, собственно говоря,
христианином) и, цитируя слова этого великого че-
ловека о том, что языческие добродетели есть не
что иное, как гордыня (мысль, которую до него вы-
сказывал Августин и тысячи других), он восклица-
ет: «Перестаньте, господин Мальбранш, папство со
всеми своими нелепостями вовсе не призывает сво-
их сторонников к такому утверждению, весьма да-
лекому от какой бы то ни было искренности и вели-
кодушия» (ibid.). Я уверен, что Мальбранш посме-
ялся бы на небесах, если бы мог прочесть в Боге все
эти безумные непристойности.
97 Herder. Ideen zur Philosophic der Geschichte der
Menschheit.T. l.Chap.IV.P. 23.
98 Wortglauben. Если бы речь шла только о сло-
вах, тогда в стремлении вернуть туда людей не
было бы большого дерзновения, а в провале такого
предприятия не было бы ничего особенно мрачного.
Однако Гердер хочет быть неблагочестивым, даже
ценой правильности.
99 Другой сказал бы «святой, хотя и глупый», од-
нако веймарский епископ не слишком требовате-
лен.
100 Вот именно — крушить весь мир! Какое своеоб-
разие выражения и какая верность мысли!
101 Anti-Jacobin, aout 1804, n. LXXIV, p. 408.
102 В этой общей картине данный опыт представ-
ляет собой большую ценность. Любому искреннему
297
человеку он говорит, что в христианстве нет ничего
более основательного или менее основательного и
что надо верить во все или же не верить ни во что.
Отвлеченное рассуждение свидетельствует об этом
довольно часто, но всегда полезно присовокупить к
нему и опыт. Любой народ, как и всякий человек,
пожелавший выбрать из догматов самые главные, в
итоге потеряет их все без остатка.
103 См.: Morning-Chronicle, 11 novembre 1814,
п. 14,203.
104 Acklem Ingram R. Cause of the increase.
Britanica, 1812. n. n. 391,392, p. 482.
105 Если бы Англия приняла мои доводы (при со-
хранении такого рекрутского набора), она приняла
бы и нас вместе с нашим главой и всем тем, что отсю-
да вытекает. Вот уж тогда досталось бы методистам!
106 См.: Hume D. Essays. Т. Ill, Sect. VIII. Перед
нами учение Лютера и Кальвина в чистом виде, а
точнее говоря — законный вывод из их положений.
Они говорили: «Бог не таков, каким вы его себе
представляете». Юм же, оказавшись более после-
довательным логиком, чем они, говорит: «Его про-
сто нет».
107 Hume D. Essays. Т. III. An inquiry. Sect. X. Of
miracles.
108 Насколько я помню, припоминая любопытное
произведение М. Колкома, этих маленьких престу-
плений оказалось семьдесят по счету.
109 Закон, каравший смертью за кражу овцы, на-
зывается «черным законоположением» (the black
statue). Сказано довольно сильно.
298
1,0 Hume D. Ibid. P. 11.
1,1 Canes muti non volentes latrare.* **
112 См. письмо Дамилавилю от 18 августа 1766 г.,
а также д'Аламберу от 28 сентября 1763 г. и 8 фев-
раля 1776 г.
113 См. письмо д’Аламберу от 28 сентября
1776 г., а также прусскому королю от 15 ноября
1773 г. (Эти письма представлены в собрании пи-
сем Вольтера).
114 В настоящее время я с удовольствием отме-
чаю, что почти дословно воспроизвел фразу, ска-
занную в свое время человеком большого ума, кото-
рый, к сожалению, погиб во время смуты, охватив-
шей его страну. Quid est quod contra vim sine vi fieri
possit?’* (Cic., Epist. XII, 3).
1,5 Французский закон, направленный против
приобретения имущества духовенством, был при-
нят в 1745 г.
116 См.: Gazeta de Madrid del Martes 14 de junto de
1814, n. 85, p. 650.
* Немые псы, не желающие лаять (лат.).
** Разве можно противостоять силе ее отсутстви-
ем? (лат.).
