Департамент внешних связей ЯНАО
ГКУ ЯНАО «Научный центр изучения Арктики»

Федорова Н.В.

Север Западной Сибири
в железном веке:
традиции и мобильность.
Очерки

Издательство
2019

УДК 902.2(571.121)
ББК 63.442.7(253.3)
А 87

Утверждено к печати Ученым советом ГКУ ЯНАО «Научный центр изучения Арктики»
А-87 Н.В. Федорова Н.В. Север Западной Сибири в железном веке: традиции и мобильность. Очерки. Научный редактор д. и. н. О.Н. Корочкова.

В приложении к сборнику «Археология Арктики», вып. 6 публикуется монография
Н.В. Федоровой «Север Западной Сибири в железном веке: традиции и мобильность.
Очерки». В ней автор делает попытку взглянуть на культуры западносибирского севера и
их составляющие с позиций, позволяющих исследовать роль традиций и мобильности
в культурах населения эпохи железа, его участия в транскультурных диалогах с ближними и дальними соседями и то, к чему это в результате привело. И, таким образом,
посмотреть на местную древнюю и средневековую историю как на динамичную систему, состоящую из нескольких компонентов, влияющих и взаимодополняющих друг
друга. Подзаголовок «Очерки» означает, что полного охвата всего материала в одной
книге дать невозможно, автор ограничивается лишь некоторыми необходимыми для заявленной темы сюжетами. Методологическое основание темы исследования – теория
антропологии движения, предложенная А.В. Головневым, в данном случае автором рассматривается алгоритм взаимодействия локальных и магистральных культур, из которых
первая, по словам А.В. Головнева, осваивает биоресурсы и «возделывает» конкретную
эконишу, вторая - синтезирует ресурсы локальных культур в сети коммуникации и сложные сообщества.
Научный редактор: д.и.н. О.Н. Корочкова

ISBN – 978-5-8042-0602-5

Типография «Золотой тираж»
(ООО «Омскбланкиздат»)

Содержание
Предисловие
Введение



4



7

Часть I.
Локальные культуры или археология повседневности
Глава 1.
Природные ландшафты, эволюция климата, промысловые животные,
растительные ресурсы

10
Глава 2.
Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций,
системы питания, продолжительность жизни
и болезни населения

16

Часть II.
Магистральные культуры или археология войны и торговли
Глава 1.
Статусные украшения и принадлежности костюма

37

Глава 2.
Импортные вещи на севере Западной Сибири

57

Глава 3.
Западносибирские клады



Глава 4.
Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

88
98

Заключение



113

Литература



118

Иллюстрации



129

Светлой памяти моих учителей В.Ф. Генинга и Б.И. Маршака

Предисловие
«Понимание начинается с того, что нечто обращается к нам и нас задевает»
Ханс-Георг Гадамер
Понимание невозможно без познания
– людей, природы, страны. Обский север
хорошо известен своим настоящим. Но
корни всего – в прошлом, и если мы в какой-то мере поймем его, то будем иначе
воспринимать настоящее и лучше предвидеть будущее. Мы сможем, наконец,
преодолевать этнические антагонизмы,
избавляясь от европоцентрического восприятия иных, традиционных культур.
Мы сможем понять тот долгий и не простой путь, который они прошли, хотя
бы частично узнать их славное и богатое прошлое. Не «задворки истории» в
таком случае откроются перед нами, но
история населения, на равных участвующего в процессах развития средневекового мира, становления рынков Севера,
прокладывающего торговые пути и военные тропы.
Север Западной Сибири, а именно –
низовья р. Обь и – особенно – полуострова Ямал и Гыдан - в пределах территории
современного Ямало-Ненецкого автономного округа, до сих пор был исследован крайне слабо. Обобщающие работы,
анализирующие памятники эпохи железа, принадлежат В.Н. Чернецову и В.И.
Мошинской, которые опубликовали их в
1953, 1957 и 1965 гг. [Чернецов, 1953; 1957;
Мошинская, 1953, 1965]. Впоследствии эти
работы использовались в качестве основы
всеми исследователями, изучавшими памятники и культуры Нижнего, Среднего
и Томского Приобья [Могильников, 1987;
Чиндина, 1984, 1991; Чемякин, 2008 и др.].
Хотя не все соглашались со сделанными
В.Н. Чернецовым и В.И Мошинской выводами, особенно в отношении хронологии
[Зыков, 2012]. Наших основоположников
можно понять – такова была, во-первых,
источниковая база, состоящая в основном
из сборов и случайных находок, рассредо4

точенных по музеям; во-вторых – общие
установки того времени, когда они писали
свои труды – этногенез, как главная тема
и этнографические параллели, как основа
анализа. Задача всех исследований, в том
числе и последующих - выделение, периодизация и интерпретация, в том числе
этническая, археологических культур регионов Приобья (т.е. Нижнего, Среднего,
Новосибирского, Томского и Верхнего –
они обычно рассматривались отдельно,
лишь со ссылками на аналогии в соседних регионах). Рассуждения всех авторов, так или иначе, касаются обсуждения
проблем выделения, границ и эволюции
культур: культура или общность, периоды развития общности или отдельных
культур. Выводы для эпохи раннего железного века делаются на основе анализа
керамики и другого поселенческого материала, включая конструкции жилищ, дополненного очерками о художественном
(или, как его чаще называют – культовом)
бронзовом литье. Меньше анализируется погребальный обряд в связи с малым
количеством погребальных памятников.
В эпоху средневековья модели исследования остаются, практически, теми же
[Чемякин, Карачаров, 1999; Зыков, 2012],
но для этого периода уже имеется значительное количество погребальных памятников.
У автора при написании этой книги
было два пути. Первый - проторенный, с
рассуждениями на тему «к какой культуре или периоду относится данная группа памятников и кем она оставлена?» и
максимально подробными описаниями
поселенческих и погребальных памятников низовьев Оби. Что он дает? Еще
одну версию археологической периодизации и культурной трансформации,
тем более, что в нижнеобском регионе

раскопанных памятников эпохи железа
по сравнению, например, с Сургутским
Приобьем, сравнительно мало. Второй
путь - попытаться взглянуть на эти культуры и их составляющие с других позиций, исследовать роль традиций и мобильности населения эпохи железа, его
участия в транскультурных диалогах с
ближними и дальними соседями и то, к
чему это в результате привело, при этом
расширив исследуемую территорию соответственно распространению изучаемого материала за счет включения в него
памятников соседних регионов, главным
образом опять же Сургутского Приобья.
И, таким образом, посмотреть на местную древнюю и средневековую историю
как на динамичную систему, состоящую
из нескольких компонентов, влияющих
и взаимодополняющих друг друга. Мне
показался более продуктивным второй
путь. Подзаголовок «Очерки» автор счел
необходимым, так как полного охвата
всего материала в одной книге дать невозможно, автор и не претендует на это,
ограничиваясь лишь некоторыми необходимыми для заявленной темы сюжетами.
Поселенческие и погребальные комплексы также будут рассматриваться лишь
очень кратко под этим углом зрения.
Планомерные исследования самого
севера Приобья были начаты автором и
его коллегами в конце 90-х годов XX в.,
продолжены в 2000-х гг. и до настоящего времени. Частично результаты опубликованы. Но, во-первых, некоторые
публикации выходили в малодоступных
сборниках, во-вторых, большинство из
них касалось лишь отдельных аспектов
северных культур. Поэтому в предлагаемые «Очерки» будут включены и тексты
некоторых опубликованных работ автора, которые не доступны или малодоступны читателям – мне хотелось, чтобы
картина северных культур и их изменений была наиболее полной. Также в списке литературы мне пришлось указать
довольно много своих работ, что, с одной
стороны, выглядит несколько нескромно,
но с другой - большинство цитируемых
работ автора касаются не разработанной

тематики местной истории раннего железного века и средневековья, т.ч. это –
вынужденная мера.

Благодарности
Автор благодарит своих друзей и коллег, с которыми начинались исследования Обского Севера, и которые в настоящее время продолжают их. Без их усилий
источниковедческая база была бы не только явно недостаточной, но просто убогой.
Особая благодарность моим молодым
коллегам из сектора археологии Научного центра изучения Арктики за их помощь, советы, обсуждение моих статей и
этой книги.
Благодарю всех, кто дал мне возможность узнать о предметах по теме исследования, обнаруженных в Западной Сибири и увидеть их на фотографии. Можно
по-разному относиться к тому, что мы
скромно называем «случайными находками», и что чаще всего на самом деле является результатом работы так называемых
кладоискателей или черных археологов.
Большинство профессионалов относятся
к ним отрицательно в амплитуде от простого порицания и до полного отрицания
любых контактов с «черными копателями», и резкого неприятия тех из нас, кто
пользуется фотографиями вещей, выставленных на «кладоискательских» сайтах. На самом деле, эта проблема пока не
имеет решения, и любой исследователь
стоит перед выбором: делать вид, что этих
вещей не существует или публиковать их
как «случайные находки» заодно с другими, или в статьях типа «мартиролога
югорской археологии». В случае полного
неприятия наука теряет огромный пласт
информации об артефактах из серебра и
бронзы, обнаруженных в Западной Сибири, да и в других регионах. У меня не
хватает сил делать вид, что этих вещей
нет. Поэтому я позволю себе поблагодарить тех из моих корреспондентов, которые присылают мне фотографии, в том
числе Бориса Александровича Эренбурга,
Сергея Азатовича Ханина и других. Мне
известно совершенно точно, что они не
5

производят никаких несанкционированных раскопок, и их «вина» лишь в том,
что они приобретают вещи на аукционах,
которые, кстати, проводятся совершенно
легально.
Большая благодарность моему другу
и коллеге А.В. Бауло, который не только
присылает мне фото артефактов из «случайных находок», но и осмеливается публиковать их в соавторстве со мной в том
числе. Кстати, значительная часть этих
вещей была обнаружена им в его экспедициях к манси и северным ханты, и – таким образом - не имеет ничего общего с
«кладоискательскими» находками, хотя и
не всегда существует возможность «засветить» место хранения тех или иных предметов в силу особого отношения к ним
хранителей.
Я очень благодарна президенту фонда
поддержки и развития научных и культурных программ им. Ш. Марджани Рустаму Сулейманову. Его фонд не только
выкупает на аукционах предметы древнего и средневекового искусства, в том числе и обнаруженные в нашем регионе, но
также устраивает выставки, в которых они
участвуют, и публикуют прекрасные каталоги этих выставок.
И, наконец, особая благодарность моему коллеге Андрею Васильевичу Гусеву,
с которым мы много лет исследовали такой значительный памятник, как сакраль-

6

но-производственный центр Усть-Полуй,
и который сделал все иллюстрации к
этой книге – без его помощи я бы просто
не справилась.

О рисунках
Я постаралась собрать и опубликовать
максимально большое количество предметов, связанных с теми проблемами,
которые рассматриваются в книге. Как
уже упоминалось выше, некоторые из
них происходят «из случайных находок»,
и стали мне известны лишь по фотографиям, чаще всего лишенным масштаба.
Поэтому он присутствует далеко не на
всех рисунках. На некоторые артефакты я
ссылаюсь в тексте, так как привести фотографии всех предметов, которые, так или
иначе, затрагиваются в тексте, поистине
невозможно.
При написании и иллюстрации текста
мне постоянно приходилось напоминать
себе знаменитое изречение Козьмы Пруткова «Нельзя объять необъятное». Если
читателю покажется, что какой-то сюжет освещен недостаточно, пусть он тоже
вспомнит эту фразу.
Книга подготовлена при поддержке
гранта РФФИ 18-09-40011 «Урал и Западная Сибирь в археологической ретроспективе: важнейшие открытия, ритмы, феномены и парадоксы развития».

Введение
Север Западной Сибири представляет
собой регион, уникальный даже в рамках
планетарной циркумполярной зоны. Это
обусловлено несколькими факторами:
во-первых, его пограничным положением
между европейским и азиатским ареалами, причем с явным тяготением к Европе.
Во-вторых, географической характеристикой Западно-Сибирской низменности
- монотонной, равномерной равнины, не
имеющей на протяжении тысяч километров никаких естественных преград
для движения, кроме рек, что обусловило многие особенности севера Западной
Сибири и ее традиционных культур с их
восприятием пространства. В-третьих,
удивительной по сравнению с другими
регионами севера Европы и Северной
Америки сохранностью традиционной
культуры вплоть до наших дней, что для
исследователя оборачивается огромным
познавательным потенциалом. В-четвертых, лучшей возможностью изучать памятники прошлого этой территории по
сравнению с другими регионами севера
в том числе, из-за таких почти нигде более не зафиксированных особенностей
их, как наличие мерзлого культурного
слоя, позволяющего сохраняться изделиям из органических материалов и даже
мумифицированным останкам людей.
Наконец, в-пятых, относительно ранней
включенностью населения региона в общемировой рынок и, следовательно, в
мировой исторический процесс. Все эти
особенности делают Север Западной Сибири наиболее привлекательной исследовательской площадкой для тех, кто захочет представить себе – что же такое Север
и как древности Сибири проецируются
на современность.
Но восприятие северных культур частью археологов, историков, этнологов
часто грешит представлением о них, как
«отсталых», отстающих по развитию даже
от северных территорий Европы. Квинтэссенция этого подхода выражена В.А.
Шнирельманом: «Окраинные северные
районы Евразии с их суровой природной

средой и хрупким экологическим равновесием никогда не числились среди наиболее благоприятных для жизни человека областей и лежали далеко от основных
центров сложения цивилизации» [Шнирельман, 1997, с. 72]. Поэтому инновации
в культурах севера трактуются с позиций
инокультурных влияний или миграций
более южного (читай – более развитого)
населения, импортные вещи рассматриваются как показатель опять же «южных» - без расшифровки - связей. В таком
подходе есть, как минимум, две ошибки:
во-первых, северные регионы, в том числе и азиатские, фигурируют как некое
единство, причем, лежащее за пределами
культурных контактов с «цивилизованными» мирами, во-вторых, те контакты и
инновации, которые все же фиксируются,
не рассматриваются как две стороны одного процесса – влияние южных культур
и точка. Есть и третья ошибка: все культуры (или этносы) Севера Западной Сибири рассматриваются как нечто цельное на
протяжении всей эпохи железа – от раннего железного века до позднего средневековья. Между тем, в них явно различаются разные составляющие, которые лучше
всего объясняются с позиции концепции
антропологии движения, предложенной
А.В. Головневым, в том числе – разделения
на культуры локальные и магистральные,
носители которых также отличались по
образу жизни, предпочтениям, основным
занятиям: «Локальная культура основана на экоадаптации, магистральная – на
социоадаптации» [Головнев, 2009, с. 22].
А.В. Головнев описывает «алгоритм взаимодействия локальных и магистральных
культур: локальная культура осваивает
биоресурсы и «возделывает» конкретную
эконишу, магистральная - синтезирует
ресурсы локальных культур в сети коммуникации и сложные сообщества» [Головнев, 2018, с. 13].
Методология моей работы, таким образом, будет основываться на концепции
антропологии движения, в частности
на рассмотрении культур эпохи железа
7

Севера Западной Сибири как комбинации взаимодействия локальных и магистральных культур. Но: изучение археологического материала исследуемого
региона дает нам довольно длительную,
и отнюдь не одномоментную динамику
постепенного становления магистральных культур на севере Западной Сибири.
Процесс этот, начавшись на рубеже эр,
продолжался не менее 1000 лет, вплоть
до начала II тыс. н.э., завершившись формированием двух магистральных культур – таежной и тундровой, вписавшихся к тому времени в северо-евразийский
«общий рынок» и приобретших зримые
отражения в виде нового статусного искусства, многочисленного оружия и защитного вооружения, кладов импортной
утвари и украшений, крепостей-городков
позднего средневековья, элитных могильников. Так что помимо традиционности
и мобильности, нам придется учитывать
еще и категорию изменчивости, как показателя этого длительного процесса.
Постановка проблемы: делается попытка обосновать особое положение культур
севера Западной Сибири по сравнению
с другими регионами северной Азии на
основании комплексного анализа новых
составляющих местной культуры: инноваций в экономике, установления прочных связей с южным и западным поясом культур, кардинальных изменений в
культуре или культурах. Таким образом,
понятия локальных и магистральных
культур применительно к археологическому материалу – остаткам материальной культуры населения Севера Западной Сибири в древности и средневековье
– можно условно обозначить как «археологию повседневности» и «археологию
войны и торговли». Причем, необходимо
помнить, что эти остатки – хотим мы этого или нет – могут быть зафиксированы
только в статике, а их движение, пересечения, развитие, т.е. динамика, могут лишь
с той или иной степенью достоверности
реконструироваться. Более того, автор
прекрасно отдает себе отчет в огромных
сложностях такого анализа – и из-за поистине неохватности материала, и из-за
8

сложностей интерпретации полученных
данных. По моему глубокому убеждению,
интерпретация некоторых культурных
явлений, например, бронзового литья,
основанная на «расшифровке» отдельных
сюжетов по принципу: «изображение
всадника – культ коня – влияние митраизма – культ Мир-Сусне-Хума» или «изображение женщины (которое еще под
вопросом – а женщина ли это?) – культ
богини-прародительницы» и так далее,
абсолютно неправомерны, особенно с позиций современности. Я, конечно, сильно
упрощаю примеры интерпретаций, но к
сожалению, не только, и не столько бронзовое литье и его сюжеты объясняются
подобным образом.
Археологические исследования последних лет на территории северной части Западной Сибири позволяют четко
проследить две составляющие культуры
(или культур) местного населения. Первая – повседневная, бытовая, массовая
культура включена в среду, формируется
в течение длительного времени и меньше зависит от инноваций, но больше - от
климатических изменений и вариабельности среды обитания. Ее стабильность
демонстрируют остатки поселений и их
взаиморасположение, а также артефакты,
связанные с охотой, рыболовством, оленеводством, изготовлением хозяйственных
приспособлений и бытовой утвари, домостроительством.
Вторая – культура элиты: вождей, воинов, торговцев - мобильной, подвижной
части общества. Она наиболее подвержена изменениям, ее носители состоят
в постоянном контакте с ближними и
дальними соседями, легко заимствуют
внешние престижные элементы культуры, инновации в вооружении, стремятся
к роскоши, выражающейся, в том числе,
в использовании импортной серебряной
утвари.
Источники. Источниками для данного исследования служат материалы археологических памятников в основном
эпохи железа. Но при рассмотрении локальных культур и их адаптаций будут
учитываться и данные, полученные для

более древних эпох, т.к. основная часть
традиционных адаптаций формировалась, во всяком случае, с эпохи энеолита – бронзы. Без этого экскурса анализ
«археологии повседневности» будет не
полным. Автор будет опираться на результаты как собственных раскопок, так
и исследований своих коллег. Главными
опорными памятниками региона для
исследования автора служат сакрально-производственный центр Усть-Полуй
(раскопки, проведенные в 1993-95 и 20062015 гг.), Войкарский городок (2003-2008
гг.), средневековые памятники полуострова Ямал, комплекс памятников в урочище
Зеленый Яр. Привлекаются материалы
памятников соседнего региона – Сургутского Приобья, где в отличие от Нижнего
исследовано раскопками и опубликовано
очень большое количество поселений и
могильников, как эпохи железа, так и более ранних. Важная часть исследования многочисленные данные о западносибирских кладах, содержащих металлические
украшения, принадлежности костюма
и вооружения, серебряную и бронзовую
посуду, ввезенную из центров древних и
средневековых цивилизаций – без этой
категории материала любые выводы о
формировании элитной (магистраль-

ной) культуры или «археологии войны и
торговли» будут абсолютно не полными.
Есть и еще один сложный вопрос: очень
большое количество предметов импорта и местного художественного металла,
являющихся основным источником для
решения вопросов изменчивости культур, формирования магистральных образований, становится известным, к большому сожалению, из материалов так
называемых раскопок черных копателей
– случайных фотографий, публикаций на
кладоискательских сайтов и т.д. С одной
стороны, их использование как бы «узаконивает» эти находки и их авторов, что
с точки зрения археологической этики не
годится; с другой – они дают материалы,
которые не только дополняют наши знания, полученные из «законных» источников, но и зачастую, демонстрируют такие
артефакты, которые просто переворачивают имеющиеся у нас представления и
о самих предметах, и о путях их попадания в Западную Сибирь. Возможный
путь предложили наши коллеги из Ханты-Мансийского округа, опубликовав серию статей под названием «Мартиролог
югорской археологии» [Ширин, Яковлев,
2010, с. 21-62; Приступа, 2012, с. 68-99;
Яковлев, 2011, с.10-81].

9

Часть I. Локальные культуры или археология
повседневности
ГЛАВА I.
Природные ландшафты, эволюция климата,
промысловые животные. Растительные ресурсы
Механизм формирования локальных
культур основан на освоении природных
ресурсов в максимально полном виде.
Или, пользуясь словами А.В. Головнева «локальная культура осваивает биоресурсы и «возделывает» конкретную
эконишу» [Головнев, 2018, с. 13], т.е. в ее
основе лежит «экоадаптация». Поэтому
краткий очерк истории развития ландшафтов, климата, состава промысловых
животных и растительных ресурсов представляется необходимым. Вернее – изменений климата и связанных с ними изменений ландшафта и животного мира,
т.к. будучи вынужденными приспосабливаться к ним, человеческие коллективы соответственно меняли и способы
адаптации, образ жизни. Как это ни покажется маловероятным, но, тем не менее, многие изменения хозяйственных
адаптаций, в большей мере связанных
со средой («экоадаптаций»), идут с севера на юг. Возможно, это связано с более
жесткими условиями среды севера, соответственно, более яркими чертами новых
адаптаций. Интересную точку зрения на
общий процесс освоения Севера предлагает А.В. Головнев: «Освоение Севера
можно представить «циркумполярной
революцией» – пиком миграционно-адаптационной стратегии, сопоставимой
с успехами оседло-адаптационных стратегий Юга. При этом под циркумполярностью подразумевается не столько
географическая кромка Северного океана, сколько высший – пространственно и деятельностно – уровень движения
северных охотников» [Головнев, 2009, с.
76]. Эта «революционность», отчасти отразившаяся в общем восприятии мира
населением Севера, наложила свой отпечаток и на формирование северных
10

культур. В результате, именно на севере
возникли уже в ранние эпохи человеческой истории такие сложные системы –
на грани производящего хозяйства адаптаций как морской зверобойный
промысел. Но, повторюсь – любые способы хозяйственных адаптаций возникали,
развивались, менялись в непосредственной зависимости от климата, ландшафтов и животного мира.
Природные ландшафты севера Западной Сибири (Нижнее Приобье, территория современного ЯНАО). В самом
общем приближении в настоящее время
на территории ЯНАО выделяются ландшафты тундры, лесотундры и тайги, которые в свою очередь подразделяются на
различные классы и подклассы ландшафтов [см. Атлас Ямало-Ненецкого автономного округа, 2004, с. 218-219]. Понятно,
что в этих системах ландшафтов в разные времена обитали разные животные
и произрастали разные растения, которые формировали различные способы
адаптаций, т.е. приспособления человека к условиям среды. Но для того, чтобы представить себе, как менялась среда
обитания на протяжении последних 10
тыс. лет, в которые мы фиксируем следы
обитания региона человеческими коллективами, находящимися на различной
культурной и хозяйственной ступенях
развития, нам необходимо кратко рассмотреть ее историю. Позволю себе длинную цитату из труда И.И. Крупника «Арктическая этноэкология» [Крупник, 1989,
с. 120]: «К сожалению история природной среды, т.е. экологическая динамика,
на Крайнем Севере Евразии за последние
столетия изучена несравненно слабее (по
сравнению с другими арктическими регионами, например, Гренландией – Н.Ф)...

ГЛАВА I. Природные ландшафты, эволюция климата, промысловые животные. Растительные ресурсы

Имеющиеся данные в большинстве слабо систематизированы и, как правило, не
соотнесены с основными этапами этнокультурной истории аборигенов Крайнего Севера. Между тем все современные
исследования природной среды Арктики
свидетельствуют, что именно для этой
области свойственна сильнейшая, возможно – максимальная на Земле изменчивость экологических условий. Наряду
с общей биоклиматической экстремальностью эта особенность признается сейчас главной экологической чертой северной среды обитания. Расположенные на
краю эйкумены арктические и субарктические экосистемы крайне чувствительны
к мельчайшим изменениям природных
условий» [там же], . Надо отметить, что
с момента выхода этой книги прошло 20
лет, тем не менее, основные положения
ее автора, в том числе – об отсутствии общих систематизированных исследований
по истории климата и среды в регионе не
изменились.
Эволюция климата и растительности. Нужно отметить, что не для всех
периодов древней истории региона проведена подробная реконструкция климата, чаще всего она дается в самом общем
виде. В лучшем положении находятся те
памятники археологии, на которых проводились непосредственные исследования климата и растительности, позволившие предложить такую реконструкцию.
Рубеж, с которого можно начинать
историю населения севера Западной Сибири, по имеющимся археологическим
источникам – время около 10000 лет тому
назад, или рубеж плейстоцена и голоцена. В последнее время появляются данные и о более раннем присуствии человека на западносибирском севере, но они
пока еще не стали достоянием науки. Геологический период, называемый плейстоценом (ледниковое время или время
мамонтовой фауны), во время верхнего
палеолита характеризуется холодным и
сухим климатом, ландшафты представляли собой особый, не встречающийся
ныне тип, – тундростепи, населенные
животными мамонтового комплекса:

мамонтами, шерстистыми носорогами,
дикими лошадьми, северными оленями
и т.д. А также многочисленными хищниками – волками, песцами, росомахами
и даже пещерными львами и бурыми
медведями (данные П.А. Косинцева из
его обследования местонахождения мамонтовой фауны на полуострове Гыдан).
«Переход от суровых сухих и холодных
условий позднеледниковья к раннему голоцену со значительно более теплыми и
влажными условиями на севере был настоящей климатической катастрофой,
которая послужила причиной и экологического катаклизма» [Природа Ямало-Ненецкого автономного округа, 2016,
с. 21]. Для человека эта катастрофа выразилась, прежде всего, в том, что основные
крупные травоядные животные мамонтового комплекса, кроме северного оленя, вымерли (мамонт, шерстистый носорог) или переселились в более южные
регионы (бизон, лошадь), вызвав необходимость переориентации охоты и, соответственно, пищевых традиций. Наиболее благоприятным для проникновения
и существования на территории Ямала
древесных форм растительности, в соответственно, и фаунистического комплекса был интервал от 9 до 5 тыс. л.н. [Природа Ямала, 1995, с. 25], захвативший,
тем самым, археологические эпохи камня и начала века металла. Так, в атлантическом периоде (около 8 тыс. лет назад)
лето становилось все теплее, граница
леса и тундры отступила далеко на север,
достигнув р. Юрибей на полуострове
Ямал. Интересно, что в бассейне среднего
течения р. Юрибей (п-ов Ямал) были обнаружены три остатка полуископаемой
древесины с характерными следами погрызов бобра: два остатка стволов березы
и один остаток ствола ели. Бассейн реки
Юрибей полностью находится в пределах полуострова Ямал, более того, река
течет в широтном направлении, поэтому
эти остатки не могли быть принесены из
южных районов, что указывает на обитание бобров на Ямале в прошлом. Две радиоуглеродные датировки показали, что
эти деревья произрастали в период при11

мерно с 6000 по 5700 гг. до н.э. (устное
сообщение П.А.Косинцева). Суббореальный период (5 тыс. л.н. – 3 тыс. л.н.), что
соответствует периодам энеолита – неолита – бронзы, разделяют на три крупных ритма, в которых установлены по
четыре фазы [Тупахина, Тупахин, 2018, с.
12]. В этих рамках отмечен рубеж холодных и влажных фаз, который приходится
на время 4870 и 3840 л.н. В периоды потепления в растительных ярусах увеличивалось значение широколиственных
пород, в фазы похолодания южная граница лесной зоны смещалась на 200-300
км. [там же], .
В раннем железном веке – периоде, который напрямую относится к теме нашего
исследования – также происходили климатические колебания разной долготы и
разной степени влияния на природную
среду. Проведенные Н. К. Пановой и В.
Янковски анализы климата и растительности в районе сакрально-производственного центра Усть-Полуй (черта современного г. Салехарда) – одного из ключевых
памятников региона – и его окрестностей,
показали, что на рубеже суббореального и
субатлантического периодов (около 2500
л.н.) происходило потепление климата,
сопровождавшееся
распространением
древесной растительности к северу, возрастанием роли еловых древостоев, приближение границы сосны, кедра и пихты
[Панова, Янковска, 2008, с. 64]. В интервале
2300-2000 л.н. фиксируется заметное похолодание, которое выразилось в сокращении роли древесной растительности
и широком заболачивании территории
[там же], . В дальнейшем, отмечают авторы, в течение субатлантического периода
на фоне общей тенденции к потеплению
отмечается еще несколько кратковременных колебаний климата. В это время на
территории Западной Сибири наблюдается широкое распространение и продвижение к северу сосновых и кедровых лесов
[там же], . Естественно, все это происходило не одномоментно, распространение
растительности, заболачивание территории несколько запаздывало по отношению к климатическим колебаниям.
12

В эпоху Средневековья, с IX-X до конца
XII в. фиксируется время общего потепления Арктики, которое получило название
«малого» или «средневекового климатического оптимума» [Крупник, 1989, с.
126]. В XIII-XV вв. климатические условия значительно ухудшились; это время
нестабильности и быстрой перестройки
природной среды считается переходным
к следующей фазе длительного похолодания Арктики (с XVI по середину XIX вв.),
известной как «малый ледниковый период» [там же], .
Промысловые животные. «Под промысловыми животными понимаются такие виды животных, которые добываются
или могут добываться для удовлетворения коллективных или индивидуальных
потребностей. Промысловых животных
можно разделить на две категории. К
первой относятся дикие виды, регулярно
добывающиеся населением. Ко второй –
виды, которые добываются в исключительных случаях (например, в период голода)
или не добываются вовсе из-за отсутствия
соответствующих орудий» [Визгалов и
др., 2013, с. 172]. Добавим к этому, что
промысел и даже перепромысел некоторых видов животных зависит и от «экономической конъюнктуры»: например, становление такой специфической отрасли
хозяйства, как пушная охота ради добычи
эквивалента для торговых операций, довольно быстро привело к почти полному
истреблению бобра и соболя. Наиболее
важными видами млекопитающих, как
для пищевого рациона населения севера Западной Сибири, так и для обеспечения одеждой и покрышками жилищ,
во все времена были: северный олень,
лось, некоторые виды пушных зверей и
грызунов, среди последних наиболее важен бобр, который давал не только мясо
и шкуру, но и специфический секрет –
бобровую струю, которая использовалась в народной медицине севера, а также для магических целей. Добывались и
использовались водоплавающие птицы и
их яйца, а также боровая птица, причем
водоплавающие птицы заготавливались
впрок в больших объемах: «В щастли-

ГЛАВА I. Природные ландшафты, эволюция климата, промысловые животные. Растительные ресурсы

вый год хороший промышленник однех
уток тысеч до двух напромышляет» писал
во второй половине XVIII века В.Ф. Зуев
[Зуев, 1999, с. 137-236]. Особая роль отводилась бурому медведю: северные ханты и
их предки не добывали его ни в пищу, ни
для использования шкуры, но придавали
ему сугубо сакральное значение, в случае
убийства зверя устраивая специальные
медвежьи праздники, на который в ритуальных трапезах использовалось и мясо
убитого медведя. В арктических районах,
прилегающих к Карскому морю, добывались белые медведи и морские животные:
моржи, тюлени, лахтаки (морские зайцы),
хотя развитого морского зверобойного
промысла на Ямале не сформировалось,
т.к. акватория Карского моря гораздо
беднее морскими млекопитающими, чем
восточные моря: Лаптевых, Восточно-Сибирское, Берингово.
Выяснить динамику числа промысловых животных по имеющимся работам
соответствующего профиля достаточно трудно. Понятно, что, как и отмечает
большинство авторов, главным видом
промысла был северный олень, в меньшей степени – лось. На популяцию пушных зверей оказало большое влияние
развитие пушной охоты, которая, например, к XVI в. почти уничтожила популяции соболя и речного бобра. Археозоологические материалы региона дают
возможность констатировать различия
в количественном и качественном количестве добываемых видов, что очевидно
связано, в том числе, и с естественными
причинами – динамикой различных видов [Визгалов и др., 2013, с. 325]. Но полнота этих источников зависит от объема
раскопанных памятников в зонах тундры,
лесотундры и тайги, которая, к сожалению, не является достаточной для учета
таких колебаний. Так, например, невозможно выявить периоды массовой гибели северного оленя, которые известны и в
средневековье, и в новое время [Крупник,
1989, с. 131]. Кроме того, северный олень и
лось являются по выражению И.И. Крупника «животными-антагонистами»: экологические условия, благоприятные для

оленя, являются неблагоприятными для
лося, и наоборот [там же, с. 134]. Мы же
можем лишь констатировать наличие костей этих животных, которое может быть
связано в том числе, с площадью раскопанной части памятника или колебаниями климата, которые на большинстве памятников не фиксируются. Меняются и
ареалы распространения пушных зверей
в зависимости от колебаний климата: так
в периоды потеплений лесная фауна распространяется на север, в тундру, и наоборот. Нечто подобное можно наблюдать
и в наше время – вытеснение песца лисицей, появление на границе лесотундры и
тундры бурого медведя и т.д.
Особое богатство для добычи пищевых продуктов в низовьях Оби составляют
рыбные ресурсы. Важную роль рыболовного промысла и для ханты, и для ненцев
фиксирует в конце XIX-начале XX вв. А.А.
Дунин – Горкавич, то есть в то время, когда местная экономика была еще не окончательно разрушена русским (советским)
влиянием. В частности, он отмечает его
важность и для самоедов-оленеводов, особенно для тех, которые живут вблизи Обской и Тазовской губ [Дунин –Горкавич,
1904, с. 112]. Ими применялся и неводный
и самоловный способ добычи рыбы: «Неводной лов ...производится в протоках и
на салмах: добывается муксун, щокур, сырок и пыжьян…Кроме неводного производится и самоловный промысел рыбы.
Промысел этот начинается по вскрытии
реки и продолжается до ее замерзания, а
по замерзании может длиться до января
месяца. Удачный лов бывает с начала промысла, т.е. в июле, и длится 2-3 недели. В
это время осетр поднимается вверх несметными массами…» [там же с. 113].
В настоящее время на этой акватории
осуществляется полный биоцикл местных (туводных) рыб: стерляди, язя, леща,
налима, карася, чебака, щуки, линя, гольяна – здесь они обитают круглогодично, нерестятся, кормятся. Каждую весну
в реки Обского бассейна заходят, кроме
того, так называемые полупроходные
рыбы из Обской и Тазовской губ: осетр,
нельма, сырок, муксун, ряпушка, що13

кур, пыжьян. В бассейнах разных рек
количество видов рыб и их численность
могут заметно отличаться. Помимо географической и сезонной динамики
существуют погодичные изменения видового состава и многолетняя динамика
численности рыб [Визгалов и др., 2013,
с. 220]. Все эти колебания численности
заставляли местное население изобретать не только новые орудия и способы
лова, но и методики их заготовок впрок:
сушка, заморозка, вяление, изготовление рыбной муки и т.д. Кроме всего
прочего, рыбой кормили столь важных
в хозяйстве аборигенов собак, иногда
подкармливали даже оленей.
Растительные ресурсы. «Как одно из
направлений системы жизнеобеспечения собирательство существовало в трех
формах: заготовка ягод, ореховый промысел, сбор трав и кореньев» - пишет

14

Я.А. Яковлев [Яковлев, 2011, с. 210]. Сюда
можно добавить еще сбор древесных грибов – чаги, которые употреблялись и до
сих пор употребляются для окуривания
в медицинских и ритуальных целях, водных растений, употребляемых в пищу,
а также крапивы и конопли, из которых
изготавливали ткани и веревки. Собирали бруснику, клюкву, морошку, чернику,
голубику, шиповник, а также кедровые
орехи. Ягоды заготовлялись в свежем и
сушеном виде, из них готовили также
муку, которая впоследствии добавлялась
в различные блюда из рыбы и мяса. Нельзя забывать также столь необходимые в
экономике северных народов заготовки
древесины и березовой коры, из которых
строили жилища, погребальные сооружения, изготовляли посуду и другие бытовые приспособления, например, детские колыбели.

ГЛАВА II.
Локальные культуры: становление хозяйственных
адаптаций, системы питания, продолжительность
жизни и болезни населения
Далее автор хотел бы рассмотреть два
аспекта развития локальных культур:
краткую историю систем жизнеобеспечения – от эпохи камня до «этнографической современности», а также систему
питания, уровень продолжительности
жизни и болезней населения в эпохи железа-средневековья. Первую – потому,
что она показывает динамику приспособления к условиям природной среды
– что, собственно, и составляет механизм
становления «локальных» культур с их
направленностью на максимальное использование природных ресурсов. Вторую – потому что этот вопрос редко ставился в археологической литературе, но
является важным для рассмотрения существования тех же локальных культур.
Источниками для исследования служат,
во-первых, материалы археологических
памятников, а также сведения письменных источников XVIII - начала XX вв.
Во-вторых, результаты проведенных на
материалах памятников междисциплинарных исследований. Кроме памятников интересующего нас периода раннего
железного века – средневековья, по мере
необходимости будут привлекаться и материалы более ранних эпох.

Характеристика источников
Для реконструкции истории систем
жизнеобеспечения, рационов питания
и фиксации характерных в разные периоды заболеваний и патологий аборигенного населения севера Западной Сибири возможно, как упоминалось выше,
использовать две группы источников:
письменные и археологические. Они не
равноценны как по полноте сведений, так
и с точки зрения хронологии: так, если в
письменных источниках имеются данные
о расселении, хозяйстве и питании мест-

ного населения, начиная с конца XV в., но
более всего - с середины-конца XVIII, то
археологические материалы позволяют
нам получить сведения о гораздо более
древних эпохах: отчасти – каменного века,
в большей степени энеолита, раннего железного века и Средневековья.
Письменные источники. Самый ранний
письменный источник о народах Севера
Западной Сибири датирован концом XV в.,
т.е. временем, когда массовый завоз «импортных» для территории продуктов и
более тесных контактах с русскими, частично изменившим экономику местного
населения, еще не начинался. Называется
текст «Сказание «О человецех незнаемых
в Восточной стране»», в настоящее время
считается доказанной его датировка именно этим временем [Плигузов, 1993]. Сказание описывает народы Обского Севера
предельно кратко, хотя и с элементами
типичных средневековых фантазий-страшилок. Описаний систем расселения в
этом источнике не содержится, кроме самых общих упоминаний о том, где живут
«люди самоядь». Но есть интересные, хотя
и краткие, упоминания о том, что едят и
как лечатся «люди самоядь»: «А ядят мясо
оление да рыбу…А ядят мясо оление, да и
собачину, и бобровину сыру ядят. А пьют
кровь всякую…Да есть у них люди лекари. У которого человека внутри не здраво,
и они брюхо режут, да нутро выимают и
очищают. И паки заживляют» [там же, с.
78-82]. Письменные источники XVI-XVII
вв. принадлежат в основном перу иностранных авторов, они также предельно
кратки, и, в общем, говорят примерно
то же, что цитированное выше Сказание.
Ситуация меняется в XVIII веке, когда появляются труды политических ссыльных
(Г.И. Новицкий) и ученых, совершавших
экспедиции на север Западной Сибири (Г.
Ф. Миллер, П.С. Паллас, В.Ф. Зуев и дру15

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

гие). Пожалуй, для наших целей наибольшее значение имеют записки Василия Зуева, в конце XVIII века студента, участника
экспедиции П.С. Палласа, впоследствии
академика. О расселении: «Самоедская
земля, последняя часть к северу…остяки
и самоедцы, но первые живут далее от
берегу Северного моря,…ближайшие к
северу самоедцы не имеют у себя узаконенного жилища, к которому б по времени съезжались, как первые, но почти ежедневно на оленях перекочевывают с места
на место» [Зуев, 1999. С. 140]. О хозяйстве:
«Вся их экономия состоит в содержании
оленного скота, но из остяков, которые
живут около Обдорска, много таких найдется, которые ни одного оленя не имеют.
Во все лето остяки рыбу промышляют
разными средствами и никуда не отлучаются, которую на весь год как про себя,
так и для собак запасают довольно…В то
же время семейные мужики отходят иногда в тундру за диким оленем…осенью по
первому насту гонят лосей и оленей» [там
же, с. 153]. «Самоядцы, на голых тундрах
живущие, … давно уже ни о чем не думают, как только о своих промыслах зверевых, коих там больше находится, нежели
рыбы, ибо переезжая с места на место
или диких оленей ловят и стреляют, или
где кляпцы для песцов настанавливают,
… а в летнее время и линную птицу или
неводами или с собакой промышляют…
Вся их экономия более зависит от оленного скота» [там же с. 156]. О пище и болезнях: «редкие между ними (аборигенами
Севера – Н.Ф.) болезни доказывают, что
пища им здорова…Состоит по большей
части из рыбы, которая на разные манеры
приуготовляется и разные от этого имена получает, во-первых, поземы делаются из боков рыбьих… и потом на шестах
вывешивают и сушат, а когда высохнут,
то поджаривают на огне, чтоб не сгнили
и не заплесневели….Порсу (рыбную муку
– Н.Ф.) делают из чебаков и мелких сорог,
коих…высуша толкут с костями так же
мелко, как муку…Из прочих же внутренних частей рыбьих, как из кишок всякой
белой рыбы, варят жир…Из красной же
рыбы (имеется в виду хорошая рыба, ко16

торую мы сейчас называем белой – Н.Ф.)
везигу хотя и достают, однако варят ее
редко, но по большей части едят сырую…
Когда бьют оленей, то ни одна часть сего
зверя даром не пропадает ибо самые
рога, весной мохнатые, у оленя отбивают
и, ободрав с них кожу...едят сырую вместо студени. Кости ножные разламывают
тут же и мозг теплой достают с приятностью…голову же никогда не варят, а всегда мозг сырой едят. Прочие части мясные
варят в котлах…Кроме сего, едят также
охотно и всякого зверя, не выключая падину звереву и птичью. Медведей, волков,
лисиц, белок и проч. никогда не отметают, однако сию диковинку вместо лакомства употребляют» [Зуев, 1999, с. 157-160].
Г.Ф. Миллер в своем более раннем [1740
г.], чем у Зуева труде «Описание низовий Оби…» пишет о некоторых аспектах
оленеводства: «Конечно, нет сомнений в
том, что домашние олени первоначально
произошли от диких. Но нет сведений о
том, чтобы в настоящее время эти народы
приручали диких оленей. Более того, они
утверждают, что это невозможно, так как
если даже их поймать совсем молодыми
и воспитывать вместе с домашними, они
все равно после того, как вырастут, убегут
к диким. …Поэтому у народов существуют совершенно различные названия для
домашних и диких оленей, как если бы
это были два совершенно различных вида
животных» [Миллер, цит. по Визгалов и
др, 2013, с. 37]. Он же дополняет это описание сведениями о растительной пище:
«Самоеды едят корень, который у них
называется Badui. Где растет сарана, они
едят и ее….Едят всяческие ягоды - морошку, голубику, брусницу, кислицу, ягоду
Ssicha (черная ягода вроде черной смородины, но другая)» (Г.Ф. Миллер очевидно
имеет в виду шикшу – Н.Ф.). «В Средней
и Северной Сибири сосновая кора или, за
ее отсутствием кора лиственничная также
относится к числу средств пропитания народов. Весной, когда у деревьев начинается сокодвижение и кора отделяется, они
обдирают деревья совсем догола, берут
кору и соскабливают с нее красный внутренний слой. Они сушат его. толкут в

муку и примешивают вместо настоящей
муки в кушанья. Это – наиболее важный
запас, который делают на зиму северные
народы» [там же, цит. по: Визгалов и др.,
2013, с. 34]. Последнее представляется
очень интересным, так как отчасти объясняет быстрое внедрение привозной муки
в рацион аборигенных народов Севера.
Далее Г.Ф, Миллер пишет о гигиене и болезнях: «У многих остяков голова с паршой. Стригут переднюю часть головы.
Цинга появляется лишь у тех самоедов
и остяков, которые к весне испытывают
недостаток в съестных припасах и терпят
голод. Средством против нее является то,
что они мажут все свое тело оленьей кровью. Моржовый жир хорош для ран…
При обморожениях членов остяки и самоеды мажутся растопленным рыбьим
клеем….Оба народа имеют ядня или моксы из чаги. Действия мокс, как и остяцких
фигурных прокалываний и втираний при
болях, состоит в том, что это место нарывает и гной выходит» [там же, с. 35].
Археологические источники. Необходимо отметить, что большинство археологических исследований с начала XXI в. проводились на междисциплинарной основе,
что резко повысило их информативность,
особенно для решения заявленных проблем. К настоящему времени для выяснения формирования систем адаптаций,
рационов питания и наличия следов различных патологий мы можем располагать базовыми материалами следующих
памятников: поселение Горный Самотнел
I времени энеолита, около 5 тыс. лет тому
назад (раскопки и изучение Д.С. и О.С. Тупахиных), сакрально-производственный
центр Усть-Полуй, ранний железный век,
II в. до н.э. – II в. н.э. (раскопки и изучение
Ан. В. Гусева и Н.В. Федоровой), могильники у поселка Зеленый Яр, VIII-IX и XIII
в. н.э. (раскопки и изучение Ал.В. Гусева),
могильник Юр-Яха III и «городище» Ярте
VI, XI-XII вв. н.э. (раскопки и изучение А.В.
Плеханова), поселения Тиутей-Сале 1 на
северо-западе полуострова Ямал (раскопки Н.В. Федоровой). Для ранних периодов
важны исследования Л.Л. Косинской и ее
коллег в Пуровском районе, в том числе

раскопки поселений времени неолита и
отдельных сооружений более раннего периода [Косинская, 2017, с. 148-150]. Кроме того, разведочные обследования, проведенные в ямальских тундрах, на части
полуострова Гыдан, в Пуровском районе
ЯНАО (юго-восточная часть региона) позволили уточнить систему расселения и
концентрацию памятников археологии
древности и средневековья.
На территории рассматриваемого
региона проводились также частичные
раскопки поселений раннего железа –
средневековья. На стоянке Салехард [Мошинская, 1953, с. 179-188; Кардаш, 2013
б, с. 54-55] В.И. Мошинская вскрыла небольшой фрагмент жилища, который
датировала усть-полуйским временем
[Мошинская, 1953, с. 179-188]. В раскопе
О.В. Кардаша на том же памятнике обнаружены слои эпохи средневековья и раннего железного века (усть-полуйского времени), от раннего железного века, кроме
слоя, зафиксирован край котлована жилища, глубиной около метра [Кардаш, 2013
б, с. 55]. И.Ю. Чикунова частично исследовала средневековое городище Усть-Васъеган, расположенное на берегу Оби к
северу от Салехарда. Городище состояло
из восьми наземных построек с обваловками по периметру, с напольной стороны
городище защищено рвом. На памятнике
был вскрыт производственно-жилой комплекс, состоящий из трех построек [Чикунова, 2015, с.215; Чикунова, 2017, с. 155].
Радиоуглеродные даты, полученные для
этих построек, позволили отнести их к IXXI вв. [Чикунова, 2017, с. 155]. Но материалы этих памятников не дают нам фактов
для выяснения поставленных задач о формировании систем адаптации локальных
культур, систем питания и здоровья оставившего их населения.
Более или менее масштабные раскопки
проводились лишь на памятниках средневековья-нового времени – так называемых
городках: Надымском, Войкарском (городище Усть-Войкарское 1), Полуйском, городище Бухта Находка, на которых были
вскрыты жилые и оборонительные комплексы, некоторые из них монографиче17

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

ски опубликованы [Кардаш, 2011; Кардаш, 2013 а; Кардаш, 2013 б].
Самые ближайшие многочисленные
поселенческие и погребальные комплексы этого времени – Сургутское Приобье,
конкретно – памятники Барсовой Горы
и Сайгатино, которые расположены южнее рассматриваемой территории. Их
материалы будут привлекаться по мере
необходимости, т.к. большинство из них
опубликовано с той или иной степенью
подробности [Чемякин, 2008; Зыков, 2012;
там же см. литературу].

Становление систем
хозяйственных адаптаций
Кратко остановимся на системах хозяйственных адаптаций древних эпох – до
начала железного века, так как их возникновение и развитие подготовило дальнейшее становление экономики, ремесла и
торговли в эпохи раннего железного века –
средневековья.
Адаптации в эпоху палеолита в связи с
недостаточной изученностью этого периода и, практически, полным отсутствием
памятников этого периода на рассматриваемой территории нам известны лишь
по находкам в соседних регионах, в которых также фактов крайне мало: имеются
лишь два свидетельства охоты на мамонтов, один – скелет мамонта со следами
поражения дротиком из местонахождения Луговское близ г. Ханты-Мансийска,
другой – аналогичный факт с полуострова Таймыр. Но, тем не менее, можно констатировать, что система жизнеобеспечения палеолитического населения, как
и в других регионах напрямую зависела
от мамонтового комплекса, в который
включался и дикий северный олень. Последнее было особенно важно в послепалеолитическую эпоху, когда наиболее
крупные представители этого комплекса
(мамонт, шерстистый носорог, бизон, лошадь и др.) исчезли из природной среды
региона, а северный олень, лось, косуля
остались главными объектами охоты. В
самое последнее время автору стала известна точка зрения американских иссле18

дователей Дж. и Я. Хоффеккеров, статья
которых публикуется в сборнике «Археология Арктики», вып. 6 [2019, в печати].
Они отмечают недостаточность орудий
из органических материалов в комплексах палеолитических памятников, но, тем
не менее, делают попытку реконструкции
возможных отраслей хозяйства палеолитических обитателей различных регионов, в том числе, отмечая наличие в торфяниковых памятниках возрастом около
12 тыс. л.н. рыболовных ловушек и морд.
Далее они пишут: «…трудно представить
себе, как группы охотников-собирателей
(палеолита – Н.Ф.) могли бы выжить в
таких местах, как Западная Сибирь без
ловушек/морд для ловли рыбы, …силков
и других сложных технологий» [Дж. и Я.
Хоффеккер, там же].
Знания о способах адаптаций в эпоху
мезолита не менее отрывочны, есть лишь
один интересный для данной темы факт:
из серии ловчих ям, обнаруженных и частично исследованных в Пуровском районе ЯНАО на памятнике Харампур 4, одна
датируется эпохой мезолита [История
Ямала, 2010, кн. 1, т. 1, с. 32]. По мнению
Л.Л. Косинской, исследовавшей это сооружение, оно на сегодняшний день является наиболее древним из охотничьих
сооружений подобного типа всего Урало-Западносибирского региона, более
того, она считает это сенсацией [там же],
. Этот факт крайне важен, так как свидетельствует о наличии загонной охоты на
копытных, мигрирующих в широтном
направлении – то есть, как сами широтные миграции, так и способы добычи копытных, по-видимому, мало изменились
с более древних времен. До сих пор считалось, что в эпоху мезолита адаптации
строились на сочетании индивидуальной
охоты с луками и рыболовства. К сожалению, жилища этого времени в нашем
регионе не известны. С точки зрения
природной обстановки известных на сегодняшний день мезолитических памятников, очевидно, что они существовали в
условиях лесной зоны (средней и северной тайги, лесотундрового редколесья)
[там же, с. 35]. В урочище Увыр-Пай, где

зафиксировано и раскопано несколько
памятников эпохи неолита, уголь из очага одного из жилищ дал мезолитическую
дату, причем довольно раннюю. Л.Л. Косинская считает, что и в эпоху мезолита
и позже урочище служило базовым центром, «обеспечивающим местное население каменным сырьем, что снимало
ограничения для освоения им равнинных таежных территорий» [Косинская,
2017, с. 149].
Памятников эпохи неолита известно
совсем немного, все они зафиксированы на юго-востоке региона. Немногочисленный остеологический материал,
состав каменных орудий, промысловая
яма-ловушка, а также топография поселений и их распределение на территории свидетельствует в самом общем
виде о том, что население вело промысловое охотничье-рыболовческое хозяйство [История Ямала, 2010. кн. 1, т. 1. С.
150]. Кроме того, 6-7 объектов на поселении Ет-то II представляют собой глубокие ямы-копи, в которых добывалось
каменное сырье, в том числе кремнистых пород, халцедона, кварца, кварцита [Косинская, 2017, с. 149]. Отметим это
важное явление, так как представляется
сомнительным, что на поселение периодически приходили люди из разных
мест региона. Такая добыча сырья для
камнеобработки, при нехватке подобного сырья на территории севера Западной Сибири, по-видимому, стимулировала появление обмена.
Вероятно, недостаточность исследованных памятников эпох палеолита, мезолита и даже – неолита, отсутствие в коллекциях с них орудий из кости и дерева,
а также зачастую костных остатков животных и рыб – что бесспорно составляло
значительную часть материальной культуры – делают выводы о преобладании
того или иного хозяйственного занятия
населения явно неполными. Так сформировалось устойчивое представление о
«коллективах охотников-собирателях или
охотников-рыболовов» без вычленения
возможной доли того или иного способа
добычи пищи.

В эпоху энеолита выделяется, по крайней мере, три способа адаптаций, которые, несмотря на общие черты в хозяйственной деятельности, имели ряд
принципиальных отличий [Тупахина,
Тупахин, 2016, с.4-9]. Общим у энеолитического населения Нижнего Приобья был
присваивающий комплексный тип хозяйства, основывающийся на рыболовстве,
охоте и собирательстве. Отличия в хозяйственной деятельности выделенных типов связаны с их адаптацией к условиям
местности. Памятники первого культурного типа, расположенные на побережье
крупной реки Обь, отличаются долговременными круглогодичными поселениями с хозяйством, ориентированным на
сетевое рыболовство. Памятники второго
типа, располагаясь на малых притоках
Оби, отличаются сезонным характером,
с хозяйством, основанном на запорном
рыболовстве и охоте. Местоположение
памятника третьего культурного типа типично для стойбищ обитателей внутренней части Ямала. Стоянка находится на
высокой террасе среди холмистой моховой тундры, у небольшого озера. С большой долей вероятности основой хозяйственной деятельности могла быть охота
на северного оленя [там же], . Появление
этих систем адаптаций, особенно сетевого
рыболовства на больших реках, связано с
переменами климата на более холодный
и влажный, что и вызвало необходимость
приспособления к новым условиям. Второй и третий типы адаптаций, очевидно, сохраняются и в последующие эпохи
бронзы и раннего железного века.

