Институт российской истории Российской академии наук
в. н. козляков
«Большой спор»  о Смуте
Великое посольство 1615—1616 годов
Москва Санкт-Петербург Наука 2025


УДК 94(47)
ББК 63.3(2)45
К59
Рецензенты:
д-р ист. наук А. П. Павлов
д-р ист. наук С. М. Шамин
Ю. М. Эскин
Козляков В. Н. «Большой спор» о Смуте. Великое посольство 1615—1616 годов. — М.; СПб.: Наука, 2025. — 415 с.
ISBN 978-5-02-041447-1
В книге впервые рассматривается полная история Великого посольства 1615—1616 гг. боярина кн. И. М. Воротынского и переговоров о мире с комиссарами Речи Посполитой. В Московском государстве стремились добиться признания царского титула Михаила Романова, возвращения из плена царского отца митрополита Филарета и сохранения отторгнутого Смоленска. Польско-литовская сторона говорила о праве королевича Владислава на московский трон и требовала новых территориальных уступок. Переговоры происходили при посредничестве представителя Священной Римской империи, образно определившего спор о двух государях как столкновение «огня и воды». Приведенные в работе яркие цитаты из источников дают представление об образе мыслей и действий московских послов и комиссаров Речи Посполитой, значении Боярской думы в принятии дипломатических решений, настойчивой борьбе за признание власти царя Михаила Федоровича. На основе документов из архива Посольского приказа и Статейного списка посольства 1615—1616 гг. описываются ход посольских съездов и обсуждения условий несостоявшегося мира. В приложении публикуется обнаруженный автором «Перечневый список» московской казны, разграбленной во времена присутствия в Москве иноземного гарнизона в 1610—1612 гг.
Книга адресована всем, кто интересуется историей дипломатии и выходом России из Смуты в начале XVII в.
© Козляков В. Н., 2025
© Редакционно-издательское оформление. ФГБУ «Издательство «Наука», 2025
ISBN 978-5-02-041447-1


ПРЕДИСЛОВИЕ
Московское государство и Речь Посполитая в начале XVII в.
...В сумерках короткого предзимнего дня, в виду стен Смоленской крепости, в открытом поле рядом с Духовским монастырем происходили странные события. Казалось, что готовится битва, но почему тогда было так спокойно кругом? Тревога если и была, то в разлитом повсюду ожидании, в режущих слух громких приказах воевод, внезапном топоте копыт. Стоявшие в отдалении друг против друга сотни московских служилых людей и литовские роты явно чего-то ожидали. Несмотря на выход ратных людей с пушками и в полном вооружении, ничто не говорило о близком сражении — оживление людей, идущих на бой, нельзя ни с чем спутать... Из стоящего перед московскими войсками шатра вышли бояре в расшитых золотом одеждах. Им навстречу из какой-то явно недавно возведенной постройки начали шествие епископ, гетман, знатные дворяне в праздничных костюмах и шапках-магерках, украшенных перьями. И те и другие двигались осторожно, шаг за шагом, и вряд ли кто-то лучше их мог просчитать место на самой середине, где они сошлись. Стоявшие вдалеке дворяне наконец-то увидели, что великие московские послы встретились с комиссарами Речи Посполитой, а еще — с Цесаревым послом. Присланный императором Священной Римской империи на переговоры посредник начал «витаться» (здороваться) первым, показав пример остальным...
17 ноября 1615 г. состоялся первый съезд Великого посольства во главе с боярами кн. Иваном Михайловичем Воротынским, кн. Алексеем Юрьевичем Сицким, окольничим Артемием Васильевичем Измайловым с комиссарами Речи Посполитой — киевским епископом Кшиштофом Казимирским, великим литовским гетманом Яном Каролем Ходкевичем и прежним главой иноземного гарнизона в Москве, литовским референдарием Александром Госевским. Посредником, присланным императором Священной Римской империи Матвеем (Матиасом), выступал Эразм Гайделиус (Haidelius von Rassenstein, Erasmus). Таковы были главные


4
Предисловие
действующие лица драмы переговоров о заключении несостоявшегося мирного договора под Смоленском в 1615—1616 гг.
Каждый, кто читал «Историю России с древнейших времен» Сергея Михайловича Соловьева, может знать события начала царствования Михаила Федоровича1. Парадоксальным образом открытые историком обстоятельства «неудачного посольства» боярина кн. И. М. Воротынского одновременно и закрыли эту тему для изучения. Мало кто любит обращаться вместо великих дел и побед к разочарованиям и поражениям... Однако в контексте взаимоотношений Московского государства и Речи Посполитой в начале XVII в. это был уникальный опыт открытого обсуждения недавних событий Смуты, в котором звучали голоса главных участников событий. Никто, как они, не знал столько подробностей, связанных с обстоятельствами появления самозваного царевича Дмитрия Ивановича и его войны с царем Борисом Годуновым, правления царя Василия Шуйского, заключения договора о призвании на русский престол королевича Владислава, деятельности земских ополчений и избрания на царство Михаила Романова.
Настоящая работа посвящена изучению истории Великого посольства 1615—1616 гг., когда Московское государство и Речь Посполитая одновременно приняли решение о необходимости заключения договора «о мире и покое». Цели и условия мира той и другой стороной виделись по-разному, но оставалась надежда на послов, которые смогли бы договориться и остановить военные действия между странами, длившиеся с перерывами около десяти лет. Ко времени дипломатических переговоров главным препятствием для заключения мира стал вопрос о признании прав на престол царя Михаила Федоровича. Король Сигизмунд III не оставлял надежды на возвращение московской короны для своего сына королевича Владислава. Попытки избежать столкновений в спорах о царском титуле, где никто не мог уступить, ни к чему не привели. Неизбежно у послов прорывалась прежняя вражда времен «московского разоренья». Одновременное желание заключить договор и высказать друг другу все обвинения за прошлые испытания, приведшие к освобождению Москвы от иноземного гарнизона, создали особое напряженное поле и драматургию каждого посольского съезда.
1 Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. V. Т. 9—10: История России с древнейших времен. М., 1990. С. 8, 39—52.