СОДЕРЖАНИЕ
В. Котельников. Пламенный реакционер... 5
Четыре неизданные главы о России ... 23
Глава первая. О свободе............. 27
Глава вторая. О науке............... 47
Глава третья. О религии............. 62
Глава четвертая. О Просвещении.... 79
Приложение к четвертой главе...... 103
Заключение.......................... ПО
Приложение......................... 115
Письма русскому дворянину
об испанской инквизиции.............. 141
Письмо первое...................... 144
Письмо второе...................... 175
Письмо третье...................... 193
Письмо четвертое................... 209
Письмо пятое....................... 221
Письмо шестое...................... 250
Примечания........................... 267
Утверждено к печати
Редколлегией серии «Civitas Теггепа*
Верстка: Е. Малыш кин
Подписано к печати 2007. Формат 70* 100 1 /32-
Бумага офсетная. Гарнитура «Антиква».
Печать офсетная.
Усл. печ. л. 12.4. Уч.-изд. л. 8.6.
Тип. зак. № 4336
Издательство «Владимир Даль»
193036, Санкт-Петербург, ул. 7-я Советская, д. 19.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ГУП «Типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9лин., 12.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВЛАДИМИР ДАЛЬ»
ГОТОВИТ К ВЫПУСКУ
Мартин Хайдеггер
ГЕРАКЛИТ
Издание, предлагаемое кругу специалистов и широ-
кой читательской публике, содержит два курса лекций по
древнегреческой философии, которые были прочитаны
автором в летних семестрах 1943 и 1944 гг. По своей фор-
ме оно представляет собой перевод на русский язык 55-го
тома Полного собрания сочинений Хайдеггера, выходя-
щего в свет в издательстве Клостерманн.
Публикуемые лекции могут служить основанием для
более глубокого прочтения всех остальных философских
работ Хайдеггера. Центральным понятием в них, вокруг
которых движется вся мысль, является понятие «логоса»,
а центральной фигурой — фигура Гераклита, в изречени-
ях которого это понятие было впервые применено. В пер-
вом курсе лекций речь идет о происхождении, истории
западноевропейской метафизики, рассматриваемой на
опыте того уникального события, того «начала», в кото-
ром человеческое мышление впервые распознает свою
сущность в изначальном «при-мысливании», домыслива-
нии сущего и сразу же безоглядно погружается в исполь-
зование этой своей сущности, в освоение окружающего
мира. В лекциях 1944 г. исследованию подвергаются два
значения привычного ныне термина «логика»: логика как
руководство для правильного мышления и как логика са-
мих вещей, самого сущего.
Мартин Хайдеггер
«ПАРМЕНИД»
Предлагаемое издание представляет собой первый
русский перевод 54-го тома Полного собрания сочинений
Мартина Хайдеггера, мыслителя, методические и содер-
жательные идеи которого определяли ход развития евро-
пейской философии на протяжении последнего столетия.
Содержащиеся в этом томе лекции были прочитаны
Хайдеггером в зимнем семестре 1942/43 гг. в универси-
тете Фрайбурга (Брайсгау). Темой их стала «богиня Ис-
тина» (Алетейя), с которой взгляд человека сталкивается
в знаменитом фрагменте дидактической поэмы Пармени-
да «О природе». Истина, трактуемая как «несокрытость
сущего» и претерпевавшая в истории бытия значитель-
ные изменения, рассматривается здесь наряду со своей
противоположностью, «сокрытостью», ставшей синони-
мом лжи, заблуждения и забвения (погружения в Лету).
Миф об истине и забвении истины автор интерпретиру-
ет, привлекая для этого феномен «политичности» плато-
новского полиса. Путь, которым человек идет к своей
смерти, окруженный присутствием сущего в полисе, при-
водит его к вопросу о том, каким образом это сущее при-
сутствует после его смерти, в горизонте всеудаляюшего
сокрытия, а следовательно, о природе богов, как ее пони-
мали древние греки. При этом центральным становится
понятие «взгляда» — взгляда богов и человеческого
взгляда, перед которым раскрывается ужасающая сущ-
ность обыденного.