Преобразования систем адаптаций
(изменчивость): ранний железный
век и средневековье
К концу раннего железного века, ближе к рубежу эр формируются несколько
принципиально новых способов хозяйственных адаптаций, при сохранении традиционных типов охоты и рыболовства.
Самое важное – появление оленеводства, сначала в его транспортном варианте,
впоследствии – во время средневековья –
19

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

в крупностадном, подразумевающем кочевой образ жизни. Здесь мы не будем
подробно останавливаться на «оленеводческой» революции, так как этой теме
посвящено несколько недавно вышедших
работ [Гусев, Плеханов, Федорова, 2016, с.
228-239; Федорова, Гусев, 2019, с. 195-204].
Отмечу, что к ней население подтолкнули опять же климатические изменения.
Выше приводились данные о сменах климатических условий в районах Нижнего Приобья, приведших к сокращению
древесной растительности и широкому
заболачивании территории. Заболачивание в свою очередь привело к сокращению площадей открытой воды в озерах и
уменьшению количества линной птицы на
них. Расширение зоны тундры увеличило
протяженность путей миграций северного
оленя, сформировав их в современном варианте, что и вынудило обитателей севера
Западной Сибири осваивать оленеводство.
Принципиально новый, развивающийся
во времени способ хозяйства неизбежно
должен был привести к значительным изменениям в самых различных сферах деятельности, организации общества, мышления и так далее. То есть, монотонность,
свойственная локальным культурам, постепенно сменяется разнообразием их проявлений, изменчивостью. Что автор и постарается показать на некоторых примерах.
В это же время – на рубеже эр - появляются и начинают играть существенную
роль производства – железоделательное и
бронзолитейное [Водясов, 2017, с. 116-124;
Гусев, Федорова, 2017, с. 62-63], на первом
этапе обслуживающие, вероятно, нужды
церемоний и действий населения, посещавшего периодически сакрально-производственный центр Усть-Полуй. Впоследствии, в начале средневековья, объемы
этих производств возрастают, бронзолитейщики начинают производить массовые комплекты новых типов украшений,
принадлежностей костюма, деталей вооружения. То же самое можно отметить
для железоделательного производства и
кузнечного ремесла, причем в самом начале средневековья. Так, А.П. Зыков, анализируя коллекцию железных и стальных
20

изделий Холмогорской коллекции (юг
территории современного ЯНАО), отмечает две особенности. Во-первых, высокое
качество исходного сырья, во-вторых, вероятность того, что все эти изделия, в частности наконечники стрел – а их немало – 61
экземпляр, выполнялись одним мастером
[Зыков, Федорова, 2001, с. 151]. Бронзовые
сплавы в усть-полуйское время и в начале
средневековья не изменились, представляя собой комбинации на основе оловянных, оловянисто-свинцовых и многокомпонентных бронз [Подосенова, 2017, с. 130;
Кузьминых, 2001, с. 146, 147]. Уже с рубежа
эр большинство изделий, в отличие от более ранних периодов, отливаются в двусторонние, объемные формы. Позднее, в
развитом средневековье многочисленные
украшения и принадлежности костюма, а
также бронзовые части железного вооружения, отливают в двусторонних формах с
сердечником с последующей полировкой
поверхности. К сожалению, пока трудно
представить себе, как именно было организовано бронзолитейное производство
– остатки, которые можно с ним сопоставить, довольно редки, и не сопровождаются находками изготовленных там предметов. Но серийность многих украшений,
особенно зооморфных объемных подвесок – по три - пять предметов, отлитых в
одну форму, дошедших до нас – позволяет
предположить наличие «бродячих» мастеров, обслуживающих в течении некоторого времени какие-то поселения. По такому
же принципу было организовано догородское ремесло во многих странах, в том числе Западной Европы.
Оленеводство к середине I тыс. н.э. постепенно переходит в стадию крупностадного, и у части населения, базирующегося
в тундре и лесотундре, формируется кочевой образ жизни. В результате происходит значительное расширение пространства западносибирских культур: впервые
осваивается весь полуостров Ямал от
широты р. Юрибей и севернее, керамика западносибирского типа обнаружена
на северо-востоке Европы, и даже на полуострове Таймыр. Эта ситуация подробно проанализирована А.П. Зыковым

[Зыков, 2012, с. 34-43], правда, он не связывает процесс расширения территории
с оленеводством [там же, с. 38], и пишет
о «расселении охотников на дикого северного оленя» [там же], . Мне же кажется,
что здесь прослеживается прямая связь –
ведь на дикого северного оленя охотились
со времен палеолита, а расселяться в сопредельные районы и осваивать тундру
полуостровов начали не ранее середины I
тыс. н.э.
А.П. Зыков на основании изучения керамических комплексов конца раннего
железного века и средневековья отмечает
«монолитность» культурной общности на
всей территории Обь-Иртышья [там же,
с. 43], что не исключает некоторых особенных черт ее развития в различных частях этого огромного региона, в том числе «пульсации» южных границ, что было
связано с различными событиями мировой истории [там же, с. 45].
Эта пульсация по термину А.П. Зыкова, или изменчивость, связанная с появившимися различными новыми типами
адаптаций, фиксируются, в том числе, и в
конструкциях поселений – а именно, появлению в определенные периоды местной истории хорошо укрепленных поселений для конца раннего железного века,
для позднего средневековья – в появлении
так называемых городков.
Для конца I тыс. до н.э., т.е. усть-полуйского времени картину обрисовал В.А.
Борзунов, который в своей дискуссионной статье [Борзунов, 2002, с. 79-97] приводит интересные данные о причинах и
времени возникновения фортификаций с
бастионно-башенными конструкциями и
мощной линией обороны по сравнению с
более ранними. Поскольку главным объектом его исследования стали культуры
южной зоны тайги и даже лесостепи, то
причину он видит в возрастающей агрессивности степных племен. В результате
строительства пограничных (со стороны
степи) крепостей к «середине I тыс. до н.э.
лесостепные городки Восточной Европы,
Урала и Западной Сибири превратились,
по сути, в единую линию укреплений, защищавших и сопредельные лесные райо-

ны» [там же, с. 43]. Отмечу, однако, что у
него в статье на карте [Там же, с. 80] приводятся данные об еще одной линии укрепленных городков (а не простых городищ)
раннего железного века – кулайского времени – выстроенных «чуть позднее» первых. Она, как и южная, прослеживается
прекрасно вдоль линии р. Казым – верховья р. Надым – р. Пур – Сургутское Приобье – р. Тым – р. Чулым, образуя своего
рода северный фронтир, отгораживающий таежную, «оседлую» зону от той, откуда можно было бы ожидать нападения
формирующихся кочевников тундры.
Ниже будут рассмотрены западносибирские клады, некоторые из которых, с моей
точки зрения, являются отражением этих
отношений населения таежной и лесотундровой зоны с кочевниками тундры.
Что же касается городков позднего
средневековья – нового времени, то здесь
картина получается более сложная. Остановлюсь на некоторых из них.
Городки Обдорского княжества. Эпическая традиция обских угров постоянно
упоминает городки, как резиденции обских князей (богатырей) и их дружин.
Из городков начинались походы, их брали после длительной осады, обитатели в
ожидании появления врагов укрепляли
их частоколом и рвом и т.д. Но городки
упоминались не только в эпосе. В конце
XVI в. руководство Посольского Приказа, отправляя Л. Новосильцева ко двору
австрийского императора, дало ему наказ, в котором, между прочим, говорится
о Сибири и р. Обь: «Обь река – ширина
ей верст с пятьдесят, а городов на ней с
семьдесят». Семьдесят – большое число, в
которое вошли, очевидно, вновь основанные русские города крепости и остроги, а
также и городки местных князей. В «Книге Большому Чертежу» зафиксированы
названия и местоположения многих из
городков на конец XVIII в. Об этом пишет
и Г.Ф. Миллер, который только на территории Обдорского княжества упоминает
более 10 городков.
За редким исключением отождествление этих названий с конкретными известными памятниками затруднительно,
21

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

возможно, упомянуть «Воикар или Ноцкой» городок (Ай-вож, то есть маленький
городок, или Ночной (Северный) городок), в котором легко увидеть археологический памятник Войкарский Городок
(Усть-Войкарское I городище), Надымский Городок: «Из-за угрозы нападения
самоедов они (остяки – Н.Ф.) укрепили
пункт (поселение) острогом из палисада, отчего он был назван Nading-wach
(Надым – ваш, Надымский Городок»
[цит. по Кардаш, 2013 а, с. 22] и Обдорский [Кардаш, 2013 б].
Остальные городки, упоминавшиеся в
тех или иных источниках, весьма проблематично отождествить с конкретными памятниками, хотя такие попытки и предпринимались регулярно. После выхода в
1740 г. труда Г.Ф. Миллера, о них писали
многие другие путешественники и исследователи. Этот феномен неоднократно
обсуждался в научных и научно-популярных работах, источником которых был,
как правило, героический эпос. А.В. Головнев, суммируя сведения о городках,
пишет: «В двух способах защиты: возведении крепости на открытом месте (обычно
высоком берегу реки) или сокрытии поселения в низине выражен военный статус
жителей. Поставить городок на мысу мог
себе позволить богатырь, способный отразить прямое нападение врагов, укрыться в низине тот, кто предполагал наличие
в округе более сильных соперников» [Головнев, 1995].
Лишь в последнее десятилетие началось археологическое исследование «обских городков», хотя пока стационарным
раскопкам и последующему изучению
подверглись всего три таких памятника, все расположенные на территории
ЯНАО: Надымский городок, городок на
Обдорском холме (Обдорский городок),
Войкарский городок. От «обычных» археологических поселений, особенно расположенных южнее, они отличаются
наличием искусственно-мерзлого культурного слоя, способствующего сохранению всей массы строительных деталей и
артефактов, в том числе, изготовленных
из материалов, обычно не встречающихся
22

в раскопках: деревянных, берестяных, кожаных и т.д.
О.В. Кардаш полагает, что Надымский
городок был «военно-административным» центром, имея в виду район низовьев Надыма и прилегающих к нему территорий, что отразилось даже в названии
монографии «Надымский городок князей
Большой Карачеи» [Кардаш, 2013 а].
Обдорский городок (он называет его
Полуйским мысовым городком) он же
полагает резиденцией князей Тайшиных,
что опять же отражено в названии монографии [Кардаш, 2013 б]. Кстати, этот
городок единственный из исследованных
раскопками, расположен на мысу высокого берега р. Полуй, на открытом месте. Другое дело, что привлекательность
этого участка была оценена и русским
отрядами, которые именно здесь основали Обдорский острог, впоследствии село
Обдорское (современный город Салехард –
город на мысу в переводе с ненецкого).
Рискну предположить, что этот район
обладал двойной притягательностью – он
был привычным местом встреч кочевников с севера (самоедов) и жителей более
южных территорий (остяков и коми), что
впоследствии выразилось в расположении здесь обдорской ярмарки.
Обдорский (Полуйский) и Надымский
городки опубликованы в виде монографий
[Кардаш, 2013 б; Кардаш, 2013 а]. Войкарскому в этом отношении повезло меньше:
хотя он и изучается масштабными раскопками с 2003 г., опубликованы лишь статьи,
посвященные отдельным аспектам его исследования, и научно-популярный буклет,
в котором рассмотрены результаты раскопок за 2003-2008 гг. [см. например: Федорова, 2004. С. 106-108; Новиков, Гаркуша, 2015,
с. 190-192]. Поэтому он заслуживает несколько более подробного рассмотрения.
В настоящее время Войкарский городок представляет собой большой холм
(рис. 1), размером примерно 100 х 50 м,
высотой около 7 м., вытянутый по линии
С-Ю. Он сложен культурными остатками,
в основном древесной щепой. С запада городище окружено остатками поселения –
посадом, вплотную примыкающему к

холму. К югу расположена пойменная
часть протоки, впадающей в озеро Войкарский сор. На севере – низменная часть,
переходящая в пойму р. Оби. То есть, памятник, с одной стороны, расположен в
низине, с другой – виден со всех сторон,
а не «укрыт» (см. выше цитату из А.В. Головнева).

Войкарский городок
в письменных источниках
По-видимому, городок не играл особенно заметной роли в военно-политических событиях XVI-XVII вв., поэтому упоминания о нем в письменных источниках
единичны. В грамоте 1601 г., приведенной
в материалах Г.Ф. Миллера, упоминается
остяцкий городок Вой-карра, в котором
«и поныне остяки обитают, токмо приходит туда часто и самоядь». На карте С.
Ремезова в районе устья р. Войкар помещены уже юрты (т.е. неукрепленное поселение), а не городок. По данным ревизий
население Войкарского городка (юрт Войкарских) составляло 127 душ (17 хозяйств)
в 1782 г., 244 (30 хозяйств) в 1816 г., и 264
(46 хозяйств) в 1858 г. Очевидно, имелось
в виду число обитателей не только и не
столько самого холма городища, но и его
низинной округи – посада [Войкарский
городок, буклет, б/г, б/и, с. 5. 6].

Стационарные исследования
Войкарского городка
В 2003- 2008 гг. Войкарский городок
раскапывался Ямальской археологической экспедицией (ЯАЭ) под руководством Н.В. Федоровой. В настоящее время
памятник исследуется А.В. Новиковым
(Институт археологии и этнографии СОРАН). За годы раскопок ЯАЭ были исследованы остатки сооружений шести
строительных горизонтов, включающих
жилые конструкции, настилы – тротуары,
фрагменты оборонительных сооружений.
Самый нижний из раскопанных к настоящему времени слоев датируется началом
XIV века, самый верхний – концом XVIII началом XIX вв. Все даты установлены по

дендрохронологическому методу. Выяснено также, что собственно укрепленное
поселение с частоколом существовало до
конца XVII века, а впоследствии на этом
месте располагались неукрепленные
«юрты Войкарские». Некоторые находки
из культурного слоя памятника позволяют нам предположить, что поселение
возникло на месте, обитаемом с глубокой
древности – многочисленные кремневые
изделия, обработанные ретушью: скребки, ножи, наконечники стрел, свидетельствуют о наличии здесь в прошлом поселения эпохи камня – раннего металла.
Ранее, до начала раскопок, на основании
находок фрагментов керамики эпохи
раннего средневековья считалось, что памятник возник около конца I тысячелетия н.э.
Исследования, проведенные на городище, включают целый комплекс дисциплин: наряду с археологами здесь работают дендрохронологи, палеозоологи,
этнографы, архитекторы.

Архитектура Войкарского
городка и состав коллекции
За 5 лет раскопок ЯАЭ изучено несколько жилых построек, четыре частокола, элементы обустройства территории. С самого начала работ раскоп
был заложен таким образом, чтобы захватить и верхнюю часть площадки памятника, и его подножие. Цель такой
конфигурации заключалась в необходимости – по возможности – максимально
представить всю свиту культурных слоев городища.
На верхней части площадки было
вскрыто несколько срубных построек, датированных от середины XVI в. до начала
XIX. Лучше всего сохранилось достаточно типичное для архитектуры городка
срубное жилище, получившее название
постройки 8, выстроенное и функционировавшее в середине XVII в. Постройка
представляет собой остатки квадратного
сооружения, со стороной 5,2 м, стены которого срублены «в лапу» из бревен диаметром от 15 до 20 см. Сохранность стен
23

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

очень хорошая: СВ угол сохранился на высоту до 8 венцов, ЮВ – до 4, СЗ – до трех.
Северная стена, впрочем, на расстоянии
1,6 м от СВ угла, отрублена до уровня 3-4
венцов. Лишь в ЮЗ углу сруба фиксируется 1 венец бревен, южная стена вообще
представляет собой одно длинное бревно, уложенное на остатки более раннего
частокола. Верхние бревна этой стены не
сохранились. Стены сруба жилища были
выполнены из длинных, качественных
бревен. Такие деревья в округе встречаются редко, поэтому во время ремонта
бревна стен перекладывались, возможно,
использовались бревна из более ранних
построек – на некоторых из них заметны
следы перерубов.
При выборке культурного слоя из
верхнего заполнения постройки были
обнаружены остатки кровли; под ними
расчищен скелет собаки, поверх которого лежала деревянная дубинка; еще один
скелет собаки с остатками рыжей шерсти был обнаружен в ЮЗ углу строения,
в заполнении жилища. Совершенно очевидно, что собаки были захоронены здесь
уже после окончания функционирования
жилища, т.к. оба скелета находятся выше
уровня полов постройки.
В восточной стене жилища располагался выход в виде небольшого коридорчика,
в СВ углу размещалась высокая глинобитная печь-чувал. Центральная часть жилого помещения была вымощена досками,
вдоль стен располагались нары, ограниченные бревнами и жердями. В западной
стене жилища был устроен крытый, выполненный из досок сток, выведенный на
склон холма.
При входе в жилую часть постройки
располагался порог в виде длинного бревна с продольным пазом, внутри жилища
у порога лежала соломенная циновка,
свернутая в несколько слоев.
После разборки стен, пола и входа,
были обнаружены остатки более ранних
конструкций жилища, перекрытых в результате ремонта. В СВ углу постройки
обнаружена прямоугольная деревянная
рама под основание печи, образованная
бревнами и вертикальными колышками.
24

Размер ее 1,8 м х 1 м. Все конструкции
имеют следы действия огня.
В центральной части жилища после
снятия слоя мусора и земли мощностью
около 10 см, зафиксирован еще один
слой пола, состоящего из хорошо обработанных досок длиной 2, 4 м. Ими было
перекрыто пространство 2,4 х 2 м, причем доски укладывались не на грунт, а
на поперечины, подложенные под них.
Дендрохронологические даты дают возможность говорить, что постройка была
обитаема с 1639 по 1670 гг.
Совершенно другой тип жилых построек вскрыт у подножия холма. Там
обнаружены два жилища, относящиеся
по археологической классификации к
типу каркасно-столбовых (рис. 2-4). Это
значит, что стены их набирались из вертикально поставленных и вкопанных или
вмороженных в землю плах или жердей,
а крыша опиралась на столбы, стоящие
в центре жилища. Обе постройки, получившие номера 10 и 11, внешне похожи,
но различаются внутренней планировкой.
Стены набирались из кольев и жердей
и плах, шириной от 7 до 20 см, высотой
приблизительно 0,7 м. Нижние части их
заострены и вкопаны в грунт. Вверху стеновые конструкции укреплялись поперечными бревнами, на концах которых
вырубались пазы. Эти пазы укреплялись
на вертикальных кольях, также с вырубленными пазами. Таким же образом
конструировались стенки выхода-коридорчика. Собственно «дверь» в жилище
представляла собой овал, высотой 0,7 м,
набранный из двух вертикальных досок
с пропиленными пазами, и четырех коротких досок, две из них представляли
собой порожек, две – притолоку (рис. 3).
Сверху дверная конструкция держалась
в длинном пазе, вырубленном в горизонтальном бревне, укрепленном на стенках
коридорчика. Крыша в виде шатра опиралась на столбы: один в постройке 11 и
два в постройке 10. Столбы укреплялись
крупными валунами или вбивались в паз,
вырубленный в большом, горизонтально положенном, бревне. Сверху крыша

перекрывалась берестяными полотнами, мхом, ветками, пересыпалась щепой
и другими отходами деревообработки.
Вкруг стен домов возводился плетень,
промежуток между ним и стеной также
засыпался землей со щепой. Создавалась
хорошая изоляция жилого пространства
от окружающей среды со всеми перепадами климата и холодными ветрами, дующими большую часть года. Это было
особенно актуально в связи с резким похолоданием, которое началось как раз в
начале XIV в.
Внутренняя планировка двух домов
сильно различалась. Если в одном из них
основное пространство занимали нары,
между которыми располагался очаг (рис.
2), то во втором вокруг очага размещалось
«производственное» пространство, образованное рамой из бревен со следами
интенсивной плотницкой деятельности
(рис. 3). Вокруг и внутри рамы было обнаружено большое количество изделий из
дерева и их фрагментов, заготовки, части
бревен, много стружки и других отходов.
Так же, как и постройка 8 на холме, оба
жилища неоднократно ремонтировались:
зафиксировано два уровня перестроек
для жилища с остатками деревообрабатывающего производства, и три – для соседнего, «спального».
Интересные конструктивные особенности были отмечены при разборке трех
последовательно
устраиваемых
друг
над другом очагов в постройке 11. Сразу
под довольно мощным слоем кострища,
расчищенном в центре жилища в пространстве между нарами напротив входа, выявилась каменная обкладка более
раннего очага, выполненная из 4 крупных
валунов, растрескавшихся под действием огня. Под очажным слоем в качестве
закладной жертвы был положен скальп,
снятый с головы человека. Скальп неплохо сохранился, волосы черного цвета,
фиксируются остатки кожи.
Под этой конструкцией, после ее разборки, выявилась еще одна, самая ранняя,
очажная конструкция. Она представляет
собой деревянную прямоугольную раму,
уложенную на материковый слой. Брев-

на рамы укреплялись колышками с двух
сторон, еще около 40 колышков забито на
этом уровне в материковый слой. По-видимому, они сдерживали песчаную подсыпку очага, не давали ей расплыться по
полу жилища.
До сих пор открытым является вопрос
о времени появления на севере Западной
Сибири жилищ срубной конструкции.
По результатам раскопок на Войкарском
городке это произошло между началом
XIV и XVI вв.
Оборонительные сооружения на Войкарском городке возводились неоднократно. Пока известны остатки четырех
частоколов, но лишь два из них имеют отношение к обороне – частокол 1 и 2
Частокол, получивший номер 1, был
вскрыт в 2003-2004 годах. Его остатки, протянувшиеся вдоль западного края площадки городища, были зафиксированы
сразу под дерном. Он представляет собой
цепочку плотно составленных бревен диаметром 10-15 см, обрубленных сверху (высота сохранившейся части от 20 до 40 см),
снизу затесанных топором с двух сторон.
Спилы бревен из частокола датируются в промежутке от 1631 до 1696 гг. Из 21
проанализированного спила 10 датированы 1678 годом, по-видимому, в этом году
был сделан ремонт частокола. Время его
сооружения, таким образом, относится к
первой половине XVII века, а заброшен он
был в конце XVII века или начале XVIII-го.
Частокол 2, обнаруженный на склоне холма городища под слоем щепы и
остатков деревообработки, был построен из еловых бревен длиной 4,8 – 5,2 м,
диаметром от 7 до 17 см. При строительстве частокола еловые (одно – лиственничное) бревна не ошкуривались, и хотя
кора сразу осыпалась, нужно отметить,
что сами бревна очень хорошей сохранности. В верхней части бревен прорублены пазы длиной от 40 до 50 см, сквозь
которые вставлена длинная горизонтальная слега, прямоугольная в сечении.
Причем, высота, на которой прорубался
паз, у бревен была разная. Скорее всего,
это связано с необходимостью фиксировать положение частокола на краю кру25

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

того склона, сложенного многолетней
мерзлотой: оттаивание мерзлоты могло
вызвать подвижки бревен и разрушение
всего частокола в том случае, если бы
они были поставлены и жестко скреплены друг с другом на одном уровне. Обнаружен вход внутрь частокола: три бревна отрублены с верха вниз на 2 м, в них
и двух соседних с ними бревнах также
прорублены пазы, сквозь них вставлена
горизонтальная планка. Ширина получившегося прохода была около 60 см.
Между нижними концами бревен частокола находился клин, вырубленный из
комлевой части мощного бревна, диаметром около 30 см и длиной около 80 см.
На расстоянии 1,40 – 1,80 м вверх по склону холма обнаружены остатки еще четырех таких же клиньев, причем два из них,
по-видимому, находились в положении
in situ. Представляется наиболее вероятным, что эти клинья входили в конструкцию частокола, фиксируя вертикальные
бревна на месте и укрепляя их основания. Древесные спилы, взятые с бревен
частокола в 2004 году, дали следующие
даты: 1 бревно – 1410 год; 6 бревен – 1412
год; 2 бревна – 1413 год.
Оба частокола, несмотря на промежуток почти в два столетия между временем
их сооружения, конструктивно однотипны, оба представляют собой стену - частокол, высотой в случае полной сохранности – (частокол 2) около 5 м. Никаких
сложных башенных конструкций пока не
обнаружено.
Внизу, с южной стороны под холмом
городища, были вскрыты несколько настилов тротуаров, относящихся ко всем
периодам обитания памятника. По-видимому, они должны были обеспечить
удобный подход к протоке и вдоль нее.
С северной, выходящей на протоку р.
Обь, ничего подобного зафиксировано не
было.
С 2012 г. по настоящее время раскопками А.В. Новикова «на нескольких участках на разную глубину исследована площадь 302 кв.м.» [Новиков, Гаркуша, 2017,
с. 125], при этом выявлены и частично
или полностью изучены остатки 12 де26

ревянных построек различного типа, зафиксированы последовательные этапы
их строительства и перестройки, общие
принципы планиграфии поселка [там
же], . Также обнаружено два погребения,
совершенные в одном из жилищ, отнесенные после проведения антропологических и генетических исследований к
представителям европеоидной расы [там
же, с. 126]. К сожалению, в публикациях
А.В. Новикова и его коллег не приводятся
данные о соответствии построек, изученных их раскопками с теми, которые были
зафиксированы исследованиями ЯАЭ в
2003-2008 гг., поэтому мы ничего не можем сказать о том, каким образом новые
постройки и те, которые были исследованы нами соотносятся между собой.
За пять лет раскопок ЯАЭ была собрана
огромная коллекция артефактов: изделия
из дерева и бересты, керамики, металла,
камня. Наиболее интересные категории
находок – это деревянная скульптура,
изображающая животных и антропоморфных персонажей, орнаментированные
берестяные изделия, деревянные модели
оружия и орудий труда. Найдено большое количество предметов утвари из
дерева и бересты, от ложек-черпаков и
орнаментированных ножен до крупных
деревянных блюд и берестяных коробов и
детских колыбелей.
На основании изучения коллекций артефактов из раскопок был сделан вывод об
общей традиции в материальной и художественной культуре населения городка с
XIV по XVIII века. Важное для понимания
этногенетических процессов в регионе
наблюдение касается орнаментов. Выяснилось, что они в целом аналогичны как
орнаментике подобных памятников времени позднего средневековья, так и современным орнаментам северных ханты.
Столь подробная характеристика результатов исследований Войкарского городка с моей точки зрения необходима
потому, что, во-первых, по нему нет исчерпывающих публикаций, в отличие от
публикаций по Надымскому и Обдорскому городкам; во-вторых, потому что
именно материалы Войкарского городка

позволяют решать вопросы назначения
этих памятников. Итак:

Городок – военная крепость
или городок – центр ремесла и
торговли?
А.В. Головнев считал строительство городка на низком, укрытом от недоброго
взгляда, месте признаком слабости его
вождя. Но результаты исследований Войкарского городка заставляют поставить
принципиально иной вопрос: всегда ли
появление «городка» было связано с «военным статусом» жителей, наличием князя и его дружины? Огромное количество
отходов деревообработки, изделий из дерева и их фрагментов; небрежение к оборонительным сооружениям, заметное с
конца XVII века; наконец, расположение
городка на удобном для торговли месте,
к которому можно легко подойти со всех
сторон – все это заставляет предположить, что главными занятиями населения
было ремесло и торговля, а не война или
грабительские набеги. Об этом же пишет
С.В. Бахрушин: Войкарский городок на
Обдори служил местом оживленной ярмарки, куда по первому зимнему пути березовская и пустозерская самоядь к ясачным остякам приезжает [Бахрушин, 1955,
с. 91-96].
Закономерен и следующий вопрос:
не произошло ли включение в понятие
«городки» разных по назначению поселений, а именно: резиденции «князя» с
дружиной, ремесленно-торгового центра,
возможно, ставки группы лиц, специализирующихся на грабеже соседей? Последнее, кстати, в ту сложную эпоху было
вполне привычным «ремеслом», особенно для кочевой самояди.
Для решения этого вопроса рассмотрим сюжет, связанный с Надымским городком.

Надымский городок
Надымский городок расположен на
востоке территории современного ЯНАО,
в дельте р. Надым в 25 км от устья, на

острове, окруженном двумя неширокими протоками, соединяющими систему
пойменных заливных соров (озер) с рекой
[Кардаш, 2003 а, с. 6, рис. В.8]. Ландшафт
– лесотундровый [там же, рис. В.2]. Пойма р. Надым представляет собой плоскую
равнину, ограниченную с юга системой
Обь-Енисейских поднятий, с запада – Полуйской возвышенностью [там же], . И
далее – «Территория и планировка строений Надымского городка формировалась
искусственно…Участок берега в месте расположения не имеет особых ограничений
естественными формами микрорельефа»
[там же, с. 61].
Фортификация городка, в отличие от
Войкарского, не представляет собой самостоятельных построек, О.В. Кардаш
характеризует его планировку, как «населенный пункт с укрепленной оборонительно-жилой зоной» [там же, с. 42].
О.В. Кардаш считает Надымский городок военно-административным центром
территории низовьев р. Надым и прилегающих к нему участков, зимней резиденцией вождя Большой Карачеи, т.е. военно-политического объединения, включавшего
несколько относительно самостоятельных
территориальных общин [Кардаш, 2013
а, с. 285]. Он упоминает три типа миграций жителей городка, совершаемых, по
его мнению, в зимнее время - дальние, на
расстояние свыше 300-400 км – до Обдорского городка (ок. 300 км) и Пустозерска
(ок. 900 км); сезонные в направлении ССВ,
совершаемые летом для промысла северного оленя; и ближние перемещения к
стадам домашних оленей и на охотничьи
промыслы, также совершаемые в зимнее
время [там же. с. 44].
Далее, в очерке про хозяйство, он пишет о том, что не обнаружены свидетельства наличия крупностадного оленеводства до XIX в., в том числе и у обитателей
Надымского городка [там же, с. 281]. С
этим положением я не могу согласится
по целому ряду причин. Во-первых, по
письменным источникам, выдержки из
которых он приводит, те самые Большие
Карачеи, военно-административной ставкой которых он считает городок, соверша27

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

ли периодические походы военно-грабительского характера достаточно далеко, в
том числе и в Пустозерск. Для таких походов, совершенно очевидно было необходимо большое количество оленей, даже
большее, чем просто для сезонных перекочевок из лесотундры в тундру. Во-вторых, военно-административная ставка
такого заметного объединения должна
быть хорошо укреплена, особенно к XVI
- XVII вв., когда в этот район стали проникать русские отряды. Надымский же
городок, скорее, мог служить тайным
укрытием для группы лиц, возможно,
женщин, детей и стариков, на время отсутствия мужчин. Все это напоминает
не военно-административный центр, а,
скорее ставку лиц, занимающихся грабежом соседей, причем весьма дальних,
о чем свидетельствуют и письменные
источники. Об этом же может свидетельствовать и целый арсенал железного клинкового оружия, обнаруженный в
осыпи берега и на дне протоки [там же,
с. 154]. «Всего за семь лет исследований
(с 1998 по 2005) с пространства осыпи и
прилегающей к ней территории раскопа было извлечено 45 предметов и фрагментов» [там же], . Оружие исключительно боевое, клинковое.

Обдорский (Полуйский) городок
Для резиденции князя и его дружины,
скорее, подходит Обдорский городок,
или, как его называет исследовавший его
Кардаш – Полуйский [Кардаш, 2013 б].
Время его существования он определяет в рамках конца XVI – начала XVII вв.
[там же, с. 11]. «Данный слой по вещевому комплексу и архитектуре строений,
сходными с материалами Надымскго городка, был отнесен нами к некоему остяцкому городку. Судя по документальным
источникам, это могли быть хантыйский
Пулинг-аут-вош или ненецкий Сале-хард,
упоминаемые в дневниках Г.Ф. Миллера
как резиденция князей Обдорского княжества – лучших людей Обдорской волости Березовского уезда» [там же, ссылка
на Г.Ф. Миллера].
28

Участок коренного берега р. Полуй в
месте локализации городка имел вид узкого мысовидного выступа, размерами
90 х 50 м, смыкаясь с террасой узкой перемычкой около 25 м шириной, высота
мыса около 15 м [там же, с. 284]. «Дома
оборонительно-жилого комплекса городка реконструируются как строения
каркасно-столбовой конструкции…Оборонительно-жилой комплекс - подпрямоугольный в плане, с наземной частью
в виде низкой бревенчатой усеченной пирамиды, покрытой дерном. Снаружи он
выглядел как вытянутая, заросшая мхом
и травой сопка, расположенная на краю
мыса» [там же], . Автор полагает этот городок зимним убежищем, отмечая, что
его «нельзя охарактеризовать, как мощное фортификационное сооружение…По
всей видимости, необходимость в его серьезной защите отсутствовала» [там же], .
В мою задачу не входит дискуссия с
автором раскопок и – главное – споры о
реконструкции архитектуры городка и
его фортификаций, отмечу лишь два момента. Первое: последующими постройками с. Обдорского нижележащие слои,
особенно слои, связанные с бытованием городка, сильно разрушены. Во-вторых, мне кажется, что необходимость
в защите была, т.к. в самом конце XVI –
начале XVII вв. (вернее, все-таки в начале XVII в) здесь был основан Обдорский
острог, следы которого, кстати, пока так
и не найдены, а наличие острога предполагает какие-то, и вряд ли мирные взаимодействия князей обдорских и русских
отрядов. Смысл моих рассуждений в
другом: в середине – второй половине II
тыс. н.э. на обском севере фиксируется
несколько типов городков с различным
предназначением и – исходя из этого –
различным расположением на местности
и различными конструкциями фортификационных и жилых сооружений.

Другие городки северотаежной
и лесотундровой зоны Приобья
К сожалению, раскопанных городков
на рассматриваемой территории больше

нет, зато есть сходные с ними памятники,
открытые разведочными обследованиями
в северо-таежной и лесотундровой зонах
Приобья. Кратко упомяну эти памятники. Нашей с Е.И. Кочеговым разведкой
в среднем течении р. Сыни и ее притоков обнаружены два городища, которые,
по-видимому, также являлись остатками
городков, во всяком случае, нами были
зафиксированы их расположения на высоких мысах, и остатки довольно мощных
укреплений.
Городище Вытвожгорт расположено
на высоком – до 10 м, узком, обрывистом
мысу [Сынские ханты, 2005, с. 7-8]. Характерно, что местные жители называют его
Вож-Пай и считают священным местом,
куда нет доступа женщинам. Мы датировали его по фрагментам керамики, собранным на склонах, VI - VIII вв. н.э., хотя
и не исключена более поздняя датировка,
так как подобные памятники довольно
часто основываются на месте более ранних городищ или поселений.
Городище Лесмиеган II расположено
на правом притоке р. Сыни, р. Лесмиеган,
расположено на высоком (до 10 м) краю
берега. Диаметр площадки памятника по
верху не более 40 м. В обрыве края возвышенности зафиксированы деревянные
конструкции и просто ошкуренные бревна. Было найдено несколько неорнаментированных фрагментов керамики. Судя
по всему, памятник является остатком
городка позднего средневековья – нового
времени [там же, с. 13-14].
Во время обследования территории,
прилегающей к поселку Пельвож, был
обнаружен еще один такой памятник,
известный в источниках, как Пельвожский городок. Он расположен на высоком останце коренного берега небольшой
речки Собтыеган у ее впадения в протоку
Игорская Обь. С останца открывается широкий вид на течение р. Оби и ее поймы.
Общая высота мыса – более 35 м, склон
крутой, т.е. с точки зрения стратегической его положение для военно-оборонительных целей очень удобно. На верху
останца нами были зафиксированы остатки бревенчатых конструкций.

Памятники зоны тундры
Памятники начала II тыс. н.э., изученные раскопками в зоне тундры на полуострове Ямал, дают нам картину разнообразия функций. Не останавливаясь
на них подробно, так как они - так или
иначе - опубликованы [Ушедшие в холмы, 1998; Плеханов, 2014; Кардаш, 2011],
отмечу лишь их относительное своеобразие. Так, поселения Тиутей-Сале I и
городище Бухта Находка (оба расположенные вблизи морского побережья или
побережья Обской губы) в начале II тыс.
н.э. демонстрируют нам, судя по костным
остаткам явную направленность на добычу пушного зверя [Визгалов и др., 2013, с.
238-249, с.255-257] со следами присутствия
большого количества костей северного
оленя, а на поселении Тиутей-Сале I еще
и моржа, и белого медведя [там же], . На
поселении («городище») Ярте VI, расположенном во внутренних тундрах Ямала,
на берегу р. Юрибей, основное – и очень
большое – количество костей принадлежит северному оленю. Оно на порядок
больше, чем количество костей оленя на
других тундровых памятниках (так на
Ярте VI обнаружено 16 тыс. с лишним костей оленя, тогда как на городище Бухта
Находка лишь 2400). Много больше там и
орудий труда, предназначенных для обработки шкур оленя и выделки ремней из
них [Плеханов, 2014, с. 49-60].
Тем не менее, как упоминалось выше,
это не снизило роль рыболовства, как одного из основных источников пищи. Автору
доводилось неоднократно наблюдать даже
в открытой ямальской тундре следующую
картину: мужчины с оленями откочевывают далее, а семьи, в том числе и некоторых мужчин, особенно старых, оставляют
в районах, где есть рыбные озера и реки
для добычи и заготовки рыбы. Необходимо отметить, что остатки археологических
поселений эпохи средневековья, зафиксированные в тундре, также группируются
вокруг рек-озер, в которых есть рыба.
Сочетание охоты (в том числе пушной звероловства), рыболовства и оленеводства отмечают и все исследователи, побы29

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

вавшие в Западной Сибири в XIX - начале
XX вв., причем как для ненцев, у которых
оленеводство стало главной отраслью хозяйства, так и для ханты, у которых роль
рыболовства была главенствующей.

Питание, продолжительность
жизни и болезни
Критика источников. Необходимо отметить, что памятники археологии в силу
своей специфики не могут быть равноценными источниками для решения проблем
исследования систем питания и болезней
населения. Поселенческие памятники отражают систему питания оставившего их
населения, возможно, более адекватно.
Исследуются несколько групп остатков:
костный материал (кости рыб, птиц и млекопитающих), иногда (в случае сохранности) растительные остатки (косточки ягод,
орехи), положительный результат дает
изучение нагара на керамической посуде.
Но в любом случае, проецируя данные
конкретного поселения на систему питания населения того или иного временного
промежутка, необходимо учитывать характер данного конкретного поселения. В
нашем случае, например, имеются в виду
три поселения – энеолитическое Горный
Самотнел I (широтное течение Оби перед
Обской губой) и средневековое – Ярте VI
(бассейн р. Юрибей, полуостров Ямал), а
также материалы поселения Тиутей-Сале
I (эпоха средневековья, северо-запад полуострова Ямал). Вопрос заключается в следующем: можно ли проецировать данные
по этим поселениям на все одновременные им памятники поселенческого типа?
Нет нельзя. Так, поселение Горный Самотнел I является одним из памятников, характерных для первого культурного типа
времени энеолита (конец IV-начало III тыс.
до н.э.), т.е. долговременных поселений,
расположенных на Большой Оби, одним
из важнейших занятий населения которого было сетевое рыболовство [Тупахина,
Тупахин, 2016, с. 4-9]. Средневековое «городище» Ярте VI представляет собой поселение охотников на дикого северного оленя/
оленеводов с последующей переработкой
30

оленьих шкур для товарного изготовления
ремней и другой продукции. Естественно,
как отмечает А.В. Плеханов, количество костей северного оленя в его культурном слое
много больше, чем на других, одновременных ему памятниках [Плеханов, 2014. С.
17-21]. Поселение Тиутей-Сале I, расположенное на побережье Карского моря, дает
большой процент костей белого медведя,
моржа и морского зайца, а изучение нагара на керамике привело Н.Р. Тихонову к
убеждению, что в сосудах «с обильной коркой нагара» [Ушедшие в холмы, 1998. С. 36]
очевидно вываривали жир морского зверя
(устное сообщение Н.Р. Тихоновой), чего,
естественно, не фиксируется на поселениях внутренних тундр Ямала.
Погребальные памятники, с одной
стороны, дают возможность исследовать
не только остатки пищи, обнаруженной
в погребениях и в межмогильном пространстве, а также продолжительность
жизни захороненных и следы у них различных патологий, но с другой – ставят
нас перед необходимостью учитывать
разницу в составе погребальной пищи и
пищи, которая сопровождала различные
похоронные и после похоронные обряды
[Пошехонова, Адаев, 2016, с. 127-132].
Учитывая эти особенности, мы, тем не
менее, можем хотя бы с некоторой степенью достоверности реконструировать
как систему питания отдельных групп
населения региона в различные временные этапы его истории, так и характер
зафиксированных патологий, в период до
присоединения к Российскому государству, после которого в местном рационе,
во-первых, появились привозные продукты питания, во-вторых, стали известны такие заболевания, которых до того
не было. Не случайно, например, оспа в
местных воззрениях ассоциируется с образом русской женщины.

Системы питания древнего
и средневекового населения Севера
Западной Сибири
Свои выводы о системе питания энеолитического населения поселения Горный

Самотнел I предлагают О.С. и Д.С.Тупахины [Тупахина, Тупахин, 2018]. По их мнению, основанному на междисциплинарных исследованиях, в том числе изучении
костных остатков рыб, птиц и млекопитающих, а также специально проведенном
исследовании нагара на керамике, картина выглядит следующим образом. Ведущим типом хозяйства населения поселка,
как уже упоминалось, является развитая
форма сетевого рыболовства, что подтверждается наличием значительных по
площади жилищ, многочисленных жителей которых возможно было прокормить
только массовым выловом и заготовкой
впрок большого количества рыбы. Подтверждением этого является обнаружение
рыболовных орудий сетевого характера –
остатки сети на крупную рыбу, каменные
грузила в виде перфорированных дисков
и обернутых в бересту галек-кибасов, берестяные поплавки. Определение видового
состава рыб по фаунистическим остаткам
показало, что основными объектами рыболовного промысла являлись налим, щука
и представители семейства лососевых [Тупахина, Тупахин, 2017; Номоконова и др.,
2017, с. 143-150; Тупахин, 2018, с. 104-106].
Формы охотничьей деятельности, как
и объекты охоты, весьма разнообразны.
Основными орудиями были лук и стрелы, но в то же время не стоит отрицать
возможность использования различных
ловушек и силков. Наибольшее количество исследованных остатков принадлежит северному оленю, также найдены
кости лося, бобра, волка, гусей, лебедей,
чернети, речных уток ([Тупахина, Тупахин, 2018]; определение видового состава
фауны выполнены Р. Лозеем и Т. Номоконовой).
Не менее важным хозяйственным занятием населения было собирательство.
Объектами собирательства были ягоды,
травы и коренья. Доказательство данному предположению получено при изучении пищевого нагара на сосудах. Анализ
стабильных изотопов показал, что из 21
образца в 4 сосудах была приготовлена
пища со значительной долей рыбы, в 10
– готовилась только наземная раститель-

ность и водные растения, а в 7- пища из
растений с добавлением пресноводной
рыбы. Отсутствие в нагаре следов мясной
пищи можно объяснить либо случайностью выборки, либо предположить, что
мясо готовилось другими способами, например, вялилось, сушилось, коптилось
[там же], .
Лакуна в наших исследованиях, соответствующая почти всему бронзовому
веку, т.е. без малого полутора тысячам
лет, позволяет лишь предполагать, в каком направлении развивалось хозяйство
населения и вытекающая из него система питания. Е.А. Васильев на материалах
поселения раннего бронзового века Вары-Хадыта II (юг полуострова Ямал) полагает, что экономической основой этой
культуры могло быть продуктивное промысловое хозяйство, основанное на охоте
на северного оленя (кости которого преобладают в кухонных остатках) и сетевое
рыболовство [Васильев, 2011, с. 212]. К сожалению, мы можем опираться лишь на
краткие тезисы результатов его работ на
поселении. Несколько более подробно
эта ситуация комментируется в коллективном труде «История Ямала» [История
Ямала, 2010, Часть 1. Глава 2, с. 154-156].
В ней отмечается, что в течение атлантического и начала суббореального периода (8000-3800 лет назад) природная среда
оставалась относительно стабильной, что
уже рассматривалось выше. Отметим,
что жизнь и хозяйство, а, следовательно,
системы питания у населения северной
тайги в бронзовом веке и самом начале
железного, т.е. в период с III тыс. до н.э.
и по V в. до н.э. было относительно стабильным, развиваясь в условиях благоприятного климата. Граница леса была
существенно севернее, чем в настоящее
время, и, несмотря на отдельные периоды похолоданий, природа обеспечивала
население всем необходимым. Жизнь в
лесной зоне была настолько самодостаточна, что даже соседство с богатыми металлоносными культурами эпохи бронзы
и раннего железного века не привели к
заимствованиям их достижений в среду
охотников-рыболовов северной тайги.
31

ГЛАВА II. Локальные культуры: становление хозяйственных адаптаций, системы питания,
продолжительность жизни и болезни населения

В сезоне 2017 г. во время раскопок О.С.
Тупахиной и Д.С. Тупахиным многослойного поселения Салехард 4, расположенного в черте современного города, было
обнаружено погребение, относящееся к
эпохе поздней бронзы. Костные останки были исследованы антропологом Е.О.
Святовой. По ее заключению они принадлежали молодому мужчине, примерно
20-30 лет. «Длительные, тяжелые болезни
и/или голодания в детском возрасте не
зафиксированы. Санитарное состояние
зубной системы удовлетворительно. На
жевательных зубах отмечены многочисленные сколы зубной эмали и зафиксирована патологическая полировка бугорков
жевательных зубов. Вероятнее всего, такое
воздействие на зубо-челюстной аппарат
объясняется использованием зубов в производственной деятельности – обработке
кожаных или берестяных изделий».
Около IV в. до н.э. начинается новый
период похолодания, который выразился в сокращении лесной растительности и широком заболачивании территории [Панова, Янковска, 2008, с. 64].
То есть, с окончательным переходом к
эпохе железа, который на нашей территории представлен материалами древнего сакрально-производственного центра
Усть-Полуй, население было поставлено
перед необходимостью приспособления
к новым, не очень благоприятным для
жизни условиям. А, поскольку, по выражению М.Ф. Косарева «все движущееся
стремится к достижению некоего стабильно-равновесного состояния» [Косарев,
2010, с. 11], т.е. к оптимальному взаимодействию с окружающей средой, выхода
из ситуации было два: переход к новым
формам хозяйства и миграции. Второй
способ выхода из ситуации находится за
пределами нашей темы, тем более, что
впрямую населения нашего региона он
не касается. А вот первый привел к самым
важным последствиям, в том числе и в вопросах формирования рациона питания.
Реконструкции рациона питания
по материалам такого памятника, как
Усть-Полуй довольно сложна и, отчасти, противоречива. Являясь сакраль32

но-производственным объектом III в. до
н.э. - III в. н.э., он, конечно, дает представление о рационе, но представленная на нем «потребительская корзина»
тем не менее является чрезмерной, т.к.
включает в себя остатки сакральной
трапезы. Тем не менее, мы фиксируем по целому ряду признаков переход
на новую форму хозяйствования, в достаточной степени революционную –
появление оленеводства, пусть пока и
в его транспортном виде. Это привело,
во-первых, к появлению нового источника добывания пищи – наличие домашнего оленя сделало население менее
зависимым от итогов охоты, а высвобождавшиеся силы оно направило на
охоту пушную, ставшую важным средством обмена с дальними и ближними
соседями, расширило его связи с иными
культурными мирами. В самом общем
виде определение костных остатков млекопитающих, птиц и рыб из культурного
слоя Усть-Полуя показало, что добывались (приносились на площадку сакрально-производственного центра) все доступные представители фауны: северный
олень, лось, пушные звери, водоплавающие и боровые птицы, полупроходные и
туводные рыбы, из которых более всего
обнаружено костей налима [Бачура и др.,
2017, с. 81-99]. Очень много обнаружено
костей и даже целых скелетов собак, что
резко выделяет этот памятник среди других памятников западносибирского Севера и даже всей циркумполярной зоны
[Losey at all, 2018, с. 113-126]. Некоторые
новые факты по питанию людей и собак
дают проведенное AMS датирование, то
есть анализ стабильных изотопов углерода и азота по коллагену костей, что кроме дат (не всегда соответствующих реальным) предоставляет информацию о
питании организма, отражает источники протеина [Лозей и др., 2017, с. 65-80].
Этот анализ показал, что люди и собаки,
костные остатки которых обнаружены на
Усть-Полуе, питались в основном наземными организмами и пресноводной фауной, что соответствует как письменным
источникам XVIII в., так и современной

практике коренных жителей региона.
Проведенный карпологический анализ
(изучение макроостатков растений) продемонстрировал наличие в культурном
слое в достаточно большом количестве
остатков морошки, водяники, малины,
клюквы, брусники, княженики, а также
крапивы и конопли, которые использовались для изготовления веревок и тканей
[там же, с. 97-98]. Авторы исследования
полагают, что среди макроостатков растений присутствуют виды, которые использовались для различных нужд – как
пищевые, лекарственные, красильные и
прядильные растения [там же, с. 98].
На Усть-Полуе были обнаружены и
останки людей в виде двух скелетов в погребениях и нескольких разрозненных
костей, всего, таким образом, от четырех
особей. Антропологическое исследование, в том числе изучение патологических
проявлений, показало следующее: «Отсутствие очевидных последствий травм,
хронических и дистрофических заболеваний на костных останках всех индивидуумов свидетельствует о хорошем здоровье
исследованных людей и высоком качестве
их жизни, при котором не было места изнуряющему физическому труду, продолжительным голодным периодам и разрушающему воздействию климатических
условий» [Ражев, Пошехонова, 2012, с. 6571]. Единственное, что отмечают антропологи - преждевременное «состаривание»
зубов, выразившееся в их стирании, полагая, что это происходит от использования зубов в качестве орудий труда [там
же, с. 66]. Подобные факты известны из
этнографических описаний, например,
при изготовлении нитей или выдавливании узоров на бересте. К сожалению, как
и в случае с «пищевой корзиной», мы не
можем распространить эти данные на все
население раннего железного века, так
как люди, захороненные на Усть-Полуе,
скорее всего, представляли собой необычную выборку: специально захороненные
на сакральном центре или принесенные
там в жертву.
Средневековье, вернее начало II тыс.
н.э., дает нам, казалось бы, разнообразные

по назначению памятники: могильники в
лесотундровой и тундровой зонах (Зеленый Яр и Юр-Яха III) и поселения («городище» Ярте VI, городище Бухта Находка,
поселение Тиутей-Сале I, и ряд сезонных
поселений в ямальской тундре). Но исследование этих памятников показывает
их определенную специфику, которая, с
одной стороны может свидетельствовать
о преобладании той или иной экономической направленности в деятельности
населения, с другой – во многом зависит
от различных обстоятельств: специфика
погребальной и поминальной пищи в
комплексах могильников, ориентация на
торговые запросы поселенческих памятников тундры. Материалы могильников
дают нам более массовые, чем на Усть-Полуе, результаты исследований различных
заболеваний и патологий, характерных
для аборигенного населения эпохи средневековья.
Пищевой рацион в общем к эпохе
средневековья изменился мало. Анализ
костных остатков на различных памятниках тундры и лесотундры, показывает
все ту же «пищевую корзину» с небольшими вариациями. В ней преобладают
остатки северного оленя, редко – лося,
количество которого увеличивается к югу
региона (так, например, единичные находки костей лося в культурном слое городища Бухта Находка, при полном их
отсутствии в комплексе других памятников тундры, единичная кость лося в слое
поселения Зеленая Горка (черта г. Салехарда) и 15 костей в комплексе Питлярского городища (Шурышкарский район
ЯНАО, зона северной тайги) [Визгалов и
др., с. 271]. Материалы 10 временных (сезонных) стоянок эпохи средневековья в
ямальских тундрах показывают абсолютное доминирование костей северного оленя и сравнительно небольшое количество
костей птиц [там же, с. 236]. Разумеется,
сравнивать материалы этих стоянок, на
которых производились лишь малые по
площади разведочные раскопки, с масштабно исследованными поселенческими комплексами Тиутей-Сале I, Ярте VI,
Бухта Находка невозможно, но в целом
33

они вполне укладываются в общую потребительскую стратегию средневекового
населения Севера Западной Сибири. Нас
не должно смущать малое количество или
полное отсутствие костей рыб: во-первых,
они хуже сохраняются в развеваемых слоях памятников, во-вторых, очевидно, что
добытая из озер и мелких речек рыба шла
в переработку почти полностью, а то, что
оставалось – скармливалось собакам.
Отметим уже упоминавшуюся разницу в наполнении костными остатками
животных слоя трех тундровых, причем
относительно одновременных поселений: поселений Тиутей-Сале I и Ярте VI,
городища Бухта Находка. Причем эта
разница связана, скорее, не с пищевыми
пристрастиями населения, обитавшего
на них, но с другими факторами. Поселение Тиутей-Сале I является прибрежным поселком, расположенном в заливе
Карского моря, между устьями двух рек –
Тиутей-Яха и Сер-Яха; рядом с ним были
обнаружены поселения (стоянки) Тиутей-Сале II и III [Ушедшие в холмы. 1998.
С. 10-11]. На двух последних были произведены минимальные раскопки и зачистки поверхности, собран подъемный материал. На поселении Тиутей-Сале I вслед
за В.Н. Чернецовым, обследовавшем его
в 1929 г. [Чернецов, 1935], заложено два
раскопа, давших значительный материал,
представленный в том числе костями животных. Исследования костей животных,
произведенные П.А. Косинцевым, дали
следующие результаты: наибольшее количество костей песца, за ним в примерно
равных количествах в порядке убывания
– северный олень, белый медведь, морж,
нерпа [Ушедшие в холмы, 1998, с. 52].
При этом в культурном слое обнаружены
фрагменты оленьей упряжи, игрушечные
нарты, и не обнаружено никаких орудий
для морского зверобойного промысла,
что говорит об использовании выброшенных на берег туш морских животных или
о добывании их на берегу, на лежбищах.
Состояние нагара на керамических сосудах свидетельствует о варке жира морского зверя. Большое количество костей и
целых скелетов песца позволяет предпо34

ложить охоту ради получения песцовых
шкур для нужд как дальней торговли, так
и внутрирегионального обмена [Федорова, 2015].
Примерно такую же картину дает изучение костных остатков из культурного
слоя городища Бухта Находка, расположенного на берегу Обской Губы в ее
южной части и исследованного О.В. Кардашем: наибольшее количество костей
северного оленя и песца, довольно большое количество костей нерпы и малое
– лахтака, моржа нет совсем [Визгалов и
др., 2013, с. 255]. Отмечается, что «третьим
основным занятием был лов рыбы (осетровых)…Массовой целенаправленный
промысел осетра, видимо, был связан не
только с получением пищевого продукта, но и необходимостью получения осетрового клея» [там же, с. 257]. Осетровый
клей, как и песцовые шкурки, являлся эквивалентом при торговых операциях.
Поселение Ярте VI, которое изучалось
в течении многих лет (1990-1992 – А.В. Соколковым, в 1995-1996 – Н.В. Федоровой,
в настоящее время – А.В. Плехановым)
дало обильный, но довольно своеобразный материал по рассматриваемой теме.
В результате проведенного анализа был
сделан вывод о том, что памятник представляет собой не столько место сезонного
проживания людей, сколько своего рода
производственный центр с направленностью на добычу и товарную обработку
шкур северного оленя, остатки которого в культурном слое составляют более
90% от всего остеологического комплекса
[Гусев, Плеханов, Федорова, 2016, с. 235].
Проведенные магнитометрические исследования территории вблизи памятника
выявили наличие серии кострищ. Предполагается, что это место расположения
кораля для домашних оленей, с целью
содержания их в изоляции от диких собратьев [там же], . О товарной обработке
шкур оленя, в частности изготовления из
них ремней, говорит наличие необычно большого количество специфических
орудий для их обработки – скребков из
оленьих лопаток – более 200 [Плеханов,
2014, с 49], чего более нигде не зафикси-

ровано. Все остальные млекопитающие
представлены единичными костями. Костей птиц довольно много, все они относятся к перелетным видам [Визгалов и др.,
2013, с. 253]. Костей рыб практически нет.
Был проведен гельминтный анализ по копролитам собак, останки которых представлены всеми частями скелетов. В копролитах было обнаружено значительное
количество яйцевых оболочек описторха
(правда, недавно проделанный вновь анализ копролитов собак не подтвердил наличие описторха – устное сообщение П.А.
Косинцева). На территории Ямала этот
гельминт не обитает, но он заселяет весь
Обь-Иртышский бассейн. Таким образом, представляется возможным, что собаки заразились этим гельминтом на Оби
при питании обской рыбой, откуда были
приведены на Ямал [там же, с. 253-254].
Погребальные памятники эпохи средневековья – археологический комплекс у
поселка Зеленый Яр (Приуральский район ЯНАО, лесотундровая зона) и Юр-Яха
III (полуостров Ямал, бассейн р. Юрибей)
практически ничего не дают нам для выяснения систем питания, но показывают
состояние здоровья и наличие патологий
у захороненных.
Могильник Юр-Яха III раскапывался
Ан. В. Гусевым в 2016 г. Изучение материала проводится А.В. Плехановым, антропологические исследования останков
погребенных изучала Е.О. Святова [Плеханов, 2016, с. 18-21; Святова, отчет, 2016]. В
результате исследования останков погребенных было зафиксировано хорошее состояние зубной системы, при отсутствии
кариеса, пародонтоза, абсцессов и зубного камня. В мужском погребении (возраст
смерти примерно 30-40 лет) обнаружены
следы тяжелой болезни или голодания
в детском возрасте 4-6 лет, анемия неясной этиологии. В двух женских (возраст
смерти обеих 18-20 лет) зафиксированы
признаки гнойного гайморита, хронический вывих плечевого сустава, аномалии
крестцового отдела. В одном из женских
погребений обнаружена травма крестца, произошедшая вследствие родов, по
предположению Е.О. Святовой, она пе-

режила роды, но полного восстановления организма не произошло, возможно
послеродовые осложнения и послужили
причиной смерти [Святова, отчет, с. 1020]. Суммируя все изложенное, можно
констатировать, что все эти патологии являются до некоторой степени естественными для населения, живущего в рамках традиционных культур: голодание в
детском возрасте, патологии скелета, осложнения в процессе родов. Необходимо
подчеркнуть хорошее состояние зубной
системы.
Могильник, вернее комплекс могильников Зеленый Яр исследовался длительное время – с 1999 г. с перерывом по
настоящее время [Зеленый Яр. 2005; Гусев Ал. В., 2015, с. 291-292]. Всего к настоящему времени изучено 82 погребения,
из них в могильнике VIII-IX вв. 13 могил,
правда не во всех костные остатки достаточно хорошей сохранности для определения возраста, пола и патологий. В могильнике XIII в. соответственно 69 могил,
определения также могли быть сделаны
не во всех. В раннем могильнике определены только мужские и детские захоронения (5 или 6 мужских и 5 – детских в возрасте 4-8 лет) [Зеленый Яр, 2005, с.31-70],
в позднем – мужские, женские и детские
(23 мужских, 5 женских и 19 детских) [там
же, с.71-148; Гусев Ал. В., Отчеты, 20132018 гг.]. По крайней мере 3 человека имеют следы боевых ранений, в результате
которых наступила смерть [Зеленый Яр,
2005, с. 124-126; 136]. Девочка 7 лет (погребение 15) была, по-видимому убита – у
нее фиксируется перелом шеи [там же, с.
77]. Состояние зубной системы у всех погребенных хорошее, без признаков кариеса, пародонтоза, зубного камня. В одном
из детских погребений (п. 53) отмечены
следы сильного голодания в детском возрасте, отразившиеся на костях (так называемая линия Гарриса). В двух детских захоронениях (п. 48 и 53, [Slepchenko at all,
2015, pp. 974-980]) – выявлены признаки
наличия описторхоза, что является признаком питания черной рыбой с самого
детского возраста. В погребении 24, в котором захоронен ребенок 1-2 лет, было
35

отмечено большое количество практически не переваренной морошки. Но в общем – состояние здоровья погребенных в
могильниках, как раннем, так и позднем
достаточно хорошее. Средняя продолжительность жизни захороненных взрослых
составляет примерно 35-40 лет, что даже
больше, чем в Европе в эпоху Возрождения и примерно соответствует европейским данным на уровне XVIII-XIX вв. Обилие детских погребений (всего 14 по двум
могильникам), где возраст умерших варьирует от 0, 5 до 7-10 лет, также вполне
понятно для населения, ведущего традиционный образ жизни.
В результате анализа рационов питания и следов заболеваний/патологий
можно констатировать следующее. В течении 5000 лет население Нижнего Приобья и полуострова Ямал использовало
все доступные пищевые ресурсы территории, оперативно приспосабливаясь к
изменениям климата, растительности и
животного мира. Основным продуктом
питания были различные блюда из рыбы
и – в меньшей степени – оленьего мяса.
Последнее в начале добывали на охоте,
но с рубежа эр перешли к разведению

36

домашней популяции северного оленя.
Важным добавлением в «пищевую корзину» были различные растения, ягоды,
орехи. Стабильность использования местных ресурсов, что нашло освещение даже
в письменных источниках XVIII в., привела к отсутствию многих, характерных для
местного населения позже, заболеваний и
достаточно высокой продолжительности
жизни. Особенно это отразилось в хорошем состоянии зубной системы, стертость
же зубов у некоторых представителей является следами характерного для местной культуры использования зубов, как
орудий труда. Редкие следы голоданий
в детском возрасте также свидетельствуют о довольно стабильном уровне жизни. Как ни странно, следы описторхоза,
который сейчас является своего рода бичом Обского бассейна, выявлены только
у двух детей и, возможно, собак с Ямала.
В целом можно отметить, что вышеописанные патологии являются характерными для населения, ведущего традиционный образ жизни, а их малое количество
– о богатстве пищевых ресурсов, которые
вполне удовлетворяли запросы аборигенного населения Севера Западной Сибири.

Часть II. Магистральные культуры или
археология войны и торговли
Источниками для изучения истории формирования магистральных культур в регионе могут быть формирование и развитие статусного набора украшений и принадлежностей костюма, частей вооружения, импортные изделия, клады металлических украшений и посуды, направление и функционирование торговых путей, которые также
устанавливаются по наполнению импортными и экспортными товарами.

ГЛАВА I.
Статусные украшения и принадлежности костюма
Статусные украшения и принадлежности костюма – это знаки (символы), позволяющие обозначить место их носителей в
социальной структуре местного социума.
«Интенсификация экономики и растущее распространение знаний при расширяющихся возможностях обмена могли
послужить реальным фундаментом для
принятия новой идеологии и связанной с
ней иконографии. Они были новыми интеллектуальными формами отражения
социальных структур, толчком к развитию которых послужили решающие изменения…» [Райнхолд, 2018, с. 71].
Такие изменения на севере Западной
Сибири происходят в конце раннего железного века: фиксируется появление статусных наборов в материале памятников
конца I тыс. до н.э. – начала I тыс. н.э.,
что является важнейшим маркером социальных перестроек местного общества.
Выделяется воинская прослойка с вождями во главе, что отразилось в археологическом материале. Но: из всего массива
появившихся в конце раннего железного
века-средневековья импортных и местных
металлических украшений и принадлежностей костюма трудно безоговорочно выделить те, которые наверняка относятся к
статусным. Я далее буду рассматривать те
из них, которые являются ими с большей
степенью вероятности, а именно: пряжки,
бляхи, браслеты с изображением медведя
с головой, уложенной на передние лапы –
вряд ли они могли быть женскими, а также импортные и местные круглые бляхи,
которые носили на груди, возможно, как

знак отличия или определенного ранга. Отливавшиеся в большом количестве
объемные зооморфные подвески находятся в равной степени и в мужских и в
женских захоронениях и не могут свидетельствовать о статусе воина-вождя. Височные кольца использовали и женщины,
и мужчины, как и накосники. Из других
более или менее часто встречающихся артефактов представляется наиболее вероятным использование в статусном наборе
бронзовых рукоятей кинжалов и ножей,
а также – более редких бронзовых ножен.

Статусные украшения
и принадлежности костюма конца
раннего железного века – самого
начала средневековья
Несмотря на то, что хозяйственная и
связанная с ней социальная модернизация в обществе конца I тыс. до н.э. – начала I тыс. н.э., т.е. во втором периоде
кулайской эпохи, отмечается всеми авторами, изучавшими эту общность, пока
ни один исследователь как-бы не замечал
отражения этих модернизаций в изобразительной сфере, т.е. появления такого
специфического вида искусства, как статусный набор, который, появившись в
это время, существует все средневековье,
вплоть до нового времени. Рассмотрение
его – достаточно сложно, так как нужно
учитывать не только «вдруг» появившуюся потребность в их использовании, но
и заимствования, произошедшие в результате культурных влияний, из различ37

ных регионов: от Прикамья до империи
Хунну и стран Ближнего Востока, а также
употребление в статусных целях импортных вещей.
Впервые зафиксировано появление
этой категории в комплексе древнего
сакрально-производственного
центра
Усть-Полуй. Для других памятников
Приобья термин никогда не применялся,
несмотря на то, что на памятниках Барсовой Горы и – особенно - в Верхнеобских
могильниках статусные предметы присутствуют и даже в массе, только авторы
публикаций называют их по разному: от
«специфических» до «культовых» [Ширин, 2003, с. 133; Чемякин, 2008 с. 82].
Вблизи г. Салехарда, у поселка Горнокнязевск в 2015 г. был обнаружен Горнокнязевский клад [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, 80 с.], относящийся к тому же
времени, что и Усть-Полуй.
В комплексе этих двух памятников
нами было зафиксировано появление
особой категории украшений и принадлежностей костюма. В их число входят
круглые бляхи, эполетообразные застежки, прямоугольные бляхи и кольца с изображением медведя с головой, уложенной на передние лапы [Федорова, 2017;
Федорова, Гусев, 2019], В усть-полуйском
комплексе появились парадные, а не
функциональные, доспехи [Гусев, 2017, с.
27-39, рис. 29-31] и особые предметы вооружения – рукояти ножей с изображениями головы оленя или фигуры пушного
зверя. Кроме того, в это время массовыми
становятся предметы импорта и местные
подражания им: медные котлы, серебряные бляхи, вырезанные из импортных
сосудов, изображения на местных вещах
«импортных» сюжетов. Эти факты прокламируют выделение специфической
группы людей, скорее всего, воинской
прослойки в обществе.
Зеркала и бляхи, а также фрагменты
блях, оформленные как подвески будут
рассмотрены в главе про импортные изделия, так как все они являются импортами из сарматских или южно-сибирских
центров, здесь я только упомяну их в числе, возможно, статусных украшений, при
38

том, появившихся одними из первых.
Большинство исследователей относили
и продолжают относить их к изделиям,
используемых в различных культах. Основанием для такой интерпретации служили нанесенные на многие из них местных рисунков-гравировок. Не исключено,
что они могли употребляться и в том, и
в другом значениях: так, в очень богатом
погребении 1 Барсовского III могильника импортная бляха с концентрическим
орнаментом располагалась на груди погребенного там мальчика. С другой стороны, многие зеркала и бляхи были обнаружены на остатках древних святилищ.
Последнее также ни о чем не говорит, т.к.
святилища и в древности, и в современности могли быть своеобразными хранилищами сокровищ, принадлежащих
какой-то группе населения, как и оружие
(о чем речь пойдет в главе о кладах). Что
касается рисунков-гравировок на них, то
известны по крайней мере два нагрудника из кости кита и рога, принадлежащие
парадным доспехам [Гусев, 2017, с. 31] с
гравированными рисунками, изображающими воинов, держащих в поднятых руках по сабле. Да и на остальных рисунках
раннего железного века – средневековья
очень часто изображаются воины либо в
полных доспехах, либо в остроконечных
шлемах или головных уборах с трехконечными окончаниями [Федорова, 2014 а,
с. 90-99].
Эполетообразные застежки и застежки-крючки. Эполетообразные застежки,
щиток которых украшен головами медведей, уложенных на передние лапы,
зафиксированы на Усть-Полуе и в Горнокнязевском кладе. Кроме застежек,
этот символ изображен также на двух
прямоугольных бляхах с изображением
головы медведя, уложенной на передние лапы, а также на двух кольцах (рис.
5, 1-6).
И усть-полуйская, и горнокнязевская
застежки сохранились лишь частично. Первая происходит из раскопок В.С.
Адрианова, хранится в МАЭ РАН (Кунсткамере). От нее сохранился лишь фрагмент щитка круглой формы, с крупными

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

перлами по краю, в центральной части –
расположены, очевидно, пять полуфигур
медведей со стоячими ушами. Горнокнязевская застежка также сохранилась в
виде фрагмента, очевидно, изначально
на ней были изображены 4 головы медведей, обращенные к центру. По краю застежки также расположен кант из крупных перлов. В отличие от усть-полуйской
сохранился также фрагмент приемника
застежки, отделанный псевдовитым кантом. Застежка отлита из сплава из меди
с добавлением олова и свинца [Федорова,
Гусев, Подосенова, 2016, с. 76].
Прямоугольные бляхи с изображением
двух и трех голов медведей, уложенных
на передние лапы из коллекции Усть-Полуя иконографически похожи на изображения медведей на фрагменте эполетообразной застежки [Чернецов, 1953, с.
131. рис.2; Федорова, 2017, с. 230, рис. 12
-40] (рис. 5-1). Там же была обнаружена
модель для отливки некоего изделия, на
которой медведь с головой, уложенной на
передние лапы, обнимает три головы людей в конических шлемах [Федорова, 2017,
рис. 11-11]. Прямоугольные бляхи этого
типа на памятниках рубежа эр в западносибирском регионе более нигде не известны, кроме комплекса Айдашинской
пещеры [Молодин, Бобров, Равнушкин,
1980, с. 164], но в работе В.Н. Чернецова
приводится рисунок точно такой же бляхи, обнаруженной на территории бывшей Пермской губернии [Чернецов, 1953,
с. 128, рис. 6].
Кольца с изображением головы медведя, уложенной на передние лапы, в
усть-полуйском комплексе встречены
дважды (рис. 5 - 1, 3). Головы медведя довольно схематичны, лапы почти не читаются, они как бы вплетены в орнамент.
Необходимо отметить, что кольца очень
маленького диаметра для пальца человека. Заманчиво было бы предположить,
что они предназначались для надевания
на медвежьи когти во время соответствующих церемоний, но доказательств
этому не имеется. Действительно, во
время зафиксированных этнографами
медвежьих церемоний, когти зверя укра-

шались кольцами, но не специальными,
а обычными (см. описание В.Н. Чернецова в его дневниковых записях, сделанных
на р. Сев. Сосьве: «…сложенная шкура
медведя, так что голова лежит на передних лапах…На пальцы и когти надеты
медные кольца по 5-7 штук на палец»
[Источники по этнографии, 1987, с. 38]).
Отмечу, что подобные кольца с изображением медвежьих голов нигде более не
известны.
Вполне возможным представляется,
что в этот символ была вложена идея
победы над крупным хищником, в данном случае – медведем. Тем более, что в
усть-полуйское время по нашему представлению произошла так называемая
«революция символов» [Федорова, Гусев, 2019, с. 196-204], в результате чего эта
новая для местной изобразительности
идея и некоторые другие стали широко
внедряться и распространяться. Так, на
некоторых памятниках Барсовой Горы в
Сургутском Приобье известны несколько эполетообразных застежек, причем
различной формы. На святилище Барсов Городок 1/9 из раскопок Ю.П. Чемякина обнаружены три из них, причем,
одна – «классической» формы, с круглым
щитком и шестью головами медведей,
уложенных на передние лапы [Чемякин,
2008, с. 193, рис. 87-24]. Еще одна вроде бы
повторяет форму и оформление эполетообразной застежки, но у нее в центре перекрестье, передние части фигуры зверя
не вполне понятны [там же, рис. 87-21].
Наконец, третья имеет форму вытянутой
трапеции [там же, рис. 87-14]. Несколько
застежек обнаружены в составе находок с
того же памятника (?) из грабительских
раскопок [Ширин, Яковлев, 2010, с. 35, 36,
42], среди них и две застежки с прямоугольным щитком. Однако, по их поводу
невозможно быть уверенными, что они
из того же комплекса святилища, как изображено на схеме грабителя [там же, с. 2930], тем более, что в представленном им
комплексе есть и вещи явно более поздние, как, например, прямоугольные бляхи с изображением голов медведя, распространившиеся в первые века н.э.
39

В комплексе клада с Барсова Городка
1/20, датированного по последним данным
II - III вв. н.э. [Клад кулайской культуры,
2016, с. 108], обнаружены, во-первых, эполетообразная застежка, но без медвежьего
декора, и застежка-крючок пояса на которой изображены голова лося (?), и полуфигура медведя с головой, уложенной
между передними лапами. Миниатюрную
застежку В.А. Борзунов считает местной
репликой «больших бронзовых ажурных
эполетообразных застежек, изготовлявшихся в раннем железном веке в Приуралье и на Южном Урале, в первую очередь
– на территории пьяноборской культурно-исторической общности (III в. до н.э. –
III - IV вв. н.э)» [там же, с. 70]. В дальнейшем он отмечает очень важный момент, а
именно, рассуждая о датировке и интерпретации вещей клада, он пишет: «часть
предметов имела прототипы на соседних
территориях, преимущественно, в Прикамье. Однако и в этом случае о простом
копировании речь не шла. В Западной Сибири приуральские идеи перерабатывались и
адаптировались под местные потребности»
[там же, с. 106; курсив мой-Н.Ф.]. Далее
он отмечает, что многие изделия, которые
служили в Приуралье женскими украшениями, в Западной Сибири стали принадлежностью мужского костюма [там же, с.
107]. Потребность в мужских статусных
украшениях и принадлежностях костюма
на севере Западной Сибири со времени
рубежа эр была совершенно очевидна. В
Сургутском же Приобье на р. Аган в разрушенном могильнике Агрнъеган обнаружен фрагмент эполетообразной застежки
или круглой бляхи с головой медведя, очевидно, уложенной между лапами [Перевалова, Карачаров, 2006, с. 64].
В Нижнем Приобье в составе случайных
находок (сборов) бронзовых изделий имеются еще две эполетообразные застежки,
прекрасной сохранности и хорошего качества [Бауло, 2011, с. 208-209] (рис. 5 – 5,
6). Одна представляет собой «классический вариант» застежек с четырьмя головами медведей на щитке, у второй там по
кругу расположены три фигурки пушных
зверей.
40

Наконец, на полуострове Ямал В.Н.
Чернецов увидел на поясе у ненца фрагмент эполетообразной застежки с головой медведя, уложенной на передние
лапы. Это произошло на р. Енгатта на
Южном Ямале.
Самая, с одной стороны, сложная, с
другой интересная картина рисуется при
рассмотрении могильников Верхнего
Приобья [Ширин, 2003]. Эполетообразные застежки там фиксируются: в единичном числе в могильнике Ближние Елбаны
7 [там же, с. 181], в большом количестве
(6 предметов) – в могильнике Усть-Абинском [там же, с. 233, 240, 242, 245, 249, 256],
причем как с характерным изображением головы медведя, уложенной на передние лапы (на щитке медведей может быть
от 4 до 1), так и с оригинальной композицией - изображением оленя с закинутой
на спину головой. У оленя помимо «ветвистого» хвоста изображена раскрытая
пасть с крупными зубами. Олени с подогнутым ногами, «ветвистыми» рогами и
закинутой на спину головой украшают
поясные (?) бляшки Холмогорского клада [Зыков, Федорова, 2001, с. 108-110], но
никаких зубов в открытой пасти у них не
изображено.
В тех же погребениях могильников
Верхнего Приобья встречаются бронзовые накладки на ножны, на большинстве
из которых в несколько ярусов изображены журавли. Там же появляются прямоугольные пластины с перловым орнаментом, на двух из них зафиксированы
головы зверя (медведя или пушного)
уложенные между передними лапами,
однажды – фигуры пушных зверей [Ширин, 2003, с. 233, 242, 250]. Ю.В. Ширин
полагает, что «В сложении фоминской
культуры (он считает ее самостоятельным культурным образованием – Н.Ф.)
участвовали не только потомки того населения Приобья, которое сформировалось в результате взаимодействия степных и подтаежных этнических групп в
конце I тыс. до н.э., но и новые этнические компоненты…Несомненно, что существенное воздействие на культурный
облик фоминских памятников оказали

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

контакты с носителями гунно-сарматского этнокультурного компонента» [там
же, с. 158].
Я не буду вдаваться в дискуссию о формировании фоминской культуры, анализа ее погребального обряда, формирования из «подтаежных» и гунно-сарматских
элементов, а уж тем более – реконструкциях семантики и культовой практики,
связанной с образом медведя. Отмечу
следующее: эполетообразные застежки с
сюжетом/символом голова медведя, уложенная на передние лапы» встречаются в
ареале, расположенном от низовьев Оби
до Верхнего Приобья с севера на юг, и от
западных притоков Оби до Сургутского
Приобья с востока на запад – это если говорить об их массовом распространении.
В Новосибирском и Томском Приобье
они не встречены нигде, кроме фрагментированной эполетообразной застежки
из погребения 4 могильника у Архиерейской заимки [Беликова, Плетнева, 1983, с.
79, рис. на с. 209]. Погребения могильника
датируются VI - VIII вв. н.э. авторы публикации приводят мнение М.П. Грязнова о
том, что застежка, скорее всего, является
«антикварной» [там же], . В ишимской
коллекции, обнаруженной в 1911 г. на
берегу р. Чулым в пределах Ачинского
уезда содержится, в том числе, и самая
восточная находка эполетообразной застежки [Ермолаев, 1914, табл. VI, рис. 10].
Коллекция в принципе очень сборная, в
ней содержатся вещи из разных регионов
Сибири, имеющие разную культурную и
хронологическую принадлежность. Описывая застежку. А. Ермолаев пишет о
ней: «Литая из белого металла большая
застежка, выпуклая, украшенная рельефным шнурковым орнаментом и четырьмя
головами буйволов» [там же, с. 10], за которые он, очевидно принял медвежьи головы, обращенные к центру. В комплексе
Айдашинской пещеры обнаружены две
эполетообразные застежки, одна с круглым щитком и одной головой медведя,
вторая с квадратным ажурным щитком и
также одной головой медведя, аналогичная той, которая содержится в комплексе святилища с Барсова Городка 1/9, но, к

сожалению, из грабительских раскопок
[Ширин, Яковлев, 2010, с. 35, рис. 15]. Авторы публикации пишут, что довольно
большое количество изделий из комплекса пещеры относятся к I тыс. н.э., «абсолютное большинство из них имеют таежное происхождение» [Молодин, Бобров,
Равнушкин, 1980, с. 58].
Таким образом неплохо вырисовывается регион, где были распространены эполетообразные застежки. Отмечу еще одну
особенность: в усть-полуйском комплексе
применение сюжета/символа «медведь с
головой, уложенный на передние лапы,
более разнообразно: он встречается не
только на эполетообразных застежках, но
и на кольцах, и на прямоугольных бляхах. Может ли это быть свидетельством
распространения их с севера на юг? На
этот вопрос ответить сложно, но вот что
можно констатировать с уверенностью,
так это то, что на территорию фоминской
культуры они попали, скорее всего, с севера, а не из восточной части «подтаежной»
зоны, в том числе, территории кулайской
культуры Новосибирского Приобья и
сперановских памятников Прииртышья,
в комплексах которых ничего подобного
не встречено.
Застежка-крючок с головой лося и полуфигурой медведя имеет некоторые черты сходства с застежкой из клада бронзовых и серебряных украшений с острова
Новенький около пос. Аксарка в ЯНАО
[Федорова, Сотруева, 2010, с. 45-48] (рис.
5-4). Но в целом подобных бронзовых поясных крючков известно мало.
Время бытования их определить довольно трудно, но, во всяком случае, есть
основания полагать, что они доживают
до начала средневековья, возможно до II
- V вв. н.э., правда, в модифицированном
виде [Сокровища Приобья, 1996, с. 52],
представляя собой нечто среднее между
вышеописанными поясными крючками и
эполетообразными застежками.
Эполетообразные застежки с медведями, очевидно, имеют прототипом эполетообразные застежки пьяноборского
типа, тем более, что последние и в своем
«натуральном» виде встречаются в за41

падносибирских комплексах, например,
в том же кладе с Барсова Городка 1/20, а
также в материале грабительских раскопок на святилище Барсов Городок 1/9
[Ширин, Яковлев, 2010, с. 35].
Крючки с зооморфным декором, возможно, являются традиционным типом
поясной застежки на севере Западной
Сибири, так костяные крючки для пояса, встречены в комплексах Усть-Полуя
[Мошинская, 1965; Гусев, 2017, с. 179, 180].
Уже на бронзовых крючках и эполетообразных застежках можно проследить
два подхода к изображению медведя: на
застежках лапы плотно, без промежутков, охватывают голову зверя; на крючках
они образуют плавные дуги, иногда подчеркнутые двойным контуром. Важной
деталью является появление оформления
изделий в виде «витого» канта, вернее его
имитации отливкой, и выпуклых кружков - «перлов». Эти разновидности орнамента есть и на эполетообразных застежках – там «витые» канты делят круглый
щиток на несколько концентрических
полей, в виде «жгутов» формируют собственно сам крючок застежки, а крупные
выпуклые кружки-«перлы» оформляют
периметр щитка; и на поясных зооморфных крючках - «витые» канты обводят
контур изделия, служат соединительным
мотивом между головами персонажей, а
кружки-«перлы», более мелкие, чем на
эполетообразных застежках, украшают
различные детали изображений – уши,
лапы и т.д. Необходимо отметить, что в
декоре зооморфных крючков иногда сочетаются два зверя – медведь и лось, например в кладе с Барсова Городка 1/20
[Клад кулайской культуры, 2016, с. 24-25].
Вопрос происхождения бронзовых
поясных крючков – повторю, достаточно
редких на памятниках севера Западной
Сибири, в строгом варианте их всего два,
достаточно сложен. Вероятно, модификации, нечто среднее между крючком
и застежкой обнаружены в материале
грабительских раскопок на святилище
Барсов Городок 1/9, авторы публикации
называют их эполетообразными застежками [Ширин, Яковлев, 2010, с. 43-44]. Д.Г.
42

Савинов, на примере крючка из кулайского клада с Барсова Городка 1/20 считает возможным, что эти крючки сделаны
по образцу хуннских застежек [Савинов,
2010, с. 168]. В этой связи крайне интересным представляется крючок из коллекции с острова Новенький около поселка
Аксарка [Федорова, Сотруева, 2010, с. 4554] (рис. 5-4). Он во многом аналогичен
хуннским поясным застежкам [см. Савинов, 2010, с. 164, рис. 1-9; Бородовский,
Ларичев, 2013, с. 75-78], во всяком случае
в большей степени, чем Барсовский крючок: рамка крючка, также, как у хуннских
пряжек сформирована из сильно изогнутого, растянутого туловища животного, в
нее же переходят и его рога. Но есть и отличия, которые позволяют говорить не об
импорте, но о создании местной копии
по хуннскому образцу, причем, копии,
гораздо более близкой к оригиналу, чем
Барсовский крючок: у крючка с острова Новенький голова зверя напоминает,
скорее сильно вытянутую медвежью, чем
голову копытного, лапы заканчиваются
когтями, собственно крючок сформирован из трех жгутов, рамка и фигура зверя
орнаментированы кантами из выпуклых
прямоугольных перлов, типичных для
западносибирских древностей. Пряжки
из Июсского клада и аналогичного ему
Косогольского датируются рубежом II I вв. до н.э. [Бородовский, Ларичев, 2013,
с. 48], клад с Барсова Городка 1/20 по последней публикации отнесен ко времени
в пределах II - III вв. н.э. [Клад кулайской
культуры, с. 108]. Естественно, хуннские
вещи не могут являться основанием для
датировки крючков из Западной Сибири,
т.к. очевидно их употребление в качестве
образцов, т.е. можно говорить о времени
«terminus post quem». Интересен сам факт
копирования, попытки создания местными мастерами вещи по образцу тех, которые бытовали на далеком юго-востоке. Такие факты, но на другом материале, будут
расмлтрены, в главе «Клады» где будут
упомянуты бронзовые медальоны, отлитые по образцу парфянских серебряных.
В самом конце раннего железного века –
начале средневековья ситуация со ста-

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

тусными предметами почти не меняется.
Добавляется широкое распространение
прямоугольных блях с изображениями
медведя, лежащего головой между лапами: они известны от могильника Релка
на востоке Приобья [Чиндина, 1977. рис.
35,1-2] до находок в районах ХМАО-Югры, западных склонов Урала и северного
Прииртышья [Могильников, 1987, с. 326,
табл. LXXVIII, 53, 61].

Статусные украшения
и принадлежности костюма эпохи
средневековья
Прямоугольные бляхи: квадратные бляхи с одной головой медведя, уложенной
между лапами и прямоугольные бляхи с
тремя головами, расположенными по вертикали, или по горизонтали – на одной
из торцевых сторон бляхи (рис. 6). Такие
бляхи известны и в Приуралье, вернее, на
западных склонах северной части Урала –
на р.р. Шаква и Кын. Их часто именуют
бляхами из Прикамья [Троицкая, 2000],
что не совсем верно. На двух бляхах из
Приуралья изображено шесть медвежьих
голов: три по вертикали, три по горизонтали. Одна из них опубликована в монографии Р.Д.Голдиной, Н.В.Водолаго [Голдина, Водолаго, 1990, с. 127, табл. ХХХ, 27].
Пять квадратных блях с одной головой
медведя, лежащей между лапами, найдено на р. Кын, одна такая бляха происходит
из случайной находки близ г. Лабытнанги.
В Западной Сибири бляхи с тремя медведями встречены в большом количестве:
более полутора десятков с головами медведя по вертикали и более 20 с головами
медведя по горизонтали [Троицкая, 2000,
с. 45; Молодин, Бобров, Равнушкин, 1980, с.
164; Молодин, 1992, с. 138-139; Бауло, 2011,
с. 206-207; Ширин, 2003, с. 233,242; Могильников, 1987, с. 326; Ширин, Яковлев, 2010,
с. 51, 55] – территория их распространения
на памятниках Западной Сибири гораздо
шире, чем эполетообразных застежек, а
количество намного больше: они встречены от Томского Приобья на востоке до западных склонов северного Урала на западе
и от севера Западной Сибири до лесостеп-

ных районов Приобья. Есть они и в Айдашинской пещере, две из них с головами
двух медведей [Молодин, Бобров, Равнушкин, 1980, с. 164-165].
Датировка блях может быть определена по датам комплексов, в который они
обнаружены. Т.Н.Троицкая пишет: «Материал могильников, где найдены эти
бляхи, позволяет считать датой их бытования V- VII вв. н.э.» [Троицкая, 2000].
Кынские находки в Приуралье не датированы, прямоугольные бляхи из Верхнесаинских курганов (р. Шаква) происходят из
погребений с монетами Пероза [Голдина,
Водолаго, 1990, с. 24, 26], т.е. комплексы, в
которых они найдены не могут быть датированы ранее V в. Р.Д.Голдина и Н.В.Водолаго датируют их временем верхсаинской
стадии неволинской культуры, т.е. VI в.
[там же, с. 163]. Но не нужно забывать, что
существует неоднократно зафиксированная практика использования некоторых
вещей в качестве своеобразного «антиквариата», самым ярким примером чего служит упоминавшаяся выше эполетообразная застежка с Ямала, которую видел на
поясе современного ненца В.Н. Чернецов
в конце 20-х годов XX в. Ю.В. Ширин датирует памятники фоминской культуры
Верхнего Приобья, в том числе могильник Усть-Абинский, в котором обнаружены две бляхи с головами медведя, рубежом II-III – IV вв. н.э. [Ширин, 2003, с.114].
Могильник Релка, в котором обнаружена
одна бляха с тремя головами медведя,
расположенными вертикально, датирован Л.А. Чиндиной концом VI – началом
VIII вв. н.э. [Чиндина, 1977, с. 79]. В.А. Могильников относит прямоугольные бляшки из Прииртышья к концу VI – началу
VIII вв. [Могильников, 1987, с. 326]. Бляхи
из Сургутского и северного Приобья по
большей части происходят из не датированных комплексов. Таким образом, можно предполагать, что прямоугольные бляхи с головами медведя появились в самом
начале средневековья или чуть ранее –
около II-III – IV вв. н.э. и просуществовали
до VI - начала VIII вв.
Численное соотношение находок из
Приуралья и Западной Сибири, как оче43

видно с учетом последних находок, не в
пользу Приуралья, поэтому вопрос об их
прикамском происхождении может быть
снятым с обсуждения. Приводимые В.А.
Обориным в качестве аргумента три бляхи с головами медведей из комплексов
Гляденовского и Юго-Камского костищ
вряд ли могут рассматриваться в качестве
их прототипа. Прояснить ситуацию может решение вопроса о назначении блях.
Петли на обороте блях, иногда с сохранившимися продернутыми в них тонкими ремешками, встречены у прямоугольных бляшек с изображениями оленей и
всадников из Холмогорской коллекции
[Зыков, Федорова, 2001, с. 110]. Вероятнее
всего, они крепились на одежду, пояс или
парадный доспешный нагрудник. Прослеживается линия развития: костяные
парадные доспешные пластины из комплекса Усть-Полуя (I в. до н.э. – III в. н.э.) –
бронзовые прямоугольные пластины с
орнаментом, аналогичным костяным, из
клада с Барсова Городка (I-II вв. н.э.) – прямоугольные пластины из Холмогорского
комплекса (III- IV вв. н.э.) - прямоугольные пластины с изображением одной или
трех медвежьих голов. Хотя уже в конце I
тыс. до н.э.-начале I тыс. н.э. известно изображение «косатого» богатыря в наборном поясе из крупных прямоугольных
пластин из комплекса Усть-Полуя [Федорова, 2011, с. 77-81, рис. на с. 78].
Орнамент на прямоугольных бляхах с
медведями выглядит сложившимся: края
оформлены «витым» кантом или рядами
«перлов», вся композиция, независимо
от вертикального или горизонтального
расположения медведей, делится на вертикальные зоны. У блях с вертикальным
расположением медвежьих голов центральный пояс, обведенный по периметру
«витым» или «перловым» кантами, занят
изображениями медведей, два крайних –
свободны от орнамента. На бляхах с горизонтальным расположением медвежьих
голов и лап они фиксируются на одном
конце бляхи. Этот конец чаще всего отделен от остального орнаментального поля
четкой горизонталью [Троицкая, 2000,
с. 46, рис. 4], а само поле делится на вер44

тикальные пояски, заполненные узором
из все тех же «перлов», «витых» поясков,
иногда выпуклых ромбиков или прямоугольников. Прямоугольные бляхи с медведями не встречаются позже VIII в. н.э.,
а, возможна и их более ранняя дата.
Кроме прямоугольных блях в период
VI – VII вв. н.э. известны еще три круглые
бляшки с изображением головы и лап
медведя с петлями-перемычками на обороте из могильника Барсовского V и из
комплекса городища Низямы IV. Детали
облика зверя довольно реалистичны, выполнены в «стиле эполетообразных застежек» – широкая голова, лапы охватывают
ее почти без промежутка. Но есть несколько новых важных деталей: на барсовских
бляшках фиксируются дуги, переданные
гранями от головы к лапам, второй важной деталью является изображение зубцов за головой зверя – появляется орнаментальный мотив, отделяющий голову
от остального пространства бляхи, впоследствии именно этот «отделяющий»
мотив станет почти обязательным.
Пряжки с изображением медведя на щитке (рис. 7). В VIII - IХ вв. появляются многочисленные пряжки с изображением
медведя с головой, уложенной между
лапами, чаще всего, дополненные изображениями других зверей и птиц. Они
встречаются в большом количестве на
памятниках Приобья, особенно северного, и вплоть до Предуралья и севера
Восточной Европы [Белавин, 2000, с. 165,
рис. 97, 1-5; Ясински, Овсянников, 2003,
с. 71, рис. 11-4]. В свое время эти пряжки
даже получили название пряжек «обского стиля». Декор пряжек богат и многослоен, но несмотря на это разнообразие,
он строится по единообразному канону:
рамка, как правило, украшена изображением головы и крыльев совы, которые
дополняются головками каких-то зверей
[см. например: Чернецов, 1957, с. 206,
207; Древние бронзы Оби, 2000, рис. 6,
12; Эренбург, 2014, с. 192] (рис. 7-1, 2, 3,
4, 5, 6, 7, 8). Редко рамка гладкая [Угорское наследие, 1994, с. 86 – рис. 88] (рис.
7-10). Щиток пряжки иногда состоит из
изображения одной головы или фигуры

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

медведя, с головой, уложенной между
передними лапами [там же, с. 85, рис.
84, 85, с. 85, рис. 87], но чаще всего за
головой медведя расположены две фигурки стилизованных зверьков (зайцев?)
[там же, 1994, с. 85, рис. 86, с. 86, рис. 88;
Древние бронзы Оби, 2000, рис. 6, 12;
Эренбург, 2014, с. 191-193] или – реже –
распластанного зверя, возможно, пушного [Бауло, 2011, с. 211]. Иконография
головы медведя однообразна: широкая
морда с раздутыми ноздрями и крупными миндалевидными глазами, со слезной бороздкой, обращенной вниз, иногда с выраженными когтистыми лапами,
как бы обхватывающими голову, иногда
– без них. От верха головы зверя отходят
два полукруглых канта, иногда орнаментированные псевдовитым кантом, иногда
украшенные перлами или гладкие, как
бы отделяющих образ медведя от остальной композиции, замыкаясь в отдельный
сюжет. Эти «украшения» головы привели
к тому, что образ медведя становился не
вполне ясно читаемым, и часто интепретировался как «голова быка» или иного
животного. Ошибочность таких трактовок становится ясной, если рассмотреть
образ медведя в позе «голова, уложенная
на передние лапы» в динамике от эполетообразных застежек, на которых он появился впервые, до пряжек и браслетов,
о которых речь пойдет ниже. В.Н. Чернецов описывает современную практику
обских угров: «На голове (медведя – Н.Ф.)
из трех шкурок сделаны косы, украшенные медными кольцами» [Источники,
1987, с. 35]. В редких случаях образ медведя на пряжках может заменяться фигурой совы/филина анфас к зрителю, с
распахнутыми крыльями [Угорское наследие, 1994, с. 84, рис. 82, 83].
Происхождение такого декора пряжек
вызывает различные толкования. Д.Г. Савинов и А.В. Гордиенко видят в них то же
самое хуннское влияние, что в оформлении поясных крючков. Так Д.Г. Савинов
пишет: «Учитывая, что такие сложные
многофигурные композиции, как на раннесредневековых пряжках, всегда имели
определенное мифологическое содер-

жание, можно предполагать, что давно
воспринятый из степной ойкумены образ быка, а также сопутствующих ему
персонажей продолжал сохранять свое
значение в том же качестве, возможно, в
некоторых случаях «поделив» его с могущественным «хозяином тайги» - медведем» [Савинов, 2010, с. 171]. Но если в случае с крючками влияние и даже создание
местных копий очевидно, то в объяснении декора пряжек оно выглядит сомнительно, так как, во-первых, хронологический разрыв между хуннскими вещами
и рассматриваемыми пряжками более,
чем значительный, во-вторых, на пряжках
скорее изображался не мифологический
«хозяин тайги», а, как и в случае с возникновением этого образа еще в конце раннего железного века, – фиксировалась доблесть воина-охотника и его победы над
зверем. Последнее положение нами уже
рассматривалось в сюжете о «революции
символов» Усть-Полуя [Федорова, Гусев,
2019].
Хронологически, возникнув в конце I
тыс. н.э. (А.П. Зыков датирует появление
этих пряжек последней четвертью VIII IX вв.; см. [Зыков, 2012, с. 85], относя их к
третьей группе погребений кучиминского этапа), пряжки доживают до конца XIII
в., так что здесь говорить только о «раннем средневековье» не представляется
возможным. Зафиксировано их употребление в виде подвесок, в том числе в более поздних могильниках – Зеленый Яр,
погребение 27 конца XIII в. [Зеленый Яр,
2005, с. 109]. Широкое территориальное
распространение этих пряжек уже отмечалось выше. В Пермском Предуралье
они включают как классические пряжки
с одной головой медведя, так и композиции, в которых образ медведя угадывается с большим трудом [Белавин, 2000, с.
165, рис. 97. 1-6]. Я не исключаю, что они
могли быть сделаны по западносибирским образцам. На щитке некоторых западносибирских пряжек на одной из сторон отлиты петельки, которые были бы
не понятны, если бы в публикации вещей
из случайных находок не была опубликована полностью сохранившаяся пряжка с
45

такими петельками, в которые продеты
двучастные цепочки, на концах их крепились медвежьи головки [Эренбург. 2014, с.
191] (рис. 7-5).
Пластинчатые широкие браслеты с изображением голов медведя между передними
лапами (рис. 8). Появляются несколько
позднее пряжек, характерны только для
Среднего (Сургутского) и Нижнего Приобья. Типичность браслетов привела к
появлению названия «браслеты обского
типа», как и для пряжек. Но для пряжек
этот термин представляется не вполне
оправданным, они, как было показано
выше, имели очень широкое распространение. Так же, как и на пряжках, образ
медведя на браслетах может быть легко
узнаваемым [Древние бронзы Оби, 2000,
рис. 8] или стилизованным до такой степени, что медведь практически, не угадывается [там же, рис. 10]. В этом случае. в
отличие от пряжек, на таких браслетах
видели не быков, а, например, щучьи
головы. Декор браслетов строго канонизирован: по коротким сторонам располагается кант из перлов, иногда этот
край маркирован медвежьими когтями
или краем медвежьей головы с расширенными ноздрями. Медвежьи головы с
большими ноздрями, миндалевидными
глазами со слезной бороздкой, направленной вниз, маленькими ушами и – иногда – треугольником между ушей, расположены по коротким краям пластины
браслетов [Чернецов, 1957, с. 295; Древние
бронзы Оби, 2000, рис. 7-10: Бауло, 2011, с.
214]. Далее вдоль длинных сторон пластины расположены параллельные им зоны
орнамента, состоящие из перлов, псевдовитого орнамента, зигзага или ромбовидных фигур [там же], . Иногда эти
орнаменты как бы рассекают медвежью
голову, доходя до края, что и создавало
видимость «щучьих» голов (рис. 7-2). Еще
реже за головами медведей на плоскости
браслета размещались фигурки мелких
копытных животных [Угорское наследие,
1994, с. 88, рис. 96], или вместо геометрических кантов разных очертаний делалась
попытка изобразить растительную лозу,
как на браслете из клада с острова Но46

венький близ поселка Аксарка [Федорова,
Сотруева, 2010, с. 50]. Последний браслет
вообще оригинален: на нем действительно вместо медвежьих голов по нижнему
краю изображены головки небольших
зверьков, в центральном поле имитация
пластинчатого браслета с каплеобразными окончаниями, фланкированное растительной изогнутой лозой с отходящими
от нее листьями в виде трехчастных полупальметт. Создается впечатление, что
браслет отлит по образцу обычных «медвежьих» браслетов, но с определенными
модификациями.
Датировка браслетов, также, как и пряжек, укладывается в промежуток конца I
тыс. н.э. – XIII в. н.э. Подобные браслеты
широко распространены в Сургутском
Приобье – могильнике Барсов Городок на
Барсовой Горе [Арне, 2005, с. 84. 85, 86,],
Сайгатинских могильниках и святилище
[Угорское наследие, 1994, с. 87, 88]. Они
встречаются в комплексах могильника
Ленк-Понк, Кинтусовского могильника
и могильника Уна-Пай в Приобье [Чернецов, 1957, с. 204 – 207], на юге распространены до территории Усть-Ишимской
культуры – браслет из Аксеновского могильника [Могильников, 1987, с. 330, рис.
35]. Два браслета приводит в своем своде А.В. Бауло, но оба без точной локализации мест находок [Бауло, 2011, с. 214].
Особенно много браслетов с изображением голов медведя, уложенных между
лапами, и их фрагментов в погребениях
Ликинского могильника – около 20 [Викторова, 2008. С. 154-155, 158, 163, 169, 170,
173, 183, 185, 187, 195, 202, 204, 207]. Там,
кстати, встречены три браслета с изображением за головой медведя на пластине
двух пар мелких копытных, один раз на
концах изображено не по одной медвежьей голове, а по две [там же, с. 163, 170, 173,
187]. Браслеты не известны в восточных
регионах Западной Сибири, например, в
могильниках Томской области. Нет их и в
Предуралье, очевидно, браслеты не были
предназначены для вывоза.
В этой связи, хочется привести интересную гипотезу о функции разных типов
украшений из мамонтового бивня, обна-

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

руженных на палеолитической Янской
стоянке (верхний палеолит, нижнее точение р. Яны), предлагаемую В.В. Питулько
и Е.Ю. Павловой: «функции данной категории предметов – личных украшений
(диадем, подвесок, браслетов и бус) была
не только и не столько декоративной,
сколько информационной. Представляется, что они образуют трехуровневую
систему, в которой орнаменты из бус и
подвески из зубов животных составляли
наиболее общий уровень, характеризующий принадлежность к группе в целом,
орнаментация диадем, возможно служила индикатором внутригруппового различия (для семейных групп), и, наконец,
браслеты являлись в прямом смысле личными, т.е. украшениями, содержащими
информацию о носителе и его социальном статусе» [Питулько, Павлова, 2014,
с. 158]. Несмотря на то, что палеолитические изделия слишком далеки от того
времени, которое мы рассматриваем, эта
гипотеза мне кажется очень продуктивной, в том числе и в смысле показателя
«социального статуса» носителя.
Бронзовые рукояти и ножны. Рукояти
железных ножей, выполненные из рога, в
массе (Ан. В. Гусев насчитывает в коллекции Усть-Полуя 350 роговых рукояток,
не считая заготовок и фрагментов – см.
[Гусев, 2017, с. 43]) известны в комплексе
древнего сакрально-производственного
центра Усть-Полуй [там же, с. 181-3]. На
некоторых из них – впрочем, немногочисленных, зафиксировано изображение головы оленя с открытым ртом и своеобразным ошейником, причем на одной сбоку
четко фиксируется вертикальный пояс
меандрового орнамента, дважды – изображение фигуры или головы пушного зверя
[там же, с. 184, рис. 36-4; Усть-Полуй, 2003,
с. 38], один раз – головы дневной хищной
птицы – орлана-белохвоста [Усть-Полуй,
2003, с. 38]. Ан. В Гусев отмечает некоторую особенность в их использовании, а
именно – преднамеренное выламывание
лезвия ножа из рукояти [Гусев, 2017, с. 45],
что вроде бы противоречит современной
практике приношения ножей вместе с рукоятями на святилища угорских народов.

Подобные же рукояти, но в гораздо меньшем количестве встречаются и на других памятниках северного Приобья [там
же], . Столь подробное упоминание роговых рукояток, которые вряд ли можно
рассматривать, как статусные предметы,
нужно лишь для того, чтобы понять – из
чего впоследствии появляются бронзовые рукояти с изображением животных
(пушных) или хищных птиц. Самые ранние подобные рукояти зафиксированы в
наиболее позднем комплексе Усть-Полуя
– это бронзовая рукоять с изображением
пушного зверя в профиль, вероятно чтото грызущего и фрагменты такой же примерно рукояти с изображением пушного
зверька [Федорова, 2017, с. 228, рис. 10 –7, 8]
(рис. 5 - 6, 7). Декор полностью сохранившейся рукояти состоит из трех поясов: на
втулке снизу кант, заполненный меандровидным орнаментом, далее – продольные
желобки, разделенные выпуклыми валиками, венчает композицию навершие в
виде пушного зверя. Комплекс Усть-Полуя по совокупности дат, полученных по
радиокарбоновому и дендрохронологическому методу, а также AMS датированию дают общую дату памятника в пределах III в. до н.э. – II в. н.э, [Лозей, Флеминг,
Номоконова, Гусев, 2017, с. 80], при этом
наиболее поздний его комплекс, к которому относятся обе рукоятки, датирован
по дендрохронологии не ранее I в. до н.э.
(время сооружения рва, из верхней части
заполнения которого происходят обе рукоятки), а, скорее, около II в. н.э. Еще одна
подобная рукоять обнаружена случайно
в границах западной части современного Ямало-Ненецкого округа [Сокровища
Приобья, 1996, с. 51]. Вся втулка рукояти декорирована меандровым орнаментом, навершие выполнено в виде фигурки пушного зверя в профиль, грызущего
голову оленя. Поскольку рукоять была
найдена вне датированного комплекса,
ее датировка обозначена, примерно, как
первая половина I тыс. н.э.
Несколько позже появляются бронзовые рукояти с навершиями волютообразной формы. Две из них происходят из комплекса Усть-Полуя, еще две из
47

Лозьвинского клада [Чернецов, 1953, с.
123]. В III - V вв. они известны в комплексе
Холмогорской коллекции [Зыков, Федорова, 2001, с. 115- 117]. В Холмогорском
комплексе две являются рукоятками кинжалов, одна – рукоятью палаша. Рукояти
состоят из короткого втульчатого насада,
орнаментированной по краям псевдовитым кантом, в середине – вертикальными
кантами, заполненными меандровыми в
сочетании с перлами орнаментами, и волютообразным окончанием, состоящим
из двух волют, обращенных друг к другу.
У одного из кинжалов имеется только волютообразное окончание и перекрестье
из бронзы. Железные клинки из Холмогорской коллекции А.П. Зыков датирует по типологии сарматских кинжалов,
предложенной А.М. Хазановым, I - IV вв.
н.э. Появление бронзовых рукояток с волютообразными навершиями он связывает с распространением «на севере Западной Сибири кинжалов без наверший и
перекрестий в первые века н.э…Короткие
холмогорские навершия могли одеваться
на рукояти любого типа клинков – кинжалов, мечей, палашей. Время бытования
наверший такого типа было достаточно
непродолжительным – не позднее V в.»
[там же, с. 116-117]. Фрагменты двух идентичных кинжалов с бронзовыми рукоятями и, что важно, в бронзовых ножнах
были обнаружены в Сургутском Приобье
на р. Аган, в комплексе разрушенного могильника Агрнъеган I, датированы II - III
вв. н.э. по аналогиям с холмогорскими
рукоятями [Перевалова, Карачаров, 2006,
с. 68-69]. Оба кинжала имеют бронзовые
рукояти, втулка которых орнаментирована по длинным сторонам псевдовитым
орнаментом, в середине располагаются
параллельные горизонтальные пояски
перлового орнамента, увенчаны они волютообразными навершиями. При переходе к клинку – прямоугольные крестовины. Лезвия из железа плохой сохранности.
Ножны с внешней стороны орнаментированы, с оборота, очевидно, выглядели как
набор перемычек. Они имели с боковых
сторон четыре парных выступа в виде фигурок пушных зверей. окончание ножен
48

оформлено в виде головы дневной хищной птицы, клюющей голову травоядного, возможно, лося. Декор центральной
полосы и краев ножен идентичен орнаменту на рукояти – по боковым сторонам
узор в виде псевдовитого канта, в центре
– параллельные горизонтальные пояски
перлового орнамента [описание по: там
же, с. 69].
Ножны, подобные этим, (Ю.В. Ширин называет их, исходя из конструкции
оборотной стороны бронзовыми накладками-футлярами см: [Ширин, 2003. С. 5859]) на севере Западной Сибири в начале I
тыс. н.э. нигде более не встречены, но они
являются массовым материалом в могильниках Верхней Оби: 2 экземпляра в могильнике Ближние Елбаны 7, 1 - в могильнике Степной Чумыш 2, и 8 экземпляров
в могильнике Усть-Абинском [там же, с.
178, 198, 207, 221, 225, 234, 236, 241, 247, 252,
254]. Ю.В. Ширин описывает их таким образом: «Вся декоративная композиция на
накладках-футлярах построена по вертикали. Верхнюю, наиболее широкую часть
накладки-футляра обычно занимает изображение всадника (иногда – оленя или
коня- Н.Ф.). Осевое деление композиции
ниже уровня всадника, с геральдическим
расположением пар птиц (судя по изогнутым шеям и длинным клювам – журавлей, иконографически соответствующих
изображению журавля на проколке из
рога, обнаруженной в комплексе Усть-Полуя, к сожалению, ныне утраченной – Н.Ф.
см. [Алексашенко, 2003, с. 29-30]). Поверхность накладок расчленена горизонтальными орнаментальными полосками, на
кромке боковых сторон – обрамление из
меандроидных элементов» [Ширин, 2003,
с. 59]. Ю.В. Ширин отнес ножны к группе
предметов категории А [там же, с. 103], он
полагает, что формирование этого комплекса произошло не ранее рубежа II - III
вв. [там же, с. 109]. Далее он пишет: «парциальный образ медведя (голова между лапами), впервые (курсив мой - Н.Ф.)
встречаясь в декоративной отделке фоминских изделий, видимо действительно получает широкое распространение
не ранее III в.» [там же, с. 145]. Позволю

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

себе с этим утверждением не согласиться
– «широкое» распространение этот образ
получает, во-первых, раньше – около рубежа эр (Усть-Полуй), во-вторых, именно
там он зафиксирован «впервые», а не на
памятниках фоминской культуры. Далее,
он же неоднократно повторяет, что вещи,
в частности, накладки на ножны и эполетообразные застежки использовались не
по назначению, т.к. их расположение в
могилах не соответствует этому назначению [там же, с. 142]. Удивительно, каким
образом места расположения предметов
на туловище погребенного можно зафиксировать в могилах с трупосожжениями?
Второй удивительный факт, который почему-то не получил своего анализа, это
массовость изображений журавля на накладках на ножны. Вот это действительно
оригинальная черта фоминских памятников, на других – этого же или примерно
этого же времени – они если и встречаются, то в значительно меньшем количестве.
Так, в том же усть-полуйском комплексе
кроме уже упомянутой проколки, изображения журавлей встречены на роговом гребне[(Мошинская, 1965, рис. 17] и
бронзовом клевце [Федорова, 2017, с. 226].
В средневековье (около IX в.) появляются бронзовые рукоятки железных ножей,
причем достаточно однотипные (рис. 9).
К настоящему времени их известно более
40 экземпляров и количество постоянно
возрастает. Места находок – преимущественно в погребениях, причем распространение их следующее: самые северные
– полуострова Ямал и Гыдан, могильники
Юр-Яха III и Парисенто [Плеханов, 2016,
с. 18-21; Гусев Ан.В., Плеханов, Подосенова, 2019, с. 72], на юге полуострова Ямал
– могильник Хето-Се. Некоторые рукоятки с Ямала происходят из коллекции
Б.И. Василенко, из его сборов с р. Юрибей
[Сокровища Приобья, 1996]. 4 рукоятки
обнаружены в комплексах погребений
могильника Зеленый Яр [Зеленый Яр,
2005, с. 86; Гусев Ал.В., отчеты 2013 - 2018]
и еще одна - из коллекции Б.И. Василенко. По его данным она происходит «из
поселка Зеленый Яр» [Сокровища Приобья, 1996, с. 60]. Больше всего рукояток

обнаружено в комплексах из Сургутского
Приобья: Барсовой Горы и Сайгатино –
всего 9 экземпляров, еще 4 обнаружены
в могильниках Юганской Оби. 8 рукояток опубликованы А.В. Бауло из сборов
на р.р. Войкаре, Сыне, Сев. Сосьве [Бауло,
2011]. Еще одна происходит также из коллекции Василенко, «из поселка Питляр»,
в северном Приобье. 4 рукоятки происходят из комплекса Ликинского могильника в горнолесном Зауралье. За пределами региона на Северо-Востоке Европы
найдены две рукоятки – в комплексе городища Ортино и городища на р. Гнилке [Овсяников, Ясински, 2003, с. 69, рис. 8;
с. 95, рис. 33-1]. Отмечу, что в Пермском
Предуралье при обилии, например, пряжек с головой медведя, уложенной между
лапами, ни одной подобной рукоятки не
обнаружено. Таким образом, очерчивается регион, в котором обнаружены рукоятки: на севере п-ва Ямал и Гыдан, далее
Северное Приобье, на востоке – Сургутское Приобье, на западе – горнолесное
Зауралье, на юге – бассейн р. Конды. Разное количество изделий, обнаруженное
в этих регионах, вряд ли можно считать
истинной картиной их распространения,
вероятно, это лишь показатель степени
изученности средневековых памятников
и наличия исследованных погребальных
комплексов в них. На юге Западной Сибири – в Прииртышье, где раскопками
изучены погребальные комплексы, рукояток нет, также их нет на востоке Западной Сибири – в Томском и Нарымском
Приобье. Их отсутствие в Предуралье уже
упоминалось. Находки на Северо-Востоке
Европы объясняются характером обоих
памятников, которые, скорее всего, посещались западносибирским населением с
торговыми целями.
Датировка рукояток дается по датам
памятников, в которых они обнаружены,
и определяется в общем как IX - XIII века.
Т.е. они просуществовали около пяти столетий, полностью исчезнув к XIV – началу XV вв. За весь этот – достаточно длительный – период их декор практически
не изменился. Основой декора всех рукоятей является трехчленное зонирова49

ние (рис. 9): гладкая или слегка граненая
втулка, внизу и вверху ограниченная либо
двумя-тремя выпуклыми валиками, либо
углубленным полукругом – в нее, собственно и вставлялся черенок ножа; далее
композиция из трех фигур в виде лепестков, декорированных косыми валиками
и «перлами» – ими обычно украшался
центральный лепесток, сами «перлы»
могут быть круглыми, овальными или
ромбообразными; наконец венчает композицию изображение дневной хищной
птицы или пушного зверя. Некоторые
исследователи видят в фигуре на навершии зайца. Птица или зверь встречаются
примерно в равной степени. Есть и уникальные изображения. На навершии рукоятки из Зеленого Яра (коллекция Б.И.
Василенко; [Сокровища Приобья, 1996, с.
60] вместо дневной хищной птицы изображена голова совы/филина в фас. На
рукоятке из ХМАО (без уточнения места)
на месте композиции из трех лепестков
изображена антропоморфная фигура в
профиль, поднятой рукой персонаж касается лап птицы на навершии [Бауло, 2011,
с. 215] (рис. 9-8). Рукоятки различаются
размерами – от совсем небольших и тонких до значительных. Преемственность
декора рукояток от тех, которые были
обнаружены в усть-полуйском комплексе
очевидна, хотя имеется и много отличий,
Но главная идея – птица с большим раскрытым клювом или пушной зверь в профиль – остается неизменной.
Интересно отметить, что часть рукоятей найдена в богатых детских захоронениях, иногда вместе с ножнами.
Бронзовые ножны с зооморфным декором,
как и в более ранний период, являются
довольно редкой находкой. На севере Западной Сибири их известно всего 4, кроме найденных в погребении 83 могильника Зеленый Яр; двое ножен происходят из
находок с полуострова Ямал, одни – с р.
Печоры, еще одни – из комплекса Кокшаровского холма. Наиболее близкие к описываемым – ножны из так называемой
коллекции Б.И. Василенко, обнаруженные им на оз. Нанто на Ямале. Хранятся
в фондах МВК им. Шемановского в г. Са50

лехарде. Ножны также граненые, на верхнем конце их размещаются две фигурки
животных, скорее всего – пушных, нижний оформлен тремя валиками и двумя
выступами. Ножны примерно датируются IX-XII вв. н.э. [Сокровища Приобья,
2003, с. 92], дата, разумеется не точная, так
как вещь найдена вне комплекса. Еще менее точная дата у ножен, обнаруженных
в районе пос. Яр-Сале и опубликованных
В.Н. Чернецовым [Чернецов, 1957, с. 196].
Ножны были найдены при строительстве Ярсалинской промыслово-моторной
станции, вместе с «прорезной» бронзовой бляхой и костяной ложкой в начале
30-х голов XX в. В.Н. Чернецов относит все
эти находки к ярсалинскому этапу, датированному им II-III вв. н.э. [там же, с. 155159]. По современным представлениям
дата представляется значительно состаренной. Печорские ножны и ножны с Кокшаровского холма В.Н. Чернецов относит
к тому же периоду. Недавно в детском погребении на оз Парисенто на полуострове
Гыдан обнаружена стандартная средневековая рукоять с изображением хищной
дневной птицы и ножны – абсолютно
оригинальные: вверху расположена голова грифона с большим загнутым клювом,
круглым глазом и небольшими ушками,
шея которого переходит в два параллельных валика, еще один валик отходит от
клюва [Гусев, Плеханов, Подосенова, 2019,
с. 74, рис. на с. 72].
Говорить об ареале распространения
ножен пока рано в связи с малым количеством находок, но уже сейчас очевидно,
что он до некоторой степени совпадает
с ареалом рукояток, тяготея все-таки к
Нижнему Приобью и полуостровам Ямал
и Гыдан. Датировка их также соответствует рукоятям с зооморфными изображениями.

Круглые бляхи с различными
сюжетами
Круглые бляхи. В X – XII вв. на территории севера Западной Сибири появляются
круглые бляхи с изображениями, занимающими центр изделия, отлитые из сере-

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

бра или белой бронзы в каком-то западносибирском центре (рис. 10, 11). Бляхи
эти представляют собой новое явление в
культуре северного Приобья, хотя само
по себе использование в качестве статусных украшений круглых блях и зеркал известно с рубежа эр - в те времена употреблялись в качестве нагрудного украшения
импортные бляхи и зеркала сарматского
круга. Западносибирские литые бляхи
пока мало изучены, хотя отдельные экземпляры публиковались, во всяком случае, с
начала XX в. [см. например: Спицын, 1906,
рис. 8]. Поэтому автор счел возможным
дать им настолько подробное описание,
насколько это возможно – ведь многие
мне известны только по фотографиям.
На бляхах изображены антропоморфные
персонажи (рис. 10), а также фантастические звери или птицы (рис. 11; см. также:
[Чернецов, 1957, с. 190]). Первое обобщение по ним автор попытался сделать еще
в 1989 г [Федорова, 1989, с. 62-69], но с тех
пор материала прибавилось значительно,
как и разнообразия сюжетов.
С точки зрения технологии изготовления они все похожи: выполнены техникой
литья с последующей полировкой внешней стороны, оборотная после отливки не
обрабатывалась. Изображения на бляхах
выполнены в рельефе, чаще всего – невысоком. По краю – отлит одинарный
или двойной кант, имитирующий витой.
Вверху – петля или отверстие для подвешивания. Сходство иконографии персонажей со средневековыми бронзовыми
отливками позволяет уверенно относить
их к произведениям западносибирских
мастеров. Как и в случае с другими средневековыми отливками, точные места
расположения мастерских/литейных центров не известны, нет и находок форм. К
настоящему времени автору известно 20
блях; 12 хранятся в фондах различных музеев, 2 бляхи утеряны, остальные находятся в частных коллекциях.

Бляхи с изображением
антропоморфных персонажей
Бляха из с. Шурыкары (рис. 10-1). Опу-

бликована в статье А.Г. Брусницыной и
Н.В. Федоровой [Брусницына, Федорова,
2016, с. 104-113]. Круглая, выпуклая с уплощенным бортиком бляха отлита из белой
бронзы или серебра, декор слегка подработан резцом, поверхность полирована.
Размеры: диаметр – 10 – 10,2 см, глубина
– 1 см. Сверху на бляхе была, по-видимому, припаяна петля, от которой осталось
отверстие овальной формы. Фиксируются
незначительные следы литейного брака –
недоливы и переливы металла. На бляхе
имеются графические рисунки или гравировки, которые были нанесены позже.
В центральной части бляхи размещена композиция из одного антропоморфного, двух орнитоморфных персонажей
и двух фигур, которые условно можно
назвать солярным и лунарным изображениями. Антропоморфный персонаж
расположен в центре композиции анфас
к зрителю. Лицо овальное, слегка расширенное кверху. На голове надет головной
убор, по-видимому, шлем с надглазьями и наносьем, возможно, с лицевой маской, ротовое отверстие которой имеет
восьмеркообразную форму. Надглазья
полукруглые с обозначенными круглыми «зрачками». Поверх шлема изображено нечто вроде плюмажа в виде кос с
накосниками, за которые антропоморфный персонаж держится обеими руками.
Руки согнуты в локтях, четырехпалые,
большой палец отставлен. По линии плеч
они резко отделены от остальной фигуры.
На талии надет наборный пояс с круглыми бляхами. Ниже изображен признак
мужского пола. Ноги показаны в профиль, слегка согнуты – как бы в движении,
колени подчеркнуты двумя линиями, обутые ступни отделены от остальной части
ноги. Слева (относительно фигуры) от
головы центрального персонажа изображена круглая фигура: в центре ее личина
в таком же головном уборе, как и у центрального персонажа, по вертикали и по
горизонтали через центр расположены
по два коротких выпуклых двойных канта, смыкающиеся с круглым выпуклым
обводом всей фигуры. Справа у головы
центрального персонажа – фигура полу51

лунной формы, в целом, организованная
так же, как и левая. Личина полукруглой
формы в шлемообразном головном уборе, от нее отходят три группы двойных
валиков, смыкающихся с валиком-обводом всей фигуры. По обе стороны от главного персонажа изображены две птицы.
Справа относительно центрального изображения располагается стоящая фигура
птицы, очевидно, водоплавающей. Длинная шея с массивным открытым клювом,
глаза миндалевидной формы. Оба крыла
подняты вверх, декорированы, как и тулово, треугольными выемками. Вторая
птица расположена слева от центрального изображения. Птица представляет
собой дневного крупного хищника, абрис
головы округлый, крупный острый клюв
открыт, глаз передан круглым маленьким
углублением, крылья подняты, декорированы также как туловище и хвост треугольными углублениями. Крупные когтистые лапы изображены с характерным
оперением, образующим «штаны».
Поле центральной сцены обведено
уплощенным бортиком, представляющим собой двойной бордюр: ближе к
центру в виде двойной косички, по краю
косичка местами двойная, местами – одинарная.
Гравировки расположены и на лицевой,
и на внутренней сторонах бляхи. Они –
кроме одной – плохо различимы, так как
кроме них имеются следы потертостей и
отдельных царапин. На лицевой стороне
вверху, как раз под отверстием и над головой центрального персонажа изображена округлая антропоморфная личина.
Между личиной и «солярной» фигурой
размещены еще какие-то изображения, в
том числе фигура, напоминающая трехконечное завершение головного убора и
фрагменты личины – глаза и группировки штрихов (?). Внизу бляхи, примерно
от уровня пояса центрального персонажа
изображено какое-то животное, заметны две ноги – передняя и задняя, а также
крупная голова, напоминающая лошадиную или оленью. Характерный признак
иконографии животного: изображение
глаза вплотную к абрису головы, линия
52

по шее. На обороте можно с трудом разобрать изображение животного, от которого сохранились только голова и верхняя
часть тулова. Рисунок размещен сбоку на
поверхности бляхи по отношению к отверстию.
Наиболее близкие аналогии бляхе из
Шурышкар – это четыре бляхи с изображениями антропоморфных персонажей.
Две из них опубликованы, хранятся в музеях, вполне доступны для исследования
[Чернецов, 1957, с. 190, табл. XXII; Сокровища Приобья, 2003, с. 87]. Одна находится в
частной коллекции, доступа к ней нет. Еще
одна известна только по рисунку из публикации А.А.Спицына [Спицын, 1906, рис.
12], оригинал, очевидно утрачен. На всех
этих бляхах изображено по три человека
в шлемах, возможно с лицевыми масками, стоящих анфас к зрителю. Центральная фигура немного больше остальных.
Иконография персонажей на всех бляхах
с антропоморфными персонажами очень
близка. По крайней мере, на трех из этих
блях фиксируются графические рисунки
или гравировки.
Серебряная литая бляха с изображением
трех человек (рис. 10-3) была обнаружена
в том же селе Шурышкары и хранится в
настоящее время в фондах ЯНОМВК им.
И.С. Шемановского [Сокровища Приобья, 2003, с. 87]. Диаметр бляхи – 11 см. К
сожалению, верхняя часть бляхи обломана, поэтому неизвестно, каким образом
она крепилась или подвешивалась. На
бляхе изображены три мужские фигуры
анфас к зрителю, четырехпалые руки с отставленным большим пальцем сложены
на животе фигур. Все остальные признаки иконографии персонажей совпадают
с вышеописанной: приземистые фигуры
с крупной головой изображены в шлемах
с надглазьями или лицевой маской, ротовое отверстие той же восьмеркообразной формы, поверх шлема располагается некое подобие кос или, скорее, витого
окончания с петлеобразными завершениями. Руки также отделены по линии плеча, ноги поставлены в профиль, заметны
линии поперек коленей и по верху стопы. Вокруг фигур на бляхе расположены

ГЛАВА I. Статусные украшения и принадлежности костюма

гравировки в виде личин в трехконечных
уборах.
Бляха с изображением трех воинов, держащих по две сабли в поднятых руках
(рис. 10 - 2), обнаружена в 1900-х годах
предположительно на Шайтанском мысу
в 25 км выше г. Березова на берегу р. Сев.
Сосьвы [Спицын, 1906, рис. 4; Чернецов,
1957, с. 189-190, табл. 22]. В настоящее время хранится в Тобольском музее (ТГИАМЗ). Бляха отлита из серебра или белой
бронзы, размеры ее – 14, 5 см х 13, 5 см,
то есть она заметно крупнее остальных.
В верхней части имеется большое отверстие, край которого обломан. На бляхе
изображены три воина в трехконечных
шлемах с лицевой маской: характерны
полукруглые надглазья и ротовое отверстие в виде восьмеркообразной фигуры.
Все три фигуры держат в поднятых руках
короткие сабли остриями вверх. У воинов
плечи отделены от туловища резкими
полукругами, под коленями и выше стопы – углубленные линии, на поясе фигур
наборный пояс из крупных прямоугольных блях. Совпадают позы и пропорции
фигур: фигуры изображены на слегка согнутых ногах, у них непропорционально
крупные головы, приземистое короткое
туловище, короткие конечности, четырехпалые руки с растопыренными пальцами и отставленным большим. Между
центральной фигурой и двумя крайними
вверху изображены два выпуклых кружка. На бляхе имеются графические рисунки – гравировки.
Серебряная или бронзовая бляха с изображением трех человек опубликована А.А.
Спицыным по рисунку Медведева, хранившемуся в Археологической комиссии
[Спицын, 1906, рис. 12]. Случайная находка из Сибири, местонахождение в настоящее время не известно. Диаметр около
10, 5 см. Вверху бляхи – два отверстия.
Орнамент по краю отсутствует, в центре
– изображения трех человек, руки согнуты в локтях, лежат на животе, на талии
– наборный пояс из крупных пластин,
ноги согнуты в коленях, расставлены. На
головах фигур – шлемы, детали которых
рассмотреть по рисунку невозможно, от-

метим, что шлемы имеют навершие, очевидно, аналогичное навершиям шлемов
на бляхах из Шурышкар. Еще одна важная деталь, хорошо различимая на рисунке – ротовое отверстие в виде двух прямоугольников.
Четвертая бляха также с изображением трех человек, отлитая из серебра или
белой бронзы, обнаружена на р. Сыне в
составе клада из случайных находок, хранится в частной коллекции (рис. 10-4),
публикуется по фотографии. По краю
бляхи отлит двойной псевдовитой кант,
вверху бляхи – отверстие для подвешивания. Вся центральная плоскость бляхи
занята изображением трех фронтально
стоящих антропоморфных фигур в шлемах и доспехах, на свободных фрагментах
поверхности бляхи и даже на фигурах
нанесены гравировки в виде антропоморфных личин и фигур в конических
и трехзубчатых шлемах, а также птицевидных изображений. Центральная
из трех антропоморфных фигура держит в поднятых руках сабли, у боковых
- руки сложены на груди, у всех руки –
четырехпалые. На головах всех трех фигур
надеты головные уборы в виде шлемов с
надглазьями и наносьями, только у центральной этот шлем конической формы,
а у боковых по верху шлема имеется гребнеобразное витое завершение. Рты у всех
прямоугольные, возможно, что на всех
надеты лицевые маски с прямоугольным
отверстием на месте рта. Все три фигуры
в доспехах, имеющих внизу треугольное
завершение, только у центральной поверх надет пояс из круглых пластин, а у
боковых полы, спускающиеся до колен.
Трехпалые ноги фигур поставлены ступнями друг к другу.
Антропоморфные персонажи в виде
отдельных литых бронзовых фигур или
личин, имеющие сходные иконографические признаки с персонажами на бляхах, в средневековых кладах и случайных
находках встречаются довольно часто.
Наиболее массовыми являются такие
признаки, как изображение шлема с лицевой маской и ротовым отверстием в
виде восьмерки, двух прямоугольников
53

или кружков [Бауло, 2011, с. 88, 97, 98, 99;
Эренбург, 2014, с. 140]. Обычно из-под
шлема (или поверх него) у этих фигур
спускаются косы. Так же углубленными
линиями отделяются плечевые линии,
колени, иногда стопы, ноги у них поставлены стопами внутрь, а руки сложены на
животе. Некоторые фигуры держат в руках поднятые сабли [Угорское наследие,
1994, с. 82].

Бляхи с изображениями
фантастических зверей и птиц
Бляхи с изображением грифонов. К настоящему времени мне известно три: одна
из них опубликована в виде рисунка А. А.
Спицыным [Спицын, 1906, рис. 8], в настоящее время, очевидно, утеряна; вторая
обнаружена «около юрт Кинтусовских
на р. Салым» [Чернецов, 1957, с. 189-190],
хранится, по его словам, в Тобольском
музее; третья недавно была приобретена
Тазовским районным музеем у частного
коллекционера, опубликована в буклете
музея, хранится там же. К сожалению,
изображения блях с грифонами мне оказались не доступны.
Все изображения грифонов имеют
общие черты в иконографии: звериное
(львиноподобное) туловище, мощный
клюв, острые уши, крылья всегда распахнуты, в основании крыльев – кант из перлов, хвост с кисточкой на конце закинут на
спину. Края блях могут быть оформлены
по-разному, но вокруг изображения всегда располагается псевдовитой кант.
Казалось бы, изображения грифонов
предельно чужды изобразительному искусству региона, но они были впервые
зафиксированы еще в комплексе Усть-Полуя [Федорова, 2017, рис. 13-6, 7] в виде
сопоставленных шеями голов с мощными
распахнутыми клювами и небольшими
ушами, и в виде половин фигурок также
с длинными загнутыми клювами и мощными когтистыми лапами. Единичность
этих изображений не дает возможности
делать далеко идущие выводы, отмечу
лишь, что именно в усть-полуйское время
начинается заимствование и переосмыс54

ление сюжетов, увиденных на предметах
«далекого» импорта. Правда, в большей
степени это относится к изображениям
людей. На некоторых статусных артефактах времени средневековья довольно часто фиксируется изображение сидящей
хищной птицы, голова которой напоминает грифонов на бляхах: открытый мощный клюв, уши, прижатые к шее [Бауло,
2011, с. 216, рис. 337].
Бляха с изображением фантастического хищного зверя. Случайная находка из
района г. Салехарда, в настоящее время
хранится в фондах ЯНОМВК им. И.С. Шемановского [Сокровища Приобья, 1996, с.
79; Сокровища Приобья, 2003, с. 85] (рис.
11-1). Отлита из серебра (определение
Свердловской пробирной палаты). По
краю бляхи отлит пседвовитой кант, на
самом верху – два отверстия для подвешивания. В центре рельефное изображение фантастического зверя, похожего на
льва, но с длинными «заячьими» ушами.
На бедрах и шее, а также поперек морды
зверя – канты из перлов. Львиный хвост
закинут на спину зверя. Необходимо отметить, что форма передней части головы его чем-то напоминает клюв. Вместе
с формой туловища и хвоста эта особенность иконографии персонажа заставляет
вспомнить бляхи с грифонами, рассмотренные выше.
Бляха с изображением северного оленя.
Также была найдена случайно в районе г.
Салехарда, хранится в фондах ЯНОМВК
им. И.С. Шемановского [Сокровища
Приобья, 1996, с. 79; Сокровища Приобья,
2003, с. 86] (рис. 11-2). Отлита из серебра
(определение Свердловской пробирной
палаты). По краю бляхи отлит псевдовитой кант, наверху на обороте петелька
для подвешивания. На бляхе в некоторых местах замечены переливы металла.
В центре в низком рельефе изображена
фигура северного оленя, возможно, оленихи, между ног которой расположены
две овальные фигурки, скорее всего передающие образы новорожденных оленят.
У оленя показан позвоночник, орнаментированный выпуклыми прямоугольниками, от скулы, обведенной углублен-

ной линией, отходит «линия жизни»,
характерная для сибирских и уральских
изображений животных, в задней части
фигуры – еще какой-то прямоугольный
«орган». У двух «оленят» также изображен позвоночник.
В эпоху средневековья, как и в во время около рубежа эр, бронзовые литые
изображения оленя крайне редки. Так,
в усть-полуйском комплексе, при большом количестве изображений оленя
из кости, как правило, в виде головы с
открытым ртом и высунутым языком,
подвешенной на некоем навершии [Федорова, 2017, с. 111, рис. 9 на с. 227], зафиксированы лишь две прямоугольные
бляшки с изображением фигуры оленя
[там же], . В самом конце раннего железного века – переходе к средневековью
также были обнаружены только прямоугольные бляшки из оловянистой бронзы с изображением лежащего с подвернутыми ногами оленя [Зыков, Федорова,
2001, с. 108-11]. В средневековье, в конце 1
тыс. н.э., голова оленя чаще всего изображалась на навершиях [Сокровища Приобья, 2003, с. 89; Угорское наследие, 1994,
с. 92]. В довольно обширном своде А.В.
Бауло полных фигур оленей, отлитых из
бронзы, приводится только два [Бауло,
2011, с. 169], причем иконография их отлична как друг от друга, так и от изображения на серебряной бляхе.
Бляхи с изображением сов/филинов. Автору известны две бляхи, одна из них происходит из комплекса погребения 73 Сайгатинского 6 могильника [Древние бронзы
Оби, 2000, с. 28], вторая – из случайных
находок.
Бляха с филином из Сайгатина, хранится в Сургутском художественном музее
(рис. 11-5). Отлита из белой бронзы, в
низком рельефе, на обороте – негатив
изображения. По краю расположен кант
из перлов. В центральной части – изображение филина, стоящего анфас к зрителю. Крылья распахнуты, вокруг головы и
по плечам птицы изображен витой кант,
таким же кантом обведены лапы птицы.
На шее – кант из перлов. Крылья имеют
по четыре пера, хвост – три. Большие

когтистые лапы опираются на кант вокруг бляхи.
Бляха с филином из случайных находок, хранится в частной коллекции (рис.
11-6). Отлита из белой бронзы в низком рельефе. Вокруг двойной витой
кант, вверху петля для подвешивания.
Центральная часть занята изображением филина с длинными перьями –
«ушами» на голове, фигура расположена анфас к зрителю, крылья распахнуты.
Лапы опираются на две фигурки пушных
зверей. По верху головы филина, шее,
крыльям и хвосту – канты из перлов.
Бляхи по иконографии персонажей
имеют многочисленные аналогии среди
средневековых бронзовых изделий [Бауло, 2011, с. 178-179]. Филины/совы всегда
изображаются анфас к зрителю, головы
часто украшены витыми кантами или
кантами из перлов. Иногда кант из перлов украшает плечи птицы. Таким образом, принадлежность этих блях к работам
западносибирских мастеров-литейщиков
не вызывает сомнения.
Бляха с изображением дневной хищной
птицы (орла?). Происходит из случайных
находок, хранится в частной коллекции
(рис. 11-3). Отлита из белой бронзы, по
краю – сложный бордюр из выпуклых фигур, заключенных между двумя валиками.
Вверху – петля для подвешивания. Птица стоит в профиль к зрителю, голова и
фигура украшены кантами из выпуклых
ромбов, заключенных между валиками, а
также полукруглыми углублениями – подобные орнаменты встречаются на объемных зооморфных подвесках конца I-начала
II тыс. н.э. (см., например: [Бауло, 2011, с.
197, 216]). Поднятое крыло и хвост имеют
по три пера. У птицы большой загнутый
клюв, лапы опираются на бордюр вокруг
бляхи. Между перьями крыльев и когтями
лап изображены по два выпуклых перла.
Птицы в виде дневных хищников часто
изображаются на объемных подвесках
[Бауло, 2011, с. 185] и на бронзовых рукоятках железных кинжалов [там же, с. 216217; Древние бронзы Оби, 2000, с. 20], причем птица стоит в профиль к зрителю, но
со сложенными крыльями.
55

Бляха с изображением фантастического животного. Происходит из случайных
находок, хранится в частной коллекции
(рис. 11-4). Отлита из белой бронзы, по
краю – кант из выпуклых прямоугольников, вверху – петля для подвешивания. В
центре размещается фантастическое животное с длинными витыми рогами. Голова с открытой пастью и высунутым языком, по скуле, шее и животу - витой кант,
вдоль спины и хвоста - кант из перлов.
Закинутый на спину хвост заканчивается
кистью. Перед грудью животного изображен заяц, стоящий на задних лапах. Вдоль
спины зайца также витой кант.
Изображения «козлов» с крупной мордой и когтистыми лапами встречаются,
хотя и редко, в виде объемных подвесок
[Бауло, 2011, с. 171]. Аналогии довольно
далекие, более близкие автору не известны. Отдельные изображения зайцев также встречаются в виде объемных подвесок [там же, с. 222; Древние бронзы Оби,
2000, с. 31].
О применении круглых блях сведений
немного, но те, что известны, позволяют
говорить, что они использовались как нагрудные украшения, причем, мужские.
Так, в эпоху раннего железного века зафиксировано положение круглой бляхи
на груди погребенного [Борзунов, Чемякин, 2006, с. 103]. В средневековье примерно тем же временем, что и анализируемые
бляхи, датируется серия изображений
сидящего, редко – стоящего антропоморфного персонажа, выполненного из
обожженной глины. Все эти фигурки

56

представляют персонаж, одетый, очевидно, в меховую одежду, украшенную
орнаментом. Иногда изображаются и отдельные украшения [Угорское наследие,
1994, с. 74, рис. 21]. На груди некоторых из
них изображены крупные круглые бляхи
[Угорское наследие, 1994, с. 74; Викторова,
2008, с. 142; Приступа, 2008, с. 42, 83; Чикунова, 2014, с. 56, рис.5-2; с. 58, рис. 7 – 10, 13].
И.Ю. Чикунова, выделяя несколько ареалов распространения глиняных фигурок,
делает важное для нашего сюжета замечание: именно в северном ареале «чаще
всего встречаются…изображения украшений в виде круглых блях» [Чикунова,
2014, с. 62].
Отчасти ситуацию с ношением блях
может прояснить современная культовая
практика обских угров: известны несколько изображений местных божеств или
духов-покровителей, на груди которых
подвешены круглые небольшие блюдца
из серебра или меди [Бауло, 2009, с. 10, 13].
Бляхи-подвески и зеркала использовались в погребальной практике населения, оставившего несколько могильников XIX века в низовьях Оби [Мурашко,
Кренке, 2001, с. 55]. Авторы монографии
пишут, что бляхи использовались «преимущественно как украшения и амулеты.
По-видимому, именно в качестве амулетов их клали на сердце погребенных
мужчин» [там же], . Причем этот тип
украшений является массовым: «Бляхи из медных сплавов встречены в 162
погребениях (общее количество блях –
580)» [там же], .

ГЛАВА II.
Импортные вещи на севере Западной Сибири
Впервые импортные вещи достоверно
зафиксированы во время раннего железного века, вернее, конца I тыс. до н.э. –
самого начала I тыс. н.э. Регионы поступления – степи и лесостепи Сибири и
Восточной Европы, Причерноморье, государства Ближнего Востока. Импортировались бронзовые (медные) котлы на
поддонах, бронзовые зеркала и круглые
бляхи, бусы. Обнаружено также несколько серебряных медальонов, чаще всего
вырезанных из блюд или чаш. Впервые
зафиксировано создание местных подражаний импортным вещам.
Импортные вещи, обнаруженные на
севере Западной Сибири в эпоху средневековья, можно условно разделить на два
массива: «дальние» импорты, привезенные из стран Ближнего Востока, Византии
и Западной Европы и «ближние» импорты, произведенные в государствах и –
чаще - предгосударственных образований
Восточной Европы, в том числе, и главным
образом в Предуралье. Они представлены
изделиями из серебра, реже – бронзы: посудой, украшениями, принадлежностями
костюма. Чаще всего обнаружены в виде
отдельных находок, иногда находятся в
составе кладов.
Отметим, что временем конца раннего
железного века датируется появление магистральных культур и, соответственно,
развитие торговли, результатом которой
и явился приток импортных изделий.

Импорты
раннего железного века
Наиболее распространенные импортные вещи в культурном слое памятников раннего железного века – бронзовые
бляхи и зеркала сарматского (в широком
понимании) круга, а также вырезанные
из них подвески, и бронзовые (медные
котлы) хуннского типа, бусы, серебряные
бляхи, вырезанные, очевидно, из блюд
или чаш, произведенных в странах Ближ-

него Востока. Уникальными экземплярами являются два железных шлема.

Бляхи и зеркала
«Сарматские» зеркала и бляхи. Бляхи и зеркала в коллекциях представлены двумя группами – целые изделия
и фрагменты. Причем целые изделия
встречены в кладах, а фрагменты, чаще
всего переделанные в подвески, –
в комплексах могильников (Шеркалинский, Барсов Городок), сакрально-производственного центра Усть-Полуй и так называемых святилищ (Барсов Городок 1/9).
Форму и размеры отдельных фрагментов
восстановить трудно. Целые предметы, в
частности, в коллекции Горнокнязевского клада [Федорова, Гусев, Подосенова,
2016] представляют собой изделия с круглым слегка плоско-выпуклым диском,
чаще всего без дополнительных деталей.
Часть из них имеют выраженную ручку
(короткую округлую или более длинную,
заостренную), некоторые – явно ручки
не имеют (рис. 12-2). У некоторого количества зеркал по краю диска - плавный
округлый валик, плавный конический
умбон в центре и длинная заостренная
ручка. По размерным характеристикам
зеркала и бляхи можно разделить на две
группы: большие (диаметр от 10 до 13,5
см) и малые (диаметр от 8,6 см до 6,5 см).
Все малые зеркала или бляхи не имеют
ручек. Похожие зеркала и бляхи известны
и в других коллекциях региона [см., например: Приступа, Стародумов, Яковлев,
2002; Ширин, Яковлев, 2010].
Таким образом, по морфологически
признакам можно говорить о наличии
в коллекциях нескольких групп или типов изделий: зеркала с круглым диском
и выраженной ручкой: заостренной или
округлой; зеркала или бляхи без ручки;
зеркала с валиком по краю, коническим
умбоном в центре оборотной стороны и
заостренной ручкой. Отдельный тип об57

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

разует зеркало с ручкой-умбоном, оно же
является наиболее крупным – диаметр 17
см. В других коллекциях региона все эти
типы также фиксируются [Ширин, Яковлев, 2010, с. 37-40, 50-57].
Необходимо привести еще одно наблюдение, касающееся ручек зеркал.
Большинство из них, во-первых, вырезаны неровно, во-вторых, все удлиненные
ручки хуже обработаны по сравнению с
диском. Таким образом, становится очевидной правота вывода А.С. Скрипкина о
том, что все они, изначально имели рукоятки, выполненные из каких-то органических материалов [Скрипкин, 1990, с. 92]. В
каком виде – с рукоятками или без них –
они доставлялись в наш регион, пока не понятно, но судя по их возможному употреблению примерно равноценному для блях
и зеркал, завозились они без рукоятей.
Исследование технологии изготовления зеркал и их сплавов, проведенные
Ю.А. Подосеновой по материалам Горнокнязевского клада и Усть-Полуя [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016; Подосенова,
2017], позволяет говорить об изготовлении почти всех блях и зеркал методом
литья со значительной последующей обработкой, в которую входили ковка, чаще
всего горячая, закалка для устранения
хрупкости, полировка. Некоторые отливались в каменную форму. Исследование
сплавов позволило Ю.А. Подосеновой выделить два типа их: оловянистая бронза и
сложный сплав на основе олова.
В комплексе Усть-Полуя обнаружена 21 подвеска, вырезанная из зеркал
или блях. В Горнокнязевском комплексе обнаружено 17 зеркал или блях. В
устье Казыма (или бассейнах Сев. Сосьвы) в 1930-е годы обнаружено 29 зеркал
и блях [Приступа, Стародумов, Яковлев,
2002]. В 2014 году (несанкционированные
раскопки) в устье Казыма найдено в двух
кладах 107 зеркал [Бауло, 2011; Шульга,
Оборин, 2017). По одному зеркалу обнаружено в комплексах у поселка Хурумпауль и поселка Хорьер [Бауло, 2011].
На Барсовой Горе (артефакты со святилища Барсов Городок 1/9, могильники
кулайского времени, включая находки
58

из несанкционированных раскопок) –
35 зеркал и блях и 2 подвески [Чемякин,
2008, с. 87; Ширин, Яковлев, 2010, с. с. 3740, 50-57]. В Шеркалинском могильнике –
1 подвеска [Чиндина, 1984]. В комплексе
Истяцкого клада – 29 зеркал или блях. Таким образом, всего на территории региона обнаружено 220 целых зеркал и блях,
30 подвесок, вырезанных из них. Это очень
большое количество, сразу исключающее
постановку вопроса о «случайных контактах с югом» или «многоступенчатом обмене». Оно может быть свидетельством
только, во-первых, устоявшихся торговых
связей, включающим понимание потребностей заказчика, во-вторых, наличия
известных обеим сторонам мест, где осуществлялась торговля/производство.
Регион, который очерчивают эти находки: на севере – Северный Полярный
круг (Усть-Полуй и Горнокнязевский
клад), далее к юго-западу – устье р. Казым,
памятники по течению Сев. Сосьвы, к востоку – Барсова Гора, на самом юге – район
г. Тобольска, Истяцкий клад. Надо отметить, что изучен этот регион неравномерно, чтобы не сказать – недостаточно, а три
комплекса изделий – наиболее массовые
– вообще происходят из случайных находок и «несанкционированных» раскопок.
За Уралом – в Печорском бассейне на памятниках гляденовского времени зеркала
и подвески из них встречаются, но гораздо реже [Археология республики Коми,
1997; Васкул, 2019, в печати].
К востоку и юго-востоку от очерченного
ареала в той же приблизительно культурной среде бронзовые зеркала и бляхи известны в двух комплексах – Айдашинской
пещере и Ишимской коллекции. Зеркала
Айдашинской пещеры авторы книги относят к тагарскому типу [Молодин, Бобров, Равнушкин, 1980, с. 54-55], то есть к
другому культурному кругу, чем найденные в нашем ареале. Ишимская коллекция включает 38 зеркал и блях [там же,
с. 54-55], среди которых как минимум 6 –
китайские. Сама коллекция представляет
собой очевидный клад, причем довольно
разновременный. Зеркал и блях, которые
могут быть сопоставлены с бляхами и зер-

калами северо-западносибирского региона, в ней всего 4 [Ермолаев, 1914, табл.
III-IV]. В районах Томско-Нарымского
Приобья, судя по публикациям, ни «сарматских» зеркал, ни блях с проточенным
циркульным орнаментом нет.
Таким образом, районы концентрации
бронзовых (саргатских или сарматских,
что в данном случае не имеет значения)
зеркал и блях указывает на вполне определенный регион - бассейн Нижней-Средней Оби и, отчасти, север Иртышского
бассейна.
Китайские зеркала. Обнаружены в двух
комплексах – Истяцком и Горнокнязевском кладах, причем только по одному. По
сравнению с вышеописанными, представляют собой большую редкость. Публикация и атрибуция зеркала Истяцкого клада
была предложена В.Н. Чернецовым [Чернецов, 1953, с. 164-165]. В.Н. Чернецов полагал, что оно является «надежно датирующим предметом» [там же], , относит его к
типу поздравительных или благоположительных зеркал с выступом в центре и арочным орнаментом конца цинского – начала
ханьского времени, т.е. конца III – начала II
вв. до н.э. [там же], . Зеркало Горнокнязевского клада с ручкой-умбоном в центре и
орнаментом в виде звездообразной фигуры и поясков геометрического орнамента
является уникальным (рис. 12-1). Оно входит в массив китайских зеркал периода
Ранней или Западной Хань, но не имеет
среди них прямых аналогий [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, с. 44]. Ю.В. Оборин
со ссылкой на китайских специалистов отнес его к Ранней Хань (устное сообщение
Ю.В. Оборина). Другое мнение имеет член
Японского археологического общества Сэкиа Акиро, который считает его имитацией ханьских зеркал, изготовленных в Сибири или Центральной Азии (личное письмо
г-на Сэкиа Акиро). В любом случае, оно
может быть датировано около II в. до н.э. –
I в. н.э.
Все исследователи, изучавшие схему
бытования бронзовых зеркал в культурах
северо-западной Сибири, отмечают, что
они не использовались по назначению —
в западносибирских комплексах это оче-

видно, о чем говорит, во-первых, наличие
на зеркалах (причем и с лицевой, и с оборотной стороны) местных рисунков-гравировок; во-вторых, явное применение
зеркал «вверх ногами», т. е. подвешивание за рукоятку. Надо отметить, что, в
отличие от зеркал и блях, обнаруженных
на Усть-Полуе и в могильниках Нижнего
Приобья, которые, в основном, употреблялись для изготовления подвесок, зеркала и бляхи, обнаруженные в кладах и
составе случайных находок, использовались в цельном виде.

Бронзовые (медные) котлы
Обнаружены в виде фрагментов в культурном слое сакрально-производственного центра Усть-Полуй и в виде двух
экземпляров цельных, но со следами
многочисленных починок, в комплексе
Горнокнязевского клада [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016; Подосенова, 2017, с.
125-130] (рис. 12 – 5, 6). Фрагменты, скорее
всего, использовались в бронзолитейном
производстве, следы которого обнаружены на Усть-Полуе. На Барсовой Горе, при
отмеченных следах бронзолитейного производства, в том числе, многочисленных
находках тиглей и их фрагментов, фрагменты котлов не упоминаются [Чемякин,
2008, с. 92].
Наиболее близкие аналогии котлы и
их фрагменты из нашего региона имеют
среди котлов Минусинской котловины
[Левашева, Рыгдылон, 1952, с. 132], в том
числе близки им три котла из Минусинского музея [там же, рис. 1-3]. По классификации, разработанной Н.А. Боковенко
для бронзовых котлов ранних кочевников
азиатских степей, котлы севера Западной
Сибири наиболее близки котлам типа
1 (котлы с полусферической формой тулова, конусовидным поддоном, вертикальными ручками и орнаментом в виде
двух-трех «веревочек», проходящим по
наибольшему диаметру тулова) и типа
2 (котлы с полусферической формой тулова, воронковидным поддоном, вертикальными или горизонтальными ручками с тремя кнопками [Боковенко, 1981, с.
59

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

46, 49]. Котлы первого типа происходят
преимущественно из Минусинской котловины, что и отмечали в свое время В.П.
Левашева и Э.Р. Рыгдылон, описывая Шалаболинский клад бронзовых котлов [Левашева, Рыгдылон, 1952, с. 132-136]. Второй тип, по заключению Н.А. Боковенко,
представлен, «как правило, случайными находками с обширной территории:
Восточной Европы, Казахстана, Средней
Азии, Южной Сибири и Ордоса. Большинство их все же найдено в Средней
Азии и датируется на основе аналогий
V-IV вв. до н.э.» [Боковенко, 1981, с. 49].
По-видимому, можно расширить эти территории, добавив сюда находки с севера
Западной Сибири, в том числе котла Холмогорской коллекции, датированного II в.
до н.э. – I в. н.э. [Зыков, Федорова, 2001, с.
114-115], фрагменты котлов из комплекса
Усть-Полуя и котлы из Горнокнязевска.
Интересным фактом является наличие
в комплексах Усть-Полуя и близких ему
по времени памятников специфической
формы керамических сосудов на поддонах, по-видимому, имитирующих бронзовые котлы. До сих пор исследователи
фиксировали создание керамических копий, а вернее – подражаний бронзовым
котлам –лишь в культурах Минусинской
котловины – тагарской и таштыкской
[Боковенко, 1981, с. 46-47], отмечено, что
в этом случае котлы и подражания им
должны были существовать в одно и то
же время.
Важным вопросом представляется вопрос о месте или, вернее, местах производства котлов. Е.К. Максимов полагает,
что их производство было налажено, безусловно, в сарматской среде, в каких-то неизвестных нам металлообрабатывающих
центрах. Он же отмечает, что отсутствие
своих месторождений меди, олова, свинца
на сарматских территориях заставляло их
получать металл из соседних районов Южного Приуралья, Казахстана. «Вероятно
олово в сплаве с медью, как на Урал, так и в
Поволжье поступало из Западного Алтая»
[Максимов, 1966, с. 58]. Н.А. Боковенко, основываясь на том, что большинство котлов
1 типа найдено в пределах Минусинской
60

котловины, полагает, что там существовал
центр по производству котлов. Некоторое
уточнение территории рудного района содержится в статье В.В. Ткачева: «С момента
освоения носителями андроновского культурного комплекса Верхнего Прииртышья
и месторождений Калба-Нарымской
зоны, Казахстанский Алтай становится
важнейшим в ЕАМП (Евразийской металлургической провинции) источником
олова для цветной металлургии» [Ткачев,
2015, с. 146]. Это замечание представляется актуальным и для выяснения направления торговых связей населения севера
Западной Сибири, которое также стало
нуждаться в олове, хотя и много позже – в
эпоху раннего железного века.
В.А. Пазухин в своей статье с характерным названием: «Как все же отливались
сарматские котлы», приводит следующее
наблюдение: «Дошедшие до нас древние котлы, даже однотипные, все разные,
каждый более или менее отличается от
прочих по орнаменту, и по форме, и по
размерам. Чем больше котел, тем более
вероятна отливка его по особому заказу»
[Пазухин, 1970, с. 283]. Это дает нам понимание того, как именно осуществлялось
производство таких котлов – сугубо индивидуально, никаких серий, что можно
было предполагать, исходя из немалого
количества их, собранных в Евразийских
степях, на Алтае и на других территориях.
Подытожив рассмотрение серии бронзовых (медных) котлов на поддонах, можно отметить, что время их бытования
определяется в широких пределах от
V-IV вв. до н.э. до I-II вв. н.э. Место производства, вероятно, определяется также
в очень широких пределах: от Минусинской котловины до неизвестных центров
в сарматской среде, так, например, горнокнязевские котлы имеют сходство и
с котлами Минусинской котловины, и
с котлами, обнаруженными на Урале, в
Казахстане и в Поволжье [Боталов, 2006,
с. 150-151]. Некоторую загадку представляет новый поддон у одного из котлов
Горнокнязевского клада, напаянный поверх остатков старого: три ножки, соединенные кольцом-основанием, на которых

расположен орнамент в виде волнистых
валиков [Федорова, Гусев, Подосенова,
2016, с. 38] (рис. 12-6). Подобные поддоны
зафиксированы у котлов, происходящих
из Монголии и Северного Китая [там же,
с. 151]. Там же зафиксирован и орнамент
в виде волнистого валика, что, по мнению
Ю.С. Гришина, «находит себе аналогии
среди керамического материала хорошо
датированных гуннских памятников Монголии и Забайкалья. Эти памятники относятся к I в. до н.э. – I в. н.э.» [Гришин, 1960,
с. 168]. Кто, где и когда изготовил новый
поддон для котла из Горнокнязевска, мы,
вероятно, так и не узнаем, тем более, что
и состав металла этого поддона отличается от металла тулова котла. Но можно
предположить, что – исходя из вышеприведенных аналогий форме поддона и орнаменту на ножках его – это ремонт был
произведен где-то в восточных районах
Евразийских степей, возможно, на Алтае
или в еще более восточных территориях
около I в. до н.э. – I в. н.э.

Бусы
Изучение импортных стеклянных бус,
обнаруженных в археологических комплексах Среднего и Нижнего Приобья
до сих пор если и производилось, то явно
недостаточно. Причин этому несколько: во-первых, их количество не столь
велико как, например, в памятниках более южных, степных районов, во-вторых,
бусы в целом малопригодны для решения основного вопроса, стоящего перед
специалистами – датировки объекта. Из
этого следует в-третьих: если бусы или
упоминание о них и попадают в публикации, то, как правило, без соответствующих иллюстраций и атрибуций. Хотя,
как всякий «далекий» импорт, они дают
дополнительные основания для выяснения направлений культурных и торговых
контактов. Поэтому за основу нашего исследования была принята коллекция бус
из культурного слоя сакрально-производственного центра Усть-Полуй.
Усть-полуйская коллекция бус (описана и атрибутирована Ан.В. Гусевым. См.

[Федорова, Гусев. «Западносибирский север и культурные миры Евразии на рубеже эр.» Вестник СПб университета, 2019,
вып. 2]) представительна и разнообразна
по своему составу: всего 230 экземпляров,
в основном происходящих из коллекции
раскопок 90-х – 2000-х годов. Поскольку
они практически не публиковались, остановимся на них несколько подробнее.
При описании хотелось бы подчеркнуть,
что коллекция бус Усть-Полуя позволяет
увидеть, как и в случае с металлическими
изделиями, резко возросший поток импортов, начавшийся незадолго до рубежа
эр. Авторы базируют свое исследование
бус на публикации Е.А. Алексеевой, в
которой приведена, практически, единственная полная их классификация.
К наиболее ранним типам бус (имеющим уверенную датировку до рубежа
эр) могут быть отнесены 2 изделия, полученные с разных участков памятника,
выполненные из глухого темного стекла.
Изделия имеют бочковидную форму и
диаметр около 1,5 см. В составе ядра присутствует керамическая составляющая, а
желто-лиловые овальные глазки проникают глубоко внутрь. Отдаленное сходство этих бусин наблюдается с типом 90
по типологии Е.А. Алексеевой, подобные
изделия она датировала приблизительно
II в. до н.э. [Алексеева, 1975, с. 69]. Возможно, ещё одна бусина из бирюзового стекла
может соотноситься с типом 3Б [там же], .
Подобные изделия зафиксированы в разновременных захоронениях из Северного
Причерноморья.
Бусы из египетского фаянса представлены 20 экз., целых и фрагментированных.
Такие бусы на рубеже эр и в первые века
нашей эры завозили в Северное Причерноморье из Египта, оттуда они распространялись по степям Восточной Европы
и Азии. Наиболее многочисленны – орнаментированные продольными желобками, образующими волнистые дольки на
поверхности. Бусины имеют весьма крупные размеры – до 1,5-2,0 см в диаметре.
Пять бусин из усть-полуйской коллекции
принадлежат типу 3Г [там же, с. 31]. Это
крупные бусины диаметром 1,6-1,9 см с
61

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

широким каналом отверстия [там же, рис.
4, 4-5]. Глазурь с их поверхности полностью утрачена. Е.А. Алексеева датировала
их преимущественно I-II в. н.э., отмечая, в
то же время, что бытуют они достаточно
долго. Четыре бусины идентичны изделиям типа 19 – округлой и бочковидной
форм с бугристой поверхностью, образованной продольными и поперечными
желобками [там же, с. 32]. Производство
этих бус велось с III в. до н.э., однако большинство памятников, где они были обнаружены, относилось к I в. н.э.
Многоцветные стеклянные бусы с глазчатым орнаментом представлены 32 экз.
Наиболее многочисленны бусы округлой
и бочковидной форм, состоящие из основы синего цвета и украшенные слоистыми глазками из темно синего, красного
и жёлтого стекла – 27 экз. Глазки на них
почти всегда выпуклые, число их составляет в среднем от двух до трех. Диаметр
изделий в среднем составлял 0,7-1,0 см.
Визуальное сходство этой части бус имеется с типом 33Ч [там же, с. 62]. Датировка таких глазчатых бус достаточно широка (IV в. до н.э. – II в. н.э.), но наибольшее
их распространение пришлось именно на
время около рубежа эр.
Глазчатые бусины из белого стекла
представлены 4 изделиями. Два из них
имеют короткую цилиндрическую форму, декорированы черно-бело-голубыми
(сиреневыми) глазками. Диаметр бусин
1,0-1,2 см. Ещё две округлые бусины имеют слоистые глазки из синего и белого
цветов. Наиболее близки этим изделиям
бусины типа 26Д [там же, с. 59], характерные для комплексов с III в. до н.э. по начало I в. н.э.
Стеклянные бусы с металлической (золотой) прокладкой внутри – 39 экз., среди
них можно выделить несколько типов: 3
бусины с гладкими краями отверстий и
ровной поверхностью, диаметром 0,4-0,6
см [там же, рис. 4, 12]. Наиболее хронологически ранние такие изделия (тип 1А)
известны с III в. до н.э., однако с рубежа
эр их производство заметно сокращается, хотя и бытовали они по III-IV вв. н.э.
[Алексеева, 1975, с. 29]. 27 бусин - шаро62

видные изделия диаметром около 1,0 см,
представлены и бусины меньшего диаметра [там же, табл. 26: 4, 5, 6, 8]. Этот вариант
бусин наиболее массово встречался в Северном Причерноморье начиная с I в. н.э.
и вплоть до IV в. 3 удлинённые бочковидные бусины (тип 2Б), известные только по
материалам памятников новой эры [там
же, табл. 26: 13-14]. 2 бусины удлинённой
цилиндрической формы с ребристой поверхностью и ребристыми же перетяжками по краям, аналогичные опубликованным Е.А. Алексеевой [там же, табл. 26: 48].
Соотносятся с периодом I в. до н.э. – I в.
н.э. 3 экз. бочковидных бусин с валиками
по краям (тип 22), оставшиеся вероятно от
работы формовочными щипцами. Такие
бусы характерны для I-III вв. н.э. [там же,
табл. 26:4]. Таким образом, период их бытования достаточно широк: III в. до н.э. –
III-IV вв. н.э.
Единственная в коллекции полихромная стеклянная бусина представлена среди находок из раскопа В.С. Адрианова.
Изделие имеет округлую форму (диаметр
1,2 см) глухой черный цвет и волнисто-поперечный орнамент. Эта бусина схожа с
бусами, датированными первыми веками
нашей эры (там же, с. 51).
Одноцветные бусы из синего и бирюзового (55 ед.), зеленого (22 ед.), прозрачного
(21 ед.), желтого (19 ед.), красного (17 ед.) и
темного (4) стекла составляют самую многочисленную часть в коллекции (138 ед.).
Большинство из них мелкие диаметром
0,5-0,7 см, округлой и бочковидной форм.
Эту группу атрибутировать сложно без
проведения технологического и химического анализов [Щапова, 1989], но в общем она соотносится с самым широким
спектром производственных центров от
Северного Причерноморья до Центральной Азии.
Подводя итоги, можно отметить, что
большинство бус производились в центрах Северного Причерноморья, за исключением тех, которые были туда завезены из
Египта. Бусы из египетского фаянса, найденные на Усть-Полуе, несомненно, попадали туда также из Причерноморья. Датировки аналогичных бус, которые приводит

Е.А. Алексеева очень широки: от IV в. до
н.э. до IV в. н.э., но в этот период включается не только время изготовления, но и время бытования их. Таким образом, бусы не
годятся для определения точной даты памятника, но очерчивают круг производящих центров, из которых они могли быть
доставлены на север Западной Сибири.
Так же, как в случае с подвесками и котлами, имеющими в комплексе Усть-Полуя местные копии-подражания, зафиксированы и бусы, представляющие
собой аналоги стеклянных и фаянсовых
изделий, выполненных местными мастерами из глины. Всего в коллекции
насчитывается 59 целых и фрагментированных бусин, из них округлых гладких –
45, удлинённо бочковидной формы – 3, орнаментированных продольными желобками – 3, цилиндрической формы с поперечным орнаментом в виде зигзагов – 8.
Ближайшим памятником, где известно
сопоставимое с Усть-Полуем количество
число бус, является погребение мальчика из Барсовского III могильника – всего
более 250 ед. [Чемякин, 2008, с. 82]. Многочисленная серия бус обнаружена в захоронениях могильника Барсовский VII,
данные по которым представлены лишь
в общем виде [там же, рис. 83, 86: 1-16].
Из 20 захоронений на могильнике Сырой Аган 13, лишь трём умершим было
положено по одной стеклянной бусине
с золотой фольгой [Баранов, 2008, рис.
16:4, 9, 16]. В составе клада на городище
Барсов городок I/20 оказалась лишь одна
глазчатая бусина, да и то, по мнению В.А.
Борзунова более ранняя, чем остальной
набор вещей [Клад кулайской культуры, 2016, с. 100-101]. Прямых аналогий в
усть-полуйской коллекции она не имеет.
Не менее семи бусин по своему облику
схожие с усть-полуйскими были обнаружены на месте предполагаемого захоронения в бассейне р. Агана у п. Радужный
[Перевалова, Карачаров, 2006, с. 70]. Л.А.
Чиндина для трёх захоронений Шеркалинского могильника отметила наличие
52 бус из них 34 стеклянных и 18 – керамических [Чиндина, 1984, с. 228-229]. Стеклянные бусы, судя по описанию анало-

гичны усть-полуйским. Соответствует и
цветовой набор единственной глазчатой
бусины. Т.Н. Троицкая к моменту выхода публикации по кулайской культуре в
Новосибирском Приобье отмечала наличие 125 бусин в 10 захоронениях для III-II
вв. до н.э. и уже 340 бусин на 10 могил
в I в. до н.э. – I в. н.э [Троицкая, 1979, с.
13, 23]. Большинство из них представляли стеклянные и позолоченные изделия,
служившие украшениями костюма и
подвесками. Глиняные подражания нигде не упоминаются. По мере продвижения к югу – в комплексах саргатской
культуры количество бус увеличивается, меняется и их видовой состав. Связи
между саргатскими племенами и таёжным населением не вызывают сомнений.
Источники же поступления бус к тому
же саргатскому населению могли быть
самые разные. Н.П. Довгалюк отмечала с одной стороны относительную стабильность в поставке бус из ремесленных
центров с конца III в. до н.э. по IV в. н.э.,
с другой – сложность реконструкции путей поступления товаров, когда даже для
условно близких районов Приитышья и
Притоболья наблюдалась существенная
разница [Довгалюк, 1997, с 52]. В целом
же бусы к населению саргатской культуры поступали из нескольких регионов:
Египта, прибрежной Сирии, Китая, основным же поставщиком служили мастерские внутренних районов Передней
Азии. Большое значение имело то, что
набор поступавших в лесостепь и, вероятно, далее на север товаров формировался не в производственных мастерских,
а на узловых торговых пунктах.
На Камских костищах гляденовского
времени отмечено наличие большого числа изделий из египетского фаянса, значительная доля изделий с золотой фольгой,
глазчатых синих бус [Новокрещенных,
1914, табл. XI]. Известны на Гляденово и
крупные цилиндрические полихромные
бусины с поперечным орнаментом. Большое количество аналогичных бус известно из погребений Ныргындинского I могильника, среди которых значительная
доля принадлежит изделиям с золотой
63

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

фольгой внутри и одноцветным гладким
[Голдина, Красноперов, 2012]. В несколько более позднем Тарасовском могильнике обнаружено огромное количество бус и
бисера – 18 512 экземпляров [Голдина Е.В.,
2017, с. 56-61]. Там, таким образом, можно
видеть более широкий ассортимент изделий, нежели тот, который встречен на
Усть-Полуе. Всё это позволяет предполагать схожую ситуацию, когда товарообменные связи с тем или иным населением
шли через отдельные торговые фактории,
формирующие ассортимент. Е.В. Голдина полагает, что на территорию Среднего
Прикамья на протяжении I-V вв. н.э. они
попадали при «минимальном количестве
посредников, скорее всего из мастерских
Северного Причерноморья через сармат»
[там же].
Серебряные импортные изделия рубежа эр
на севере Западной Сибири
Серебряных импортных изделий в
комплексах северных памятников во время «около рубежа» эр совсем немного.
Собственно, нам известны следующие:
вырезанный из тонкостенного блюда или
чаши медальон с погрудным изображением мужчины из Горнокнязевского клада
[Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, с. 20,
рис. 19] (рис.12-4); две серебряные обкладки, возможно, деревянных сосудов [там
же, рис. 20-21]; медальон с изображением
парфянского царя [Сокровища Приобья,
1996, с. 46-47]; еще один такой же, происходящий из случайных находок у деревни
Пиковка в низовьях р. Кети [Косарев, 1974,
рис. 47] (рис. 12-3); вырезанный из блюда
или чаши медальон с изображением богини-охотницы из комплекса Истяцкого
клада [Сокровища Приобья, 1996, с. 4849]; две обкладки фаларов (?) из находок
на городище Няксимволь [Няксимволь,
2014, с. 45-48]. Вопросы происхождения
этих артефактов сложны и неоднозначны.
Горнокнязевская бляха была атрибутирована как парфянская, вернее, вырезанная
из парфянского сосуда (блюда или чаши)
на основании передачи черт лица, прически, одежды [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, с. 45], датирована временем I в. до
н.э. – I в. н.э. [там же, с. 46].
64

По поводу медальона с изображением парфянского царя, обнаруженного на
территории Ханты-Мансийского округа
до 1939 г. при неизвестных обстоятельствах, Е.В. Зеймаль пишет: «Сопоставление с портретами парфянских царей
(главным образом на монетах) позволяет
с уверенностью утверждать, что на медальоне изображен один из царей Аршакидской династии (диадема, а также кафтан и ожерелье), но точно определить его
имя … - задача, видимо, не выполнимая»
[Сокровища Приобья, 1996, с. 46]. Далее
он перечисляет различные точки зрения
на то, кто именно был изображен на этом
медальоне: «К.В. Тревер считала, что это
Митридат III (57-54 гг. до н.э.), Р.В. Кинжалов, которому принадлежит первая
публикация медальона, сопоставлял его с
изображением царя на тетрадрахмах Готарза I» [там же], . Собственно, для наших
целей точное определение персоны, запечатленной на медальоне, не так уж и важно. Важно то, что он происходит из Парфии и датируется примерно I в. до н.э.
Медальон с р. Кеть не атрибутирован, но
соверешенно очевидно, что на нем представлена та же самая персона. В настоящее время он хранится в Колпашевском
районном музее (рис. 12 – 3).
Бляха с изображением богини-охотницы, также вырезанная из серебряного
сосуда (блюда или чаши) была обнаружена в составе Истяцкого клада, найденного в 1886 г. в окрестностях г. Тобольска [Лыткин, 1890, с. 6-9, 13]. Вопросы ее
атрибуции рассматривались К.В. Тревер,
впоследствии Е.В. Зеймалем [Сокровища
Приобья. 1996, с. 48-49]. К.В. Тревер, сопоставляя богиню-охотницу на медальоне с
изображением Артемиды на монетах греко-бактрийского царя Деметрия, определила время ее изготовления как первую
треть II в. до н.э. [там же, с. 48]. Е.В. Зеймаль придерживается другой точки зрения, он полагает бляху скорее кушанской,
и датирует II – IV вв. н.э. [там же, с. 49].
Не менее сложен вопрос с датировкой и
атрибуцией обкладок фаларов (?), обнаруженных в комплексе Няксимволя (р. Сев.
Сосьва, ХМАО). Ситуация осложняется

еще и тем, что сохранность этих обкладок
не очень хорошая, они сильно повреждены, помяты, имеют разрывы краев. Кроме
того, при реставрации они были разглажены и расплющены для закрепления на
тканой основе. В.И. Мошинская, впервые
опубликовавшая эти обкладки, сопоставляла их с сарматскими изделиями Северного Причерноморья, отмечая, что «те же
орнаментальные мотивы использовались
и в украшении деревянных блях конского
убора. Хорошие примеры этого имеются
в материалах первого Туэктинского и второго Пазырыкского курганов» [Мошинская, 1965, с. 34]. М.Б. Щукин предложил
относить няксимвольские фалары к кругу
изделий среднеазиатских центров [Няксимволь, 2014, с. 45]. Ю.В. Ширин по некоторым элементам декора отнес их к финалу сарматской эпохи [там же, с. 48].

Шлемы
Шлемы с территории Западной Сибири известны всего в количестве двух экземпляров – таким образом, они являются
очень редкой находкой. Оба обнаружены в
комплексе Истяцкого клада. Изготовлены
ковкой из железа, один из них орнаментирован изображениями фантастических
животных из золотой фольги, другой –
полностью покрыт позолотой [Чернецов,
1953, с. 163]. Шлемы конической формы,
у одного из них сохранилось наносье. В.Н.
Чернецов писал о них: «Шлемы следует
признать привозными, вероятнее всего
с Юга, может быть из тех же государств
Средней Азии, откуда происходит и изображение Артемиды» [там же], (имеется
в виду бляха с изображением Богини охотницы – Н.Ф). В настоящее время преобладает несколько иная точка зрения на датировку и атрибуцию шлемов. А.П. Зыков со
ссылкой на мнение М.В. Горелика полагает их кушанскими и датирует I - II вв. н.э.
[Зыков, Федорова, 2001, с. 127].
Если учитывать все импорты раннего
железного века, то становится очевидным,
что все они распространялись из центров юга - юго-востока (котлы, китайские
зеркала), юга (сарматские и саргатские

комплексы степи и лесостепи – зеркала
и бляхи), государств Причерноморья и
Ближнего Востока (бусы, серебряные медальоны, шлемы).

Средневековые импорты
«Дальние импорты» на севере
Западной Сибири
Несколько вещей по времени и месту
производства не вписываются в относительно массовые группы серебряных вещей дальнего импорта, о которых речь
пойдет ниже. Первое - это блюдце–дискос с изображением креста и двух ангелов, атрибутированное как относительно
раннее изделие месопотамских мастеров,
работавших в пределах Византийской империи [Сокровища Приобья, 1996, с. 70].
В. Залесская полагает, что оно изготовлено сирийцами-несторианами [там же], и
датирует его VI в.
Ранневизантийское блюдо было обнаружено в материалах «кладоискателя» из
слоя неизвестного археологического памятника железного века в районе протоки
Горная Суббота (правобережье р. Иртыша), который был фактически уничтожен
им в 2008-2011 гг. [Яковлев, 2011, с. 21]. «Визуальная информация (о предметах-Н.Ф.)
взята с любительских фотографий грабителя, снятых в домашних условиях. Поэтому иллюстрации некачественны и не
масштабированы» [там же, с. 23]. Тем не
менее, блюдо совершенно точно может
относится к изделиям византийских мастеров времени Ираклийской династии,
правившей в VII в. Автору случайно стала
доступна более качественная фотография
этого изделия (рис. 13-1). Аналогии известны в составе находок ранневизантийского серебра, обнаруженного в пределах
Пермской губернии (области) в конце XIX
- XX вв. и хранящихся в настоящее время
в Эрмитаже. Вещи опубликованы в каталоге “Spatantike und fruh byzantinische
Silbergefase aus der Staatlichen Ermitage,
Leningrad”, вышедшем в Берлине в 1978
г. [Effenberger at all. 1978]. Это три блюда,
имеющие черты сходства с найденным в
65

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

Горной Субботе, особенно – до деталей
- сходно с ним блюдо из деревни Мартыновой, относимое ко времени императора Констанса II: оно без черни, в центре
розетка, бортики рифленые [Effenberger
at all, 1978, 181]. Датировка – середина VII
в. н.э. На поверхность изделия уже на месте были нанесены рисунки – антропоморфные фигуры с остроугольным либо
трехзубчатым завершением очелья, в положении анфас, с расставленными ногами и поднятыми вверх руками, в каждой
из которых зажато по мечу [Яковлев, 2011,
с. 23-24]. Подобных вещей на западносибирском севере более не известно, каким
путем оно сюда попало – также неясно.
Рисунки-гравировки в данном случае ничем не могут помочь, т.к. подобные наносились и в Предуралье, и в Западной Сибири в том числе и на ранневизантийские
изделия [Лещенко, 1976, с. 180, 184].
В остальном можно отметить, что в
эпоху средневековья состав «дальних» импортов и направление связей меняется: в
составе изделий преимущественно посуда
из серебра и бронзы VIII - XII вв., произведенная в Согде, Иране, а также на территории Византийской империи и в Западной Европе в XII - XIII вв. Распределение
по местам производства обнаруженных в
Западной Сибири привозных вещей, следующее: Средний Восток (Иран, Средняя
Азия) – около сорока сосудов и деталей
от них, датируемых от VIII до XI вв.; Византия в широком смысле и государства
крестоносцев в Малой Азии – семь сосудов, все датируются XII – началом XIII вв.;
Западная Европа – самое раннее изделие
скандинавская фибула времени X в., а
также восемь сосудов и одна бляшка, все
XII – начало XIII вв; Золотая Орда – одиннадцать сосудов (неизвестно, можно ли к
этому количеству добавить еще четыре:
про их местонахождение известно только,
что они «из Сибири», а в случае с ордынской торевтикой это понятие может быть
очень широким).
Наиболее массовыми являются находки тонкостенных чаш полусферической
формы, изготовленных горячей ковкой
и украшенных орнаментом, выполнен66

ным вращающимся инструментом типа
циркуля с характерными следами входа и выхода его, иногда – без орнамента
(рис. 14 - 2, 3, 4). Орнаментировалась, как
правило, внутренняя сторона (рис. 14-2).
Обычно по краю располагался фриз, заполненный мелкими кружками с точкой
посередине, далее пояски с орнаментом,
иногда – изображениями птиц или растений. Дно чаши часто украшено розетками. К настоящему времени их известно
более 20, и это, не считая мелких обломков, иногда положенных в погребения.
Территориальный разброс мест находок
очень широк, особенно по сравнению с
другими импортными изделиями средневековья: от полуострова Гыдан на севере до могильника Релка и других памятников Томского Приобья на юго-востоке
региона. Наиболее южные находки таких
чаш – упоминавшийся выше разрушенный кладоискателем памятник Горная
Суббота на правом берегу Иртыша – там
подобных сосудов зафиксировано три
экземпляра [Яковлев, 2011, с. 24-26]. Качество фотографий не дает возможности
представить орнамент на этих чашах, но
Я.А. Яковлев в своей публикации отмечает его наличие, как и то, что они украшены концентрическими кругами и сгруппированными линиями [там же], .
Более всего чаш обнаружено в Нижнем
и Сургутском Приобье. Иногда встречаются литые, довольно массивные сосуды
(клад 1977 г. на Барсовой Горе, см.:[Федорова, 1981]). Однажды обнаружена аналогичная чаша с куфической надписью по
верху [Арне, 2005, с. 124, рис. 210]. Чаши
найдены в могильниках – погребениях
или межмогильном пространстве (Зеленый Яр, Сайгатинский 1, Барсов Городок, Хэто-Се, Парисенто, Бухта Находка
и др.), на поселениях (Ярте VI), в кладах
(Васюганская коллекция, клад с Барсовой
Горы), в случайных находках (рис. 14-3, 4).
Иногда такие чаши до сих пор хранятся
в составе семейных священных прикладов у северных ханты, место и обстоятельства их обнаружения можно установить
только со слов находчиков [Бауло, 2011,
с. 250]. Отмечу, что в юго-восточном аре-

але встречается более всего чаш без орнамента (Васюганский клад, могильник
Релка). Л.А. Чиндина считает, что чаши
из могильника Релка, Васюганского клада
и Архиерейской заимки «могли попасть
туда не обязательно прямым путем с юга,
а кружным, и, вполне вероятно, через западные связи» [Чиндина, 1977, с. 133]. В
пользу этого ее предположения свидетельствует и их сравнительно малое количество в Томском ареале, и относительная
бедность декора, обнаруженных там чаш.
Распространены они и на территории
европейской части России, причем имеют весьма широкую географию бытования– вплоть до Оки на западе [Руденко,
2000, с. 85-87; Никитина и др., 2017].
В свое время Р. Еттинхаузен и А.С. Меликиан-Ширвани атрибутировали чаши
как изделия иранских мастеров IX - X
вв. [Ettinghausen, 1957; Melikian-Shirvani,
1974]. На это мнение до последнего времени опирались и российские авторы.
Некоторое уточнение в эту атрибуцию в
результате исследований бронзовых чаш
из Европейской части России и Западной
Сибири внес К.А. Руденко [Руденко, 2000,
с. 155; Никитина, Руденко, Алибеков, 2017,
с. 76-77]. Он отнес их к произведениям мастеров государств, располагавшихся на
территории Восточного Ирана и Средней
Азии, не исключая того, что в Волжской
Болгарии «многие предметы декоративно-прикладного искусства создавались по
образцам, производившимся в среднеазиатских ремесленных центрах» [Никитина, Руденко, Алибеков, там же].
Иранское и среднеазиатское серебро образует довольно многочисленную группу (к
настоящему времени известна 21 вещь, но
очевидно, что на самом деле их гораздо
больше, особенно, если добавить сюда не
паспортизированные или вообще оставшиеся неизвестными исследователям находки «черных археологов»), места находок тяготеют к верховьям р. Сев. Сосьва и
бассейну р. Сыня. Некоторые артефакты,
место обнаружения которых обозначено
приблизительно: «Березовский уезд» или
«передано из музея Остяко-Вогульска» –
не только не меняют общей картины, но,

наоборот, могут быть с известной долей
вероятности локализованы в том же ареале. К иранско-среднеазиатской группе относятся одни из самых ранних предметов
«далекого» импорта эпохи средневековья
в Нижнем Приобье: серебряная позолоченная голова чудовища, атрибутированная Б. И. Маршаком как часть трона согдийской богини, произведенная в Согде
или регионе согдийской колонизации и
датированная VIII в. [Сокровища Приобья, 1996, с. 71].
Этим же временем датируется одна из
самых загадочных вещей – литая из серебра фигура слона. Ее видели, не считая
хозяев, несколько человек: в конце ХIX в.
фотографию слона прислал известному
исследователю археологии и этнографии
финно-угорских народов Д. Н. Анучину
горный инженер Лебедзинский, который
работал на Сев. Сосьве на прокладке дороги [Бауло, 2002, с. 13]. Эта фотография
была опубликована в статье Д. Н. Анучина и впоследствии в атласе Я. И. Смирнова «Восточное серебро». Видимо, вторым
европейцем, который смог увидеть серебряного слона, был В. Н. Чернецов. Он
пишет в полевом дневнике своей экспедиции на р. Сев. Сосьву (1933-34 гг.): «Его
(филина, тотем Халь-пауль - Н.Ф) сторожит Ялпинг уй, серебряная фигура слона,
описанная Анучиным. …Слон настолько
тяжел, что его могут поднять лишь четверо сильных мужчин» [Источники, 1987,
с. 191]. И дальше: «Когда я открыл лабаз,
вынув переднюю стенку, то на переднем
плане увидел знаменитого слона. Он был
покрыт многочисленными платками, из
которых 3-4 были завязаны под брюхом, а
5-6 под шеей. На бивнях – кольца (8), серебряные и медные. На спине в двух местах
круглые отверстия диаметром 1(?), вокруг
этих отверстий – следы пайки на глубину
10 мм. Хобот поднят, слон трубит, ноги
поставлены прямо, задние ноги залиты
бронзой или низкопробным серебром.
Передние – полые. На левом боку – отверстие, внутри слон полый (толщина стенок
около 1-3 мм), на ногах и на боках слона – штриховка» [там же, с. 205]. Кстати,
выше он записал: «Яных-пауль имеет се67

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

ребряную тарелку с изображением семи
человек. Эта тарелка завернута в материю
и он (хозяин пауля - Н.Ф.) ее никому не
показывает, даже сыну, который увидит
эту тарелку лишь после его смерти» [там
же с. 200]. Насколько мне известно, эту тарелку так никто и не видел до сих пор. К
сожалению, исчез и серебряный слон, во
всяком случае, И. Н. Гемуеву и А. В. Бауло, обследовавшим эти места в 1989 г.,
найти его или информацию о нем не удалось [Бауло, 2002, с. 14].
А.В.Бауло обнаружил в составе культовой атрибутики сынских ханты другую
уникальную вещь: серебряный ритон в
виде фигурки девочки – акробатки, изготовленный в Средней Азии в VIII - начале
IX в. [Бауло, Маршак, 2001] (рис. 13-2). Он
рассказывает об обстоятельствах этой находки следующее: «Согласно семейному
преданию, дед нынешнего хозяина статуэтки в конце 30-х годов XX в., будучи на
охоте в тайге, запнулся о присыпанную
травой крышку сундука. Внутри оказались
фетиши – статуэтка девушки с головой
антилопы в руках, маленькие серебряные
фигурки животных и птиц (по-видимому, литые зооморфные изображения из
серебра или белой бронзы, характерные
для продукции западносибирских литейщиков эпохи средневековья - Н.Ф.), а
также шкурки и платки – приношения
духам-покровителям. Поскольку всякая
необычная вещь у обских угров считается посланной свыше, ...охотник перенес
содержимое сундука домой. В последние
годы статуэтка является семейным духом-покровителем» [Бауло, 2002, с. 15].
Среднеазиатское серебряное блюдо, на
котором, изображено взятие крепости,
имеет свою историю «вторичного явления» на свет. Ее в 1938 году рассказали В.
Н. Чернецову на Приполярном Урале, в
кратком пересказе она выглядит следующим образом. Блюдо нашли «давно» на
побережье Хэ нуйко во время неводьбы.
Среди рыбы вытащили семь блюд и все
одинаковые. Сразу после этого начались
всякие неприятности вроде отсутствия
рыбы, и шаман, поворожив, объявил, что
блюда необходимо отдать «первому, кто
68

приедет». Шамана не послушались, после
чего начались уже настоящие несчастья:
умерло несколько человек, родственники
того, кто взял к себе в чум одно из блюд
(остальные, по преданию, завернув в платки, повесили на березу). Поворожила еще
одна шаманка и сказала, что блюдо надо
немедленно отправить на Сосьву (!) реку с
темной водой. Так и сделали. Рассказчик
видел это блюдо на одном из священных
мест в верховьях р. Сев. Сосьвы во время
жертвоприношения – его, вынув из платков, вешали на дерево. В 1985 году И. Н.
Гемуеву и А. В. Бауло удалось обнаружить
это блюдо на культовом месте недалеко
от селения Верхне-Нильдино на р. Сев.
Сосьве [Бауло, 2002, с. 16]. Блюдо было
опубликовано [Гемуев, 1988] и вошло в
научный оборот под именем Нильдинского. Самое интересное, что это блюдо
имеет пару – в 1909 году около деревни
Больше-Аниковская Чердынского уезда
Пермской губернии был обнаружен клад
из трех серебряных шейных гривен, двух
слитков серебра и трех серебряных сосудов, один из которых – точная пара Нильдинскому [Даркевич, 1976, с.28; Маршак,
1971, с. 11, 61]. Блюдо из Верхне-Нильдино
хранится в настоящее время в музее Института археологии и этнографии СОРАН
в Новосибирске [Бауло, 2004, с. 23, фото на
с. 130 – 5]. Парное блюдо из Пермской губернии В.П. Даркевич определил, как произведение мастеров Семиречья IX - X вв. по
оригиналу VIII в. [Даркевич, 1976, с. 28].
Блюдо с изображением сидящего на троне мужчины и стоящих по бокам от него
женщины и мужчины, возможно, воспроизводящее сюжет о царе Давиде, его жене
Вирсавии и их сыне Соломоне, изготовленное в Средней Азии в VIII-IX, было обнаружено на святилище одного из поселков на
Малой Оби А. В. Бауло [Бауло, 2002; Бауло,
2004,. с. 28, фото на с. 131 – 7]. По слухам, оно
было привезено откуда-то из глухой тайги
из священных мест [там же, с. 19]. По сведениям А. В. Бауло, оно хранится в сундуке
вместе с фигурой духа-покровителя и употребляется при жертвенной церемонии в
его честь – в него кладут печенье, конфеты,
хлеб [там же, с. 18].

Им же в 2001 г. во время работ на р.
Сыня было обнаружено серебряное блюдо со сценой охоты иранского шаха из династии Сасанидов Ездигерда I на быка [Бауло, 2002, с. 20; Бауло, 2004, с. 32, фото на
с. 133 – 11] (рис.14-1). До этого времени ни
одно сасанидское блюдо не было найдено
к востоку от Урала. Как и во всех случаях,
когда это возможно установить, «появление» блюда в составе семейной культовой
атрибутики, имеет свою историю. Дело
было еще в середине XIX в. Прабабушка
нынешнего хозяина блюда и ее муж ехали в лодке по реке Сыне и в одном месте
вышли на берег для отдыха. Женщина
увидела в траве что-то блестящее. Подрыв
землю, они наткнулись на клад: в несколько медных котлов были уложены блюдо,
а также литые из бронзы и серебра зооморфные фигурки эпохи средневековья
местной работы. Новые хозяева поместили находки в состав семейных ритуальных
атрибутов [Бауло, 2002, с. 20]. При жизни
хранителя священных атрибутов никто,
даже его сын, не мог видеть это блюдо,
хотя оно используется во время культовых церемоний, на него кладут хлеб, печенье и конфеты.
Можно отметить некоторые общие
черты всех этих рассказов: вещи, случайно найденные в земле, становятся семейными святынями, их может видеть только
хранитель атрибутики (вспомним рассказ
о неведомом блюде с изображением семи
человек, записанный В. Н. Чернецовым),
во время культовых церемоний на них
клали хлеб, конфеты и печенье, иногда
мясо или рыбу. Рассказы о находках в земле сокровищ средневекового среброделия
можно было бы посчитать своего рода
«литературным» штампом, если бы автору не доводилось трижды присутствовать
при подобных же находках в Сургутском
районе и несколько раз слышать о таких
событиях из уст профессиональных археологов и заслуживающих доверия любителей-краеведов.
Два иранских серебряных сосуда – бутыль и чаша с куфическими надписями
были при довольно загадочных обстоятельствах обнаружены на р. Сыне в 1994

г. Есть две версии их нахождения. Е. И.
Тыликова, тогда работавшая преподавателем в школе поселка Овгорт, рассказывала автору о том, как она изъяла их
у туристов, сплавлявшихся из верховьев
реки. Вторая принадлежит А.В. Бауло. Он
пишет, что они хранились в хантыйской
семье в поселке Овгорт, нынешнему хозяину достались от умершаго родственника
[Бауло, 2004, с. 33, фото на с. 133 – 12; на с.
134 – 13]. Бутыль с арабской благопожелательной надписью на тулове в настоящее
время хранится в Эрмитаже, она похожа
на другую также серебряную бутыль, найденную в середине ХIХ в. в «Сосьвинском
Городке» [Сокровища Приобья, 1996, с.
132-133]. Б. И. Маршак атрибутировал
сосьвинскую бутыль как изделие мастеров Ирана (Тохаристана) или Восточного
Хорасана и датировал ее XI - XII вв. [там
же], . Второй сосуд из Овгорта – чаша,
имеет близкую аналогию – так называемую чашу с лютнистом из собраний Берлинского музея, датированную X - ХI вв.
Чаша из берлинского музея была приобретена в 1902 г. известным шведским путешественником Ф. Мартином в Москве.
Нельзя исключить, что чаша попала к
нему из Западной Сибири, особенно если
вспомнить его путешествие в Приобье и
раскопки могильника Барсов Городок
около г. Сургута, произведенные именно
в это время.
С р. Сыня, из района поселка Ямгорт,
происходят еще несколько серебряных
сосудов. Блюдце с изображением царя
на троне Б. И. Маршак датирует XI в. и
считает восточноиранским. Блюдце, вероятно, относится к комплексу так называемого Ямгортского клада, обнаруженного
в двух котлах в лесу где-то между поселками Ямгорт и Овгорт на Сыне. В состав этого комплекса входили по крайней мере
еще два серебряных блюда, серебряные
булгарские украшения и бронзовые зооморфные отливки. Часть клада еще в 50-е
годы XX в. попала в Эрмитаж [Даркевич,
1976, с.45], часть в конце 70-х была приобретена Ямало-Ненецким окружным краеведческим музеем (теперь – Ямало-Ненецкий окружной музейно-выставочный
69

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

комплекс им. И.С. Шемановского). По
легенде, вещи хранились на чердаке дома,
что прямо указывает на их сакральное
значение. Прямоугольный поднос с именем хорезмшаха Абу Ибрахима (чтение
надписи и атрибуция Б. И. Маршака [Сокровища Приобья, 1996, с. 126]) был обнаружен на р. Сыня до 1896 г., и приобретен
для Эрмитажа в 1897 г. в поселке Мужи
[Даркевич, 1976, с. 47].
Уникальная крышка серебряного ларца
найдена жителями поселка Шурышкары
и передана вместе с другими художественными изделиями из серебра сотруднице
Тобольского музея И. А. Сыркиной, которая производила здесь раскопки городища Лор-вож (рис. 13-8). Под названием
«Клад с городища Лор-Вож» они и были
опубликованы [Сыркина, 1983]. Между
тем, вещи вряд ли имеют отношение к
комплексу городища, представляющего собой сильно разрушенное поселение
эпохи позднего средневековья. В 20022003 гг. автору рассказали несколько историй о находке серебряных вещей в водах
Шурышкарского сора: кроме крышки там
были обнаружены серебряные щитки для
защиты руки от тетивы, литая серебряная
бляха и еще некоторые вещи. Часть из них
хранится в фондах Музейно-выставочного
комплекса им. И. С. Шемановского, часть
разошлась по частным коллекциям. К сожалению, не все удалось увидеть. Но те
вещи, которые стали известны, поражают
великолепной сохранностью, что вызывает некоторые сомнения в истинности
рассказанного нам о том, что все вещи
были вымыты из берега озера и собраны
местным населением в полосе прибоя.
Крышка ларца датируется Х в., аналогично украшенный кувшин из Верхнего Прикамья Б. И. Маршак определил, как иранский времени Саманидов [Маршак, 1976].
В кладе с р. Сыня, случайно обнаруженном в верховьях реки, содержалась еще
одна чаша исламского происхождения с
надписью, возможно, именно она изображена на фотографии, случайно ставшей
известной автору (рис.14-5). К сожалению, она находится в частной коллекции
и не доступна в настоящее время для изу70

чения. Вероятная дата ее – X -XI вв.
На уже упомянутом выше разрушенном памятнике Горная Суббота обнаружено еще два целых и фрагмент серебряных
блюд, очевидно, иранской работы XI XII вв. [Яковлев, 2011, с. 26-28].
Наконец, еще два сосуда, приобретенные в 1776 г. для Кунсткамеры и в 1889 г.
для Эрмитажа, а именно, серебряная бутыль и кувшинчик, оба датированные ХI в
[Сокровища Приобья, 1996, с. 128, 134] также относятся к произведениям иранских
торевтов. К сожалению, ни место находки,
ни сопутствующие легенды неизвестны.
Итак, можно подвести итог анализу
мест находок иранской и среднеазиатской торевтики в Приобье. Во-первых,
выделяются две группы вещей: VIII-IX вв.
и Х-XI вв. Во-вторых, все более или менее
точно локализованные находки сосредоточены в бассейнах рр. Сев. Сосьва - Сыня,
лишь одна крышка ларца найдена к северу от них, на берегу озера Шурышкарский сор. Нигде более не зафиксировано
находок серебряных иранских вещей, за
исключением серебряной ножки от курильницы ХI в. выполненной в виде полуфигурки сфинкса, найденной в кладе
более поздних вещей, обнаруженном в
1977 г. на Барсовой Горе близ г. Сургута
[Сокровища Приобья, 1996, с. 136]. Только
бронзовые сферической формы чаши являются исключением - они распространены, практически, во всем регионе. В-третьих, большинство из вещей находилось в
составе культовой атрибутики семей или
групп современных ханты и манси, имеет легенду об их случайном нахождении
в лесу или на берегу реки. В-четвертых,
в некоторых случаях отмечены соответствия или близкие аналогии с сосудами,
найденными на западных склонах северного Урала. Все это может иметь несколько объяснений. Можно предложить лишь
некоторые из них. Первое: торговые пути
с запада (из Прикамья) на восток (в Приобье) пролегали как раз по рекам Северной
Сосьве и Сыне, и, соответственно, большая часть импортных товаров оседала
именно здесь. Второе: в лесах восточных
склонов Урала добывалась большая часть

соболя, бывшего главной приманкой для
купцов-международников. Третье: здесь
локализовались некие средневековые образования, которые сосредоточили торговлю с «западом» в своих руках и не пропускали товар дальше. Четвертое: может
быть, серебро привезли не торговцы, а
переселенцы с западных склонов Урала,
бежавшие на восток и север в результате
неких исторических событий, в том числе, демарша булгарской, а потом русской
колонизации Прикамья, и оседавшие в
основном на территориях бассейнов этих
рек. Представляются наиболее возможными первая и третья гипотезы. В них не
вписывается только сасанидское блюдо –
при большом количестве находок сасанидских блюд в Прикамье, в Западной
Сибири это единственная находка. Можно предположить, что она попала сюда
с некоей группой, переселившейся из
Прикамья – Предуралья. Подтверждение
чему могут являться серебряные блюда и
чаши, атрибутированные как изделия мастеров Уральской или Великой Венгрии о
них речь пойдет ниже. В целом же можно
констатировать, что в конце I – начале II
тыс., т.е. времени, к которому относятся
иранские серебряные сосуды, механизм
освоения торговых путей по линии запад-восток для севера Западной Сибири
был в начале становления.
В.П. Даркевич полагал, что коллекция
серебра Средней Азии и Ирана из «Зауралья» сильно уступает Прикамской, так
в своем своде он публикует Прикамские
находки [Даркевич, 1976, табл. 1-36], среди них лишь пять Приобских. Сейчас
вряд ли с этим можно согласиться, тем
более. что количество находок постоянно
растет, увеличивается и их разнообразие.
К сожалению, такие изделия постоянно
появляются на клдоискательских сайтах и
в виде фотографий, ставших известными
некоторым из моих информаторов, но с
категорическим запретом их публикации
и даже просто упоминания в печати.
Торевтика Византии и ее малоазийских
провинций. В Приобье и на севере Предуралья обнаружена уникальная коллекция серебряной посуды, произведенной в

конце ХII - начале ХIII вв. в пределах Византийской империи и ее малоазийских
провинций (рис. 13-3, 4, 5, 6). При том, что
за пределами региона известно только
две чаши этого круга – клад, найденный
в районе г. Тарту и так называемая Черниговская чаша, обнаруженная при строительстве на месте богатой средневековой
усадьбы в черте г. Чернигова. Четыре сосуда: крышка чаши с р. Таз, чаша из Березова, Вильгортская чаша, чаша с крышкой
из Сургута – хранятся в Эрмитаже; один,
обнаруженный в 1982 году в поселке Лопхари, и переданный в районный музей
поселка Мужи, ныне по обоюдному решению руководства ЯНАО и музейно-выставочного комплекса им. И. С. Шемановского также передан в Эрмитаж. По поводу
их атрибуции до сих пор не сложилось
единого мнения: исследователи колеблются между признанием этой группы
сосудов
провинциально-византийской
(«на бывших землях Византии у ее восточных пределов»: см. [Сокровища Приобья,
1996, с. 24]) или работами столичных мастеров. Они важны для понимания сложных исторических процессов эпохи крестовых походов, взаимодействия Запада и
Востока, формирования нового взгляда на
культуру такого сложного феномена, как
Византия, что уже освещалось в трудах А.
В. Банк, Б. И. Маршака, В. П. Даркевича
[Банк, 1978; Даркевич, 1975; Сокровища
Приобья. 1996].
В 2006 г. житель поселка Барсово в пойме Оби под слоем ила обнаружил серебряный с позолотой кувшин, который
передал в Сургутский краеведческий музей. Кувшин высотой вместе с ручкой 25
см, орнаментирован рельефным узором
на пунсонном фоне в виде растительных
побегов с трехчастными пальметтами и
птицами с поднятыми хвостами, фигурная ручка украшена фигурой кошачьего
хищника. Опубликовавший кувшин К.Г.
Карачаров дал подробное описание кувшина и интерпретировал его как работу
византийских мастеров, причем, по его
мнению, константинопольских [Карачаров, 2008, с. 56-91]. Фрагмент серебряного сосуда с подобным орнаментом был
71

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

обнаружен в Сайгатинском 4 могильнике [там же, с. 90]. Отмечу, что атрибуция
сосуда вполне вероятна, но не бесспорна,
особенно отнесение и его, и фрагмента к
мастерским Константинополя. Похожий
кувшин был найден у деревни Лысьва в
Соликамском уезде Пермской губернии в
конце XIX в. Он несколько ниже, чем барсовский (17 см), имеет не поддон, а три
ножки в виде перевернутых фигур птиц
[Даркевич, 1976, с. 25, табл. 27]. Схожий
орнамент в виде растительного побега с
листьями в виде пальметт, фигур птиц и
сенмурва на пунсонном фоне украшает
тулово и горловину кувшина [там же], . В.
П. Даркевич отнес его к хорасанским изделиям и датировал X - началом XI в. [там
же, с. 26]. Естественно, барсовский кувшин отличается некоторыми деталями
от лысьвенского, но полностью сбрасывать отдельные черты сходства, наверное,
будет неправильно. Если это так, то, возможно, кувшин с Барсовой Горы можно
отнести, скорее, к произведениям мастеров восточных провинций Византийской
империи, что, в общем мало меняет картину распространения византийский импортов в Западной Сибири.
Два сосуда интерпретируются как произведения сирийских или северно-месопотамских мастеров восточных провинций
Византийской империи: прямоугольный
поднос, обнаруженный случайно на Барсовой Горе в Сургутском районе (рис. 13
- 6), и чаша с изображением аллегорической фигуры с веслом и чудовища. Поднос
занимает, по мнению Б.И. Маршака, промежуточное положение между изделиями второй трети XI в. и второй половины
XII - начала XIII вв., «а также между иранско-среднеазиатскими и ближневосточными изделиями, изготовленными в христианской среде на востоке Малой Азии и
в северной Сирии [Сокровища Приобья,
1996, с. 137]. Чашу он же датирует XII в., изготовлена она, по его мнению, возможно в
Сирии [там же, с. 162].
Западноевропейский импорт. Предметов, связанных по месту производства с Западной Европой известно, как минимум,
9, из них 8 экземпляров сосудов (если не
72

считать бронзовых водолеев, в том числе,
вывезенных из Сибири Г. Ф. Миллером и
обнаруженных, возможно, «между Иртышом и Обью», три из которых погибли
при пожаре Кунсткамеры – см. [Борисенко, Худяков, 2003, с. 123-124]): три происходят из недокументированных находок
XIX в. «из Приобья», четыре обнаружены
в поселке Лопхари в одном комплексе
с византийской чашей со сценой полета Александра Македонского на грифонах (рис.15 - 2, 3, 4, 5). Эти шесть сосудов
представляют собой чаши с крышками на
поддоне, причем крышки заканчиваются
«шишкой» или «яблоком». Степень сохранности сосудов различна, полностью
не сохранился ни один – обнаружены
либо тулово, либо крышка. М. Крыжановская, опубликовавшая и атрибутировавшая три сосуда из Лорвожа [Сокровища
Приобья, 1996, с. 165-197], сделала важное
заключение: «Такая техника (речь идет об
орнаментации одного из сосудов - Н.Ф)
не встречается в ювелирном искусстве основных школ Западной Европы, и ее присутствие на всех памятниках, связанных с
торговыми путями «Северная Европа – Сибирь» (курсив мой - Н.Ф.) говорит о том,
что они сделаны были где-то в одном месте» [там же, с. 182]. В сущности, об этом
же писал и Б. И. Маршак во введении к
каталогу «Сокровища Приобья»: «Вероятно, в конце ХII...и в первой половине ХIII
в. существовал морской путь вокруг Норвегии» [там же, с. 25]. Последняя чаша из
этого же комплекса, переданная в фонды
МВК позднее, орнаментирована лишь поясками по верху и поддону, от которого
сохранился лишь верхний край (рис. 15 4). Наконец, еще одна чаша этого же круга и тоже из Западной Сибири, хранится
в частной коллекции (рис. 15 – 6).
Вероятно, о морских путях «вдоль
Норвегии» свидетельствует бронзовая
овальная фибула, произведенная в Скандинавии и датированная X в. [Кренке,
Макаров, 1995, с. 207-212] (рис. 15-1) –
единственный предмет, который предположительно можно связать с морскими
путешествиями викингов в загадочную
страну Биармию.

Уникальная бронзовая чаша была обнаружена случайно в Колпашевском районе Томской области. Ее нашел в осыпи
берега протоки местный житель. Чаша
была обернута в бересту и по словам находчика залегала на глубине 0, 8 м от линии современного горизонта. Выехавший
на место находки профессиональный археолог (Я.А. Яковлев) не обнаружил там
следов культурного слоя [Яковлев, 1996,
с. 171]. Чаша великолепно сохранилась,
украшена гравировкой – растительными
узорами, изображениями людей и надписями на латыни [там же], . «Место изготовления находки определятся довольно
точно. Согласно мнению В.П. Даркевича,
им является район низовьев Мааса и Рейна [там же, с. 173, со ссылкой на: Даркевич, 1966]. Датировка сосуда определяется в пределах второй половины XII - XIII
вв. [там же],
Все византийские и западноевропейские
сосуды, кроме чаши из Сургута, были найдены случайно и не имеют легенд, подобных тем, которые рассказывают об иранских и среднеазиатских изделиях. Чаша
из Сургута обнаружена при стационарных
раскопках средневекового городища на
Барсовой Горе [Федорова, 1982] в составе
явно преднамеренно спрятанного личного
сокровища, т.к. в нее был уложен набор серебряных украшений, вещи пересыпались
древесной трухой, после чего чашу завернули в бересту; крышка с р. Таз, вошедшая
в литературу под именем крышки из Ямало-Ненецкого округа, обнаружена геологами на р. Ходута на Тазовском полуострове,
есть сведения, что из нее кормили кур в поселке; чаша из Березова не имеет легенды,
она была приобретена у местного жителя;
наконец, чаша из Вильгорта выловлена в
пруду. Комплекс из четырех западноевропейских сосудов и византийской чаши,
найденный в поселке Лопхари, обнаружили в обвале берега. Справедливости ради,
необходимо отметить, что существует предание о бывшем здесь когда-то святилище,
но реальных подтверждений этому мы
при обследовании места находки в 2002
году не обнаружили. К сожалению, не известны ни точные места находок трех за-

падноевропейских сосудов из Эрмитажа,
ни их контекст.
В.П. Даркевич в своем своде 1966 г. приводит пять западноевропейских вещей,
найденных в конце XVIII - XIX вв. в «бассейне Оби», «где-то в Сибири», без указания
более точных мест – что было абсолютно
невозможно в те времена [Даркевич, 1966,
с. 38-40]. Эти вещи – два литых бронзовых водолея, впоследствии погибших при
пожаре в Кунсткамере, две серебряные
чаши с чернью и одна крышка от такой
же чаши, которые он считает произведениями мастеров Гильдейсгейма и Аквитании или Лиможа [там же], . Еще один
водолей (акваманил) был приобретен Г.Ф.
Миллером около 1735 г. «между Иртышом и Обью» [Сокровища Приобья, 1996,
с. 198]. М. Я. Крыжановская считает его
уникальным, относит к изделиям, произведенным в Англии или Лотарингии
[там же], А.Ю. Борисенко и Ю.С. Худяков
более определенны в своих выводах, они
считают его лотарингским произведением, датируют XII - XIII вв. [Борисенко,
Худяков, 2003, с. 126]. Я не рассматриваю
в своей сводке западноевропейских импортов бронзовые водолеи, так как места
их находок уж очень неопределенны, и, в
конце концов, они не могут помочь нам
разрешить главный вопрос – каким образом они попали «в Сибирь».
Подчеркну еще раз важный для истории западносибирского средневековья
факт: около 15 вещей, причем вещей высококлассных и необычайно дорогих в
представлении современников, произведенных примерно в одно время на территории Византии и северо-западной
Европы, оказались примерно в одном регионе севера Западной Сибири. Перебор
возможных способов и путей попадания
всех этих вещей в Западную Сибирь, привел автора в свое время к предположению
о том, что это след функционирования
Северного морского пути. Аргументы в
пользу этой гипотезы приводились следующие: сухопутные пути предоставляли слишком много опасностей и возможностей потерять товар или его часть,
что, кстати, нашло отражение в русских
73

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

летописях; а столь «кучное» попадание
сокровищ лучше всего объяснимо, если
предположить их доставку по морю и
потом вверх – по реке Обь. Находки западноевропейского серебряного сосуда,
аналогичного тем, которые обнаружены
в Приобье, на острове Готланд в Балтийском море [Сокровища Приобья, 1996, с.
165], чаши византийского круга в районе
г. Тарту, скандинавской фибулы на севере
ЯНАО служат своеобразным пунктиром
вдоль пути, освоенного еще викингами
во время благоприятного для каботажного плавания вдоль берегов Баренцева
и Карского морей климатического периода X-XII вв. Видимо, он функционировал в качестве международной трассы и
в ХIII в., возможно, потеряв отчасти свое
значение в начале XIV - XV вв. с началом
установления «малого ледникового периода», приведшего в том числе к сильному
увеличению ледовитости Карского моря.
Известно, что в ХIV - ХVI вв. северный
морской путь интенсивно использовался
русскими мореходами - поморами, суда
которых были более приспособлены к
такому плаванию – но об этом речь пойдет далее. Некоторой загадкой является
бронзовая чаша из Томской области при
полном отсутствии там других дальних
импортов.

Торевтика молодых государств
и предгосударственных образований
востока и северо-востока Европы
Импорты из государственных и предгосударственных образований Востока и
Северо-Востока Европы: Хазарского каганата, приуральской Венгрии (Magna
Hungaria), Волжской Болгарии, и, возможно, неких предгородских центров
Предуралья образует довольно массовый
материал, который позволяет по-новому взглянуть на содержание контактов
западносибирского населения и востока
Европы. К ним можно присоединить также серебряные сосуды, изготовленные, по
мнению автора, в булгарском улусе Золотой Орды [Федорова, 2018, с. 114-122].
Большинство из них – как и изделия даль74

него импорта - образуют достаточно компактные группы, в том числе, по месту
находок.
Количество этих изделий довольно
велико, а их ассортимент разнообразен.
Так из Хазарии происходит один ковш; в
приуральской Венгрии изготовлено пять
блюд и, возможно, два ковша; из Восточной Европы и Волжской Болгарии известно около тридцати сосудов и изделий с
черневым декором, в том числе – блюда,
бляхи, очелья, щитки для защиты руки
от тетивы, несколько десятков украшений
булгарского или предуральского производства, украшенных зернью, сканью и
вставками из стекла и камня. Массовым
материалом являются прикамские бронзовые изделия.
Это великолепный по своей информативности источник до сих пор не играет той роли в познании истории эпохи
средневековья обширного региона, включающего восток и северо-восток Европы
и север Западной Сибири, на которую
он мог бы претендовать. Основным камнем преткновения становятся трудности
в конкретной атрибуции вещей и привязке места их производства к известным
историческим центрам. Они увеличиваются еще и потому, что изобразительная манера и сюжеты этих предметов не
всегда образуют четко очерченные группы. Инокультурные влияния, следование
мастеров различным образцам, неизвестные эпос или мировоззренческие представления, отраженные в сюжетах, наконец, работа, ориентированная на вкусы
и требования определенного заказчика,
приводят к появлению произведений
искусства, которые с одной стороны обладают всеми признаками развитого городского ремесла, с другой – поражают
своеобразием декора.
Выход из этой ситуации, по-видимому,
в том, чтобы вычленить из всего массива
материала до некоторой степени единые
группы художественного металла, рассмотреть их в хронологической последовательности и попытаться определить
их соответствия друг другу, т.е. выделить
общее, потом рассмотреть и особенное.

Далее необходимо исследовать картину
распространения этих изделий на территории севера Западной Сибири.
В дальнейшем при описании некоторых
групп изделий автор не будет строго придерживаться хронологического принципа,
т.е. сначала останавливаясь на более ранних, потом на более поздних, так как некоторые группы имеют длительный период
бытования – например, ленты-очелья или
щитки для защиты руки от тетивы. Поэтому мне показалось логичным рассматривать группу в целом, останавливаясь попутно на эволюции отдельный традиций в
оформлении входящих в нее вещей.
Группа венгеро-уральского серебра, пожалуй, является одной из наиболее компактных по форме и стилю. В составе ее
- семь серебряных сосудов, декор которых
выполнен в единой манере, имеет некоторые аналогии с художественными изделиями из могильников на территории
Венгрии, но отличается от них как сюжетами, так и другими признаками (рис. 16
-1-5). Место локализации производства их
было предположительно определено на
территории так называемой Уральской
или Великой Венгрии, возможно, ее северной части. Датировка IX-X вв. [Федорова,
2003, с. 138-154; Бауло, Маршак, Федорова, 2004, с. 107-114]. В.П. Даркевич считал
эти изделия импортом из Паннонии: «К
венгерской продукции X в., вероятно, принадлежит несколько серебряных блюд с
позолотой и гравировкой, найденных на
Урале и в Приобье» [Даркевич, 1976, с.
170]. В то время, когда им писалась книга
«Художественный металл Востока» (1976),
из Приобья действительно происходило
всего одно блюдо, найденной в районе пос.
Мужи. Но с тех пор в этом регионе стали
известны еще шесть сосудов, которые позволили поставить вопрос о различиях
этой группы художественного металла и
собственно венгерских изделий, обнаруженных в Паннонии. Б.И. Маршак писал
о месте производства двух из них: «Венгры
во время их пребывания в Восточной Европе» [Сокровища Приобья, 1996, с. 114-121].
Изучение всего массива известных на ту
пору изделий и мест их находок привело

автора к идее о том, что это изделия венгерских мастеров так называемой Великой
Венгрии, т.е. приуральских центров расселения венгров до начала их переселения в
Европу [Федорова, 2003, с. 141-144].
Речь идет о вещах, несомненно, имеющих некоторые аналогии с художественными изделиями из могильников
на территории Венгрии, а именно: серебряными накладками на сумки, украшениями конской сбруи, посудой, стиль
оформления которых характеризуется обязательным наличием сложного и
весьма специфического, легко узнаваемого растительного орнамента; крайне
редкими, единичными, изображениями
зооморфных персонажей и полным отсутствием персонажей антропоморфных
[Fodor, 1982, tabl. XXXVI – XLI]. Группа же
сосудов, найденных в Зауралье (5 экз.) и
Верхнем Прикамье (2 экз.), украшена как
раз сюжетами, в которых центральное место отводится либо зооморфным (чаша со
львом из дер. Кудесевой – см. [Даркевич,
1976, с. 176, табл. 56]; блюдо с филином,
стоящем на олене – см. [Бауло и др., 2004,
с. 108, рис. 1-2]), либо – чаще – антропоморфным образам (например, всадникам - блюдо из Мужей, Ямальская чаша,
блюдо с р. Войкар и др. – [Сокровища
Приобья, 1996, с. 114-121] (рис. 16 – 1-3),
растительный орнамент лишь обрамляет или дополняет композиции, причем
качество его передачи много хуже, чем на
вещах из Венгрии. Рисунок связей между отдельными предметами этой группы дает картину растянутой цепочки, а
не монолитного круга, что характерно
для собственно венгерской торевтики. Я
не буду здесь приводить всю развернутую аргументацию своей точки зрения,
отсылая к опубликованным работам на
эту тему [Федорова, 2003, с. 141-144; Бауло, Маршак, Федорова, 2004, с. 107-114].
Отмечу, во-первых, характерную для всей
группы блюд и чаш черту – в изображении лица антропоморфного и некоторых
зооморфных персонажей либо отсутствует какие-то черты, например, рот, либо
всадник вообще показан отвернувшимся
от зрителя. Во-вторых, некоторые блюда
75

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

обнаруживают большое сходство с бронзовыми художественными отливками западносибирского производства – блюдо
с изображением филина, стоящего на
олене [Бауло, Маршак, Федорова, 2004, с.
107-114]. В-третьих, заметна связь декора
этих сосудов с другими изделиями, атрибутированными как произведения волжско-булгарских или предуральских мастеров [Федорова, 2003, с. 143].
К группе урало-венгерских вещей примыкают два одинаковых ковша (что само
по себе уже необычно), обнаруженных
в Шуршкарском районе ЯНАО [Бауло,
2010, с. 251; Федорова, 2013, с. 152- 155]
(рис. 16-5). Они представляют собой сосуды с ручкой на небольшом поддоне-основании. Внутри в центре – изображение
сидящего человека, который обеими руками прижимает к себе животное, похожее на бобра. Ковши отлиты из бронзы,
детали проработаны резцом. Ручка отлита вместе с сосудом. Бортик сосуда снаружи также пройден резцом. Небольшой
поддон образует углубление на внутренней стороне сосуда, в котором располагается центральный медальон с изображениями. Сохранность одного из изделий
не позволяет определить, была ли поверхность покрыта серебрением и позолотой,
у второго позолочен фон под изображения в центральном медальоне.
Форма ковшей восходит к раннеисламским (а, возможно, и еще более ранним)
сосудам – чашам и ковшам - с небольшой
ручкой в виде трапеции со скругленными углами, а также с невысоким поддоном-основанием, которому соответствует углубление внутри в центре (многие
из них хранятся в частных коллекциях,
чаши-кружки с ручкой опубликованы)
[Даркевич, 1976, табл. 33]. В отличие от
ковшей с человеком, держащим бобра,
все эти сосуды на рукоятке имеют либо
петлю, либо отверстие для ношения на
поясе. В нашем случае это отверстие лишь
имитируется, так как оно не сквозное.
Наибольшее распространение поясные
чаши (кружки, ковши) получают в золотоордынское время – во всяком случае, их
известно достаточно много.
76

Поза и детали одежды центрального
персонажа также находят аналогии в исламском художественном металле IX - X
вв. В центре известного блюдца с изображением царя на троне и двух слуг из
состава Ямгортского клада, сидит персонаж, одетый в кафтан с двумя отворотами
и складчатым подолом, подпоясанный
ремнем, украшенным круглыми бляхами. Ноги, обутые в мягкие сапоги с продольными и поперечными швами, подогнуты и сложены на сиденье. Фигуры слуг,
стоящие по бокам царя, одеты в такие же
кафтаны с двумя отворотами и мягкие
сапоги со швами [Сокровища Приобья,
2003, с. 33].
Несмотря на приведенные аналогии,
отнести ковши к произведениям иранских
или среднеазиатских мастеров было бы
неправильно – в данном случае мы имеем
дело с подражанием образцам, которые,
по-видимому, рассматривались и мастерами, и заказчиками как престижные.
Ряд признаков иконографии персонажей, композиции декора и некоторые
приемы, которыми пользовался мастер,
создавший ковши, заставляет вспомнить
круг серебряной посуды, связанной с урало-венгерской художественной традицией (см. выше). Интересная черта этой
школы: помимо явных среднеазиатских
параллелей сюжетам и даже, в какой-то
степени, иконографии образов, на некоторых из сосудов имеются изображения,
аналогичные до полной идентичности
средневековым художественным бронзам
работы западносибирских мастеров. В нашем случае таким же иконографическим
штампом является изображение бобра,
вернее его хвоста: подобные известны в
Западной Сибири и Предуралье, начиная с раннего железного века. Прическа
в виде кос, переданная псевдовитым кантом, также хорошо известна у антропоморфных изображений эпохи раннего железного века – средневековья.
На основании этих аналогий представляется возможным отнести ковши к изделиям группы мастеров, работающих в
традициях урало-венгерского центра или
близких к нему. Более точная локализа-

ция вряд ли будет правильной, так как в
IX - X вв. на востоке Европы формируется
много различных групп мастеров. Для них
тесные контакты с городскими центрами
Волжской Болгарии, а до того с Хазарией,
явились мощным толчком для развития
собственной художественной традиции.
Даты всех аналогий, в общем, укладываются в промежуток IX – X вв. По-видимому, не будет ошибкой отнести к этому
времени и ковши с изображением человека с бобром.
Группа массивных серебряных блюд,
которые я ранее вслед за Б.И.Маршаком
определяла как булгарские и датировала
X-XI вв. (рис. 17 – 1-3) Теперь ясно, что
ситуация с определением места их изготовлениях сложнее, так как в этой группе с одной стороны, есть общие черты, с
другой – много и различий. Общими для
всех вещей этой группы являются форма, технология изготовления и нанесения
декора, его композиция, что вытекает из
следования общим – согдийским и раннеисламским - образцам. Но особенности
рисунка демонстрируют значительные
различия в почерке мастеров, что стало
вызывать сомнение в единстве центра.
Это подтверждают и новые находки. Скорее, можно говорить об их культурной
или этнокультурной близости, образующих своего рода «цепочки соответствий».
Точное место производства этих вещей
определить трудно. Группа достаточно
массовая, количество вещей, входящих в
нее, постоянно растет. В настоящее время
она насчитывает 10 сосудов – блюд и чаш.
Важно, что все они найдены в пределах севера Западной Сибири, в Приуралье эти
изделия не известны.
Они обладают, как уже упоминалось,
некоторым сходством по форме и отдельным ее деталям, а также по композиции
декора, но этого сходства недостаточно,
чтобы отнести их к продукции одного
центра или школы по термину Б.И. Маршака. Круглые, массивные блюда диаметром от 20 до 30 см, иногда еще более
крупные – до 45 см, имеют вертикальный
утолщенный бортик. Декор сосредоточен в круглом центральном медальоне,

выполнен тонким точечным чеканом на
позолоченном фоне. Центральный медальон окружен либо выпуклыми валиками
(блюдо со сценой нападения хищника на
оленя, блюдо с р. Сыни) (рис.17 – 2), либо
орнаментальным фризом, заполненным
геометрическим орнаментом (блюдо с
оленем из «Томской губернии», блюдо
из Пашкиных юрт), орнаментом, имитирующим куфическую надпись (Рублевское блюдо), или растительным (блюдо
из Зеленого Яра) (рис. 17-2) Чернь зафиксирована дважды – в декоре Рублевского
блюда и чаши из Сосьвинского Городка.
В центральных медальонах блюд размещены сюжеты, действующими персонажами которых являются львы (блюдо из
Зеленого Яра, Рублевское блюдо), нападение фантастического хищника на оленя
(блюдо с оленем), сложные многофигурные композиции, в которых участвуют
олень, человек, птица (блюдо из Томской
губернии) или фантастический хищник,
змей, человек, птица, какое-то мелкое животное (блюдо с р. Сыни). Две известные
к настоящему времени чаши, которые
происходят из находок на Сосьвинском
Городке, орнаментированы по-разному. В центральном медальоне ложчатой
чаши размещен некий хищник кошачьей
породы, вокруг него – антропоморфный
персонаж и зооморфные фигуры. Все они
по стилю более всего напоминают западносибирские гравировки. Обнаруженная
там круглодонная чаша украшена имитацией куфического орнамента вокруг
центрального медальона, в котором нет
рисунков. Оба сосуда датируются временем X - XI вв.
Несколько особняком даже в этой разнохарактерной группе сосудов, стоит
блюдо из случайной находки с р. Сыни,
опубликованное автором [Федорова, 2011,
с. 75-82) (рис. 17-3]. Позволю себе привести
его краткое описание, т.к. кроме упомянутой публикации оно нигде не освещалось.
Блюдо круглой формы 22 см в диаметре,
с небольшим вертикальным бортиком и
своеобразным поддоном, выполненным
углублением центральной части. В центре углубления-поддона, по-видимому,
77

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

какой-то мастикой укреплен круглый
медальон. Декор вокруг центрального
медальона и по бортику нанесен способом чеканки. Ход чекана напоминает
зигзаг-качалку, довольно крупную. Композиция декора состоит из круглого центрального медальона, зоны окружающей
его орнамента и фриза рисунков на бортике (рис. 17 - 3).
В центральном медальоне сцена вписана в круг: всадник на лошади (показан
в профиль) с копьем поражает хищника
семейства кошачьих, который изображен над крупом коня. Сцена оконтурена
полосой орнамента в виде арабоязычной
надписи. Насколько удалось различить
(определение А.Н. Притулы, Госэрмитаж), это достаточно стандартная благопожелательная надпись
Бортик блюда на участке от орнаментального пояса до края украшен изображениями нескольких сюжетов. Над
головой всадника, запечатленного в центральном медальоне, – сцена борьбы двух
фантастических животных. Далее по часовой стрелке – небольшое животное (собака?), обращенное головой к борющимся
зверям. За ним изображены два антропоморфных персонажа, как будто сидящие
друг против друга, между ними находится предмет, напоминающий небольшой
столик с двумя ножками и треугольным
верхом. Один из персонажей левой рукой
и другой – правой держатся за рог. Далее
следует фигура крупного фантастического животного, над которым изображен зооморфный персонаж – «змей».
Следующая сцена: два антропоморфных персонажа, левый от зрителя персонаж в коническом шлеме в поднятых
руках держит топор и, по-видимому,
маленький круглый щит (?). У правого в
поднятой правой руке – меч, левой опущенной рукой он прижимает к себе копье с флажком, расположенным ниже
наконечника. Все изображения на блюде
выполнены зубчатым зигзагом.
По изображениям на бортике декор
блюда не имеет полных аналогов. Очевидно, что декор центрального медальона
и остальных частей блюда различны по
78

происхождению.
Одним из характерных признаков всей
этой группы являются изображения «линии жизни» и некоторые специфические
элементы рисунка (трактовка рук человека, птицы с распахнутыми крыльями
и т.д.), которые восходят к изобразительным традициям западносибирских или
уральских в широком смысле мастеров.
Они зафиксированы на артефактах западносибирского художественного литья
эпохи средневековья и так называемых
гравировках – процарапанных острым
предметом рисунках на серебряных блюдах или бронзовых бляхах.
Образцами мастерам, по-видимому,
служили привозные изделия; так, например, согдийские блюда школы А [Маршак,
1971, рис. 5-8], такие же круглые, массивные, с вертикальным бортиком. Декор так
же сосредоточен в круглом центральном
медальоне, обведен орнаментальным пояском или орнаментированным рельефным валиком, фон позолочен [там же, рис.
5,6]. Б.И. Маршак датирует их VIII веком
[там же, с. 73]. Некоторые элементы орнамента «раннебулгарских» блюд копируют
более поздние среднеазиатские образцы,
так, растительный орнамент на блюде из
Томской губернии аналогичен орнаменту
чаши из Аниковского клада, датированной Х в. [Даркевич, 1976, табл. 29] «Куфески», птицы в маленьких круглых медальончиках и общая композиция – четыре
круглых медальончика вокруг центрального, расположенных крест-накрест на Рублевском блюде восходят к иранским образцам Х- Х1вв. (см. например [Даркевич,
1976, табл. 34, 35]). Вероятно, можно всю
группу датировать временем X-ХI вв. н.э.,
наиболее поздним сосудом в ней является Рублевское блюдо. Место производства
– территории вокруг Волжской Болгарии
с ее развитым ремеслом и контактами с
окружающим, в том числе, западносибирским населением.
О трудностях атрибуции торевтики молодых государств и предгосударственных
образований Восточной Европы писал – и
совершенно справедливо – В.П. Даркевич
«Большинство населения раннесредне-

вековой Европы жило в относительной
изоляции, контакты между областями
и населенными пунктами были нерегулярны и довольно поверхностны. Отсюда
сильная стилистическая дифференциация в искусстве IX–X вв. Органичного и
единого процесса развития не было и в
торевтике, которая представляет собой
совокупность обособленных миров» [Даркевич, 1976]. Исследователь отмечает синкретизм стиля торевтики IX–X вв. – времени «миграции» орнаментальных мотивов
и создания «вещей-гибридов» [там же],
. Но с моей точки зрения, В.П. Даркевич
все-таки несколько преувеличивает изоляцию отдельных областей: та же самая
Волжская Болгария с начала своего существования активно контактировала как с
исламским миром, так и со своим финно-угорским окружением. Благодаря этому, а также торговым связям булгарских
купцов, в Предуралье и сопредельных
ему областях, вероятно, формировались
собственные центры художественного
среброделия. В начале деятельности центров в их продукции, несмотря на следование одному кругу образцов и единой
технологии, были более заметны различия в подходах к сюжетам и иконографии
персонажей. С течением времени продукция этих (или сменивших их) центров
становилась все более сходной по стилю,
разнообразной по ассортименту предметов, массовой.
Посуда и украшения из серебра, украшенные с применением черни и позолоты. Характерными признаками этой группы
являются: изображение растительного
побега или листа в виде трилистника,
разделка фона параллельными линии,
прокладка черни и позолоты в зубчатые
линии, нанесенные чеканом, трехчастная
позолоченная плетенка. В группу входят,
как минимум, четыре блюда, браслеты,
два черпака, многочисленные перстни,
возможно, несколько очелий в виде узких лент (рис. 18). Необходимо отметить,
что художественные особенности декора
вещей этой школы имеют аналогии как
в исламском серебре, так и в древнерусском домонгольского времени. Наиболее

вероятным мне представляется локализация этого центра в городских центрах
Волжской Болгарии, хотя К.А. Руденко
с этим не вполне согласен: относя к булгарской продукции лишь перстни с черневым щитком, он пишет, что блюда и
чаши с чернью «отличаются от булгарских как по способу наложения черни,
так и по орнаменту» [Руденко, 2010, с.
33]. Надо отметить, что перстни с черневым декором практически не известны в
Западной Сибири, там перстни вообще
появляются много позже. Датировка
этой группы определяется, как XII - XIII
вв. Два блюда обнаружены на Барсовой
Горе близ г. Сургута [Сокровища Приобья, 1996, с. 94-97], как минимум два происходят из случайных находок и стали мне
известны благодаря фотографиям, присланным президентом Фонда Марджани
Р. Сулеймановым (рис. 18 - 2,3), браслеты
и перстни имеют более широкий ареал
распространения – от севера Западной
Сибири [Зеленый Яр, 2005] до Предуралья [Белавин, 2000, с 102]. Образцами для
мастеров, изготавливаваших блюда, являлись иранские блюда XI - XII вв. – у них та
же форма и композиция декора (см, например: [Даркевич, 1976, табл. 35-1]). Необходимо отметить, что двустворчатый
браслет, декорированный растительным
орнаментом, чернью и позолотой из находок на Кырдымском городище в Предуралье, полностью аналогичен браслету
из могильника Зеленый Яр [Белавин, там
же; Зеленый Яр, 2005] (рис. 18-5). А.М. Белавин относит браслеты подобного типа
к работам булгарского ремесла [Белавин,
там же].
Рассмотрим отдельно серебряные ленты-очелья, так как они – практически,
единственные из украшений средневековья-нового времени - дают нам непрерывную линию бытования серебряных
изделий от очелий с чернью и позолотой,
вероятно булгарской работы или мастеров
булгарской выучки до работ русских (тобольских) мастеров. Как уже отмечалось,
первые изделия этого типа – очелья в виде
узкой серебряной ленты, декорированные
позолотой и чернью, тонким точечным че79

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

каном, разделкой фона под чернь параллельными линиями. Место производства
очелий локализуется в городских центрах
Волжской Болгарии с XII по XIII вв., после
XIII в. – возможно, в предгородских центрах Предуралья мастерами «булгарской»
выучки. С археологической точки зрения
их известно много – три целых: очелье с
Иртыша с изображением лодок с людьми
в центральной части, хранящееся в Эрмитаже [Смирнов, 1909, рис. 38], очелье из
погребения 31 Сайгатинского Ш могильника, украшенное плетенкой и волютообразными узорами [Угорское наследие,
с. 113]; очелье из неизвестного комплекса,
орнаментированное, как и все остальные,
плетенкой, но с изображением рыб в центральной части, переданное в фонды Ямало - Ненецкого окружного музейно-выставочного комплекса им. И.С. Шемановского
(рис. 18-4). Кроме того, в комплексах различных памятников было обнаружено несколько фрагментов от таких же очелий:
один фрагмент происходит из городища
Перегребное 1 [Морозов, Пархимович,
1985, с.93], два фрагмента, возможно, от
одного очелья, употреблялись как перстни
(погребение 130 могильника Усть-Балык)
[Семенова, 2001, с. 88], еще два обнаружены в погребении 24 Киняминского П могильника [там же, с. 99], наконец, еще один
фрагмент очелья был найден в комплексе погребения 56 Сайгатинского Ш могильника (раскопки Л.М.Тереховой). Все
эти вещи типичны для продукции волжско-болгарского художественного центра,
имеют много аналогий среди других изделий, в том числе серебряной посуды и
украшений [Федорова, 2003, с. 144].
К XIV - XV вв. появляется новый тип
серебряных очелий – более широкая, но
тонкая серебряная лента, вырезанная из
прокованного серебряного листа, декорированная гравировкой или чеканкой, иногда с добавлением черни (рис 23 – 1,2). Но
самым главным украшением этого типа
очелий являются закрепленные на ленте
половинки серебряных бусин с зернью и
сканью, к которым на цепочках подвешивались привески в виде тисненых из серебряной фольги фигурок водоплавающих
80

птиц и рыб – очелье из сборов на Эсском
могильнике, очелье из Шурышкарского
района ЯНАО, коллекция И.Л. Истомина
[Югорск. 1997, с. 52; Сокровища Приобья,
2003, с. 73] (рис.23 – 2). Очелий этого типа
известно также три экземпляра – помимо
двух упомянутых выше, еще одно было
обнаружено В.И.Семеновой в погребении 195 могильника Усть-Балык [Семенова, 2001, с. 80]. Определение места производства очелий второго типа вызывает
некоторые трудности. Вполне вероятным
выглядит предположение, что украшенные зернью и сканью серебряные бусины,
иногда довольно сложных форм [Югорск,
1997, с. 52] и ленты, декорированные не
очень качественной гравировкой, с чернью, положенной без предварительной
подготовки фона (там же) или просто
отпечатками круглого пунсона [Сокровища Приобья, 2003, с. 73] (рис. 23- 2) производились в разных центрах. Бусины
изготовлены в традициях, характерных
для волжско-болгарских мастерских, хотя
вовсе не обязательно, что эти мастерские
локализовались на территории бывшей
Волжской Болгарии. Декор лент имеет
аналогии в круге металлических изделий
Верхнего Прикамья (см. например: [Шутова, 1992, с. 220, рис. 37 – 9-10]). Соединение элементов двух различных традиций
на одном изделии может свидетельствовать как о переселении болгарских мастеров в городские центры Предуралья, так
и о том, что мы имеем дело с массовым
производством своего рода «полуфабрикатов», которые покупали прикамские –
или иные - мастера и использовали для
украшения своих изделий. По-видимому, этот тип очелий бытует до XVI, если
не до XVII в. Во всяком случае, браслеты
с декором, аналогичным лентам, Н.И.
Шутова датирует именно XVI - XVII вв.
[там же, с. 31]. Можно считать наиболее
вероятным завоз этих очелий из центров
Предуралья.
Вероятно, в это же время появляются
очелья третьего типа - с тисненным по
матрице узором на ленте, которые являются хронологически наиболее поздним
типом подобных изделий. Наиболее яр-

кий комплекс с такими очельями – серебряные украшения так называемой Казымской богини [Бауло, Федорова, 2005,
с. 140-150]. В этом комплексе сочетаются
очелья с тисненным по матрице растительным орнаментом и пластины-очелья,
выполненные тобольскими мастерами не
ранее начала XVIII в. Еще одно подобное
очелье обнаружено А.В.Бауло в поселке
Ямгорт [Бауло, 2004, с. 48, рис. на с. 137,
фото 21]. Наиболее раннее из них, вероятно сделанное не позднее XIV - XV в.в.,
позволяет объединить в одну хронологическую и, отчасти, технологическую цепочку очелья второго и третьего типов.
Очелье было приобретено Ямало-Ненецким окружным музейно-выставочным
комплексом у жителя поселка Шурышкары, по его словам, оно было найдено
в полосе прибоя озера Шурышкарский
сор в разрушенной части берега, на котором находятся остатки археологического
памятника – городища Лор-Вож (рис.23
- 2). Из этого же места происходит серия
серебряных щитков для защиты руки от
тетивы, два щитка орнаментированы тисненным узором, выполненным по той же
матрице, что и лента очелья.
Характерной чертой очелий третьего
типа является тисненый растительный
орнамент, который покрывает всю ленту, причем, возможно, что он делался не
на ленте, а на листе, из которого потом
вырезались отдельные ленты, что свидетельствует о массовом производстве
таких украшений. Так же, как и на более ранних очельях, на лентах закреплены половинки ажурных и сканых бусин,
иногда рифленых полусфер, тисненых из
серебра, к которым на цепочках подвешивались привески в виде птиц или рыб.
Определение места производства и сколько-нибудь точной даты этих изделий в настоящее время проблематично, т.к. аналогий им в датированных комплексах не
известно. Можно высказаться по этому
поводу лишь сугубо гипотетически. Растительный орнамент на пластинах очелий напоминает орнаменты на окладах
икон и русских изразцах XVI – XVII вв.
(см. например: [Якобсон, 1971, с. 238, рис.

8 – 2]). Металлические полые пуговицы,
тисненые из серебра и бронзы появляются в золотоордынское время, в том числе
и в западносибирских комплексах. Распространение пуговиц в форме шишки
А.П.Зыков относит к концу XVI – началу
XVII вв. [Зыков, Кокшаров, 2001, с. 177].
Вероятно, рифленые полусферы, украшающие ленты очелий, относятся к этому
же времени. Производство серебряных
лент-очелий, изготовленных тобольскими мастерами, очевидно, по заказу западносибирского населения, началось не
ранее начала XVIII в., когда произошла
окончательная переориентация контактов с направления на Предуралье и далее
на запад, на Тобольск, который становится главным центром для сибирских аборигенов. Интересно, что и на этих, самых
поздних очельях, привески также чаще
всего делались в форме фигурок птиц
или рыб. Вероятно, можно считать, что с
этих украшений начинается становление
русского ремесленного среброделия в Западной Сибири.
Группа блях с изображением всадника с
ловчей птицей (бляхи с сокольничим) –
многочисленная группа изделий, распространенная как на севере Восточной
Европы и в Предуралье, так и в Западной
Сибири (подробно о ней см.: [Федорова,
2014, с. 162-174]). Впервые были обнаружены в Предуралье – сейчас их там известно
около 15 [Белавин, 2000, с. 91]. В вымских
могильниках республики Коми – 7 экземпляров [Савельева, 1987, с. 114], один
происходит с острова Вайгач [Хлобыстин,
1993, с. 17]. Ранее считалось, что в Западной Сибири их меньше, но в последнее
время стало известно довольно много
блях с сокольником, правда, к сожалению, не из профессиональных раскопок.
Надо отметить, что в Западной Сибири
из профессионально раскопанных археологических памятников вообще происходит только одна бляха: из Сайгатинского
IV могильника [Угорское наследие, 1994,
с. 111]. Всего же к настоящему времени из
Западной Сибири происходят как минимум 15 блях, хотя и здесь, как и в случае с
другими группами импортов, необходи81

ГЛАВА II. Импортные вещи на севере Западной Сибири

мо сказать, что далеко не все находки становятся известными, хотя бы по фотографиям. Можно несколько уточнить районы
находок. В Предуралье они локализованы
в основном в границах Чердынского уезда
или района, в том числе те, которые были
обнаружены в комплексах археологических памятников. То есть – самый северо-восток территории. Вымские могильники сосредоточены в среднем течении
р. Вымь. Западносибирские бляхи, там,
где место находки известно, фиксируются
в Сургутском Приобье и на территории
бывшего Березовского округа. На территории современного ЯНАО обнаружена
только одна бляха с сокольником – около
поселка Анжигорт на юге округа.
Условно бляхи можно разделить на
три группы. «Классический» тип: общая композиция декора - «всадник на
коне, от пояса развернут анфас к зрителю, иногда в левой руке держит рог, на
локте правой – птица, по бокам головы
изображения «солнца» и «месяца». Конь
всегда идет вправо от зрителя. Под ним
располагаются фигурки зверей и птиц».
Бляхи выполнены из серебра, вдоль края
– гладкий желобок или катушечная филигрань. Изображения, как правило, позолочены, фон покрывался чернью, в том
случае, когда она не сохранилась – видна
разделка штриховкой, параллельной контурам изображений [Белавин, 2000, с. 92,
рис. 40 – 1-5; Федорова, 2014, с. 164, рис. 1,
с. 165, рис. 2]. В последнее время автору
стали известны несколько блях, предположительно из Западной Сибири, классического типа, но не круглой, а подковообразной формы (благодарю президента
фонда Марджани Р. Сулейманова за предоставленные фотографии) (рис.19 – 1, 2,
3, 4, 5, 6). «Переходный» тип: композиция
декора почти та же самая, иногда между
ногами коня или всадника изображается
пальметта [Белавин, там же, рис. 40-6; Федорова, 2014, с. 167, рис. 6]. Изображения
несколько более стилизованы, позолота
изображений и черневой фон сохраняются (рис. 19 – 7, 8). Третья группа, которую
условно можно назвать «варварскими
подражаниями», выполнена из серебра
82

или бронзы, все изображения на ней условны. Причем, эти варварские подражания в Предуралье и Западной Сибири
отличаются особенностями техники исполнения и декора. Декор предуральских
выполнен либо сканью, либо рельефными валиками [Белавин, 2000, с. 92, рис. 4010-11], иногда – прочерченными линиями
[там же, рис. 40, 14-15]. Западносибирские
– без черни, позолоты и скани, рисунки
грубые, выполнены гравировкой, сверху
приклепаны петли, также очень грубые
[Федорова, 2014, с. 165, рис. 3; с. 166, рис. 4,
5] (рис. 19 – 9,10).
Вымские бляхи (Э.А.Савельева называет их медальонами) технологически и
иконографически весьма разнообразны
[Савельева, 1987, с. 118], среди них встречаются как «классические» бляхи с сокольничим (бляха из погр. 7 Жигановского могильника, см. [там же, с. 114]) так и
бронзовые подражания [там же, с. 116].
Некоторые бляхи со всадником выполнены в совершенно других иконографических традициях: так «медальон №2» отлит
в односторонней форме в невысоком рельефе, всадник сидит в профиль к зрителю, птица – на кисти руки, на поясе – сумка [там же, с. 114]. Отмечу сразу, что этот
экземпляр наиболее точно соответствует
среднеазиатским/иранским
образцам,
изображающим сцену охоты с соколом.
Почти во всех случаях, где местонахождение блях в могильниках было зафиксировано археологами, они располагались на
груди захороненного [Белавин, 2000, с. 95;
Иванов, Крыласова, 2006, с. 75; Савельева,
1987, с. 111].
Все авторы публикаций, в основном,
единодушны в вопросе датировок этих
изделий, относя их к XII – XIV вв., Э.А.
Савельева приводит несколько отличную датировку: XI - XIII вв. [Савельева,
1987, с.118]. Место производства определяется всеми авторами как продукция
городских центров Волжской Болгарии
[Белавин, 2000; Федорова, 2003]. В качестве
подтверждения болгарской атрибуции
блях некоторыми иследователями приводится бронзовая матрица – случайная
находка на городище Великие Болгары,

хранящаяся в ГИМе [Лещенко, 1970, с.
136-138]. Изображенная на матрице сцена
лишь в самом общем приближении напоминает бляхи с сокольничим – всадник
сидит на животном, отдаленно напоминающем коня, вокруг него расположены
птицы, рыбы и неясные звери. Мне кажется проблематичным рассматривать
эту матрицу, которая сама по себе очень
мало напоминает булгарские изделия,
как обоснование булгарской принажлежности блях в целом. Как сейчас представляется правильнее, место производства
«классических» блях можно рассматривать как некие центры Предуралья, в которых, возможно, работали и булгарские
мастера, или, во всяком случае, мастера
булгарской выучки. «Подражательные»,
вероятно, изготавливались там же, во всяком случае, ни разу не было зафиксировано применение черни и позолоты, например, западносибирскими мастерами.
Что касается «варварских» подражаний,
то они вполне возможно изготовлялись
в тех регионах, куда импортировались из
Предуралья первые два типа.
При попытках интерпретации блях с
сокольничим обычно делается ударение на
изображении всадника. Остальные атрибуты и окружение упоминаются меньше,
отмечается «привозной» характер сюжета,
а также солнце и месяц как объекты почитания. «В основе композиции лежит сюжет соколиной охоты, не известный ранее
в искусстве народов Предуралья и, видимо, заимствованный болгарскими ювелирами из Средней Азии» [Белавин, 2000, с.
91]. «Традиционно бляхи с «сокольником»
оценивались как предметы, связанные
с охотничьей магией, шаманизмом, их
признавали также отличительными знаками шаманов. Культовое значение блях
обычно обосновывали солярными знаками, которые…могли иметь не культовое,
а геральдическое значение, придающее
данному предмету особый юридический
статус» [Там же, с. 95]
Согласимся с А.М. Белавиным в том,
что бляхи с сокольничим вероятнее всего имели важное значение для фиксации
своего рода «табели о рангах» в среде на-

селения северо-восточной Европы и северо-западной Сибири, отражая какие-то
новые представления средневекового населения региона в стремительно меняющемся мире начала II тысячелетия. Расположение их на груди погребенных также
может свидетельствовать об этом. С точки
зрения изучения формирования школ и
центров производства художественного
металла важно то, что они с одной стороны, явились показателем технического и
художественного единства некоей группы
(групп) высококлассных мастеров, с другой – явно впитали в себя множество, как
местных, так и достаточно далеких территориально художественных и технологических идей.
Серебряная посуда золотоордынского времени в немалом количестве была обнаружена в ограниченном пространстве
Сургутского Приобья, и – в основном –
в одном урочище Сайгатино (рис. 20 –
1,2,3). Коллекция серебряных сосудов золотоордынского времени, обнаруженная
там насчитывает 6 экземпляров, причем,
3 из них происходят из погребений, а еще
3 – из святилища. Это очень большая коллекция. Кроме них в среднем Приобье известны еще три: чаша также из Сургутского района [Яковлев, 2006, с. 144-147], чаша
и поддон, по-видимому, от другой чаши
без точной локализации места находки
(рис. 20 – 4, 5). В нижнем Приобье золоордынской торевтики вообще не найдено ни
одного экземпляра, хотя серебряные изделия XIII–XIV вв. и более ранние там не редкость [Сокровища Приобья, 2003, с. 33-34,
42-51, 70-71]. Все остальные золотоордынские сосуды обнаружены в лесостепном
регионе – на Иртыше и в Тарском районе
бывшей Тобольской Губернии [Сокровища Приобья, 1996, с. 200-207].
Атрибуция всех этих сосудов как важной части массива золотоордынской
торевтики XIII–XIV вв., а также их роль
в становлении этого вида искусства, неоднократно рассматривалась в работах,
пожалуй, лучшего на сегодняшний день
знатока золотоордынского художественного металла – М.Г. Крамаровского [Генинг, Крамаровский, 1973; Крамаров83

ский, 1991; 2008]. Так, он пишет о двух
взаимосвязанных пластах золотоордынского художественного металла – «имперского», сложившегося в рамках Великого
монгольского государства (1211-1260 гг.) и
«улусного», выросшего из чингизидской
традиции в условиях независимых государств потомков Чингиз-хана. Анализируя конкретный материал Сайгатинских
могильников и святилища, он делает вывод: «С сайгатинскимии находками появилась возможность представить процесс
формирования одной из центральных
групп золотоордынского серебра» [Крамаровский, 1991, с. 15].
Неоднократно ставился вопрос о месте
производства сайгатинских и аналогичных им сосудов. В том числе предлагалась,
как вероятная локализация этих центров
на территории бывшей Волжской Болгарии, а именно – булгарского улуса Золотой Орды [Федорова, 2018, с. 114-122].
Можно ли отнести всю эту продукцию
к работе конкретных булгарских мастеров,
трудившихся уже в рамках улуса? Вообще,
насколько возможно такое точное определение этнической принадлежности мастеров? Позволю себе длинную цитату из
труда К.А. Руденко: «Ювелирные мастерские – понятие в данном случае условное.
Подразумевается группа мастеров, объединенных определенным сходством творческой манеры, работавших в одно время
и, возможно, в одном месте (территории).
Работать они могли на рабочем месте и на
подворье знатного горожанина, и при дворе эмира, и загородном владении богатого
вельможи. Обнаружить конкретное место
исполнения работы, учитывая характер
материала и самого процесса, весьма затруднительно». Он же приводит пример:
«Несмотря на достаточно большое количество археологических свидетельств ювелирного дела на Билярском городище,
начиная от сырья до инструментов, самой
мастерской ювелира-сребродельца обнаружить не удалось» [Руденко, 2015, с. 70].
Более того, средневековое мастерство вообще плохо укладывается в четкие национальные и даже государственные рамки,
ему, скорее, свойственна многонациональ84

ность. Не в малой степени этому способствовало монгольское завоевание, которое
привело к стягиванию – как принудительному, так и добровольному – мастеров
различных профессий и национальной
принадлежности к новым центрам. Выучка мастеров и следование определенному
стилю больше поддается фиксации, но и
в этом случае мы не можем быть уверенными в точной локализации мастерской
или мастерских. И, естественно, работая в
этих центрах с новыми заказчиками, мастера должны были следовать их вкусам и
потребностям.
Таким образом, сомневаясь в возможности точной локализации места производства золотоордынских сосудов из
Сургутского Приобья, все-таки можно
предполагать, что это происходило в рамках булгарского улуса Золотой Орды. В
пользу этого предположения говорят несколько фактов, не в последнюю очередь и
то, что традиция «переплава» различных
художественных течений, приемов декорировки серебра у волжско-булгарских
мастеров существовала с самого начала
становления этого ремесла еще в X–XI вв.,
уже тогда в нем усматривается «органическое сочетание традиций тюркского
мира, художественных приемов и сюжетов городской культуры Средней Азии
(сначала домусульманской согдийской,
потом исламской) и изобразительных элементов, присущих языческому населению
Урала и севера Западной Сибири» [Федорова, 2003, с. 138-153]. Второй фактор –
это наличие во всех комплексах времени
после XIII в., в том числе в Сайгатинских
памятниках, большого количества серебряных украшений «булгарского» круга.
Для поиска вероятных путей попадания «сайгатинской группы» вещей в Западную Сибирь, вернее в узкий регион
Сургутского Приобья важным представляются находки, отчасти маркирующие
этот путь, а именно: чаши из Пермского
края (Пермская чаша, губдорская поясная
чаша и кружка из Камгорта – всего три
предмета), а также чаша из Ивдельского
района (север Свердловской области). Их
неоднократно упомянутая близость пред-

полагает и изготовление не золотоордынскими мастерами в широком смысле, но
локализацию этих мастеров в определенном регионе. Высказывалось предположение, что этим регионом могла быть
бывшая Волжская Болгария, а ныне – булгарский улус Золотой Орды [Федорова,
2018, с. 114-122].
Не исключено, что к продукции центра или центров булгарского улуса Золотой Орды относится еще два сосуда: чаша,
найденная в погребении Сайгатинского 4
могильника и блюдо из комплекса Сайгатинского святилища [Угорское наследие, 1994, с 124, 125] (рис.20 – 3). Их декор,
выполненный чеканкой с позолотой деталей, существенно отличается от декора вышеописанных сосудов. Оба сосуда
украшены геометрическими фигурами
в виде шестилепестковых розеток и изображениями пальметт. Все детали выполнены с применением инструмента типа
циркуля. Датированы они XIII - XIV вв.
Группа серебряных щитков для защиты
руки от тетивы. К настоящему времени
автору известен, по крайней мере, 31 экземпляр, 7 из которых происходят из одного места – сборов на берегу оз. Шурышкарский сор. За редким исключением
даже предположительно указать место
находки затруднительно, так как многие
щитки происходят из семейных священных прикладов ханты и манси, частных
коллекций, а то и из информации на
кладоискательских сайтах, т.е. не имеют
контекста. Все же можно с уверенностью
говорить, что все они происходят из таежных регионов севера Западной Сибири,
не восточнее Сургутского Приобья, Опубликовано лишь небольшое количество
щитков [Сыркина, 1983; Угорское наследие, 1994, с. 114-115; Сокровища Приобья, 1996, с. 100-101; Югорск: от легенды до
точки на карте, 1997. С. 53; Сынские ханты,
2005, с. 21]. Фрагмент щитка обнаружен в
комплксе разграбленного памятника в
районе Горной Субботы, который уже не
раз упоминался в тексте, но он очень плохой сохранности [Яковлев, 2011, с. 67].
Общим для всех щитков – за редким
исключением (см., например: [Угорское

наследие, 1994, с. 114-115]) является то, что
они вырезались из тонкого листа серебра,
после чего край загибался на проложенную вдоль него проволоку и проковывался.
Реже серебряный лист был более массивным, тогда его край не загибался на проволоку, а просто ровно обрезался. Отверстия
для закрепления на руке иногда пробивались тогда же, когда изготавливался щиток
– в таком случае они небольшие и аккуратные, но чаще всего они делались там, где
их должны были употреблять, т.е. не мастером – отчего получались довольно грубыми. Орнаментальная зона щитков, как
правило, вертикальным кантом разделялась на две половины, в которые помещались изображения рыб, фантастических
персонажей: львиноподобных хищников,
кентавров и других, редко – только растительный орнамент [Сокровища Приобья,
1998. С. 101] (рис. 21, 22). По краю щитка
обычен орнаментальный пояс, заполненный плетенкой, редко - гладкий или с изображением растетльного побега (рис.21 –
7, 8). Но наряду с этими общими чертами,
фиксируются и значительные различия в
изобразительной манере и технологических предпочтениях мастеров. Выше уже
отмечалось, что три щитка (один из них
опубликован А.В. Бауло: [Бауло, 2007, с.
146, рис. 4]) и лента очелья изготовлены
по одной матрице, причем на щитках хорошо видно, что она была прямоугольной
формы (рис. 22 – 5). Некоторые отличаются особой тщательностью выполнения декора (рис. 21 – 3, 7). Наиболее часто среди
изображений на щитках встречаются фантастические звери, по-видимому, имитирующие львов – как минимум в 6 случаях
(рис. 21 – 1. 2, 3, 4, 5, 6, 7; рис. 22 – 2). Следующим по частоте встречаемости сюжетом
являются рыбы (рис. 22 – 1, 2, 3, 4), причем
на нескольких щитках изображены совершенно одинаковые композиции – по две
рыбы в каждом секторе декора щитка.
Мне хотелось бы отметить, что описать
и атрибутировать эту многочисленную
и, практически, не изученную категорию
артефактов в одном разделе книги невозможно, надеюсь, в будущем посвятить им
специальную работу.
85

Ясно, что щитки изготавливались в
различных центрах или мастерских, возможно, в разное время. Два щитка, обнаруженные в комплексах Сайгатинского
святилища и Сайгатинского IV могильника, датируются XII - XIII вв. Декор их
соответствует изделиям того же времени.
Самыми поздними, очевидно, являются щитки из тонкой серебряной фольги
типа щитков Эсского могильника, которые по мнению авторов книги «Югорск:
от легенды до точки на карте» могут быть
датированы XV - XVI вв. (Югорск, 1997, с.
53-54). Таких щитков обнаружено около 7,
иногда они даже украшались позолотой
(рис. 21 – 8). Датировка групп щитков в
целом, таким образом, довольно широкая – от XII - XIII вв. до XIV, возможно, XV
вв. Еще раз подчеркну, что за пределами
севера Западной Сибири подобные серебряные изделия не встречены ни разу.
Щитки для защиты руки от тетивы в
костяном (роговом) исполнении на севере
Приобья известны с конца раннего железного века. Ан. В. Гусев, отмечая наличие
защитных пластин для защиты руки от тетивы в комплексе Усть-Полуя, считает их,
во-первых, элементами парадного вооружения, во-вторых пишет: «Применительно же к усть-полуйским пластинам можно
осторожно предполагать их определенное влияние на последующее появление
бронзовых браслетов и щитков… в эпоху
средневековья. Как и эти украшения, роговые пластины с Усть-Полуя, носимые
поверх одежды, имели явную цель демонстрации их окружающим» [Гусев, 2017, с.
35]. Бронзовые щитки известны в некоторых комплексах эпохи средневековья. В.Н.
Чернецов полагает таким щитком «ажурную овальную бляшку, слегка выгнутую по
длинной оси» [Чернецов, 1957, с. 156-157],
которая была обнаружена среди находок у
пос. Яр-Сале: «По всей вероятности, предмет этот представляет собою не что иное,
как щиток, который привязывался с внутренней стороны к запястью левой руки
для предохранения ее от ударов тетивы
при стрельбе из лука. Подобные щитки,
называемые по хантыйские еш-кар, сделанные из оленьего рога и мамонтовой
86

кости, широко бытовали в Приобье еще
в недавнее время» [там же], . Принадлежность бляхи к таким щиткам вызывает некоторые сомнения, ввиду ее явной «ажурности» и, на мой взгляд, недостаточной
крепости. Тем более, что известные бронзовые щитки эпохи средневековья как раз
представляют собой массивные отливки,
явно отвечающие своему назначению. Подобные щитки встречены в комплексе Сайгатинского IV могильника, датированы
там XIII - XIV вв. [Угорское наследие, 1994,
с. 90, рис. 159], среди случайных находок на
территории ХМАО-Югры и в «Тюменской
области» [Бауло, 2011, с. 225], а также далеко к югу от рассматриваемой территории,
в Ишимском бассейне на поселении Паново 1 [Коников, 2007, с. 149, рис. 269]. Несмотря на редкость бронзовых щитков, можно
предполагать, что они типичны для культур северо-западной Сибири, но опять же
– не распространяются восточнее Сургутского Приобья. Не известны в других регионах и роговые или костяные щитки.
На севере Западной Сибири, как и писал В.Н. Чернецов, они встречены в комплексах памятников позднего средневековья – Нового времени, и сделаны именно
из рога северного оленя и бивня мамонта
[Кардаш, 2011, с. 28, рис. 37-6; Кардаш,
2013 а., с. 209, рис. 3.14 – 3-8]. Характерно,
что на все памятниках, где встречаются
щитки, особенно роговые и сделанные из
бивня мамонта, известны и части сложных составных луков,
На севере Восточной Европы бронзовый щиток встречен в комплексе Ортинского городища, которое датируется, по
мнению М.Э Ясински, О.В. Овсянникова
VI - началом XI в. [Ясински. Овсяников,
2003, с. 96-97], фрагмент такого щитка
происходит из их раскопок в Пустозерске из слоя XVII в. [там же, с. 139, рис. 29].
Собственно, можно было бы не останавливаться столь подробно на поздних костяных и роговых щитках, но мне кажется
необходимым привести еще мнение К.А.
Руденко по этому поводу. Он называет
их пластинами, отмечает распространенность в Болгаре, Биляре и Предуралье,
хотя по его данным там их известно мень-

ше, чем в Западной Сибири, а бронзовых
и серебряных не известно вообще [Руденко, 2003-2004, с. 27-28]. Впоследствии серебряные и медные щитки изготовлялись
русскими (преимущественно тобольскими) мастерами, очевидно, по заказу
местного угорского или самодийского
населения, причем их известно довольно
много [Бауло, 2009, с. 157-166]. Основными
сюжетами на этих поздних щитках являлись изображения северных оленей, реже
– сцены охоты [там же, с. 157].
Таким образом, мы должны признать,
что эти щитки характерны именно для
севера Западной Сибири, причем для довольно узкого региона, как и некоторые
другие категории импорта и статусных
предметов. Необходимо признать также,
что импортные серебряные щитки входят в статусный набор, как и бляхи с сокольником, но бляхи имеют более узкую
дату (см. выше), щитки же «доживают»
до XIX в. Вероятно, они изначально являлись частью статусного мужского набора.
Они не были рассмотрены в главе, посвященной статусным предметам, т.к. являются предметами импорта, как и бляхи с
сокольником. Не вполне понятно, почему на реконструкции «костюма знатной
вогулки» в книге «Югорск: от легенды до
точки на карте» щитки приписаны к женским украшениям [Югорск, 1997, с. 54].
Посуда, очелья и бляхи, выполненная тиснением из тонкого листа серебра. Группа
изделий включает в себя артефакты, изготовленные тиснением по матрице из
серебряного листа. Характерные особенности – тонкий лист серебра не очень хорошего качества, иногда - наличие растительного орнамента, или подражание
сканому декору, а также - для очелий (см.
выше) применение в декоре полубусин из
серебра со сканью. Известны к настоящему времени несколько лент-очелий, как
минимум три блюда и несколько блях, на
которых изображены всадники (рис. 23 –
3-6): одно блюдо обнаружено в поздних
погребениях Кинтусовского могильника [Сокровища Приобья, 1996, с. 110-11],
второе происходит из сборов «черных
археологов», еще одно, вернее фрагмент

его, обнаружено в материалах гработельских раскопок на памятнике Горная
Суббота [Яковлев, 2011, с. 31]. На блюдах
в центральном медальоне изображены
всадники. Круглые бляхи из серебряной
фольги или меди, на которых изображен
всадник, чаще всего с копьем, которым он
поражает лежащего у копыт коня человека, очевидно прообразом имеют бляхи с сокольником: всадник сидит в седле
«по-дамски», торс развернут анфас к зрителю, конь, как правило, идет вправо от
зрителя [Бауло, 2007, с. 147, рис. 5; Комова, Приступа, 2012, с.119,129]. Вдоль края
блях, как правило, располагается фриз
растительного орнамента.
Место локализации мастерских, изготовлявших бляхи и блюда с тисненным
орнаментом, выполненные из серебряной
фольги, вероятно, можно определить, как
Пермское Предуралье, датировать существование группы XIV-XV вв., возможно, и
XVI в. В этой же технике изготавливались
в конце XVIII - XIX вв. небольшие серебряные и медные блюдца с «северными»
сюжетами, изготовленные русскими (тобольскими) мастерами по заказу местного (угорского) населения.
Изучение торевтики востока и северо-востока Европы, региона, который
условно можно определить, как территория «вокруг Волжской Болгарии» позволяет, во-первых, сформировать новый
взгляд на происходящие здесь процессы
культурной интеграции, взаимовлияния
культур, усвоения новых тем, форм и
мотивов в изобразительном творчестве.
Во-вторых, учитывая то, что большинство
упомянутых вещей найдено в северо-западных районах Западной Сибири, к
тому же в кладах или культовых комплексах, это дает возможность рассматривать
их не только как маркер развитой торговли с Приобьем, но и фиксировать с их помощью время и пути миграций каких-то
коллективов предуральского населения
за Уральские горы, что произошло, на
мой взгляд с изделиями торевтов Предуральской Венгрии.

87

ГЛАВА III.
Западносибирские клады
Введение. Текст работы про клады был
опубликован в виде отдельной статьи
[Федорова, 2018, с. 88-113], но поскольку
проблемы, связанные с ними важны для
заявленной в книге темы, я посчитала
необходимым привести его здесь еще
раз.
Западносибирские клады раннего железного века - Средневековья демонстрируют не только направление и насыщенность торговых связей, но и серьезные
изменения в местной социальной истории, а также культурные заимствования
из различных центров Евразийских цивилизаций. В отличии от Прикамских
кладов, которым посвящены несколько
обобщающих и аналитических работ
[Лещенко, 1971; Даркевич, 1976], западносибирские до сих пор, практически, не
были объектами специального рассмотрения, известны лишь публикации отдельных комплексов [Чернецов, 1953; Могильников, 1964, 1968, 1969; Ширин, 2014;
Борзунов, Стефанов, 2016; Федорова, Гусев, Подосенова, 2016]. Тем более, почти
не делалось попыток их каким-то образом классифицировать или использовать
в качестве источника по реконструкции
местной истории эпохи железа. Исключением является статья Ю.В. Плотникова ««Клады» Приобья как исторический
источник», в которой автор рассмотрел
так называемые оружейные клады раннего средневековья [Плотников, 1987, с.
12—135]. В интерпретации этих «кладов»
он, как и большинство других исследователей до и после него, исходил из данных
современной этнографии обских угров о
различных культах, в которых используется оружие, хотя и сделал в конце важный и абсолютно правомерный вывод о
том, что они (оружейные клады) являются «индикатором наличия…военно-потестарных организаций» [там же, с. 132].
Задача данной главы – систематизировать сведения о западносибирских кладах
раннего железного века и средневековья,
88

описать их состав, рассмотреть вопросы
атрибуции и датировки входящих в них
предметов, предложить вытекающие из
этих фактов гипотезы о возможных путях попадания вещей кладов на север
Западной Сибири, о создании местных
подражаний импортным вещам и причинах этого явления, свидетельствующего
о действии механизма культурных трансляций. В конце концов, рассмотреть, что
же дают эти комплексы для исторических
реконструкций.
В предисловии к сборнику «Клады:
состав, хронология, интерпретация»
[Клады, 2002] его редколлегия обращает
внимание на то, что, во-первых, «древние и средневековые клады…- один из
наиболее загадочных и до сих пор трудно поддающихся классификации видов
археологических источников» [там же, с.
7]. Во-вторых, говоря о проблемах историко-культурной интерпретации кладов, отмечает, что она (интерпретация)
включает много вопросов. «Среди наиболее актуальных из них идентификация кладов с выделенными в настоящее
время археологическими культурами,
клады как «маяки» на путях древних
миграций, сакральное значение кладов,
определение состава кладов, как знаковой системы ценностей своего времени и
др.» [там же, с. 8]. Представляется необходимым объяснить позиции автора по
данной теме. Первая позиция: клады металлических изделий (а других для эпох
раннего железного века - Средневековья
не зафиксировано), могут являться комплексами либо относительно длительного накопления, например, приношениями на древнее святилище, либо попадать
в землю одномоментно (упакованные
клады). В каждом конкретном случае
это необходимо по возможности учитывать. Вторая позиция, сильно осложняющая их изучение: большинство кладов
Западной Сибири, практически 99%,
являются случайными находками или

результатом «работы» кладоискателей с
помощью металлодетектора. Исключений очень мало. В остальных комплексах
обычно неизвестен точно ни полный состав клада, ни условия его захоронения,
или известны «со слов находчика», что
не является стопроцентной гарантией
истинности дошедших до нас сведений.
Третья позиция: существуют различные
методики систематизации кладов, автор
будет исходить из логики, подсказанной
местом и способом сокрытия комплекса,
его составом. Четвертая: соотношение
комплекса клада с той или иной археологической культурой (общностью) осложняется, на мой взгляд, для ситуации
на севере Западной Сибири проблематичностью, как в принципе выделения
культур для эпохи железа (кулайская
или усть-полуйская для раннего железного века, нижнеобская для средневековья), так и невозможностью соотнесения
некоторых кладов с определенной местной археологической культурой вообще.
В соответствии с хронологией комплексов, их наполнением различными артефактами и гипотетическими долговременным
или одноразовым характером захоронения можно выделить четыре группы кладов: клады раннего железного века; клады
времени около рубежа эр; оружейные клады; клады начала II тыс. н.э.
Клады первой группы: ранний железный
век. До последнего времени известны в
основном «клады» так называемого культового литья, дополненные иногда фрагментами вооружения – наконечниками
стрел, рубящим оружием. Подобных комплексов, которые точнее можно назвать
сборами, известно немного меньше десяти: Лозьвинский клад [Чернецов, 1953, с.
156-162], клад с городища Ус-Нел [Бауло,
2011, с. 62-65], сборы из района пос. Вуграсян-Вад [Старков, 1973; Бауло, 2011, с. 48],
сборы со святилища Йипыг-ойки [Бауло,
2011. С. 47]. Вероятно, к сборам такого же
типа можно отнести «клад» с г. Кулайки
[Археологическая карта Томской обл.,
1990, с. 236-237] и сборы из раскопок Я.А.
Яковлева на Саровском культовом месте
[Яковлев, 2001. 274 с.]. С большой долей

сомнения сюда же относится Мурлинский
клад [Чернецов, 1953, с. 151-156; Ширин,
2014, с. 95-110]. В последнем преобладают
количественно бронзовые наконечники
стрел, хотя и предметы так называемого
культового литья встречаются. Общим
условием нахождения этих «кладов» является их захоронение на небольшой глубине или вообще на поверхности (например, Лозьвинский клад по данным В.Н.
Чернецова найден между корнями сосны), на небольшой площади в один-два
квадратных метра, в составе преобладают культовые отливки, вещи импортного
происхождения отсутствуют. Вероятнее
всего это комплексы разновременного накопления, хотя по имеющимся данным
судить об этом уверенно нельзя.
Клады второй группы, ранний железный
век, время около рубежа эр. К настоящему
времени известно пять кладов, к сожалению, все они найдены случайно, либо
во время производства несанкционированных работ с металлодетектором. Все
пять можно считать реальными кладами,
преднамеренно захороненными вне всякой связи с какими-либо культовыми памятниками. К ним относятся: Истяцкий
клад [Лыткин, 1890; Чернецов, 1953, с. 162171; Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, с.
55-56], Сузгунский клад [Сыркина, 1973, с.
255-260, Казымский клад [Бауло, 2016, с.
121; Шульга, Оборин, 2017, с. 84; весь состав этого клада пока не опубликован],
Горнокнязевский клад [Федорова, Гусев,
Подосенова, 2016, 80 с.]. К этой же группе
могут быть отнесены Пиковские находки
[Могильников, 1969, с. 254-259]. Для этих
кладов, во всяком случае для большинства
из них, характерно наличие специальной
упаковки (Истяцкий, Казымский и Горнокнязевский), в составе их преобладают
предметы импорта, в том числе и достаточно дальнего.
Клад с Барсовой Горы, датированный
первыми веками н.э., не входит в эту
группу, но его также необходимо учитывать. Он был найден в 1986 г. при раскопках на городище Барсов Городок 1/20 в
Сургутском Приобье Г.В. Бельтиковой.
Клад был обнаружен у основания оборо89

ГЛАВА III. Западносибирские клады

нительной системы городища, у входа в
жилище 2 на уровне древней поверхности, в округлой ямке с диаметром 30 см и
глубиной около 15 см [Бельтикова, 2002,
с. 203; Борзунов, Стефанов, 2016, с. 42]. Он
состоял из 54 предметов, за исключением
бусины из стекла и обломка железного
молотка, изготовленных из бронзы: фигурка птицы, 2 поясные застежки, 2 прямоугольные пластины с изображением
зверей, 25 прямоугольных ажурных блях
с изображением людей, 3 круглые бляхи,
4 объемные подвески (пронизки) в виде
фигурок животных (медведя и барсука-?),
2 полые пронизки-трубочки, 9 прямоугольных бляшек из золотистой бронзы, 4
прямоугольных выпуклых бляшек из белой бронзы [Бельтикова, 2002, с. 203-206;
Клад кулайской культуры, 2016, с. 20-62].
Очевидно импортным изделием является
только бусина, остальные имеют сложный генезис, часть из них, вероятно, прикамские, или отлитые местными мастерами по прикамским образцам, но есть
и отчетливо местные произведения [Клад
кулайской культуры, 2016, с. 106]. Датировка клада определяется в пределах II III вв. н.э. [там же, с. 108].
Клады третьей группы или оружейные
клады, конец раннего железного века – раннее
средневековье. К ним можно с уверенностью
отнести 4 комплекса и один - с известной
долей вероятия: Парабельский клад или
культовое место [Археологическая карта Томской области, 1990, с. 66; Ширин,
1990, с. 152-162], Холмогорский клад или
коллекция [Зыков, Федорова, 2001, 175 с.],
Ишимская коллекция [Ермолаев, 1914],
Елыкаевская коллекция [Могильников,
1968, с. 263-268], возможно, Васюганский
«клад» [Могильников, 1964, с. 227-231].
Для них характерно наличие довольно
большого количества железного оружия
и небольшой процент вещей «дальнего»
импорта, а также отсутствие выраженной
связи с зафиксированными археологическим памятниками. Все комплексы, относимые к «оружейным» кладам обнаружены случайно, более или менее точный
контекст зафиксирован находчиком лишь
для Холмогорской коллекции.
90

Клады четвертой группы, начало II тыс.
н.э. Их известно больше всего – 13 комплексов или кладов, из них два обнаружены при проведении профессиональных раскопок. Для семи из них имеются
легенды о помещении в некую емкость –
медный или железный котел, сундук,
шкатулку, чашу. К ним относятся: Ямгортский клад [Сынские ханты, 2005, с. 14],
клад с ритоном [там же, с. 16; Бауло, Маршак. 2001, с. 133-141], клад с сасанидским
блюдом [Сынские ханты, 2005, с. 16-17],
Сынский клад (не опубликован, хранится
в частной коллекции), клад с городища
Лор-Вож [Сыркина, 1983, с. 182-198], клад
из поселка Лопхари [Сокровища Приобья, 1996, с. 23-41; с. 140-157; с. 163-197],
клад с городища Барсов Городок 1/31 [Федорова, 1982, с.183 - 184], клад с Барсовой
Горы [Федорова, 1981, с. 148-152], клад с
Сайгатинского 1 святилища [Угорское наследие, 1994, с. 124-125], Лонгот-Еганский
1 клад [Питулько, Шестопалов, 1990, с.
72-77], Лонгот-Еганский 2 клад [Макаров,
Чеснокова, 1994, с. 24-28], клад с острова Новенький [Федорова, Сотруева, 2010,
с. 45-54], Тазовский клад (опубликован
в буклете Тазовского районного музея).
Для кладов этой группы характерно, как
упоминалось выше, наличие емкостей, в
которые они по словам находчиков или
наблюдениям археологов были упакованы; кроме Сайгатинского и клада с Барсова Городка все они найдены вне контекста
памятников археологии; в составе кладов
имеется серебряная посуда дальнего импорта, серебряные же посуда и украшения из Предуралья, местные бронзовые
отливки. Датировка кладов определяется
в пределах XII - XIV вв.
Таким образом объектом рассмотрения являются около 30 кладов эпохи раннего железного века – Средневековья. Такая выборка представляется достаточной
для обобщений.
Довольно интересную картину дает география находок «кладов» и кладов. Первая группа, как уже упоминалась выше,
характерна практически для всей таежной зоны – от западных притоков Оби до
Нарымского и Томского Приобья. Вторая

располагается по линии почти строго север-юг по течению низовьев Оби-Иртыша, с небольшим отклонением к востоку
в Сургутском Приобье – Барсова Гора.
Единственным исключением являются
находки у села Пиковка – р. Кеть. Можно было бы полагать, что третья группа
характерна для северных и восточных
территорий региона: самая западная
из известных находка – Холмогорская
коллекция, остальные обнаружены и
восточной части региона – в Томском
и Нарымском Приобье, т.е. по низовьям бассейнов притоков Оби в ее среднем течении (карту см.: [Ширин, 1993,
с. 153]). Но, поскольку все эти «клады»
были обнаружены, как правило, во время распашки или строительства, вполне
возможно, что кажущаяся «восточность»
их расположения говорит лишь о недостаточной современной освоенности
других территорий Западной Сибири.
Подтверждением этому может служить
коллекция из грабительских раскопок
на неизвестном археологическом памятнике в районе протоки Горной Субботы
(правобережье Иртыша, на границе Тюменской обл., и ХМАО-Югры). В том числе там была обнаружена большая серия
железного вооружения и импортная посуда [Яковлев 2011, с. 21-81].
Подведем итоги первой части изложения. В начале раннего железного века
появляются «клады» первой группы,
состоящие в основном из медных/бронзовых отливок в виде антропоморфных
и зооморфных фигур. Все они не обрабатывались после отливки и не имеют
никаких следов креплений на одежду
или на какие-либо предметы. Такие артефакты появились одновременно с освоением плавки бронзы на белоярско-васюганском этапе кулайской культуры,
изготовлялись в «домашних» условиях:
Ю.П. Чемякин отмечает следы плавки в
очагах некоторых жилищ в виде обломков тиглей, каплей бронзы [Чемякин,
2008, с. 70]. Он пишет также, что «бронзовые орудия немногочисленны: три
целых и один обломок пластинчатых
ножей, наконечник стрелы кулайского

типа и 18 культовых фигурок» [там же],
. И это при большом количестве исследованных памятников этого времени на
Барсовой Горе! Интересно, что металл
шел в основном на изготовление культовых изделий. Общими чертами всех этих
«кладов» является доминирование в комплексах культовых отливок, отсутствие
сведений о специальной упаковке вещей.
Комментарии исследователей сходятся
на их общем характере, как приношений
на святилища (жертвенные места). Датировка комплексов достаточно широка: от
середины I тыс. до н.э. по I - II вв. до н.э.
Географически они довольно равномерно распределены по всей лесной части
Западной Сибири: от Зауралья на западе
до Томско-Нарымского Приобья на востоке. После I - II вв. до н.э. «клады» этой
группы не известны, вплоть до этнографического времени, когда на святилища
современных обско-угорских народов
вновь начинают приносить отливки из
свинца или олова в виде зооморфных и
антропоморфных изображений [Бауло,
2002, с. 19, 26, 28, 32]. А.В. Бауло пишет:
«обские угры…продолжали заниматься
металлообработкой. Для этого использовали свинец, который заливали в форму, вырезанную в куске дерева» [там же,
с. 65].
Клады второй группы появляются в
последние века до н.э. – первые века н.э. и
являются уже кладами в полном смысле
слова. Кроме упомянутых Истяцкого, Сузгунского, Казымского и Горнокнязевского
кладов, сюда же могут быть отнесены находки у с. Пиковки [Могильников, 1969,
с.254-259]. Для всех этих комплексов (кроме Пиковского, у которого условия находки не известны, как и не известен полный
состав клада) характерно наличие упаковки (медные котлы, некое деревянное вместилище), а также – появление впервые
в регионе предметов дальнего импорта
(серебряные медальоны парфянского или
бактрийского производства, шлемы среднеазиатской работы, большое количество
бронзовых зеркал «сарматского» и даже
«китайского» круга). Возможно, к таким
же комплексам можно отнести находки с
91

ГЛАВА III. Западносибирские клады

так называемого святилища на городища
Барсов Городок 1/9. Их расположение на
памятнике не позволяет считать эти находки кладом второй группы, т.к. судя по
сведениям, как полученным от профессиональных археологов [Чемякин, 2008, с.
84], так и по характеристике распространения их по данным грабителя [Ширин,
Яковлев, 2010, с. 53] они найдены на значительной площади. Большую часть его
составляют «сарматские» зеркала и местные статусные украшения. Кроме зеркал,
к импортам, вернее, к попыткам создать
местную копию импортного парфянского медальона относится лишь одна вещь
из грабительских раскопок [там же. с. 53,
ил. 72]. Датировка этих кладов варьирует в переделах I в. до н.э. – II - III вв. н.э.
Географически – кроме Пиковского - они
распространены вдоль течения Оби- Иртыша с севера на юг.
«Клады» третьей группы вслед за Ю.А.
Плотниковым можно обобщенно назвать «оружейными», так как большую
часть их состава составляет железное
оружие [Плотников, 1987, с. 122-124]. К
сожалению, все коллекции были найдены случайно, включая Холмогорскую, и
об условиях их залегания можно судить,
в лучшем случае, по словам находчиков.
Ю.А. Плотников отмечает, что «несмотря на неполноту дошедшего до нас материала и оставляющую желать лучшего
чистоту комплексов, состав инвентаря
кладов весьма однороден» [там же, с.
122]. Большую часть инвентаря составляют предметы оружия: мечи, палаши,
сабли, кинжалы, наконечники копий и
стрел. Кроме них во всех комплексах обнаружены бронзовые зеркала и бляхи с
концентрическим орнаментом, местные
зооморфные и антропоморфные изображения, часть из которых уже имеет петли для крепления или подвешивания.
Датировка этих «кладов» определяется
в пределах III – VIII вв. н.э. Географическое распространение: самый западный
– Холмогорский, остальные сосредоточены в Томско-Нарымском Приобье (карту см.: [Ширин, 1993, с. 153]). Отметим
попутно, что все эти «клады» найдены
92

случайно, причем в тех местах, где проводились какие-то земляные работы:
распашка (Ишимская коллекция), строительство буровой (Холмогорская) и т.д.
С учетом, как уже упоминалось выше,
коллекции из Горной Субботы вероятно
возможно предположить распространение таких «кладов» по всей территории
лесной части Западной Сибири.
Клады четвертой группы - начало II
тыс. н.э. Все известные на сегодня клады
являются ими в полной мере, без кавычек. Географическое распространение:
Барсова Гора и Сайгатино в Сургутском
Приобье, а также бассейн р. Сыни, озеро
Шурышкарский Сор, низовья Оби вплоть
до границы лесотундры и тундры. Восточнее Сургутского Приобья подобные клады не обнаружены. Разнообразие состава
делает возможным их разделение по принадлежности: купеческие, личные, грабительские. На этом вопросе мы специально остановимся ниже.
Все исследователи, занимавшиеся
западносибирскими кладами, ставят
вопрос о «возвратности» и «невозвратности» этих комплексов, а также об их
принадлежности – персонам или святилищам. Первая группа ни у кого сомнений не вызывает: их все дружно считают
приношениями на святилище. С этим
вполне согласен и автор. Клады второй
группы - конца раннего железного века
- начала средневековья уже вызывают
разногласия. Зафиксированные следы
ям или обкладки предметов более плотным грунтом [Ширин, 1990, с. 153] привели к формированию мнения о том, что
эти предметы содержались в каких-то
сооружениях типа амбарчиков на современных святилищах ханты, где накапливались в течении достаточно долгого
времени. Тем самым делается вывод об
их исключительно культовом характере
и невозможности использования кладов
в дальнейшем [Ширин, 1993, с. 152-153].
Такая постановка вопроса представляется неверной. Клады второй группы явно
прятались и упаковывались с надеждой
позднейшего их извлечения и использования. Более того, определение характе-

ра Истяцкого клада и подобных ему коллекций как культовых базируется не в
последнюю очередь на факте нанесения
на привозные зеркала местных рисунков-гравировок. Подробно здесь рассматривать их нет возможности, отсылаю
читателя к специальной работе автора
на эту тему [Федорова, 2014 а, с. 88-99],
но считаю необходимым отметить следующее. Признание назначения гравировок, как рисунков, нанесенных исключительно в культовых целях, относится
к всеобщему и глубокому заблуждению.
Причем относительно недавнему, так как
ранее В.Н. Чернецов писал: «Вопрос об
этих изображениях, их возможной семантике и назначении настолько сложен, а материал так обилен, что рассмотреть его в
пределах настоящей темы не представляется возможным» [Чернецов, 1953, с. 136,
курсив мой – Н.Ф.]. Т.е. ни В.Н. Чернецов,
ни еще ранее А.А. Спицын не настаивали на их культовом характере, отмечая
сходство с изделиями бронзовой художественной пластики, так же не обязательно культовой. Определенно к культовым,
или по его выражению «шаманским»,
гравировки отнес В.Ю. Лещенко, имея в
виду рисунки на средневековых серебряных блюдах из Прикамья [Лещенко, 1976,
с. 186]. С тех пор этот тезис сомнению не
подвергался. На самом деле, гравированные рисунки встречаются не только
на металле – на нем они просто лучше
сохраняются – но и на кости [Федорова,
2014 а, с. 90-99], камне, дереве, причем
среди них есть знаменитая нагрудная
пластина от усть-полуйского парадного
доспеха из китовой кости с изображением антропоморфного персонажа. Она,
как и аналогичная роговая пластина из
Дубровинского Борка 3 [Троицкая, 1970,
с. 105, табл. XXIX] уж никак не культовые.
Преобладание в сюжетах на гравировках,
как времени раннего железного века, так
и – особенно - средневековых, антропоморфных персонажей, иногда одетых в
причудливые одежды с элементами зооморфности также ни о чем не говорит:
это вполне могут быть изображения каких-то праздников, в которых принима-

ла участие некая верхушка, скорее всего
военная – многие персонажи изображены в шлемах. Впоследствии в средневековье преобладающими становятся
изображения антропоморфных героев с
оружием, чаще всего – с двумя клинками, что также говорит скорее о каких-то
воинских обрядах, чем о «шаманских»
плясках. Привозные зеркала, как показывает, в частности, известное погребение
мальчика из погребения 1 могильника
Барсовский III [Чемякин, 2008, с. 187, рис.
81-2], использовались в виде нагрудного
украшения.
Особенно единодушны различные исследователи по поводу принадлежности и «невозвратности» кладов третьей
группы – оружейных. Главным образом
отмечается в качестве показателя «невозвратности» оружейных кладов наличие
большого количества железного оружия,
которое в результате нахождения в земле может потерять свои качества. Дальнейшие рассуждения варьируются от
«заместительных захоронений» (Зыков
о Холмогорском комплексе: см. [Зыков,
Федорова, 2001. С. 56-63]) до «потлачевидных жертв» на святилища, причем
связанных с различными культами: от
культа бога всадника Мир-Сусне-Хума
до Митраистских культов [Ширин, 1990,
с. 162]. Основаниями для объяснений
служат, как правило, этнографические
свидетельства XVIII - XIX вв. о хранении
и использовании железного оружия на
святилищах обских угров [Плотников,
1987, с. 125]. Явно культовый уклон в объяснении кладов вообще и «оружейных»
кладов в частности мне представляется
абсолютно не верным. Во-первых, потому, что помещение в невозвратные комплексы, будь то заместительное захоронение или приношение конкретному
божеству, выводило из обращения большое количество явно дорогих и нужных
вещей, в особенности железного оружия,
которое и появилось-то в массе относительно недавно. Во-вторых, принимая
«культовую гипотезу» мы полностью отказываемся от очевидной необходимости
прохождения определенной группой
93

ГЛАВА III. Западносибирские клады

лиц воинской подготовки, особенно для
владения оружием ближнего боя – мечами, палашами и т.д. Известно, что такая подготовка всегда и у всех народов
занимала много времени, начинаясь буквально с «младых ногтей». И вряд ли воинские занятие могли осуществляться на
поселении – естественно предположить,
что для этой цели употреблялись специальные площадки, рядом с которыми
мог находится «арсенал», который по
тем временам вполне мог быть совмещен
со святилищем или находиться рядом с
ним. В-третьих, приводимые сведения
авторов XVIII - XIX вв. этому предположению нисколько не противоречат, т.к.
нахождение своего рода казны, в том числе и оружейной в «кумирнях» (см. цитату из Гр. Новицкого, которую приводит
Ю.А. Плотников: «знамения воинских
дел: шабель, панцеров множество обретается, но вся сия ветхая, а наипаче при
кумирах, а оттуду является, что древних
лет народ сей упражняшеся воинскими делы» (цит. по: [Плотников, 1987, с.
135]), лишь подтверждает высказанное
мной предположение. При раскопках
Надымского Городка в 1998-2005 гг. был
найден так называемый «клад оружия»,
представленный клинковым оружием
(сабли, палаши, боевые ножи), древковым оружием ближнего боя (клевец и
копье), а также боевыми топорами, втоками и фрагментами кольчуги, всего 45
предметов [Кардаш, 2013 а, с. 154-160].
О.В. Кардаш датирует захоронение этого клада осенью-зимой 1730 г. [там же, с.
154] и полагает, что это местный арсенал
[там же], . Естественно, время его употребления и захоронения является слишком
поздним для сравнения с «оружейными
кладами» эпохи раннего средневековья,
но необходимо отметить следующее.
Во-первых, это явно «возвратный» клад,
а не жертва на святилище. Во-вторых,
также, как и в средневековых кладах, почти все предметы вооружения без рукоятей. В-третьих, они были найдены через
триста лет после захоронения, но, как и
средневековые, имеют достаточно приличную сохранность для того, чтобы по94

сле незначительного ремонта быть снова
употребленными. О назначении этого
«арсенала», как оружия для набегов «Карачейской самяди», выше мне уже приходилось писать. Постоянные тренировки будущих и настоящих воинов были
делом обычным, есть приводимые для
селькупов данные Г.И. Пелих: «Его с малых лет учат стрелы отбивать. Сперва
тихонько пускают стрелы. Потом больше, больше. Когда он совершеннолетний
станет (15-16 лет), он уже полностью все
знает» [Пелих, 1981, с. 141].
Четвертую группу кладов, большинство из которых были тщательно запакованными и спрятанными комплексами,
можно без сомнения считать «возвратной», т.е. спрятанной в каких-то сложных обстоятельствах, но с намерением
впоследствии забрать. Об этом же свидетельствует и нахождение тех кладов, о
которых сохранились более или менее
достоверные данные, в местах отсутствия
памятников археологии. Там же, где памятники известны (клады Барсовой Горы
или Сайгатина), условия находки также
не противоречат возможности использования их в будущем: даже святилище могло рассматриваться, как надежное хранилище драгоценных предметов, с которого
взять их мог только хозяин.
Отметим далее, что дает нам изучение
кладов для понимания происходивших в
Западной Сибири, вернее в ее лесной (таежной) и – отчасти – лесотундровой полосе, процессов.
Первая группа «кладов». Освоение
бронзолитейного дела практически не
привело к изготовлению серии предметов
вооружения или орудий труда (во всяком
случае – массовому), сосредоточившись
почти целиком на культовых отливках.
О. Н. Корочкова и И.А. Спиридонов видят эту ситуацию следующим образом:
«Показательно, что и в конце бронзового
века в тайге (атлымская, барсовская, белоярская) из металла отливаются преимущественно мелкие изделия культового
назначения (подвески, антропоморфные
и орнитоморфные изображения), массивных предметов вооружения или орудий

труда крайне мало, а известные - импортного происхождения. Подобная картина подтверждает концепцию становления металлоносных культур, которые не
имеют перспектив для самостоятельного
развития в условиях главенства присваивающих форм хозяйства, при отсутствии
устойчивых связей и стимулов для реципрокного обмена. Отсутствие сырьевых
источников, несмотря на знакомство с новыми технологиями производства металлических предметов, обрекло таежные
районы, на определенную стагнацию и
положение маргинального северного соседа Западноазиатской (Евразийской) металлургической провинции. То есть мы
фиксируем, с одной стороны, важнейшую
инновацию в местных, таежных культурах
эпохи раннего железного века – освоение
бронзолитейного производства, с другой
– это пока никоим образом не сказывается на расширении возможностей местного населения в сфере хозяйственной или
социальной, оставаясь в рамках культовой практики. Но вот проходит какое-то
время и на рубеже эр появляются совершенно новые факторы, влияющие на развитие тех же местных культур [Корочкова, Спиридонов, 2015, с. 104-105; курсив
мой – Н.Ф.].
Вторая группа кладов говорит нам о
совершенно других инновационных процессах. «Однако, развивавшиеся на протяжении II тыс. до н.э. разнообразные контакты
подготовили почву для глубокой интеграции западносибирского таежного населения
в систему евразийских связей в раннем железном веке, когда Западная Сибирь станет
ключевым заказчиком и потребителем продукции металлообрабатывающих центров
Урала и Алтая» [там же, с. 105; курсив мой
– Н.Ф.]. Эти разнообразные контакты
привели в том числе и к появлению кладов второй группы. В них обращает внимание прежде всего наличие импортных
вещей, причем не только из регионов относительно близких - например, западносибирской лесостепи, но и достаточно
удаленных, показывающих расширение
культурного пространства, появление
новых контактов, в результате чего про-

исходит не только накопление импортных вещей, но и трансляция новых идей
в местную культуру, которая тем самым
демонстрирует готовность к таким глобальным изменениям. Более того, огромное количество импортов (только зеркал
и их обломков в слое таежных и лесотундровых памятников зафиксировано более 200, а привозных бус – более 300, не
говоря уж о медных/бронзовых котлах,
количество которых нам не известно, так
как большая часть их шла в переплавку),
говорит не о каком-то бесконтактном
обмене, но о целенаправленном формировании местного рынка, с учетом понимания местных, вдруг появившихся
потребностей. А наличие подражаний
импортным вещам свидетельствует о
трансляции инокультурных элементов в
местную среду, главным образом, в комплексы тех памятников, которые расположены «по одной реке», т.е. по Оби –
Иртышу. Отметим еще, что несмотря на
территориальную близость иткульского
металлургического очага, снабжавшего
в III - II вв. до н.э. бронзовым оружием
(наконечниками стрел) всю степь и лесостепь, бронзовых наконечников в кладах
второй группы очень мало, а иткульских
нет вообще.
Третья группа «кладов» демонстрирует, с одной стороны прекращение контактов по линии север-юг, так импорты
из сарматской (саргатской) и ближневосточной среды почти пропадают. Зато
появляется в большом количестве железное оружие. Собственное бронзовое оружие по-прежнему является своего рода
экзотикой, т.к. встречается в комплексах
III - VIII вв. н.э. в единичном числе. Зато
железное оружие дальнего боя (наконечники стрел) и ближнего (клинковое и наконечники копий), как уже упоминалось
выше, фиксируется в массе. Очевидно,
что в конце раннего железного века – начале раннего средневековья возникла необходимость в наличии и концентрации
этого большого количества оружия. Вероятно, это может быть свидетельством
достаточно резких изменений в «геополитической» обстановке, когда бывшие
95

до сих пор относительно мирные торговые связи оказались нарушенными и их
заменила нешуточная военная угроза
таежным обитателям. Об этом же может свидетельствовать очень малое количество предметов «дальнего» импорта в
этих «кладах», собственно, представленного несколькими экземплярами иранских бронзовых чаш (см., например,
чаша из васюганской коллекции). Необходимо отметить появление в составе
кладов начала I тыс. н.э. либо импортов
из Прикамья, либо местных изделий по
Прикамским образцам, что в отличии от
южного направления связей, приведших
к появлению кладов второй группы, говорит о появлении новых связей западного направления.
Ситуация с четвертой группой кладов,
вернее с направлением торговых связей,
приведших к их появлению, несколько
сложнее. Так, «купеческие» клады маркируют пути продвижения торговцев с
запада через Уральские горы на восток,
в Приобье по рекам Сыне и Северной
Сосьве. Множество кладов примерно с
таким же составом, в котором обязательно присутствуют 5-7 серебряных сосудов:
иранских, византийских, согдийских;
шейные серебряные витые гривны, а также монетное серебро, известны и в Предуралье, т.е. на территории современного Пермского края [Даркевич, 1976;
Белавин, 2000]. В то же время на территории республики Коми такие клады не
обнаружены, хотя характер наполнение
«булгарскими» серебряными украшениями погребальных комплексов XI – XIV
вв. практически не отличается от могильников того же Сургутского Приобья [Савельева, 1987].
Рассматривая направления торговых
связей, в результате которых в Западной
Сибири появились клады четвертой группы, нужно понимать, что любые торговые
пути – и древние, и средневековые – не
являются торным путем, по которому
движется постоянный поток купеческих
караванов («Шелковый путь как некая
«дорога», собственно, не был никакой
«дорогой», а представлял собой отрез96

ки маршрутов, ничем не обозначенную
тропу, пролегающую через громадные
просторы пустынь и горных массивов»
пишет в своей книге о Великом шелковом пути Валери Хансен) [Хансен. 2014, с.
19]. Эти пути, скорее, представляют собой
систему тайных дорог, троп, волоков, возможно, неких торговых или других мест
встреч. Тайных потому, что крайне выгодная торговля по схеме «серебро за меха»
(формулировка Б.И. Маршака) подразумевала острую конкурентную борьбу,
зафиксированную в письменных арабоязычных источниках в виде средневековых
«страшилок» про дикие края, где полгода
стоит ночь, где купец не видит тех, с кем
обменивается товаром, и даже не знает,
люди они или духи (подробно об этом см.
ниже). Ввоз различных товаров, наиболее
значимыми среди которых была серебряная посуда и украшения, показывает и
разные пути, по которым все это богатство шло на север Западной Сибири, и
разные источники поступления «восточного» серебра. Торговые операции охватили почти всю лесную и тундровую зоны
Западной Сибири, чему, по-видимому,
способствовало образование государства
Волжской Болгарии и ее ориентация на
исламский мир.
Отдельно в рамках четвертой группы
кладов, необходимо рассмотреть те из
них, которые условно названы «грабительскими захоронками»: два Лонготъеганских клада, клад с острова Новенький,
Тазовский клад. Их прятали в таких местах, где вряд ли вообще возможно расположение поселений или святилищ: на
болотистых пойменных островах (остров
Новенький на р. Обь), в предгорной тундре. Общим для их состава является обилие мелких украшений и принадлежностей костюма, в том числе и привозных,
отсутствие импортной посуды, иногда
(клад с острова Новенький) – нахождение разновременных вещей в одном
комплексе. Состав и места захоронения
кладов заставляют предположить, что
они являются результатом ограбления
кочевниками тундры кладбищ или святилищ, расположенных в северотаежной

зоне. По основному комплексу находок
все они датируются, как и вся четвертая
группа кладов, началом II тыс. н.э. По
нашим предположениям, подкрепленным анализом как памятников археологии, так и многочисленных косвенных
данных, в это время тундровое население
окончательно перешло к оленеводству
кочевого типа [Гусев, Плеханов, Федорова, 2016, с. 228-239]. Е.В. Перевалова так
комментирует эту ситуацию угорско-самодийского противостояния»: «У тех и
других главной функцией вождя оказывается война и защита городков (у угров)

и кочевий (у ненцев)…В традициях лидерства уграм более свойственна элитарность, ненцам – эгалитарность, уграм
–устойчивость, ненцам – мобильность,
обеспечивающая быстрое выдвижение
вождей-воинов в условиях военного конфликта – тем самым мобильность кочевников включает и механизм мобилизации власти» [Перевалова, 2017, с. 23]. Эта
мобильность включала в себя и грабеж
могильников оседлого (угорского) населения, что выразилось в появлении кладов-захоронок по границе лесотундры и
южной тундры.

97

ГЛАВА IV.
Торговые пути в раннем железном веке
и средневековье
Динамика культуры, ее развитие происходит через расширение пространства
ее ойкумены, взаимодействие с другими
культурами и народами. Взгляд на мир,
как «собрание общностей, очень тесно связанных и активно контактирующих между собой в сфере экономики, идеологии и
во многих других отношениях» [Козырева, 2011, с. 3-29], представляется наиболее
верным. Активные контакты различных
по своему развитию и географическому
положению культур происходят благодаря действию многих факторов: миграций,
взаимообмену с соседними культурами,
и – не в последнюю очередь - благодаря
функционированию торговых путей, которые, пожалуй, в наибольшей степени
способствовали расширению пространства культур как в географическом смысле, так и – в большей степени – в культурном.
Торговые пути Евразийского континента исследовались с различных точек зрения и с различной степенью подробности.
Лучше всего изучены такие магистрали
древности и средневековья, как Великий
шелковый путь; Волжский путь, который
называют еще «меховым»; путь «из варяг
в греки». Специальные исследования проводились в 1989 – 1991 гг. вдоль торгового
пути из Булгара в Киев [Путь из Булгара в
Киев, 1992, 133 с.].
Необходимо отметить три основные
области взаимодействия культур в результате становления и расширения
торговых связей. Во-первых, насыщение
пространства культур-участников импортными товарами и их распределение. Во-вторых, сближение различных
культур, появление новаций в их экономическом развитии. В-третьих – то, что
можно назвать «импортом идей», то есть
расширение мировоззрения носителей
культур, появление у них новых технологий, знаний, и даже сюжетов в изобразительном искусстве.
98

Торговые пути
в раннем железном веке
Можно предположить, что обмен у населения севера Западной Сибири с районами горного Урала существовал с глубокой древности. Так, например, сначала
этому способствовала бедность хорошим
каменным сырьем, впоследствии отсутствие собственных медных месторождений, что могло вызвать потребность
доставки медных сплавов для становящегося бронзолитейного дела путем обмена
с Алтайскими или Горноуральскими центрами. Но следы этого обмена фактически не прослеживаются, во всяком случае,
они не привели к каким-то кардинальным
переменам в местных культурах эпох камня – начала раннего железного века.
Совершенно другая картина наблюдается к концу I тыс. до н.э., что можно видеть по составу находок в кладах и других
памятниках. Это появление предметов
импорта, в том числе дальнего, новые
идеи в местном изобразительном творчестве, возникновение статусного искусства,
как маркера фиксации новых общественных отношений и так далее. Выше, при
рассмотрении состава кладов этого времени автор уже упоминал об этих явлениях. Были отмечены также те направления
возможных связей, которые зафиксированы по принадлежности вещей дальнего и
не очень дальнего импорта (см. главы 2 и
3). Эта ситуация подробно была проанализирована нами в публикации Горнокнязевского клада [Федорова, Гусев, Подосенова, 2016, с. 54-58]. Очевидно – судя по
вещам, составляющим эти клады, и встреченным также в других комплексах, север
Западной Сибири так или иначе участвовал в международной торговле по Великому Шелковому пути, причем не только
через своих лесостепных соседей – населения саргатской археологической общ-

ности [Культура зауральских скотоводов,
1997, с. 149], но и вполне самостоятельно.
В том же Истяцком кладе, как уже упоминалось, обнаружены два конических
железных шлема с инкрустацией золота на одном и позолотой всего шлема на
втором. Находка единичная, уникальная в
своем роде, но необходимо отметить, что
эти шлемы вызвали своего рода отклик в
местном искусстве, а именно: на двух бляхах Истяцкого клада изображены всадники в конических шлемах [Чернецов,
1953, с. 167], при том, что ранее изображений всадников, тем более в шлемах на
местных вещах неизвестно. Изображения
конических шлемов в конце раннего железного века появляются на изделиях из
других комплексов: гравировках, бронзовых антропоморфных отливках и моделях (см. например: [Федорова, 2014 а, рис.
1, 11; рис. 2, 2, 4]). Можно предполагать,
что понятие о шлемах, как престижных,
дорогих вещах с этого времени вошло в
местную культуру, что говорит об импорте не только вещей, но и идей, о чем писал
В.Г. Луконин [Луконин, 1987, с. 103].
Подводя итог краткому анализу возникших ко времени «рубежа эр» торговых и культурных связей, отмечу, что на
этом первом этапе связи развивались в
меридиональном направлении с севера
на юг, юго-восток и юго-запад. Номенклатура товаров была не слишком разнообразна, включала бронзовые зеркала и
бляхи, бусы, медные/бронзовые котлы,
реже – серебряные медальоны, вырезанные из блюд или чаш ближневосточного
происхождения. Что шло в обмен, сказать
трудно, вероятнее всего, на этом первом
этапе это были в основном меха.

Средневековье: перемены
В Средневековье картина меняется, как
в направлении связей, так и количестве, и
качестве импортных изделий, завозимых
в наш регион. С раннего средневековья до
конца I – начала II тыс. н.э. можно отметить некий перерыв или почти перерыв в
поступлении импорта на север Западной
Сибири. Те вещи, которые датированы

VI - VIII вв. н.э. (см. выше в главе об импортных вещах) не меняют общей картины, т.к. являются достаточно редкими,
во-первых, во-вторых, то, каким образом
они попали в регион, также не вполне
ясно. По-прежнему, хотя и в сравнительно небольшом количестве завозятся бусы
[Зыков, Федорова, 2001, с. 113-114], бронзовые котлы [там же, с. 114]. Немногочисленны круглые бронзовые бляхи и прикамские шумящие подвески [Чемякин,
Карачаров, 1999, с.50]. К концу I тыс. н.э.
налицо временное нарушение торговых
путей, сообщение по которым возобновилось в самом конце I - начале II тыс. н.э.,
когда импорт становится массовым, контакты постоянными, хотя и приобретают
другое направление.
Импортные товары в пространстве
культур-участников торговых операций
этого времени обычно рассматриваются
по двум категориям: массовый импорт и
завоз драгоценных предметов. Пожалуй,
наиболее подробно они проанализированы В.П. Даркевичем в его монографии
«Художественный металл Востока» и
других работах. В.П.Даркевич описывает
различные категории импортных вещей,
четко разделяя так называемый массовый
импорт и импорт предметов роскоши.
Первая категория, по его мнению, наиболее важна для изучения экономических
связей. Вторая свидетельствует об установлении международных контактов, являясь, в том числе, посольскими дарами
[Даркевич, 1976, с. 143].
Рассматривая клады Восточной Европы
и Предуралья, В.П. Даркевич приходит к
важному выводу в контексте рассмотрения следующей области взаимодействия
культур на торговых путях, а именно,
появления новшеств в экономике культур-участников. Он отмечает, что клады
импортной утвари, в основном, «сосредоточены у торгово-ремесленных поселений
в районах волоков, где местное население
извлекало доход из перевозки грузов»
[там же, с. 153].
О своеобразном «импорте идей» пишет В.Г. Луконин: по торговым путям
«путешествовали ученые и пророки, пи99

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

сатели и воины, …шел обмен не только
(быть может даже не столько) товаров. Но
и идей» [Луконин, 1987, с. 103]. К такому
же выводу приходит, анализируя деятельность торговой фактории в средневековой Кафе в XIII – XIV вв., А.Г. Еманов:
«В любом случае, деятельность торговых
людей – из «греков» ли, или из «варягов»
- была служением некоему общему идеалу, содействием процветанию. С ними
по тем же путям распространялись новые
знания, достижения в технике и культуре» [Еманов, 1995, с. 64].
Но все упомянутое выше относится к
функционалу торговых путей, связывающих либо центры древних и средневековых цивилизаций Европы и Азии (Великий шелковый путь), либо государства и
народы Восточной Европы и европейского северо-запада, с Ближним Востоком и
Причерноморьем (Путь «из варяг в греки», Великий волжский путь). Изучение
торговых путей северного вектора до настоящего времени проходило либо под
рубрикой фантазийных путешествий «к
морю мраков», либо, в лучшем случае
- как некое ответвление торговых путей
из стран Востока в Восточную Европу и
в Предуралье. «Купцы чулыманские, т.е.
камские в XII – XIV вв. ведут активную
торговлю не только с Поволжьем, но и со
«Странами Севера», Зауральем…» [Белавин, 2000, с. 7] – именно так, в самом
общем смысле. Пресловутым «странам
Севера» отказано в культурной самостоятельности, они рассматриваются лишь
как безликий источник драгоценных мехов. «Средневековое общество, во многом
благодаря тем самым «варягам», проложившим путь в «греки» (курсив мой – Н.Ф.) открыло исключительную ценность мехов и
придало им возможность символически
выражать особое благородство, отмечать
военную доблесть и вообще принадлежность к той или иной элитарной группе,
разработав этикетные принципы использования мехов в одеяниях, в тогдашней
моде вообще, в аристократической эмблематике и геральдике» [Еманов, 1995, с.
20]. В научной и популярной литературе
тиражируются пассажи о так называемой
100

«немой торговле», о которой пишут арабоязычные писатели: «Со слов очевидцев
арабские географы детально рассказали о
стране «дикого народа Йура», о «немой»
торговле с ее обитателями..» [Даркевич,
1976 а, с. 78].

Средневековые письменные
источники о северной торговле
В письменных источниках средневековья, тема северных народов и, главным
образом – торговли с ними, а также путешествий к сказочным людям севера,
затрагивается достаточно часто. Это русские летописи, сочинения арабоязычных
писателей, викингские саги. Но во всех
этих источниках мы опять же сталкиваемся с представлением о народах севера, в том числе западносибирского, как
с дикими людьми, контакты с которыми
локализуются в сфере типичных средневековых «страшилок», или малодостоверных описаниях, особенно в том, что
касается торговых контактов. Пожалуй,
наиболее реалистичны русские летописи, но и их «дешифровка» вызывает затруднения. Позволю себе привести некоторый краткий анализ этих источников.
Оговорюсь сразу: локализация народов,
которые упоминаются в этих источниках,
очень сложна, и я не буду даже пытаться
с ней разобраться с точностью. Мне кажется вообще проблематичной точная
локализация географических названий, о
которых сообщают средневековые источники, свидетельством тому многолетняя,
и до сих пор незавершенная полемика по
поводу местонахождения Югры русских
летописей, Вису и Йуры арабоязычных
географов, Бьярмаланда древнеисландских саг. Главные трудности заключаются в необходимости учитывать и совмещать: а) средневековый менталитет, для
которого естественно сведение в одну
картину книжных стереотипов, религиозно-мифологических сюжетов и реальных свидетельств вкупе с представлениями о пространстве ойкумены и времени,
потребном для достижения ее крайних
точек; б) археологические данные, под-

тверждающие или опровергающие ту
или иную гипотезу; наконец, в) практику
наименования «новооткрытых» стран по
имени уже известному – так было с названием Сибирь, когда продвигающиеся все
далее к востоку русские отряды все далее
отодвигали ее (Сибири) пределы, вплоть
до побережья Тихого океана. Примем за
гипотезу, что Югра располагалась на северо-востоке Европы и, с продвижением
новгородских дружин на восток, возможно, стала захватывать и часть севера Западной Сибири. Тем более, что новгородцы преследовали свои цели, не имеющие
ничего общего с попыткой нарисовать этническую карту региона.

Новгородцы и Югра
Первое летописное свидетельство о
Югре – знаменитый рассказ новгородца Гюряты Роговича, который был услышан летописцем в Ладоге и помещен
в «Повести временных лет» под 1096 г.
А.А.Шахматов доказывал в свое время,
что этот фрагмент – вставка в текст летописи из второй редакции «Повести»,
составленной около 1117 г. [Шахматов,
1940, с. 25-26]. М.Х Алешковский датировал его 1119 годом [Алешковский, 1971,
с. 12]. Сюжет рассказа общеизвестен,
он неоднократно цитировался, поэтому
повторять его полностью нет никакого
смысла, но вот на что хотелось бы обратить внимание. Отрок Гюряты был послан им в Печору, «к людям, дающим
дань Новгороду». Я не думаю, что речь
здесь идет о регулярных даннических
отношениях, скорее о каких-то эпизодических успехах новгородских военных
экспедиций и о сделанных им местными
вождями подарках. После посещения Печоры отрок отправился «во Югру; Югра
же людье есть язык нем и соседят с Самоядью на полуночных странах», и далее –
«Югра же сказала отроку моему..». [ПСРЛ,
с. 107, курсив мой – Н.Ф.] Из этого отрывка, на мой взгляд, следует, что, во-первых,
Югра и Самоядь соседят друг с другом
«на полуночных странах» (на севере), то
есть, именно соседят, живут рядом, здесь

нет упоминания о том, что Самоядь расположена к северу от Югры, как это часто
понимается; во-вторых, что, хотя у Югры
«язык нем», то есть непонятен, отрок все
же его понимал, что, впрочем, следует и
из дальнейшего текста, излагающего историю про «чудо», рассказанную Югрой.
В-третьих, довольно интересна попытка
летописца объяснить местонахождение
Югры через упоминание Самояди – как,
если бы ее (Самояди) местонахождение
было уже известно.
Следующее известие о Югре и Самояди помещено под 1114 годом: «И еще
мужи старии ходили за Югру и за Самоядь, яко видивше сами на полунощных
странах…» [ПСРЛ, т.П, с.5], за этим следует совершенно сказочный сюжет про тучу
из которой падали белки и олени. «Сему
же ми есть послух посадник Павел ладожскый и все ладожане» [там же], . Никакой
новой информации о Югре этот отрывок
не содержит, записан, как и первый, в Ладоге. Отмечу, что все эти – наиболее ранние сведения русских летописей, записаны в Ладоге.
Следующая информация, в которой
упоминается Югра, содержится в 1-ой
Новгородской летописи под 1187 годом:
«В то же лето избиени быша Печерские
данники и Югорские в Печоре, а друзии
за Волоком, и паде голов о сте кеметьства»
[цит, по: Дмитриев, 1833, с. 49-50]. Из текста следует, что в неудачном походе за «данью» принимал участие отряд, в котором
было более 100 воинов, так как только сто
воинов были потеряны убитыми, причем,
не сообщается, что они дошли до Югры.
Под 1193 годом записано в той же 1-й
Новгородской летописи наиболее полное описание события, произошедшего с новгородским отрядом в Югре. Это
знаменитый (по частоте упоминания, не
по результатам) поход воеводы Ядрея с
ратью. Кратко сюжет следующий: воевода Ядрей с ратью взял один из городов в
Югре и приступил к другому, Югра же,
пообещав дань серебром и соболями,
вместо этого собрала войско и с помощью
новгородца же, некоего Савки, заманила
воеводу и его лучших людей в город и по101

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

рубила их всех. Причем Савка требовал
у князя югорского, чтобы он не оставил
в живых некоего Якова Прокшинича, который в противном случае мог привести
новую рать из Новгорода в Югру и отомстить за погибших. Оставшиеся 80 человек с великими трудностями «чрез всю
зиму» добрались до Новгорода, где убили
трех человек, за то, что они «совет державше с Югрою» [там же, с. 51]. В этом отрывке содержится несколько фактов, важных
для дальнейшего понимания обстановки:
во-первых, новгородцы, несмотря на упоминание даннических отношений, ходят
в Югру с немалой ратью: около ста человек были убиты, как минимум 80 добрались до Новгорода; во-вторых, упоминается, что Югра откупалась от новгородцев
соболями и серебром – по-видимому, изделиями из серебра и явно не югорского
происхождения, так как никакого серебра
в этих местах не добывали. В-третьих, выясняется, что с Югрой контактировали не
только официальные новгородские рати,
но еще какие-то люди (Савка и убитые в
Новгороде), явно не хотевшие конкуренции даже со стороны своих «братьев».
В ХIII веке не отмечено ни одного предприятия новгородцев в Югре – очевидно,
им было не до того, но в первой половине ХIV опять упоминаются два неудачных
похода под 1323 г. и 1329 г., причем оба
раза новгородцев «избиша» устюжане.
Собственно говоря, до 1364 года в летописях нет упоминаний об удачах новгородцев в подобных экспедициях. Это, на
мой взгляд, говорит, во-первых, о том, что
Югра никак не была включена в ХI-ХII вв.
в сферу влияния Новгорода, и тем более,
не платила регулярной дани; во-вторых,
что походы по суше, через огромные пространства, населенные отнюдь не дружественными Новгороду обитателями, были
крайне опасным и далеко не всегда прибыльным предприятием. Об этом же пишет в своей книге, посвященной торговле
Новгорода в XI - XIV вв. А.Л. Хорошкевич:
«Сравнительно небольшое количество
соболя в новгородском экспорте… также
свидетельствует о слабости новгородских
связей с Печорой, поскольку соболь на
102

территории Европейской части России
водился в то время преимущественно в
районе Печоры» [Хорошкевич, 1963, с.
51]. Последний – и опять неудачный поход новгородцев в Югру – состоялся в 1446
г. [Шашков, 2000, с. 50]. После чего весь XV
в. шло постепенное покорение югорских
земель Московским княжеством, в результате чего к началу XVI в. земли Северного
Приуралья (и Зауралья) не только фактически, но и юридически окзались включенными в состав Русского государства
[там же, с. 53].
Итак, судя по летописным источникам,
можно зафиксировать явное стремление
новгородцев, впоследствии – русских дружин в северные земли Приуралья и Зауралья. Их привлекали товары, в которых
нуждались новгородские купцы-международники, и которые можно было добыть
только на севере. Но как именно происходили контакты новгородцев с народами
севера Восточной Европы и Западной Сибири, а также – насколько частыми и активными эти контакты были, рассмотрим
далее, при анализе зафиксированных торговых путей. Выше, в главе об импортах,
новгородские изделия не упоминались по
одной простой причине – их, практически,
в Западной Сибири не зафиксировано.

Йура и Вису восточных
(арабоязычных) источников
Тема северной торговли занимает немалое место в известиях арабоязычных
писателей о Восточной Европе, начиная
с X века (Ахмад ибн-Фадлан), а, возможно, и раньше [Заходер, 1967, с. 59]. В них
же содержатся и первые описания так называемой немой торговли, при которой
обменивавшиеся товаром стороны не видят друг друга. Эти описания связаны со
странами, которые называются «Вису» и
«Йура». Повторяю, я не собираюсь вступать в полемику по поводу локализации
этих географических понятий, отмечу
лишь, что Йуру часто отождествляют с
Югрой русских летописей [Путешествие
Абу Хамида ал-Гарнати, 1974, комментарий, с. 101-105]. Принимаю как вполне

вероятную гипотезу локализацию Вису
где-то в районе верхнего Прикамья, Йуры –
к северу от него, а, возможно, и к северо-востоку. Итак, ибн-Фадлан упоминает,
что из страны Вису «привозят соболей и
черных лисиц» [Ковалевский, 1956, с. 138].
Более северные народы ему неизвестны,
в его описании к северу от Вису обитают
сказочные Йаджудж и Маджудж, запертые там Александром Македонским [там
же, с. 138-139] – в общем, довольно типичный сюжет для средневековых книжников как Востока, так и Запада (они же
Гоги и Магоги из колена Иафетова русского летописца). Более реальные черты
эти описания приобретают с XII века. Так,
ал-Марвази в своем компилятивном труде «Умственные свойства животных», составленном около 1120-1121 гг. [Заходер,
1996, с. 327], пишет: «На расстоянии пути
в двадцать дней от них (булгар – Н.Ф) по
направлению к полюсу страна, называемая ису, а за ней люди, зовут их йура» [Заходер, 1967, с. 61]. Ему вторит ал-Гарнати:
«а за Вису на море Мраков есть область,
известная под названием Йура» [Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати, 1974, с. 32].
Он же описывает многоступенчатую торговлю с народами севера: «…мечи привозят из стран ислама…, затем булгарцы
везут их в Вису…, затем жители Вису везут их в Йуру…» [там же, с. 34]. И, наконец,
пассаж о «немой» торговле из рассказов
знаменитого путешественника XIV века
ибн-Баттуты, объехавшего все мусульманские страны, но, бесспорно, писавшего
о дальних северных краях не по личным
впечатлениям: «…путешественники останавливаются в стране Мрака, выкладывают привезенные товары и уходят на место
своей стоянки. На другое утро они возвращаются туда, где оставили товары, и находят там для обмена соболей, белок и горностаев. Если торговец доволен меной, то
берет ее тотчас с собой, в противном случае оставляет ее на месте, вместе со своим товаром. На следующий день жители
делают прибавку к мехам, и купцы берут
их, оставляя взамен свои товары. Таким
образом происходит их купля и продажа.
Те, которые там бывают, не знают, с кем

они ведут торговлю – с людьми или с духами; они никого не видят в лицо…» [цит.
по История Ханты-мансийского округа,
1999, с. 18].
Сама по себе постановка вопроса о такой организации торговли вызывает сильные сомнения, особенно учитывая обильный импорт восточных драгоценных
товаров, в том числе посуды, которая, как
упоминалось выше, никак не могла быть
предметом массового импорта, но, скорее всего, служила дарами или товарами,
предназначенными для формирующейся
верхушки местного общества. Последнее
неоднократно подчеркивалось выше при
анализе импортов, статусных предметов
и т.д., особенно импортов из Восточной
Европы с явными следами учета интересов заказчиков, зафиксированных в
изобразительной манере целой группы
серебряной посуды. Об этом же пишет
и Б.И. Маршак: «Немая торговля» (термин, который, к сожалению, прижился в
литературе – Н.Ф.) была лишь бродячим
фольклорным мотивом, тогда как контакты продавцов и покупателей были более
тесными» [Маршак, 2006, с. 72-82].
Статьи ввоза товаров на север и вывоза
их оттуда отражены в источниках неравномерно, что можно понять: пишущих
о северной торговле авторов в первую
очередь интересовала северная экзотика, купцы же, которые могли бы остановиться на этом подробнее, не оставили
документов и мемуаров, а из их рассказов
заимствовалось то, что могло заинтересовать средневекового читателя. Из статей
вывоза упоминаются главным образом
меха, возможно, они и были главным торговым эквивалентом. В некоторых источниках фигурирует еще «слоновая кость» –
вероятно, мамонтовые бивни и моржовые клыки, ал-Гарнати упоминает еще невольников и невольниц.
Подводя итог рассмотрению сведений
арабоязычных авторов о торговле с северными народами и археологических свидетельств о ней, можно констатировать, что,
начиная с IX и по ХIV век, это направление торговых связей процветало, что не
дает возможности отнестись с доверием
103

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

к рассказам о «немой», то есть бесконтактной торговле, которые, по-видимому,
включались во многие сочинения как с
целью придания им занимательности для
средневекового читателя, так и для отпугивания возможных конкурентов.

Викинги в Биармии
Приведу еще одно свидетельство из уже
упоминавшегося сочинения ал-Марвази,
единственное, которое никак не тиражировалось другими авторами. «За страной
йура (находятся) береговые люди, они
плавают в море без нужды и цели, а лишь
для прославления самих себя, что вот мол
они достигли такого-то и такого-то места. Они – люди, находящиеся на крайней
степени глупости и невежественности:
вот едут они на кораблях по морю, и вот
встретились два корабля, привязывают
их оба моряки один к другому, обнажают
мечи и сражаются; кто остался победителем, тому и владеть обоими кораблями.
Далее находится Черная земля, а в море
водится рыба, клыки которой употребляются на разного рода поделки: ручки для
кинжалов и т.д.» [Заходер, 1996, с. 297].
Пассаж этот никак не комментируется,
Б.Н. Заходер отмечает лишь, что, хотя
текст ал-Марвази представляет собой сокращенную параллельную передачу тех
же сообщений, которые встречаются у
Ибн Русте и Гардизи, «оригинальный и
в значительной части уникальный характер носит у Марвази описание народов
иса-йура» [там же, с. 327]. Рассказ выглядит довольно странно в контексте описаний торговых успехов арабоязычных
купцов и виденных ими далеких земель.
А полное неприятие автором этих самых
людей «плавающих без нужды и цели»
при заметном реализме отрывка, вызывает в памяти еще один отрывок, а именно, впечатления Ибрагима ал-Таруши
из Кордовы от его посещения ярмарки в
Хедебю (современная Дания) и, в частности, пения местного населения: «Никогда
не слышал столь гнусного пения, их глотки исторгают вой, подобный собачьему,
только еще более дикий». Интересно, что
104

даже фантастические Йаджуджи и Маджуджи, запертые на севере Александром
Македонским, не вызывали у арабоязычных авторов такого резко отрицательного
отношения. Может быть дело в том, что
в данном случае ал-Марвази описывает
людей для него вполне реальных? В таком
случае, кажется вполне возможным, что
он имеет в виду скандинавских мореходов,
совершавших, скорее всего, гораздо более
разнообразные по направлению и дальности походы, чем это до сих пор представляется. «Достоверно известно, что
около 970 г. норвежский конунг Харальд
Серая Шкура приплыл к устью Сев. Двины» [Глазырина, 1996, с. 41], а последний
поход викингов на восток (или северо-восток), в Бьярмаланд относится к 1222 году»
[там же, с. 38], т.е. ал-Марвази, писавший
свое сочинение в ХП веке, вполне мог
слышать о них. Тем более, что имеются
свидетельства посещений скандинавскими купцами ярмарок Биляра и Болгара.
Скандинавские вещи в стиле Борре, обнаруженные на памятниках Предуралья
[Белавин, 2000, с. 154], по мнению некоторых исследователей, попали туда через
Волжскую Болгарию [Иванов, 1998, с. 139].
«Плавающими в море без нужды и
цели» вероятно, могли быть и северорусские (новгородцы-ладожане) мореходы,
хотя в письменных источниках этого времени морские экспедиции Новгорода Великого не упоминаются. Исследователи
северорусского судостроения отмечают
два периода новгородской активности в
судостроении: X – XI вв. и XIII – XIV вв.
«Хронологически раннему периоду соответствует время интенсивных контактов
со Скандинавией и, вероятно, миграцией
населения, а позднему – экономический
расцвет Новгородской республики и связанные с ним активизация торговли (в
том числе и международной), а также освоение и колонизация обширных северных территорий.» [Дубровин, Окороков,
Старков, Черносвитов, 2001, с. 158].
Мне кажется вполне правомерным обратиться к сюжетам викингских саг, в которых упоминаются плавания в Бьярмаланд или Биармию. Локализация этого

географического понятия относится также к числу спорных. Если кратко и упрощенно суммировать существующие по
этому поводу точки зрения, то можно сказать, что большинство ученых придерживается одной из двух: первые локализуют
Бьярмаланд на территории Кольского полуострова, вторые – на Сев. Двине. Я уже
неоднократно отмечала, что считаю для
себя бессмысленным вступать в полемику
по этому вопросу, мне более всего импонирует высказывание Г.В. Глазыриной:
«Возможно название «Бьярмаланд» передавало представления о пределах населенной земли – крайняя земля, находящаяся
на границе с миром легендарным. Не случайно именно так и описывает этот регион автор одного из географических трактатов – Гриплы: «От Бьярмаланда лежит
незаселенная земля»». [Глазырина, 1996,
с. 43]. Более того, можно считать вероятным, что за почти триста лет плавания в
Бьярмаланд, границы этой «крайней земли» должны были изменяться, сдвигаясь в
сторону неведомых земель, то есть, к востоку или северо-востоку. Собственно, так
же считает и цитируемая мной Г.В. Глазырина, с той разницей, что она полагает
этот сдвиг от Кольского полуострова до
Сев. Двины [там же, с.40-41], а я осмеливаюсь предположить, что скандинавские
мореплаватели могли проникать и много
восточнее, тем более, что теплый климат
в конце I – начале II тыс. явно благоприятствовал путешествиям по северному морскому пути.
Пожалуй, наиболее подробный рассказ
о путешествии в Бьярмаланд содержится
в сочинении Снорри Стурлусона «Круг
Земной». Если очень кратко пересказать
этот сюжет, то он в следующем. Конунг
Олав посылает своих людей – Карли и его
брата Гуннстейна в торговую экспедицию
в Бьярмаланд, они вступают «в товарищество», каждый (конунг и братья) владеет
половиной имущества и соответственно
половиной прибыли. Снаряжается торговый корабль, на котором около двух с половиной десятков людей. О готовящейся
экспедиции узнает некий Торир Собака,
владеющий большим боевым кораблем.

Он напрашивается в компаньоны к братьям, причем спускает свой боевой корабль
и берет, соответственно, около восьми десятков человек. В Бьярмаланде они сначала торгуют, очень удачно приобретая
«огромное богатство», состоящее из мехов белки, бобра и соболя. После окончания торгов, скандинавы грабят святилище
местного божества, забирая себе серебряную посуду, монеты и украшения. Нет
смысла приводить здесь весь сюжет, хотя
он крайне интересен и даже поучителен
для историка. Для нашей темы важны
несколько моментов. Во-первых, упоминается, что «когда они приплыли в Бьярмаланд, то остановились они в торговом
месте» [цит. по: Глазырина, 1996, с. 204].
Во-вторых, «когда закончилась торговля…Было объявлено, что мир с местными
жителями окончился» [там же], . То есть,
исходя из текста, можно предположить
наличие неких торговых центров, своего
рода международных ярмарок. Подобные ярмарки хорошо известны и изучены на северо-западе Европы, были они и
в Волжской Болгарии, в Биляре и Булгаре, где скандинавские торговцы бывали.
Представляется совершенно очевидным,
что места торжищ должны были быть
всюду, где подобная торговля велась, в
том числе и на северо-востоке Европы, а
также и в Зауралье – именно торжища, а
не места складывания под деревья дорогих товаров, без гарантии, что они могут
попасть к тем, кому были предназначены.
Об этом недвусмысленно свидетельствуют, в том числе, и находки типично западносибирских статусных предметов на
линии торговых путей, вплоть до севера
Европы.
Проводником в пути на святилище,
которое викинги ограбили, выступает
Торир Собака, он же рассказывает о том,
каким образом здесь сокровища попадают на святилище, знает, что там можно взять, как это святилище охраняется,
как сбить со следа погоню и так далее.
Вероятнее всего, Торир Собака раньше уже бывал в Бьярмаланде, хотя и не
афиширует это – иначе трудно представить, откуда у него столь точные позна105

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

ния в местной религиозной практике и
некоторых обычаях. Надо отметить, что
вообще походы в Бьярмаланд были для
викингов делом, которое могло прославить на всю жизнь, поэтому чаще всего
их не только не скрывали, но и весьма
ими гордились. Создается ситуация, напоминающая новгородскую: были официальные рати, ходившие в Югру, и об
этом рассказывали летописи, как о значительных деяниях, и были некие люди,
ведущие свои дела с Югрой скрытно, но
о них мы узнаем только случайно в контексте сообщений о тех же официальных
походах. Последнее, что мне хотелось бы
отметить в сюжете про посещение Бьярмаланда братьями Карли и Гуннстейном
и Ториром Собакой, это описание их
кораблей. Кораблей было два, один из
которых торговое судно, очевидно, типа
кнорра, со сравнительно небольшим количеством гребцов, и большой боевой
корабль, команда которого могла насчитывать до 60 – 80 гребцов. И те, и другие
типы кораблей были приспособлены
для плавания и под парусом, могли как
пересекать значительные пространства
в открытом море, так и идти вдоль берегов и заходить далеко в сравнительно
мелкие реки и приставать, практически,
к любому берегу. Мореходные качества
кораблей викингов не нуждаются в дополнительных доказательствах – свидетельством тому их замечательные географические открытия: от Исландии до
Америки. То есть, физическая возможность совершать далекие плавания вдоль
берегов северо-восточной Европы и даже
Западной Сибири у них была, а следы
этих плаваний, к сожалению, очень немногочисленные, рассмотрены выше в
главе об импортах.

Торговые пути средневековья
Торговые пути средневековья, которые
можно обобщенно назвать «Северным
широтным ходом», и которые необходимо
рассматривать как сложную систему коммуникаций, проходивших по северу Европы
и Предуралью в Западную Сибирь, привели
106

в результате своего функционирования к
выходу этих районов на просторы средневекового Евразийского мира. Они пока
еще не рассматривались в целом, как некое
глобальное явление, под которым понимается наличие и действие системы широких
зонных коммуникаций, включающих в
себя сухопутные и водные пути, ответвления от основных магистралей, точки «перевала» товаров, а также ярмарки или «торговые места» [Белавин, Крыласова, 2008, с.
498-509]. Более того, многие исследователи
называют их «Волго-Камским речным путем» с упором на направление этого пути
с запада на восток, и даже на юго-восток севера Западной Сибири: «С Камы в Сибирь
можно было также попасть по Чусовой и
Сылве через волок на Уфу и далее степью –
на Тобол и Туру» [Шашков, 2005, с. 48]. Северным путям, особенно с северо-востока
на запад и обратно – на северо-восток, явно
отказано в существовании.
Территория действия отрезка Северного широтного хода, который будет рассмотрен далее, включает север Западной
Сибири на востоке и северо-восток Европы на западе, с ответвлениями в Предуралье. Именно там наиболее ярко обозначаются связи с Зауральем, именно там
наличествуют археологические памятники, которые ныне трактуются как торговые фактории [Белавин, Крыласова, 2008,
с. 498-509], именно там обнаружены многочисленные клады, по-видимому, имеющие непосредственную связь с торговыми
операциями. Хронологические рамки
– начало – середина II тыс. н.э., период,
являющийся временем окончательного
оформления и активного функционирования Северного широтного хода.
До сих пор восточная часть северных
торговых путей изучалась и описывалась
практически исключительно в контексте
новгородской экспансии: «Именно новгородцы проложили первые пути на Урал и
далее в Сибирь» [История Ямала, т, 1, кн,
2, 2010, с. 29] (курсив мой – Н.Ф.). Априори
предполагается, что те, к кому новгородцы эти пути «проложили» являлись лишь
«принимающей стороной», от которой
в принципе ничего не зависело. И даже:

«Московское
княжество…унаследовало
и колонизационный порыв Новгорода
на северо-восток, и ту коммуникационную инфраструктуру, которая была создана новгородцами во второй половине XV века
и обеспечивала продвижение славян за Урал и
мобилизацию пушных ресурсов «полуночных
стран» [там же, курсив мой – Н.Ф.]. Здесь
срабатывает устоявшийся стереотип: русские «открыли» север Западной Сибири
«цивилизованному миру». Хотя, как будет
показано ниже, пути по северу Европы в
Западную Сибирь (или из Западной Сибири в Европу), сформировались задолго
до XV века, и не были проложены новгородцами, но активно ими – как, впрочем, и
другими – викингами, позже - поморами
использовались.
Выше я рассматривала три группы
письменных источников, из которых
можно при пристальном рассмотрении
вычленить сведения о том, как происходило «освоение», а вернее, использование
северных торговых путей. Представляется
необходимым еще раз остановиться на некоторых фактах, оставшихся не замеченными современными исследователями.
Во-первых, отчетливо прослеживается
использование как сухопутных, так и морских путей в рамках Северного широтного хода. Морем путешествовали викинги в
легендарную страну Биармию. Позже таким же образом двигались поморы и некоторые западноевропейские мореплаватели [Очерки истории Югры, 2000, с. 99].
Новгородские дружины использовали сухопутные пути по северу, о чем повествуют русские летописи.
Во-вторых, в источниках упоминаются
специальные торговые места (торжища,
ярмарки), где встречались представители различных «торгующих сторон», и где
действовали определенные законы, запрещающие, например, всякую военную
активность. Представляется совершенно
очевидным, что подобные места торжищ
должны были быть всюду, где подобная
торговля велась, в том числе и на северо-востоке Европы, а также и в Зауралье.
В-третьих, в сведениях русских летописей и скандинавских саг биармийско-

го цикла четко фиксируются две группы
людей, активно осваивающих северные
богатства: «официальные» дружины (например, дружина новгородского воеводы
Ядрея, ходившего в Югру с дружиной в
1193 г. или посланцы конунга Олава братья Карли и Гунстейн); и «неофициальные» лица, по-видимому, давно и успешно проводившие свои операции в этих
странах. Так, в сюжете о походе воеводы
Ядрея упоминаются некто Савка и его товарищи, действующие в союзе с Югрой
против дружины новгородцев [Дмитриев,
1893, с. 49-50], а в саге о походе в Биармию
братьев Карли и Гунстейна возникает некто Торир Собака, прекрасно ориентирующийся в реалиях местных (биармийских) культов, расположении святилищ
и в том, как их можно разграбить после
окончания торговли и мира [Глазырина,
1996, с. 204]. Подробные и точные знания этих «неофициальных» представителей свидетельствуют о том, что северные
пути им были давно и хорошо знакомы, а
с местным населением они имели достаточно плодотворные контакты.
Археологические источники, которые
могут быть использованы для решения
этой проблемы, включают несколько
групп вещей. Первая группа - артефакты западносибирского происхождения
- преимущественно, статусное бронзовое
литье, типичное для западносибирского
средневековья - обнаруженные в комплексах памятников за пределами Западной
Сибири, в том числе в зоне функционирования Северного широтного хода. Они
известны на таких памятниках, как городище на р. Гнилка (низовья Печоры)
[Ясински, Овсяников, 2003, с. 69, рис. 8; с.
71, рис. 11], приморском Ортинском городище [там же, с. 95, рис. 33], на острове
Вайгач [Хлобыстин, 1993, с. 17, рис. 1-18,
19. 23, 24-31], Хэйбидя-Пэдарском жертвенном месте [Мурыгин, 1992, с. 41, рис.
18-3, 8]. Там же, кстати, фиксируется и керамика западносибирского облика, которую А.М. Мурыгин связывает с «расширением ареала средневековых нижнеобских
культур далеко на запад, в запечорские
тундры, или о влиянии населения Ниж107

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

него Приобья на обитателей Печорской
субарктики» [там же, с. 167]. Эти артефакты довольно точно маркируют северную
часть торговых путей, рассматриваемых
в рамках функционирования Северного
широтного хода, указывая на присутствие
западносибирских представителей в зоне
его действия. Более того, недавно автору
стала известна круглая бронзовая бляха
с декором в виде голов медведя, уложенных на передние лапы. Она обнаружена в
северной Финляндии, выставлена в музее
Арктического центра Рованиеми, не опубликована.
Еще одним районом бытования западносибирских артефактов является северное Предуралье в пределах территории
бывшего Пермского края. Там ситуация
несколько сложнее. Западносибирские
бронзы зафиксированы в материалах
Огурдинского, Рождественского, Редикарского и Агафоновского могильников
[Белавин, 2000, с. 165, рис. 97]. Причем
нужно отметить, что это также в основном
вещи статусного мужского набора, чаще
всего пряжки с изображением медведя с
головой, уложенной на передние лапы.
Их наличие в погребальных комплексах
показывает своеобразное усвоение западносибирских типов вещей носителями
культур Предуральского средневековья.
В последнее время абсолютно правомерно ставится вопрос о том, что некоторые
памятники археологии Пермского Предуралья являются крупными торговыми
факториями со смешанным населением
[Белавин, Крыласова, 2008, с. 499]. Вполне
возможно рассматривать эти территории
и, в частности, Рождественский археологический комплекс, не только как «важный пункт международной транзитной,
т.е. «восточной» торговли на Камском
торговом пути» [там же, с. 507], но и как
пункт на Северном широтном пути. А.М.
Белавин отмечает распространение материальной культуры Предуралья в Северной Руси и в Прибалтийском регионе,
причем не только металлических вещей,
но и керамики, что прямо указывает на
пребывание там предуральского населения [Белавин, 2006, с. 20].
108

Вторая группа вещей – импортные изделия в виде украшений и принадлежностей костюма, а также привозные сосуды
из серебра, бронзы и меди, найденные
в культурном слое археологических памятников, в составе кладов и случайных
находок на территории северо-запада Западной Сибири. Они являются яркими
и бесспорными свидетельствами международной торговли, в которой участвовал
и западносибирский регион. Спектр этих
артефактов очень широк: от иранских,
византийских и западноевропейских сосудов высокого класса до массовых украшений из серебра, произведенных булгарскими мастерами, возможно, уже на
территории Пермского Предуралья.
Категория предметов роскоши представлена практически исключительно
серебряной посудой, диапазон мест изготовления которой достаточно широк,
но все-таки поддается некоторой классификации, о чем речь шла выше в главе
об импортных изделиях. Отмечу еще раз
ситуацию с комплексом драгоценной
посуды, обнаруженной в пос. Лопхари.
Лопхаринский комплекс, хотя и был также обнаружен вне археологического контекста, тем не менее, дает возможность
сделать некоторые выводы, кроме того,
который был предложен М.Я. Крыжановской о наличии Северного морского
пути [Сокровища Приобья, 1996, с. 182].
Кстати, о этом же пишет и Б.И. Маршак:
«Возможно, что в IX - X вв. и вторично
во второй половине XII - начале XIII в.
функционировал и Северный морской
путь вокруг Норвегии, по которому поступали изделия Скандинавии, Рейнских
земель или, возможно Англии» [Маршак, 2006, с. 72] Действительно, обилие
роскошных предметов, сконцентрированных в одном месте, наводит на мысль,
во-первых, о доставке их морским путем,
во-вторых, заставляет вспомнить вышеприведенное заключение В.П. Даркевича
о том, что предметы роскоши, к которым в первую очередь относится драгоценная посуда, служили, в том числе, и
посольскими дарами [Даркевич, 1976, с.
143]. Вполне вероятно, что лопхарин-

ский комплекс представляет собой такой
дипломатический дар, предназначенной
местной элите.
В.П. Даркевич подробно анализирует
приток романского импорта на территорию Восточной Европы, отмечая, что
способы его проникновения «были очень
разнообразны» [Даркевич, 1966, с. 68]. О
зауральских находках, которые отличаются от всего остального массива европейских вещей, он пишет предельно кратко,
отмечая, что они «стоят особняком»: «Их
могли оставить в Приобье скандинавские
мореходы в обмен на меха. Начиная с IX
в. они неоднократно совершали плавание
в Биармию – область в бассейне Северной
Двины и Печоры. Правда, с XIII в. норманские промышленники, вытесненные
конкуренцией новгородцев, лишь изредка огибали Нордкап. Последние экспедиции норвежцев в Биармию относятся
к 1217 и 1222 гг. Более вероятна гипотеза,
что западноевропейская утварь была занесена в этот богатый пушниной район
новгородскими землепроходцами» [там
же], . Вопрос этот крайне сложен и неоднозначен, но отмечу – не претендуя на его
окончательное разрешение - что во всех
русских летописях главным интересом
новгородцев в северных краях служит помимо мехов и «серебро закамское». Это
же послужило основным магнитом для
упоминавшегося выше Торира Собаки
и его вынужденных товарищей по предприятию – братьев Карли и Гунстейна. В
этом случае не понятно, зачем везти на север Приобья драгоценную посуду, с тем,
чтобы потом вывезти другие серебряные
изделия?
Локализация мест находок серебряной
импортной посуды, в общем, совпадает
с территориями обских средневековых
княжеств – Кодского (Сев. Сосьва, р-н Березова), Бардакова (Сургутский район),
Куноватского (бассейн Куновата, в том
числе, место расположения современного
поселка Лопхари) и отдельных городков
(Лор-Вож на берегу оз. Шурышкарский
Сор).
«Массовый набор», который, в основном датирован временем XII – XIV, воз-

можно, самым началом XV вв., состоял
из различных височных подвесок со сканно-зерневым декором, серебряных же
бус, браслетов, гривен, очелий и т.д. Все
эти предметы встречаются как среди случайных находок, так и в составе кладов и
погребального инвентаря [Угорское наследие, 1994, с. 106-119; Зеленый Яр, 2005,
с. 71-148; Комова. Приступа, 2012, 139 с.].
В меньшей степени среди массового набора известны бусы из стекла и фаянса,
что вообще характерно для северных западносибирских комплексов эпохи средневековья и вплоть до нового времени
[Мурашко, Кренке, 2001, с. 63]. Еще одним массовым товаром являлись медные
котлы, изготовлявшиеся, по-видимому, в
Предуралье.
Происхождение категории «массовых»
импортных артефактов связано с деятельностью предуральских центров, где работали, в том числе, и мастера из Волжской
Болгарии, которые «спасались там от
монгольского разорения» [Белавин, 2000,
с. 186]. Известно, что именно пермские
(чулыманские) торговцы были основными посредниками в сухопутной торговле
по обе стороны Уральского хребта. Именно через них попадала в Западную Сибирь большая часть импортных товаров,
в том числе и из стран Ближнего Востока.
По-видимому, к массовому импорту
следует отнести и завоз железного оружия, об этом упоминают арабоязычные
писатели и путешественники: «…мечи
привозят из стран ислама..» [Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати, 1971, с. 34],
но железо далеко не всегда сохраняется в
культурном слое памятников. То же самое
можно сказать о шерстяных и шелковых
тканях: известен лишь фрагмент шерстяного ковра, обнаруженный в одном из погребений Сайгатинского III могильника в
Сургутском Приобье [Угорское наследие,
1994, с. 67].
Анализ импортных вещей, поступивших на север Западной Сибири, показывает, что периоды функционирования
Северного широтного пути различны:
его самая северная часть, в том числе,
морская, по-видимому, была почти за109

ГЛАВА IV. Торговые пути в раннем железном веке и средневековье

брошена около конца XIII- начала XIV вв.
Возможно, сказались перемены климата
в сторону похолодания, наступления так
называемого малого ледникового периода, что сильно увеличило ледовитость северных морей. Зато с этого времени особенно интенсивно действует сухопутный
путь с запада на восток через Уральский
хребет. Именно с XIII в. и по начало XVI в.
наполнение западносибирских комплексов импортными товарами становится
особенно заметным.
Есть ли какие-то археологические следы тесных, как полагают многие исследователи, контактов с Новгородом на
северо-востоке Европы и в Западной Сибири? Надо сразу оговориться, что их и
не может быть много, так как в культурном слое большинства памятников сохраняются лишь изделия из металла, стекла,
керамики, в редких случаях – костяные.
В материале археологических памятников республики Коми фиксируется некоторое количество вещей, связанных по
происхождению с северо-западом Руси,
в частности с Новгородом. Это, преимущественно, мелкие бронзовые и (редко)
серебряные украшения: шаровидные бубенчики, некоторые типы бронзовых пронизок, полые коньковые подвески, лунницы, перстни [Археология республики
Коми, 1997, с.597-600]. Возможно, древнерусского происхождения какая-то часть
железных изделий, найденных на Вымских памятниках. Вероятно, среди ввозимых на территорию современной республики Коми новгородских товаров, были
ткани, от которых ничего не осталось. То
есть, суммируя вышесказанное: все находки, связанные по происхождению с
Новгородом или иными центрами северо-западной Руси, представляют собой
ремесленный ширпотреб, говоря современным языком, причем сравнительно с
количеством – да и качеством, например,
вещей булгарского или верхнекамского
происхождения, русский импорт явно
проигрывает.
Еще беднее выглядит картина за Уралом. Из приводимых в сводке В.А.Могильникова 24 предметов «русского им110

порта в Приобье и местных подражаний»
им [Могильников, 1987, с.340, табл. XCII]
большинство либо не имеют точного
адреса производства (железные топор и
кресала), либо являются местными подражаниями (литые подвески с имитацией зерни), либо попали в Приобье через
булгар (бусы, витые браслеты и перстень
с черневым щитком булгарского производства). К наименее спорным находкам
до сих пор относились: меч, обнаруженный на памятнике Преображенка Ш в Чановском районе Новосибирской области
[Молодин, 1976, с.125-127] и византийская
чаша из Березова с древнерусской надписью ХП в. Меч найден далеко к югу от
рассматриваемого региона, путь его попадания в Западную Сибирь мог быть
принципиально иным. Что же касается
чаши, то она действительно была приобретена в 1867 году в г. Березове, но у человека из семьи, переселившейся из Нижнего Новгорода [Сокровища Приобья,
1996, с. 142]. Никаких уточняющих обстоятельств, проливающих свет на обстоятельства находки этой чаши, не известно,
как неизвестно и то, каким образом и где
на нее была нанесена эта надпись. Таким
образом, она вряд ли может бесспорно свидетельствовать о торговле Руси с Западной Сибирью в XII веке.
До сих пор речь шла о статьях ввоза
на территорию севера Западной Сибири
импортных товаров. Вывозили отсюда,
во-первых, и главным образом, драгоценные сибирские меха: «высшее место здесь
занимал мех соболя, особенно черный с
блестящим отливом, сравнимый по гладкости и нежности с шелком, а также песца,
«полярной лисицы», белоснежный, или
еще более редкий – с голубоватым оттенком. Это был самый дорогой мех, ценившийся порой выше золота. Некоторые
шкурки-одинцы с хвостами и лапками, с
позолоченными и унизанными жемчугом
коготками составляли целое состояние.
Такой мех подобал только коронованным
особам и высшим иерархам» [Еманов,
1995, с. 21]. Кроме того, вывозили и другие
меха – черных и красных лис, горностаев,
бобров. У последних ценилась также «бо-

бровая струя», секрет внутренних желез
этого животного, использовавшийся в медицине.
Наибольшую ценность вывозимых мехов представлял соболь, зверь, которого
в отличии от родственной ему куницы
можно назвать сибирским. Ареал его
распространения на западе дальше всего
выдвигался за Урал в верховьях Печоры
[Соболь, куница, харза, 1973, с. 25]. В ХV
– ХVI вв. соболем были населены все таежные угодья Приобья [Монахов, 1995, с. 26].
Соболь обитает почти во всех природных
зонах севера: в предтундровом и лесотундровом редколесье, в северотаежных лесах, но предпочитает средне- и южнотаежные леса, особенно районы с хорошим
кедровником [Соболь, куница, харза,
1973, с. 12]. Видимо, для добычи соболя в
«Печоре» и «Югре» с конца I – начала II
тыс. сложились особенно благоприятные
условия. По данным палеоклиматических
исследований в субарктических районах
Урала и Сибири, с VIII по ХIII вв. н.э. температура летних месяцев возрастала, что
способствовало продвижению к северу
границы леса [Ваганов, Шиятов, Мазепа,
1996, с. 17]. Данные о добыче соболя вплоть
до ХVI отсутствуют, можно лишь предполагать размеры этой добычи, исходя из,
например, таких цифр: в 1586 г. на Западную Сибирь был наложен ясак в 200 тысяч соболей [Монахов, 1995. с. 27], в правление Алексея Михайловича (1645 – 1676)
только за одно лето из Архангельска – в
данном случае, транзитного пункта, было
отпущено 579 сороков соболей, 18742 соболиного хвоста, 598 собольих опушек,
15550 собольих кончиков [Соболь, куница,
харза, 1973, с. 144]. Такое количество, естественно, было слишком большим, «перепромысел» привел к необходимости введения ограничений на добычу соболя уже
с конца ХVII в. Приведенные цифры, кажется, вполне оправдывают стремление
торговцев и военных дружин различной
принадлежности в Югру.
Кроме мехов, еще одной статьей возможного вывоза с Северного и Приполярного Урала были охотничьи птицы,
в частности, соколы. Н.И. Кутепов от-

мечает, что лучших соколов для охоты
привозили с приполярного Урала [Кутепов, 1896]. Они высоко ценились как при
дворе русского Великого князя, так и при
дворах других европейских государей,
их вывозили из Новгорода иностранные
купцы, несмотря на трудности транспортировки [Хорошкевич, 1963, с. 158].
Замечу, соколы ценились не только при
европейских дворах, но и во всем средневековом мире – от Китая [Шефер, 1981,
с. 131-135] до Британских островов, с IX
века «охота с соколом» становится одним
из популярнейших сюжетов исламского
искусства от Хорасана до мавританской
Испании. Не меньшую цену они имели
для русского великокняжеского и впоследствии царского двора на Руси. В грамоте великого князя Ивана Даниловича
(Калиты), которая датируется 1328–1341
гг. говорится об освобождении печорских сокольников от некоторых повинностей [Ясински, Овсяников, 2003, с. 62].
В сообщениях ряда средневековых авторов (Павла Иовия, Рафаэля Барберини) приводятся следующие пассажи об
Уральских горах, Западной Сибири и их
обитателях в связи с вывозом соколов.
Рафаэль Барберини: «На вершинах их
(Гиперборейских гор – Н.Ф.) ловят самых
превосходных соколов»; «Горы эти, говорят, утесисты и бесплодны и водятся на
них только белые соколы… Я видел их в
Москве у государя, который очень любит
их за храбрость» [Алексеев, 1941, с. 134].
Неизвестный автор (1666 г.) сообщал о
складе в Тобольске: «Сюда сносят все сокровища, которые собирают для царя
со всей Сибири, как-то… замечательно
красивых соколов» [Гемуев, Бауло, 2001,
с. 20].
Вероятно, среди экспортируемых товаров можно отметить еще мамонтовые
бивни, которые до сих пор часто находят
в виде вытаявших из мерзлоты останков
этого животного, а также моржовые клыки и шкуры, ремни из которых благодаря своей прочности особенно ценились в
Европе.
Изменения в экономике и культуре
населения севера Западной Сибири как
111

результат функционирования Северного
широтного хода, зафиксированы также
в начале II тыс. – о чем я писала выше.
Напомню, что одним из важнейших перемен явилось формирование не только
внешнего, но и внутреннего рынка, кратко еще раз изложу подтверждающие это
факты.
К.Г. Карачаров высказывал мысль о
переориентации в это время хозяйства
на более продуктивное, охотничье-промысловое, с пушным направлением. Археологические памятники северотаежной зоны, к сожалению, не дают прямых
фактов, подтверждающих это, вывод делается на основе источников косвенных,
то есть обилия предметов импорта. Зато
прямые указания на пушную охоту, имеющую товарный характер, известны в материале памятников ямальской тундры.
Так, анализ большого количества костей
песца на поселении Тиутей-Сале 1 в слоях
XII – XIV вв. [Ушедшие в холмы, 1998, с.
41, 54], привел П.А. Косинцева к выводу о
том, что «без сомнения, почти все кости
первоначально были выброшены в виде
тушек. Раскопом было вскрыто место,
куда выбрасывались тушки после снятия
шкурок» [там же. с. 55]. Относительно
много костей песца обнаружено в слое
поселения Тиутей-Сале 3 (Дюнная стоянка по В.Н.Чернецову) [Визгалов и др.,
2013, с. 239]. Такая же картина зафиксирована при исследованиях городища XIIXIV вв. Бухта Находка [там же, с. 255]. Необходимо отметить, что такое большое,
«товарное», количество останков песца
характерно только для памятников зоны
тундры, расположенных на побережье
Карского моря (Тиутей-Сале 1 и 3) или
Обской губы (городище Бухта Находка). В
материале памятников внутренних тундр
Ямала, а также лесотундровой и северотаежной зон костей пушных зверей вообще
обнаружено значительно меньше.
Пушная охота была не единственной
отраслью местной экономики, которая
претерпела значительные изменения к
началу II тыс. н.э. Фиксируются и другие
отрасли, связанные как с внешней торговлей, так и, по-видимому, с развитием
112

внутреннего, регионального обмена. Товарное производство изделий из оленьих
шкур, в частности, ремней, обнаружено
на городище Ярте VI (XI-XII вв.): скребки
для обработки шкур составляют наиболее массовую часть инвентаря, и среди
них первые по численности – скребки из
лопаток оленя для выделки ремней [Плеханов, 2014, с. 49]. Нигде более такая картина не зафиксирована. Для сравнения:
в комплексе городища Бухта Находка
таких скребков найдено 32 экземпляра
[Кардаш, 2011, с. 30], а на Ярте VI неполная коллекция таких скребков насчитывает свыше 200 [Плеханов, 2014, с. 49].
К предметам, служившим, скорее всего, продуктом обмена внутри региона,
относятся изделия из дерева, такие как
деревянная посуда, лодки, весла и прочие габаритные предметы. Свидетельства
использования их в зоне безлесной тундры есть, так в комплексе городища Ярте
VI обнаружена прекрасно выполненная
чаша из дерева, вероятнее всего, лиственницы или иной хвойной породы. Там же
найдена чаша из березового капа [там же,
с. 66-67]. По-видимому, к товарам внутреннего обмена относилась и береста: в
могильнике Зеленый Яр зафиксированы
многочисленные выстилки из бересты и
даже целые короба, служившие погребальным сооружением [Зеленый Яр, 2005,
с. 74, 122].
При раскопках постройки 10 на Войкарском городке, как уже упоминалось.
обнаружены остатки деревообделочной
мастерской, датированной по методу дендрохронологии началом XIV века (заключение М.Гурской). Ассортимент изделий,
обнаруженных в этой постройке, включал деревянные блюда, корытообразные
сосуды и многое другое. Огромное количество отходов деревообработки, изделий
из дерева и их фрагментов; небрежение к
оборонительным сооружениям, заметное
с конца XVII века; наконец, расположение Войкарского городка на удобном для
торговли месте, к которому можно легко
подойти со всех сторон, свидетельствует,
о том, что главным занятием населения
было ремесло.

Заключение
В итоге исследования «локальных»
культур севера Западной Сибири, а именно: краткого очерка адаптаций к природной среде, а также систем питания и
заболеваний населения, можно сделать
выводы о том, что, во-первых, развитие
местной экономики и, главным образом,
возникновение производящего хозяйства,
вплотную подвело обитателей севера Западной Сибири к возможности своего
рода социальной революции, т.е. появления сословия «войны и торговли» и, таким
образом, «магистральных культур». Но
локальные культуры оставались устойчивым образованием со многими элементами, сохранившимися от древности до современности, так некоторые орудия труда
(охоты и рыболовства), которыми до сих
пор пользуются северные народы, поразительно похожи на древние образцы. Более того, разрушение «культур войны и
торговли», произошедшее в результате
вхождения территории в состав Русского
государства, мало затронуло системы локальных культур, на них в основном действовали климатические изменения, стимулирующие становление новых систем
адаптаций.
Во-вторых, развитие хозяйства в железном веке и – особенно – в средневековье,
дало возможность функционирования
местного рынка по условной линии север-юг, потом восток-запад и наполнение
его товарами. Надо отметить, что это направление и местные рынки сохранились
и в новое время, показателем чего стала
популярность Обдорской ярмарки.
В-третьих, уровень состояния здоровья
и средняя продолжительность жизни, как
это удалось выяснить по немногочисленным, к сожалению, источникам, населения были достаточно высокими для того
времени.
Таким образом, возникновение «магистральных» культур на севере Западной
Сибири было предрешено и оправдано.
Но формирование их, начиная с конца
раннего железного века, было стимулировано не только внутренним развити-

ем, в том числе формированием новых
систем адаптации, но и возникновением внешнего и внутреннего рынков, что
привело к коренной перестройке местного общества, в том числе отразилось
и в появлении новых потребностей. В
вещевом комплексе это зафиксировано,
во-первых, в усвоении и употреблении
импортных вещей в качестве неотъемлемой части новой культуры («сарматские» зеркала и бляхи, бусы). Причем не
только самих вещей, но и сюжетов: Ан.
В. Гусев при анализе роговых пластин с
зауженным концом и полагая их деталями шлемов, отмечает, что в усть-полуйское время и позже частым становится
изображение конических шлемов на рисунках-гравировках и антропоморфных
литых изображениях, так как, по его мнению, именно шлем служил квинтэссенцией демонстрации воинского статуса
[Гусев, 2017, с. 34]. Самих шлемов в археологических материалах конца раннего
железного века пока обнаружено только
два, оба в составе Истяцкого клада.
Во-вторых, в создании местных копий
привозных вещей, что явилось абсолютно
новаторским явлением в местной культуре, тем более, что копировались иногда
очень далекие по сюжетам и стилю образцы, например, образы грифонов, известные с усть-полуйского времени, бронзовые копии парфянских медальонов с
изображением царей [Федорова, 2018, с.
112, рис. 4], бронзовые поясные пряжки,
имитирующие хуннские и т.д. Причем
это копирование, как следствие понятия
о престижности импортных вещей, стало
довольно массовым явлением: изготавливались керамические копии бронзовых
«хуннских» котлов на поддонах (их наличие даже стали считать чуть ли не определяющим признаком кулайской керамики); керамические бусы, копирующие
привозные фаянсовые. В качестве объяснения этого явления Д.Г. Савинов пишет
о «влиянии ранжированной хуннской
культуры, которое проникает далеко на
север» [Савинов, 2010, с. 172].
113

В-третьих, в появлении новой категории украшений и принадлежностей костюма, а также деталей вооружения – того,
что называется статусным набором. Набор
статусных предметов прошел длительный
путь формирования. Первоначально в их
качестве кроме изделий местных мастеров-бронзолитейщиков (эполетообразные
застежки, прямоугольные бляхи), иногда выполненные по заимствованным, но
переосмысленным идеям из Прикамья,
включали и импортные бляхи/зеркала,
носимые в качестве нагрудных украшений.
В эпоху раннего средневековья статусные предметы стали практически исключительно местными, в их набор входили
пряжки и браслеты с изображениями
медведя в характерной позе «голова между
передними лапами», бронзовые рукоятки
ножей и кинжалов, ножны, круглые серебряные бляхи с различными сюжетами. В
более позднее время – XII - XIV вв. в него
добавляются импортные бляхи с изображением сокольника, щитки для защиты
руки от тетивы.
В-четвертых, в формировании торговых путей южного (в раннем железном
веке) и западного (в средневековье) направлений, знаменующих собой выход
местных культур на международную арену, установлении транскультурного диалога с центрами древних и средневековых
цивилизаций. Направления этих путей
до сих пор различными исследователями
воспринимаются по-разному, но все-таки
большинство не признает ни самостоятельного участия в операциях на торговых
путях местного, западносибирского населения, ни наличия здесь социальной верхушки, с которой могли контактировать
приезжие купцы, что выразилось в наличии комплектов драгоценных даров, как
мне кажется, этой верхушке и предназначенных. Кстати, необходимо учитывать
еще один стереотип, который существовал во многих культурах и государствах
древности и средневековья, а именно подарки, которые были сделаны приезжавшими гостями местным владетелям, ими
часто назывались данью: так было, например, в Китае вплоть до начала XX в. Я не
114

исключаю, что и новгородцы могли называть данью подарки Югры, сделанные
им югорскими владыками. Здесь опять
же срабатывает стереотип восприятия,
изложенный В.А. Шнирельманом, местных культур, как «лежащих далеко от основных центров сложения цивилизации»
[Шнирельман, 1997, с. 72]. С современных
позиций и наличия столь разнообразного
материала, этот стереотип давно устарел.
Разумеется, я далека от того, чтобы
приписывать местному обществу формирование особой «северной цивилизации», как об этом стало модно упоминать.
Скорее можно говорить о переходе его к
формированию неких предгосударственных образований, обычно называемых в
источниках «княжествами».
Многими считается, что «культуру» на
север Западной Сибири принесли русские, присоединив «дикие» окраины к
Русскому государству. На самом деле,
все обстояло с точностью до наоборот:
вхождение в централизованное Русское
государство обеднило местную культуру,
превратив ее в источник поставки мехов,
но не на основе равноправной торговли и
культурного обмена, а на основе принудительных поставок ясака. Окончательное
«закрытие» путей из Сибири и в Сибирь
по Северному пути, перенос своеобразного центра Сибири в Тобольск, окончательно поставило точку на каком-то подобии
равноправной торговли.
Необходимо сделать еще ряд замечаний.
Первое. Термины, которые употребляются в современной археологии севера Западной Сибири в том числе и автором, а
именно: ранний железный век и средневековье, не всегда и не вполне соответствуют
местным реалиям. Так, принято считать,
что ранний железный век начинается около VIII в. до н.э. и заканчивается в первых
вв. н.э. Далее наступает средневековье. На
самом деле, ситуация много сложнее. Два
периода раннего железного века – с VIII
по III вв. до н.э. и с III в. до н.э. по III в.
н.э. по своему наполнению археологическим материалом сильно отличаются:
так, если для первого периода железные

орудия не характерны, предметы вооружения очень редки и, в основном, отлиты
из бронзы, а металлические – медные - изделия представлены немногочисленными
культовыми отливками, изготовленными «домашним» способом, т.е. отлиты
в очагах жилищ; то во втором периоде
появляются многочисленные инновации
(см. выше), в частности, бронзолитейное
и железоделательное производства, возникновение производящей формы хозяйства – оленеводства, зарождение и развитие статусного искусства, строительство
крепостей северного фронтира, развитие
торговых и культурных связей и так далее.
В так называемом средневековье, нижняя
и верхняя дата которого точно не определяются, ориентиром также никак не может служить европейская периодизация.
Но в силу привычности этих терминов и
удобства их восприятия, они и употребляются в тексте.
Второе. О статусных предметах и местах их отливок. Строго говоря, прямые
доказательства их западносибирского
производства существуют только для
усть-полуйского времени, так как только
на Усть-Полуе были обнаружены места
бронзолитейного производства, во-первых, модели для отливок, в том числе
статусных украшений [Усть-Полуй, 2003,
с. 27-28, 32], во-вторых, и сами статусные
предметы, в-третьих. Ситуация со средневековыми статусными предметами
сложнее. Литейных мастерских, хотя и
известно несколько, но на них отсутствуют как сами предметы, так и какие-либо
формы для их отливки, доказывающие
их изготовление в этих мастерских. Несколько позже, около IX в. появляются
изображения антропоморфных персонажей с кузнечными клещами [Зеленый
Яр, 2005, с. 53]. Поэтому доказательства их
западносибирского происхождения являются только косвенными, хотя и довольно
многочисленными. В этом числе, их ярко
выраженная специфика по сравнению с
предметами из других соседних регионов, в том числе – с Предуральем и Прикамьем, отсутствие некоторых, вернее,
большинства из них за пределами вполне

определенного региона севера Западной
Сибири, сравнительно частое количество
украшений, отлитых в одной форме и так
далее.
Третье. Значительное место в изложении отведено описанию импортов из соседних регионов, в том числе – территорий «вокруг Волжской Болгарии» и более
поздних изделий. Это сделано по двум
причинам. Во-первых, они, как, впрочем,
и дальние импорты, являются показателем направления и наполненности торговых и культурных связей. Во-вторых, полного свода этих импортов до сих пор не
было сделано.
Четвертое. Реконструкция направления торговых путей – и автор прекрасно
отдает себе в этом отчет – не является абсолютной. Мнения различных авторов
по этому поводу довольно сильно различаются. Торговые пути конца раннего железного века, в результате которых
появились клады второй группы и впервые зафиксированные подражания импортным изделиям, вообще до сих пор не
рассматривались. В большинстве работ
отмечаются лишь контакты с лесостепью,
причем имеется в виду, что такие импорты, как зеркала сарматского типа и бронзовые котлы на поддонах именно таким
образом и попадали на север. Надеюсь,
что мне удалось показать недостаточность
этого представления и обосновать наличие во время около рубежа эр у северных
культур торговых и культурных связей по
направлению с севера на юг. И если это
и было каким-то ответвлением Великого Шелкового пути, что представляется
вполне вероятным, то ответвление являлось вполне самостоятельным, а не через
Прикамье или лесостепи юга Западной
Сибири. В пользу этого свидетельствует
отсутствие в Прикамье этого времени и в
комплексах саргатской лесостепной культуры случаев массового изготовления копий привозных вещей, что доказывает их
самостоятельное освоение населением севера Западной Сибири.
Нужно отметить еще, что картина наличия импортных вещей на севере Западной Сибири, а также создание копий/
115

подражаний импортным вещам, как показатели культурных влияний, взаимосвязаны с событиями мировой истории в
Евразии, особенно в ее степных регионах,
в Средней Азии и на Ближнем Востоке.
Так в конце I тыс. до н.э. – начале I тыс.
н.э., во времена существования Хуннской
империи (209 г. до н.э. – 155 г.н.э.; см:
[Крадин, 2006, с. 206]) мы фиксируем не
только юго-восточный импорт в виде медных/бронзовых котлов на поддонах и китайских (или подражающих китайским)
зеркал, но и появление на севере Западной Сибири пряжек-крючков, изготовленных местным населением по хуннским
образцам. Тогда же появляются вещи переднеазиатского происхождения и подражания им.
Далее, в начале I тыс. н.э., примерно с
IV в. н.э. или даже немного ранее, торговые пути, по-видимому, на какое-то время оказываются заброшенными, во всяком случае ни импортов, ни подражаний
им на севере Западной Сибири не известно. Как нет их и в Прикамье, лишь «в VI VII вв. начинается рост южного импорта:
стеклянные и каменные бусы, парадное
оружие, поясная гарнитура, серебряные
украшения причерноморского, переднеазиатского, среднеазиатского происхождения» [Белавин, 2006, с. 14]. Около VI в.
н.э. Великий Шелковый путь вновь приобретает свое значение для всего Евразийского мира, основную роль начяинают играть согдийские и тюркские купцы.
И – как ответ – и в Прикамье, и на севере
Западной Сибири появляется драгоценная посуда и другие изделия согдийского и сасанидского происхождения. Пока
лидирует Прикамье: там найдено около
200 серебряных сосудов и 250 сасанидских
драхм [там же], . Но, во-первых, это пока,
т.к. далеко не все находки этого времени из Западной Сибири стали известны.
Во-вторых, приток сасанидского серебра
некоторыми исследователями объясняется выводом из употребления посуды с
изображениями сасанидских царей после
арабского завоевания Ирана и Средней
Азии. Предполагается, что определенную
роль в возрождении «Камского пути» сы116

грала Хазария, ни вещи из которой, ни заметные влияния до Западной Сибири не
дошли: как уже упоминалось выше, здесь
обнаружен лишь один хазарский ковш.
Но, во всяком случае, с VIII в. наполнение импортами западносибирских
комплексов стало заметным, выше говорилось о большом количестве иранских
бронзовых чаш, обнаруженных вплоть
до самого севера (полустровов Ямал и
Гыдан). С возникновением в устье Камы
торгового государства Волжской Болгарии процессы вовлечения западносибирского населения в торговлю значительно
ускорились, показателем чему является
большое количество иранских импортов.
К тому же времени (X - XII вв.) относится
создание в мастерских региона «вокруг
Волжской Болгарии» серии массивных
серебряных блюд, следующих, с одной
стороны, согдийским и иранским (сасанидским) образцам, с другой – имеющих
явное сходство с изделиями местного
западносибирского
изобразительного
творчества. Это уже отмечалось выше,
необходимо повторить еще раз – подобные следы западносибирской изобразительной манеры говорят о желании
мастеров учесть требования заказчиков.
Также упоминалось создание приблизительно в том же регионе, вероятнее всего,
в самой Волжской Болгарии серии серебряных блюд, подражающих иранским
XI - XII вв., а также выработка изобразительных приемов в том же центре (или
центрах), которыми украшались серебряные браслеты, очелья и другие изделия. Ни блюда, ни очелья в Прикамье не
известны, т.е. мастера работали на западносибирского заказчика.
Самый сложный вопрос в связи с поставленными вопросами о торговых путях и взаимовлияниях – это вопрос о
византийской и западноевропейской торевтике. Как уже упоминалось, ранневизантийской торевтики VI - начала VIII вв.
в пределах Западной Сибири, за исключением одного блюда, не известно, зато их
достаточно много (11 сосудов) в Верхнем
Прикамье. Кроме серебряных блюд, в том
числе с клеймами византийских импера-

торов, там же обнаружены и византийские драхмы. Повторюсь, в Западной Сибири ничего подобного не известно. Зато
там зафиксирован уникальный комплекс
западноевропейской и византийской
(вернее, провинциально-византийской)
торевтики, представленный сравнительно
многочисленными серебряными сосудами, причем достаточно высокого класса:
7 византийских или провинциально-византийских и 7 западноевропейских, все
они датированы в пределах XII - XIII вв.
Подобные изделия нигде, кроме Западной Сибири (вернее, ее северо-западной
части) не встречены, в том числе и в Предуралье – Прикамье. Не известны и какие-либо попытки создать нечто на них
похожее. Таким образом, представляется
очевидным, что в Западную Сибирь они
попали, минуя прикамские территории.
Выше мне уже доводилось писать, что по
мнению М.Я. Крыжановской и Б.И. Маршака западноевропейские сосуды попали
в Западную Сибирь по северному пути
вокруг Норвегии. Представляется вероятным предположение о том, что византийские и провинциально-византийские
сосуды попали туда таким же путем. В

пользу этого, вроде бы говорит датировка их эпохой крестовых походов, когда
в добычу крестонесцев могли попасть и
драгоценные византийские (провинциально-византийские) сосуды, во-первых,
и полное отсутствие подобных вещей где
бы то ни было, кроме подобных сосудов с
острова Готланд и из района города Тарту, во-вторых. Но только «вроде бы», т.к.
никаких точных доказательств этого нет,
да и вряд ли может быть. Б.И. Маршак,
например, пишет о сургутской чаше, входящей в этот же круг: «Мастер мог продать такую вещь тюрку и греку, латинянину и армянину, не предлагая никому
из них что-либо чуждое и враждебное
[Сокровища Приобья, 1996, с. 140].
На этом изложение истории севера
Западной Сибири в железном веке с позииций исследования его традиций и
мобильности можно завершить. Мне кажется, что все изложенное выше должно
убедить читателя в том, что он имеет дело
не с некими народами, обитающими на
задворках цивилизации, а с полноправными участниками исторических процессов в эпохи раннего железного века и
средневековья.

117

ЛИТЕРАТУРА
Алексашенко Н.А. «Журавлик» с Усть-Полуя // Образы и сакральное пространство древних эпох. – Екатеринбург: изд-во
АКВА-ПРЕСС, 2003. С. 29-30

Екатеринбург- Сургут: Уральское издательство. 2008. С. 219-238.
Бауло А.В. Серебряное блюдо с Малой
Оби // Археология,, этнография и антроплогия Евразии. 4 (4), 2000. С. 143-153

Алексеев М.П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей. Введение, тексты и комментарии. XIII
- XVII вв. - Иркутск: ОГИЗ. Областное издательство, 1941. 611 с.

Бауло А.В. Культовая атрибутика березовских хантов. Новосибирск: изд-во Института
археологии и этнографии СО РАН, 2002. 91 с.

Алексеева Е.М. Античные бусы Северного Причерноморья // Свод археологических
источников. – Москва: Наука, 1975. Вып. Г1-12.
Т. I. 118 с.

Бауло А.В. Атрибутика и миф: металл в
обрядах обских угров. – Новосибирск: издво Института археологии и этнографии СО
РАН, 2004. 160 с.

Алексеева Е.М. Античные бусы Северного Причерноморья // Свод археологических
источников. – Москва: Наука, 1978. Вып. Г1-12.
Т.II. 120 с.

Бауло А.В. Средневековые изделия из серебра на севере Западной Сибири: новые находки//Археология, этнография и антропология
Евразии. – 2007. № 1(20). С. 145 – 150.

Алешковский М.Х. «Повесть временных
лет»: судьба литературного произведения в
Древней Руси. – Москва: Наука, 1971. 136 с.

Бауло А.В. «Тобольское серебро» в обрядах
вогулов и остяков. – Новосибирск: изд-во Института археологии и этнографии СО РАН,
2009. -176 с.

Арне Т.Й. Барсов Городок. Западносибирский могильник железного века. /науч.
перевод с нем Ж.Я. Труфановой – Екатеринбург-Сургут: изд-во Уральский рабочий, 2005.
184 с.
Археология Республики Коми. – Москва:
изд-во «ДиК», 1997. 758 с.
Атлас Ямало-Ненецкого автономного
округа. - Омск: Омская картографическая фабрика, 2004. 304 с.
Балахванцев А.С. Среднеазиатские дахи в
IV - II вв до н.э.: происхождение, хрнология и
локализация // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов. Археология, история,
этнология, культура. Материалы международной научной конференции, посвященной
100-летию со дня рождения А.М. Беленицкого.
– Санкт-Петербург: изд-во ИИМК РАН, 2005.
Банк А.В. Прикладное искусство Византии
IX - XII вв. - Москва: изд-во Наука, 1978 г.
Баранов М.Ю. Могильник кулайской культуры Сырой Аган 13 в Сургутском Приобье //
Барсова Гора: древности таежного Приобья. –

118

Бауло А.В. Древняя бронза из этнографических комплексов и случайных сборов. - Новосибирск: изд-во Института археологии и
этнографии СО РАН, 2011. 258 с.
Бауло А.В, «Старик священного города»:
иконография божества в облике медведя по
археолгическим и этнографическим данным
// Археология, этнография и антропология
Евразии, 2016. № 2 (44). С. 118-128.
Бауло А.В., Маршак Б.И. Серебряный ритон из хантыйского святилища // Археология,
этнография и антропология Евразии, 2001. №
3 (7). С. 135-141.
Бауло А.В., Маршак Б.И., Федорова Н.В.
Серебряные блюда с реки Войкар // Археология, этнография и антропология Евразии. №
2 (18), 2004. С. 109-116.
Бауло А.В., Федорова Н.В. Фигура духа-покровителя казымских хантов//Археология. этнография и антропология Евразии, 2005, № 3.
С. 140-150.
Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские кня-

жества в XVI и XVII вв. // Научные труды. –
Москва, 1955. Т. 3. Ч.2. с. 86-152.

этнография и антропология Евразии. 2 (14),
2003. С. 71-77.

Бачура О.П., Косинцев П.А, Гимранов
Д.О., Корона О.М., Некрасов А.Е., Пантелеев
А.П. Усть-Полуй: хозяйственная деятельность
населения и природное окружение // Археология Арктики. Вып. 4. «Усть-Полуй: материалы и исследования». Кол. мон, в двух томах.
Том 1. – Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2017. С. 81-99.

Бородовский А.П., Ларичев В.Е. Июсский
клад (каталог коллекции). – Новосибирск:
Институт археологии и этнографии СО РАН,
2013. 120 с.

Белавин А.М. Камский торговый путь.
Средневековое Предуралье в его экономических и этнокультурных связях. - Пермь:
ПГПУ, 2000. 195 с.
Белавин А.М. Пермское Предуралье – перекресток торговых путей Евразии//II Северный археологический конгресс. Доклады.
24-30 сентября, 2006. Ханты-Мансийск. - Екатеринбург – Ханты-Мансийск: изд-во «ЧАРОИД», 2006. С. 12 – 29.
Белавин А.М., Крыласова Н.Б. Древняя
Афкула: археологический комплекс у с. Рождественск. - Пермь: изд-во Пермского гос. пед.
Университета, 2008. 600 с.
Беликова О.Б., Плетнева Л.М. Памятники
Томского Приобья в V - VIII вв. н.э. – Томск:
изд-во Томского ун-та, 1983, 245 с.
Бельтикова Г.В. Кулайский клад с Барсовой Горы//Клады: состав, хронология, интерпретация: материалы тематической научной
конференции. – Санкт-Петербург: изд-во
СПбГУ, 2002, с. 203-206.
Боковенко Н.А. Типология бронзовых котлов сарматского времени в Восточной Европе
// СА, 1977. № 4. С. 228-235.
Борзунов В.А. Городища с бастионно-башенными фортификациями раннего железного века в лесном Зауралье // РА № 3, с. 79-97.
Борзунов В.А., Стефанов В.И. Уникальный
кулайский клад с Барсовой Горы: общая характеристика//Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого. – Томск-Ханты-Мансийск: изд-во Том. Ун-та. Вып. 14. С.
32-66.
Борисенко А.Ю., Худяков Ю.С. Западно-европейский акваманил, привезенный в XVIII
в. Г.Ф. Миллером из Сибири // Археология,

Боталов С.Г. К вопросу о гуннских котлах
// Южный Урал и сопредельные территории
в скифо-сарматское время. Сборник статей к
70-летию А.Х. Пшеничнюка – Уфа: изд-во Гилем. 2006. С. 149-156.
Брусницына А.Г., Федорова Н.В. «Хозяйку
берегущая» - бляха с изображением антропоморфного персонажа из села Шурышкары
Ямало-Ненецкого автономного округа // Археология, этнография и антропология Евразии. Том 44 № 1, 2016. С. 104-113.
Ваганов Е. А., Шиятов С.Г., Мазепа В.С.
Дендроклиматические исследования в Урало-Сибирской субарктике. - Новосибирск:
Наука, 1996. 245 с.
Васкул И.О. Бронзовые зеркала раннего
железного века на территории европейского
Северо-Востока // Археология Арктики. Вып
6. В печати, 2019.
Васильев Е.А. Культура вары-хадыта и
проблемы культурогенеза Северо-Западной
Сибири в раннем бронзовом веке // Труды III
(XIX) Всероссийского археологического съезда. Великий Новгород – Старая Русса. Том 1. –
Санкт-Петербург – Москва – Великий Новгород, 2011. С. 212-214.
Визгалов Г.П., Кардаш О.В., Косинцев П.А.,
Лобанова Т.В. Историческая экология населения севера Западной Сибири. - Екатеринбург:
изд-во АМБ, 2013. 374 с.
Викторова В.Д. Древние угры в лесах Урала (страницы ранней истории манси). – Екатеринбург: изд-во КВАДРАТ, 2008. 208 с.
Водясов Е.В. Черная металлургия Усть-Полуя // Археология Арктики. Вып. 4. «Усть-Полуй: материалы и исследования». Кол. Мон.
в двух томах. Том 1. – Екатеринбург: изд-во
«Деловая Пресса», 2017. С. 116-124.
Войкарский Городок. Буклет. - Салехард:
б.г.21 с.

119

Гемуев И.Н. Еще одно серебряное блюдо
из Северного Приобья // Изв. СО АН СССР.
№ 3: сер. Истории, филологии и философии,
вып. 1. С. 39-48.
Генинг В.Ф., Крамаровский М.Г. Ивдельская находка. – Ленинград: изд-во Аврора,
1973. 44 с.
Глазырина Г.В. Исландские викингские
саги о северной Руси. Тексты, перевод, комментарий. - Москва: Научно-издательский
центр «Ладомир», 1996.
Голдина Е.В. Использование бус и бисера
в женском костюме населения Среднего Прикамья в первой половине I тыс. н.э. (по материалам Тарасовского могильника) // Археология, этнография и антропология Евразии.
Том 45 № 2, 2017. С. 56-61.
Голдина Р.Д., Водолаго Н.В. Могильники
неволинской культуры в Прикамье. – Иркутск, 1990. 174 с.
Голдина Р.Д., Красноперов А.А. Ныргындинский I могильник II – III вв. на Средней Каме. (Материалы и исследования Камско-Вятской археологической экспедиции. Т.
22). - Ижевск: изд-во Удмуртского ун-та, 2012.
364 с.
Головнев А.В. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. – Екатеринбург: издво УрО РАН, 1995. 607 с.
Головнев А.В. Антропология движения
(древности Северной Евразии). - Екатеринбург: Уро РАН, «Волот», 2009. 496 с.
Головнев А.В. Концептуализация мобильности в антропологии и этнографии//Уральский исторический Вестник, № 3(60), 2018. С.
6-15.
Гришин Ю.С. Производство в тагарскую
эпоху // Очерки по истории производства в
Приуралье и Южной Сибири в эпоху бронзы
и раннего железа. МИА СССР № 90. – Москва:
изд-во АН СССР, 1960. С. 116-207.
Гусев Ал. В. Погребальный обряд средневекового населения Севера Западной Сибири //
IV Северный археологический конгресс. Материалы. – Екатеринбург-Ханты-мансийск,
2015. С. 291-292.

120

Гусев Ал.В. Отчеты о научно-исследовательской работе по теме: «Комплексные археологические научные исследования могильников эпохи средневековья у поселка
Зеленый Яр» за 2013-2017 гг.
Гусев Ан. В. Коллекция изделий из кости и
рога по материалам раскопок 1993-1995, 20062015 // Археология Арктики. Вып. 4. «Усть-Полуй: материалы и исследования». Кол мон. в
двух томах. Том 2. – Екатеринбург: изд-во «Деловая Пресса», 2017. С. 4-103.
Гусев Ан. В., Плеханов А.В., Федорова Н.В.
Оленеводство на Севере Западной Сибири:
ранний железный век – Средневековье // Археология Арктики, вып. 3. – Калининград:
изд-во «РОСДОАФК», 2016. С. 228-239.
Гусев Ан. В., Федорова Н.В. Морфология
древнего сакрально-производственного центра Усть-Полуй // Археология Арктики. Вып.
4. «Усть-Полуй: матералы и исследования». Т,
1 – Екатеринбург: изд-во «Деловая Пресса»,
2017. С. 19-63.
Гусев Ан. В., Плеханов А.В., Подосеова
Ю.А. Вещевой комплекс из средневекового
погребения вблизи оз. Парисенто на Гыданском полуострове (Арктическая зона Западной Сибири) // Археология, этнография и антропология Евразии. Т. 47 № 2, 2019. С. 69-76.
Даркевич В.П. Произведения западного художественного ремесла в Восточной Европе
(X - XIV вв.). Археология СССР. Свод археологических источников. Выпуск Е1-57 – Москва:
изд-во Наука, 1966. 126 с.
Даркевич В.П. Художественный металл
Востока VIII – XIII вв. Произведения восточной
торевтики на территории Европейской части
СССР и Зауралья. - Москва: Наука, 1976. 196 с.
Даркевич В.П. Аргонавты средневековья. Москва: Наука, 1976 а. 199 с.
Дмитриев А.А. Пермская старина: Сб.
ист. статей и материалов о Пермском крае. Пермь, 1893. Вып. 5: Покорение Угорских земель и Сибири. 220 с.
Довгалюк Н.П. Происхождение стеклянных бус из могильников саргатской культуры
// ВестникОмского университета. Вып. 1. –
Омск: 1997. С. 52

Древние бронзы Оби. Коллекция бронз
IX - XII вв. из собрания Сургутского художественного музея. - Сургут: б/и. 2000.
Дубровин Г.Е., Окороков А.В., Старков
В.Ф., Черносвитов П.Ю. История северорусского судостроения. – Санкт-Петербург: издво Алетея, 2001. 231 с.
Дунин-Горкавич А.А. Тобольский Север. В
3 т. – Москва: изд-во Либерея, 1995 г. Т. 2.
Еманов А.Г. Север и Юг в истории коммерции: на материалах Кафы XIII – XV вв. - Тюмень: МИ «РУТРА», 1995. 225 с.
Ермолаев А. Ишимская коллекция. – Красноярск, Тип. Б.М.И. Абалакова, 1914. 19 с.
Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о
Восточной Европе. – Москва: изд-во Наука,
1967. 297 с.
Зеленый Яр: археологический комплекс
эпохи средневековья в Северном Приобье.
Кол. мон. Ред. Федорова Н.В.- Екатеринбург –
Салехард: изд-во УрО РАН, 2005. 367 с.
Зуев В.Ф. Описание живущих Сибирской
губернии в Березовском уезде иноверческих
народов остяков и самоедов, сочиненное студентом Василем Зуевым // Путешествия по
Обскому Северу. – Тюмень: изд-во Ю. Мандрики, 1999. С. 137-223.
Зыков А.П. Барсова Гора. Очерки археологии Сургутского Приобья. Средневековье и
новое время. – Екатеринбург: изд-во «Уральский рабочий, 2012. 232 с.
Зыков А.П., Кокшаров С.Ф. Древний Эмдер. – Екатеринбург: изд-во Уральского гос.
ун-та, 2001. 320 с.
Зыков А.П., Федорова Н.В. Холмогорский
клад. Коллекция древностей III - IV веков. Екатеринбург: изд-во «Сократ», 2001. 176 с.
Иванов А.Г. Этнокультурные и экономические связи населения бассейна р. Чепцы в
эпоху средневековья. – Ижевск, 1998. 308 с.
Иванов В.А., Крыласова Н.Б. Взаимодействие леса и степи Урало-Поволжья в эпоху
средневековья (по материалам костюма). –
Пермь: изд-во ПГПУ, 2006. 162 с.

История Ямала. Т. 1 Ямал традиционный.
Кн. 1. Древние культуры и коренные народы.
Кол.мон. Ред. Алексеев В.В. – Екатеринбург:
Баско, 2010. 416 с.
История Ямала. Т. 1. Ямал традиционный.
Кн. 2. Российская колонизация. Кол. мон. Ред.
Алексеев В.В. - Екатеринбург: Баско, 2010. 323
с.
История Ханты-Мансийского округа с
древности до конца XX века. Хрестоматия. Екатеринбург: НПМП «Волот», 1999. 302 с.
История Ханты-Мансийского округа с
древности до наших дней. Учебник для старших классов. – Екатеринбург: НПМП «Волот», 1999. 466 с.
Источники по этнографии Западной Сибири. Публ. подготовлена Н.В. Лукиной и
О.М. Рындиной. – Томск: изд-во Томского унта, 1987. 282 с.
Карачаров К.Г. Византийский кувшин из
окрестностей Сургута//Барсова Гора. Древности таежного Приобья. – Екатеринбург-Сургут: Уральское изд-во, 2008. С. 56-91.
Кардаш О.В. Городок сихиртя в Бухте Находка. Первые результаты исследований. –
Екатеринбург: изд-во АМБ, 2011. 60 с.
Кардаш О.В. Обдорские городки конца
XVI – первой половины XVIII вв. История и
материальная культура. Надымский Городок
князей Большой Карачеи. Екатеринбург – Салехард: изд-во Магеллан, 2013 а, 360 с.
Кардаш О.В. Обдорские городки конца
XVI – первой половины XVIII вв. История и
материальная культура. Полуйский мысовой городок князей Тайшиных. – Екатеринбург-Салехард: изд-во Магеллан, 2013 б. 380 с.
Клад кулайской культуры на Барсовой
Горе: каталог (из собраний Сургутского краеведческого музея)/ Агаркова А.Б, Борзунов
В.А., Труфанов А.Я. – Екатеринбург – Сургут:
издательская группа «Караван», 2016, 128 с.
Клады: состав, хронология, интерпретация. Материалы тематической научной конференции. - Санкт-Петербург, 2002. 251 с.
Ковалевский А.П. Книга Ахмада ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг. –

121

Харьков: книжно-журнальное изд-во, 1956.
347 с.
Козырева Н.В. Взаимодействие этнических
групп в ранней истори Месопотамии // ВДИ,
№ 3, 2011. С. 3-29.
Комова Н.Г, Приступа О.И. Серебро древней Югры. Каталог.- Ханты-Мансийск – Екатеринбург: Баско, 2012. 139 с.
Коников Б.А. Омское Прииртышье в раннем и развитом Средневековье. – Омск: изд-во
ОмГПУ, 2007. 466 с.
Корочкова О.Н., Спиридонов И.А. О судьбах инноваций в культурах присваивающего мира // Уральский исторический вестник.
2015. № 3 (48). С. 96-107.
Косарев М.Ф. Древние культуры Томско-Нарымского Приобья. – Москва: изд-во
«Наука», 1974. 220 с.
Косарев М.Ф. Пространство, движение,
время – в исторической интерпретации //
Культура как система в историческом контексте: опыт западно-сибирских археолого-этнографических совещаний. Материалы XV
Международной Западно-Сибирской археолого-этнографической конференции. Томск,
19-21 мая 2010 г. – Томск: изд-во «АграфПресс», 2010. С. 10-12.
Косинская Л.Л. Комплекс неолитических
памятников в урочище Увыр-пай // I международная конференция «Археология Арктики». Тезисы докладов. – Екатеринбург: изд-во
«Деловая пресса», 2017. С. 143-145.
Косинцев П.А., Бачура О.П. Фауна млекопитающих Севера Западной Сибири в позднем плейстоцене и голоцене // I международная конференция «Археология Арктики».
Тезисы докладов. – Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2017. С. 13.
Крадин Н.Н. Север и юг в геополитике
Внутренней Азии, 500 г. до н.э. – 1500 г. н.э.// II
Северный археологический конгресс. Доклады. 24-30 сентября, 2006. Ханты-Мансийск. Екатеринбург – Ханты-Мансийск: изд-во «ЧАРОИД», 2006. С. 202 – 225.
Крамаровский М.Г. Новые находки золотоордынского серебра из Приобья. Северо-китайские и исламские черты в торевтике

122

XIII - XIV веков // Восточный художественный
металл из Среднего Приобья. Новые находки: каталог временной выставки. – Ленинград:
изд-во Гос. Эрмитажа, 1991. С. 11-28.
Крамаровский М.Г. Джучиды. Три этапа
самоидентификации // Во дворах и щатрах.
Исламский мир от Китая до Европы: каталог
выставки. - Санкт-Петербург: изд-во Гос. Эрмитажа, 2008. С. 98-115.
Кренке Н.А., Макаров Н.А. Скандинавская
фибула из Салехарда // РА №3, 1995. С. 207212.
Крупник И.И. Арктическая этноэкология.
– Москва: изд-во Наука, 1989. 272 с.
Кузьминых С.В. Цветной металл Холмогорской коллекции. // Приложение 3 к: Зыков
А.П., Федорова Н.В. Холмогорский клад. Коллеция древностей III - IV вв. – Екатеринбург:
изд-во «Сократ», 2001. С. 146-150.
Культура зауральских скотоводов на рубеже эр. Гаевский могильник саргатской общности: антропологическое исследование. –
Екатеринбург: изд-во «Екатеринбург», 1997.
180 с.
Кутепов Н.И. Великокняжеская и царская
охота на Руси. - Санкт-Петербург, 1896.
Левашова В.П., Рыгдылон Э.Р. Шалаболинский клад бронзовых котлов, хранящийся в
Минусинском музее // КСИИМК. Вып. XLIII.
– Москва: изд-во АН СССР, 1952. С. 132-136.
Лещенко В.Ю. Бляхи с охотничьими сценами из Поволжья. // СА №3, 1870.
Лещенко В.Ю. Восточные клады на Урале в
VII – XIII вв. (по находкам художественной утвари). Автореф. канд. Дисс. - Ленинград, 1971.
Лещенко В.Ю. Использование восточного серебра на Урале // (Приложение к: В.П.
Даркевич. Художественный металл Востока).
– Москва: Наука, 1976. С. 176-188.
Лозей Р.Дж. Флеминг Л.Ш., Номоконова
Т.Ю., Гусев Ан. В. Абсолютные датировки.
Питание людей и пресноводный резервуарный эффект // Археология Арктики. Вып.
«Усть-Полуй: материалы и исследования»:
кол.мон в двух томах. Т. 1. – Екатеринбург:
изд-во «Деловая пресса», 2017. С. 65-80.

Луконин В.Г. Древний и раннесредневековый Иран. - Москва: Главная редакция восточной литературы. 1987. 295 с.
Лыткин Н.А. Археологический отдел Тобольского губернского музея. – Тобольск,
1890. 17 с.
Макаров Н.А., Чеснокова Н.Н. Лонготъ-еганский клад XII – XIII вв. (Полярный Урал)
// Духовная культура: проблемы и тенденции
развития. Т. 3. - Сыктывкар, 1994. С. 24 – 28.
Максимов Е.К. Сарматские бронзовые котлы и их изготовление // СА, № 1, 1996. С. 57-60.
Маршак Б.И. Согдийское серебро. Очерки
по восточной торевтике. – Москва: Главная
редакция восточной литературы издательства «Наука», 1971. 191 с.
Маршак Б.И. Серебро за меха // Византийская идея. Византия в эпоху Комнинов и Палеологов.- Санкт-Петербург, 2006, с. 72-82.
Могильников В.А. Васюганский клад // СА
№2, 1964. С. 227-231.
Могильников В.А. Елыкаевская коллекция
Томского университета // СА. №1, 1968. С. 263268.
Могильников В.А. Находки из села Пиковка // СА №3, 1969. С. 254-259.
Могильников В.А. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири в эпоху средневековья
// Финно-угры и балты в эпоху средневековья.
(Серия «Археологя СССР») – Москва: Наука,
1987. С. 163-235.
Молодин В.И. Находка меча из Западной
Сибири (предварительное сообщение) // Известия СО АН СССР, сер. Общественных наук.
Вып. 3, № 11. - Новосибирск: изд-во «Наука»,
1996.
Молодин В.И. Древнее искусство Западной
Сибири (Обь-Иртышская лесостепь). – Новосибирск: изд-во «Наука», 1992. 191 с.
Молодин В.И., Бобров В.В., Равнушкин.
Айдашинская пещера. – Новосибирск: изд-во
Наука, 1980. 208 с.
Монахов В.Г. Соболь Урала, Приобья и
Енисейской Сибири. – Екатеринбург: БКИ,
1995. 154 с.

Морозов В.М., Пархимович С.Г. Городище
Перегребное 1 (к вопросу о проникновении
приуральского населения в Западную Сибирь в начале II тыс. н.э.) // Западная Сибирь
в древности и средневековье. - Тюмень, б/и,
1985.
Мошинская В.И. Материальная культура и
хозяйство Усть-Полуя // Материалы и исследования по археологии СССР. – Москва: издво АН СССР, 1953. № 35. С. 72-106.
Мошинская В.И. Археологические памятники севера Западной Сибири // Свод археологических источников. Вып Д3-8. – Москва:
Наука, 1965. 88 с.
Мурашко О.А., Кренке Н.А. Культура аборигенов Обдорского Севера в XIX веке. По археолого-этнографическим коллекциям Музея антропологии МГУ. - Москва: Наука, 2001.
154 с.
Мурыгин А.М. Печорское Приуралье: эпоха средневековья. - Москва: Наука, 1992. 181 с.
Никитина Т.Б., Руденко К.А., Алибеков
С.Я. Металлические чаши из Русенихинского
могиьника ээпохи Сребневековья // Археология, этнография и антропология Евразии.
Том 45 № 2. С. 71-77.
Новиков А.В., Гаркуша Ю.Н.Особенности
архитектуры и пространственной организации Войкарского Городка (по материалам
работ 2012 – 2014 гг.) // IV Северный археологический конгресс. Материалы. 19-23 октября 2015 г. г. Ханты-Мансийск. – Екатеринбург-Ханты-Мансийск, 2015. С 190-192.
Новиков А.В, Гаркуша Ю.Н. Городище
Усть-Войкарское: превые результаты междисциплинарных исследований (по материалам
2012 – 2016 гг.) // I Международная конференция «Археология Арктики». Тезисы докладов. 19-22 ноября, 2017. - Салехард. – Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2017. С.
123-126.
Новокрещенных Н.Н. Гляденовское костище Пермской губернии на р. Каме, Пермского уезда // Труды Пермской губернской ученой архивной комиссии. Пермь, 1914. 99 с.
Номоконова Т.Ю., Лозей Р.Д., Тупахина
О.С. Тупахин Д.С. Хозяйственная деятель-

123

ность населения Нижнего Приобья в эпоху
энеолита (по фаунистическим материалам
поселения Горный Самотнел 1). // Вестник археологии, антропологии и этнографии. № 1
(36), 2017. С. 143-150.
Няксимволь/отв. ред. Яковлев Я.А. – ТомскХанты-Мансийск: изд-во Томского ун-та, 2014.
200 с.
Очерки истории Югры. Кол. Мон. Ред. Редин Д.А., Патрикеев Н.Б. - Екатеринбург: Волот, 2000. 408 с.
Пазухин В.А. Как все же отливались сарматские котлы // СА №4, 1970. С. 282-283.
Панова Н.К., Янковска В. Результаты споро-пыльцевого анализа памятника Усть-Полуй и отложений в окрестностях г. Салехарда
// Научный вестник Ямало-Ненцкого автономного округа. Вып. № 9 (61). Усть-Полуй –
древнее святилище на Полярном круге. – Салехард: б/и, 2008. С. 55 – 64.
Пелих Г.И. Селькупы XVII века (очерки социально-экономической истории). - Новосибирск: изд-во «Наука», Сибирское отделение.
1981. 175 с.
Перевалова Е.В., Карачаров К.Г. Река Аган и
ее обитатели. – Екатеринбург-Нижневартовск:
ид-во УрО РАН; студия ГРАФО, 2006. 352 с.
Питулько В.В., Шестопалов М.М. Новые
находки на Полярном Урале // КСИА ИА
РАН. Вып. 200. – Москва: Наука, 1990. С. 72-76.
Питулько В.В., Павлова Е.Ю. Искусство Янской стоянки: диадемы и браслеты из бивня
мамонта // Археология Арктики. Вып. 2. –
Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2014.
С. 140 – 161.
Плеханов А.В. Ярте VI – средневековое «городище» на р. Юрибей (п-ов Ямал). Каталог
коллекции. - Екатеринбург: изд-во «Деловая
пресса», 2014. 123 с.

Плотников Ю.А. «Клады» Приобья как
исторический источник//Военное дело древнего населения Северной Азии. - Новосибирск: изд-во «Наука», 1987. С. 120-155.
Подосенова Ю.А. Результаты рентгено-флуоресцентного анализа изделий из цветного металла из святилища Усть-Полуй // Археология
Арктики. Вып. 4. «Усть-Полуй: материалы и
исследования. Т. 1 – Екатеринбург: изд-во «Деловая Пресса», 2017. С. 127-133.
Полное собрание русских
(ПСРЛ). - Москва, 1998. Т. 1, 2.

летописей

Пошехонова О.Е., Адаев В.Н. Погребальная
и поминальная пища в североселькупских захоронениях XIX в.: опыт этноархеологического анализа // Вестник археологии, антропологии и этнографии, №3 (34), 2016. С. 127-129
Природа Ямала. Кол. мон. – Екатеринбург:
изд-во УИФ «Наука», 1995. 435 с.
Природа Ямало-Ненецкого автономного
округа. Кол. мон. Издание 2-е. – Салехард:
изд-во ГУ «Северное издательство», 2016. 350
с. с илл.
Приступа О.И. Средневековая глиняная
пластика в коллекциях Музея Природы и
Человека (г. Ханты-Мансийск). – Ханты-Мансийск – Екатеринбург: изд-во ООО «Баско»,
2008. 96 с.
Приступа О.И. Мартиролог предметов
археологии из Ханты-Мансийского района
ХМАО-Югры // Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого. – Томск-Ханты-Мансийск: изд-во Томского ун-та. С. 68-99.
Приступа О.И., Стародумов Д.О., Яковлев
Я.А. Окно в бесконечность. Бронзовые зеркала раннего железного века. – Ханты-Мансийск: изд-во GalaPress, 2002. 88 с.
Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в
Восточную и Центральную Европу (1131 –
1153). Публикация О.Г. Большакова и А.Л.
Монгайта. - Москва: Наука, 1971.

Плеханов А.В. Новые исследования археологическоого памятника Юр-Яха III // Научный вестник Ямало-Ненецкого автономного
округа. Вып 3. – Салехард: б/и, 2016. С. 18-21.

Путь из Булгара в Киев. - Казань: изд-во
ИЯЛИ им. Г. Ибрагимова, 1992. 133 с.

Плигузов А. Текст-кентавр о сибирских самоедах. - Москва – Ньютонвиль: Археографический центр, 1993. 157 с.

Райнхольд С. В новый мир – изображения человека и отражение социальных архетипов в Западной Евразии после неолита

124

// Уральский исторический вестник №1 (58),
2018. С. 62-71.
Ражев Д.И., Пошехонова О.Е. Резуьтаты
комплексного исследования палеоантроопологических матералов Усть-Полуя // Археология Арктики. Материалы международной
научно-практической конференции, посвященной 80-летию открытия памятника археологии «Древнее святилище Усть-Полуй».
Доклады. г. Салехард, 27-30 ноября 2012 г. –
Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2012.
С. 65 -71.
Руденко К.А. Металлическая посуда Поволжья и Прикамья в XIII – XIV вв. – Казань:
изд-во Репер, 2000. 155 с.
Руденко К.А. Защитные пластины Предуралья и Зауралья // Finno-Ugrica, № 1 (7-8),
2003-2004. С. 27-35.
Руденко К.А. Булгарское черневое искусство: перстни: методическое пособие – Казань: изд-во МОиНТР, 2010. 44 с.
Руденко К.А. Булгарское серебро. Древности Биляра. – Казань: изд-во Заман, 2015. Т. 2.
507 с.
Савельева Э.А. Вымские могильники XI –
XIV вв. - Ленинград: изд-во Ленинградского
университета, 1987. 200с.
Савинов Д.Г. Культурные контакты в западносибирской части сферы влияния хунну//Археологические изыскания в Западной
Сибири: прошлое, настоящее, будущее (к
юбилею профессора Т.Н. Троицкой). – Новосибирск: изд-во НГПУ, 2010. С. 163-173).
Святова Е.О. Отчет о научно-исследовательской работе по теме «Палеоантропологическое исследование материала из археологического памятника Юр-Яха III Ямальского
района ЯНАО в 2016 г.»
Семенова В.И. Средневековые могильники
Юганского Приобья. - Новосибирск, «Наука»,
2001.
Скрипкин А.С. Азиатская Сарматия. – Саратов: изд-во Саратовского ун-та, 1990. 299 с.
Смирнов Я.И. Восточное серебро. Атлас
древней серебряной и золотой посуды восточного происхождения, найденной преиму-

щественно в пределах Российской империи. –
Санкт-Петербург: изд-во Императорской Археологической комиссии, 1909.
Соболь, куница, харза. – Москва: изд-во
Наука, 2001. 295 с.
Сокровища Приобья. Каталог выставки. Ред Б.И.Маршак, М.Г.Крамаровский. Санкт-Петербург: Формика. 1996. 227 с.
Сокровища Приобья: Западная Сибирь
на торговых путях средневековья. Каталог
выставки. Текст – Н.В. Федорова. - Салехард –
Санкт-Петербург, 2003. 96 с.
Спицын А.А. Шаманские изображения.
Ззаписки Русского археологического общества; т. VIII. – Москва: б/и, 1906
Старков В.Ф. Новые находки плоского литья в Нижнем Приобье // Проблемы археологии Урала и Сибири. Москва: Наука, 1973. С.
208-219.
Сынские ханты. Кол. мон. – Новосибирск:
изд-во ИАЭТ СО РАН, 2005. 352 с.
Сыркина И.А. О бронзовых пластинах Истяцкого и Сузгунского кладов // СА № 4, 1973.
С. 255-260.
Сыркина И.А. Клад с городища Лорвож
(XII в.) // СА №4, 1983. С. 182-198.
Ткачев В.В. Андроновский мир Центральной Евразии: взгляд сквозь призму горной археологии и археометаллургии // IV Северный
археологический конгресс. Материалы. 19-23
октября 2015 г. г. Ханты-Мансийск. – Екатеринбург-Ханты-Мансийск, 2015. С 144-147.
Троицкая Т.Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. – Новосибирск: Наука,
1979. 125 с.
Троицкая Т.Н. Культ медведя в Верхнем и
Среднем Приобье в I тыс. н.э. // Народы Сибири: история и культура. Медведь в древних
и современных культурах Сибири. – Новосибирск: изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 2000. С. 43-47.
Тупахина О.С, Тупахин Д.С. Хозяйство
энеолитического населения Нижней Оби //
Научный Вестник Ямало-Ненецкого автономного округа. Выпуск № 3 (92). Обдория: исто-

125

рия, культура, современность. – Салехард,
2016. С. 4-9.
Тупахина О.С., Тупахин Д.С. Поселение
эпохи энеолита Горный Самотнел 1: материалы и исследования. – Омск: изд-во «Омскбланкиздат», 2018. 149 с.
Тупахин Д.С. Рыбный промысел в энеолите
Нижнего Приобья по материалам раскопок
поселения Горный Самотнел 1 // Стратегии
жизнеобеспечения в каменном веке, прямые
и косвенные свидетельства рыболовства и собирательства. Материалы Международной
конференции, посвященной 50-летию Владимира Михайловича Лозовского. Санкт-Петербург, 15-18 мая 2018 г. - Санкт-Петербург:
изд-во ИИМК РАН, 2018. С. 104-106
Угорское наследие. Древности Западной
Сибири из собраний Уральского университета. Кол. мон. - Екатеринбург: изд-во Внешторгиздат, 1994. 159 с.
Усть-Полуй: I в. до н.э. Каталог выставки. –
Салехард-Санкт-Петербург: б/и, 2003. 76 с.
Ушедшие в холмы. Культура населения
побережий северо-западного Ямала в железном веке. Кол. мон. Ред. Федорова Н.В. - Екатеринбург: изд-во Екатеринбург, 1998. 131 с.
Федорова Н.В. Новый клад эпохи средневековья с Барсовой Горы//Проблемы западносибирской археологии. Эпоха железа. Новосибирск: Наука, 1981. С. 148 – 152.
Федорова Н.В. Два серебряных сосуда из
района г. Сургута//СА, № 1, 1982. С. 183 – 194.
Федорова Н.В. Среброделие в Зауралье
(начало II тыс. н.э.) // Становление и развитие
производящего хозяйства на Урале. Сб. научных трудов. – Свердловск: УрО РАН. 1989. С.
62-79.
Федорова Н.В. Западная Сибирь и мир
средневековых цивилизаций: история взаимодействия на торговых путях // Археология,
этнография и антропология Евразии, 4(12),
2002. С. 91 – 101.
Федорова Н.В. Торевтика Волжской Болгарии. Серебряные изделия X –XIV вв. из Зауральских коллекций // Труды КАЭЭ, вып. 3.
– Пермь: изд-во ПГПУ, 2003. С. 138-154.

126

Федорова Н.В. Городище Усть-Войкарское
(Войкарский Городок) // Проблемы межэтнических взаимодействий в Сибири. Вып. 2 – Новосибирск: изд-во СО РАН, 2004. С. 106-108.
Федорова Н.В. Костяная скульптура со святилища Усть-Полуй // Археология, этнография и антропология Евразии. 1 (45), 2011. С.
75-82.
Федорова Н.В. Серебряное блюдо со сценами борьбы // Археология, этнография и антропология Евразии. 4 (48), 2011. С. 75-82.
Федорова Н.В. Повседневность, война и
торговля в археологии севера Западной Сибири // Уральский исторический вестник, № 4
(37), Екатеринбург: изд-во Института истории
и археологии УрО РАН, 2012. С.98-105.
Федорова Н.В. Ковш. Урало-Западносибирский регион. IX – X вв. // Каталог «Классическое искусство исламского мира IX – XIX вв.
Девяносто девять имен Всевышнего. – Москва:
издательский дом Марджани, 2013. С. 152-155.
Федорова Н.В. Справа от солнца, слева от
месяца: бляхи с сокольничим (Предуралье
и Западная Сибирь, эпоха средневековья) //
Археология Арктики. Вып. 2. Екатеринбург:
Деловая пресса, 2014. С. 162 – 174.
Федорова Н.В. Рисунки на металле.: графическое искусство населения севера Западной
Сибири и Предуралья // Археология, этнография и антропология Евразии. – Новосибирск: изд-во ИАЭТ СО РАН, 2014 а. № 1 (57).
С. 90-99.
Федорова Н.В. Антропоморфные образы
Усть-Полуя: технология изготовления, иконография, композиция сцен // Уральский исторический вестник, № 2 (43) – Екатеринбург,
изд-во УрО РАН. 2014 б. С. 63-71.
Федорова Н.В Северный широтный ход: X –
XV вв. Постановка проблемы // Уральский
исторический вестник. – Екатеринбург: издво ИИА УрО РАН. № 2(47), 2015. С. 75-82.
Федорова Н.В. Зооморфный код Усть-Полуя // Археология Арктики. Вып. 4 «Усть-Полуй: материалы и исследования». Кол. Мон.
в двух томах. Том 2./ Научный редактор О.Н.
Корочкова. – Екатеринбург: изд-во «Деловая
Пресса». 2017. С. 104-126.

Федорова Н.В. Серебряные сосуды золотоордынского времени из Среднего Приобья //
Археология, этнография и антропология Евразии. Т. 46 №2, 2018. С. 114-122.
Федорова Н.В., Сотруева Е.И. Клад с острова Новенький // История Ямала: взгляд из
музейных хранилищ. Вып. 2 - Екатеринбург,
2010. С. 44 – 61.
Федорова Н.В., Гусев Ан. В., Подосенова
Ю.А. Горнокнязевский клад. - Калининград:
изд-во РОС-ДОАФК, 2016. 80 с.
Федорова Н.В., Гусев Ан. В. Три революции
Усть-Полуя // Кунсткамера. Вып. 1 (3), 2019. С.
196-204.
Федорова Н.В., Гусев Ан. В. Западносибирский Север и культурные миры Евразии
на рубеже эр: проблемы взаимодействия //
Вестник Санкт-Петербургского университета,
2019 (в печати).
Хансен В. Великий шелковый путь. Торговые маршруты через Среднюю Азию. – Москва: «Центрполиграф», 2014. 477 с.
Хлобыстин Л.П. Святилища Вайгача // AD
POLUS. Памяти Л.П.Хлобыстина. Археологические изыскания, вып. 10. - Санкт-Петербург:
«ФАРН», 1993. С. 15 – 18.
Хорошкевич А.Л. Торговля Великого Новгорода в XIV - XV вв.- Москва: изд-во АН
СССР, 1963. 365 с.
Чемякин Ю.П. Барсова Гора: очерки археологии Сургутского Приобья. Древность.
- Сургут-Омск: изд-во Омский дом печати,
2008. 224 с.
Чемякин Ю.П., Зыков А.П. Барсова Гора.
Археологическая карта. - Сургут-Омск: ОАО
«Омский дом печати», 2004. 207 с.
Чернецов В.Н. Древняя приморская культура на полуострове Ямал // СЭ №4-5, 1935.
Чернецов В.Н. Бронза усть-полуйского времени // Древняя история Нижнего Приобья.
МИА № 35. - Москва: Наука, 1953. С. 121 – 178.
Чернецов В.Н. Нижнее Приобье в 1 тыс.
н.э. // МИА № 58 – Москва: изд-во Наука, 1957,
с. 136-246.
Чиндина Л.А. Могильник Релка на Сред-

ней Оби. – Томск: изд-во томского ун-та,
1977. 191 с.
Чиндина Л.А. Древняя история Среднего
Приобья в эпоху железа. – Томск: изд-во Томского Ун-та, 1984. 256 с.
Чикунова И. Ю. Усть-Васъеган – средневековое городище в Северном Приобье // IV
Северный археологический конгресс. Материалы. 19-23 октября, г. Ханты-Мансийск. –
Екатеринбург-Ханты-Мансийск:
изд-во
ИИиА УрО РАН, 2015. С. 215-216.
Чикунова И.Ю. Средневековый керамический комплекс городища Усть-Васъеган 1
(2013-2015 гг.) // I Международная конференция «Археология Арктики». Тезисы докладов. 19-22 ноября, 2017. Салехард. – Екатеринбург: изд-во «Деловая пресса», 2017. С. 153-156
Чиндина Л.А. История Среднего Приобья
в эпоху раннего средневековья (релкинская
культура). – Томск: изд-во Томского ун-та,
1991. 184 с.
Чиндина Л.А., Яковлев Я.А., Ожередов
Ю.И. Археологическая карта Томской области. – Томск: изд-во Томского ун-та, 1990. Т.1.
339 с.
Шашков А. Великий меховой путь. С Камы
на Тобол. – Родина, №5, 2000. С. 48-53.
Шахматов А.А. «Повесть временных лет» и
ее источники // Труды отдела древнерусской
литературы. Т. 4 – Москва-Ленинград: изд-во
АН СССР. 1940. С. 9-150.
Шефер Э. Золотые персики Самарканда.
Книга о чужеземных диковинах с империи
Тан. – Москва: Главная редакция восточной
литературы, 1981. 608 с.
Ширин Ю.В. Верхнее Приобье и предгорья
Кузнецкого Алатау в начале I тыс. н.э. (погребальные памятники фоминской культуры). –
Новокузнецк: изд-во Кузнецкая крепость,
2003. 288 с.
Ширин Ю.В. Мурлинский «клад» - состав находок и их аналогии // Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого. Выпуск 12.
Томск - Ханты-Мансийск. 2014. С.95-110.
Ширин Ю.В., Яковлев Я.А. Мартиролог
югорской археологии // Ханты-Мансийский

127

округ в зеркале прошлого. Вып. 8. – Томск –
Ханты-Мансийск: изд-во Томского ун-та, 2010.
С. 21-62.
Шнирельман В.А. Освоение Севера: исконные земли или объект колонизации // Актуальные проблемы древней и средневековой
истории Сибири. – Томск: изд-во Томского
ун-та систем управления и радиоэл., 1997. С.
72-77.
Шульга П.И., Оборин Ю.В. Бронзовые диски из Казымского клада и «восточные» зеркала-погребмушки // Ханты-Мансийский округ
в зеркале прошлого. Вып. 15 – Томск-Ханты-Мансийск: изд-во Томского ун-та, 2017. С.
84-123.
Шутова Н.И. Удмурты XVI – первой половины XIX вв. - Ижевск, Уд. ИИЯЛ, 1992.
Щапова Ю.Л. Древнее стекло: морфология, технология, химический состав. – Москва: изд-во МГУ, 1989. 96 с.
Эренбург Б.А. Звериный стиль. – Пермь:
изд-во Сенатор. 2014, 212 с.
Югорск. От легенды до точки на карте. Екатеринбург, 1997
Яковлев Я.А. Иллюстрации к ненаписанным книгам. Саровское культовое место. –
Томск: изд-во Томского ун-та, 2001. 274 с.
Яковлев Я.А. Первая находка Маасско-Рейнской чаши XII - XIII вв. в Азии // РА,
1996, № 4. С. 171-176.
Яковлев Я.А. Новая находка золотоордынской торевтики из Сургутского Приобья // РА
№2, 2006. С. 144-147
Яковлев Я.А. На столе и вокруг него. [Сер.
«Жизнь обских угров: взгляд изнутри». Т. 1] –
Томск: изд-во Томского ун-та, 2011. 368 с.

128

Яковлев Я.А. Мартиролог югорской археологии // Ханты-Мансийский округ в зеркале прошлого: Сборник статей. Вып. 9 –
Томск-Ханты-Мансийск: изд-во Томского
ун-та, 2011. С. 10-81.
Якобсон А.Л. Художественные связи Московской Руси с Закавказьем и Ближним
Востоком в XVI в. // Древности Московского
Кремля. - Москва: «Наука», 1971.
Ясински М.Э., Овсяников О.В. Пустозерск.
Русский город в Арктике. - Санкт – Петербург:
Петербургское востоковедение, 2003. 399 с.
Effenberger A., Marsak B., Zalesskaia V.,
Zaseckaia I. Spatantike and fruh byzantinische
Silbergefasse aus der Staatlichen Ermitage,
Leningrad. - Berlin, 1978. 178 p and farbtafeln.
Ettinghausen R. The “wade cup” in the
Cleveland Museum of Art, its origin and
decoration // Ars Orientalis, Vol II, 1957/ P. 331341.
Fodor I. In Search of a new Homeland. The
Prehistory of the Hungarian People and the
Conquest.- Budapest, 1982.
Losey, R.J., Nomokonova, T., Gusev, A.V.,
Bachura. O.P., Fedorova, N.V., Kosintsev, P.A.,
Sablin, M.V. In review. Dogs were domesticated
in the Arctic: sacrifice, consumption, and dog
sledding at Ust’-Polui. Journal of Anthropological
Archaeology.
Melikian-Shirvai A.S. The white bronzes
of early Islamic Iran // Metropolitan Museum
Journall. Vol. 9 – 1974. P. 123-151.
Slepchenko S.M., Ivanov S.M., Gusev A.V.,
Svyatova E.O. Opisthorchiasis in infant remains
from the medieval Zeleniy Yar burial ground of
XII-XIII centuries AD // Memorias do instituto
Oswaldo Cruz, 2015. N 8.P. 974-980.

Рис. 1. Войкарский Городок. Общий вид холма городища. Фото с востока

Рис. 2. Жилище 10. Фото Гусева Ан.В.

129

Рис. 3. Жилище 11. Фото Гусева Ан.В.

Рис. 4. Жилище 11. Остатки кровли. Фото Гусева Ан.В.

130

Рис. 5. Статусные предметы раннего железного века. 1-4, 7, 8 - фото из коллекциий МВК им. И.С.
Шемановского; 5-6 – по: [Бауло, 2011]

131

Рис. 6. Пластины с медвежьими головами, начало средневековья. 1-5 по: [Эренбург, 2014]; 6-7 – по
[Бауло, 2011]

132

Рис. 7. Пряжки с изображением медведя. 1-3, 5, 7 – по: [Эренбург, 2014]; 2, 4 – по: [Древние бронзы,
2000]; 9 – по: [Бауло, 2011]; 8, 10 – по: [Угорское наследие, 1994]

133

Рис. 8. Пряжки с изображением медведя. 1-4 – по: [Древние бронзы, 2000]; 5 – по: [Бауло, 2011]

134

Рис 9. Бронзовые рукоятки. 1, 2, 6 – 8 – по: [Бауло, 2011]; 3-5 по: [Угорское наследие, 1994]

135

Рис. 10. Круглые бляхи с антропоморфными изображениями. 1, 2 – по: [Брусницына, Федорова, 2016];
3 - фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 4 – фото из частной коллкеции

136

Рис. 11. Круглые бляхи с зооморфными изображениями. 1, 2 - фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 3, 4, 6 – фото из частных коллекций; 5 – по: [Древние бронзы, 2000]

137

Рис. 12. Импортные вещи эпохи раннего железа. 1. 2, 4, 5, 6 – Горнокнязевский клад, фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 5 – фото из коллекций Колпашевского районного музея Томской
области

138

Рис. 13. Импортные изделия раннего средневековья и XII-XIII вв. Иран, Византия. 1 – фото из частной коллекции; 2 – фото А.В. Бауло; 3-6 – по: [Сокровища Приобья, 2003]; 7 – фото И.А. Сыркиной

139

Рис. 14. Сасанидское блюдо и раннеисламские сосуды. 1 – фото А.В. Бауло; 2-4 - фото из коллекциий
МВК им. И.С. Шемановского; 5 – фото из частной коллекции

140

Рис. 15. Художественный металл Западной Европы. 1-3, 5 - по: [Сокровища Приобья, 2003]; 4 - фото
из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 6 – фото из частной коллекции

141

Рис. 16. Серебряная посуда Приуральской Венгрии. 1, 2 - фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 3-5 – фото А.В. Бауло

142

Рис. 17. Серебряные блюда предуральской или болгарской работы. 1, 2 - фото из коллекциий МВК им.
И.С. Шемановского; 3 – по: [Федорова, 2011]

143

Рис. 18. Блюда, очелье и браслеты с чернью. 1- по: [Сокровища Приобья, 2003]; 2, 3 – коллекция фонда
Марджани; 4-6 - фото из коллекций МВК им. И.С. Шемановского

144

Рис. 19. Бляхи с сокольником. 1- 5 – по: [Федорова, 2014]; 6 – из фонда Марджани; 7-10 – из частных
коллекций

145

Рис. 20. Золотоордынское серебро. 1-5 по: [Федорова, 2018]

146

Рис. 21. Щитки для защиты руки от теттивы. 1, 2 - фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 5 – из фонда Марджани; 6 – фото А.В. Бауло; 8 – фото из частной коллекции; 7 – из фондов
Тобольского музея (ТГИАМЗ)

147

Рис. 22. Щитки для защиты руки от тетивы. 1, 4, 5 - фото из коллекциий МВК им. И.С. Шемановского; 2 – фото А.В. Бауло; 3 – фото из фондов Тобольского музея (ТГИАМЗ); 6, 7, 8 – фото из частных коллекций

148

Рис. 23. Серебряные очелья и бляхи, выполненные тиснением. 1, 2 - фото из коллекций МВК им. И.С.
Шемановского; 3, 5 по: [Комова, Приступа, 2012]

149

Север Западной Сибири
в железном веке:
традиции и мобильность.
Очерки

Разработка оформления
В.А. Пономарев

Подписано в печать 26.08.2019 г.
Формат 70*100/9. Усл. Печ. л. 12,86.
Печать офсетная. Бумага мелованная 90 г/м2.
Гарнитура Palatino Linotype.
Тираж 500. Заказ № 314452.
.
Отпечатано в типографии «Золотой тираж» (ООО «Омскбланкиздат»),
644007, г. Омск, ул. Орджоникидзе, 34, тел. (3812) 212-111,
www.золотойтираж.рф.