Предисловие
5
Новое обращение к истории Великого посольства 1615—1616 гг. стало ныне возможным благодаря исследованию рукописи Статейного списка московских послов бояр кн. И. М. Воротынского, кн. А. Ю. Сицкого и окольничего А. В. Измайлова, хранящейся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (далее — ОР РНБ). Описание рукописи Статейного списка 1615—1616 гг., составленное П. М. Строевым и К. Ф. Калайдовичем, вошло в один из первых печатных каталогов русских рукописных собраний графа Ф. А. Толстого еще в 1825 г. Лист использования, заполняемый специалистами в архивах и отделах рукописей библиотек и музеев, свидетельствует о неоднократном обращении историков к этой рукописи за последние десятилетия. Но подробного исследования Статейного списка 1615—1616 гг., представляющего собой современную событиям копию с пометами, уточняющими текст документа (возможно, составленную по завершении переговоров), до сих пор не проводилось. Многие важные детали истории Смуты, отразившиеся только в этом источнике, остаются неизвестными2.
Дипломатия Московского государства в первые годы царствования Михаила Федоровича давно привлекала внимание в исторической науке. Великое посольство 1615—1616 гг. стало частью важного процесса возобновления дипломатических взаимоотношений с разными странами и организации признания нового русского царя. В 1613 г. одновременно были отосланы посольства и гонцы с грамотами в Священную Римскую империю, Англию, Данию, Персию, Турцию, Крым, проведены переговоры с Ногайской Ордой3. Отсылка гонцов в Империю и Англию позволила
2 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101.993 л. Нумерация листов в рукописи отсутствует, счет тетрадей кириллическими цифрами XVII в., позднее карандашом проставлены указания на листы «по десяткам»; № 155. Статейный список посольства в7124  (1615  и 1616) году, бояр князя Ивана Михайловича Воротынского, князя Алексея Юрьевича Сицкого-Ярославского, окольничего Артемия Васильевича Измайлова, дворян Семена Гавриловича Коробьина, Ефима Григорьевича Телепнева и дьяков Ивана Болотникова и Алексея Витовтова, для сношения с прибывшими на границу польскими послами. Скорописная современная рукопись; на 992 листах. Из Архангельской библиотеки // Обстоятельное описание славяно-российских рукописей, хранящихся в Москве в библиотеке тайного советника, сенатора, двора Е. И. В. действительного камергера и кавалера графа Ф. А. Толстова: С палеографическими таблицами почерков c XI по XVIII век / Изд. К. Калайдович и П. Строев. М., 1825. С. 83.
3 Внешняя политика Московского государства в последние годы Смуты // История России: В 20 т. Т. 5: Россия в XVII веке. Кн. 1: Российское государство


6
Предисловие
заручиться поддержкой и создать предпосылки для переговоров о перемирии с главными соперниками во времена Смуты — Речью Посполитой и Швецией4. Фоном внешней политики нового царя Михаила Романова оставалась война за Смоленск5, одновременно нерешенным оставался и вопрос о принадлежности находившегося под шведской оккупацией Новгорода. Во время подготовки и отправки посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским шведские войска, предводительствуемые королем Густавом II Адольфом, находились под Псковом. Поражения шведов в октябре 1615 г. и успешные действия в борьбе с шведскими отрядами в 1616 г.6 позволили заключить Столбовский договор с Швецией в 1617 г.7
Путь к миру с Речью Посполитой оказался труднее, слишком сильны были исторические противоречия между странами, осложнившиеся участием подданных короля Сигизмунда III в Смуте. Фоном всех дипломатических дел стали тяжелые личные обстоятельства царя Михаила Федоровича из-за нахождения в польско-литовском плену его отца, митрополита Филарета. Скованность и осторожность в решениях объяснялись невозможностью пойти на открытое противостояние в условиях, когда сначала надо было освободить прежних великих послов во главе с митрополитом Филаретом и боярином кн. В. В. Голицыным, отправленных из Москвы к королю Сигизмунду III под Смоленск в
в первой половине XVII века: 1598—1645 годы. М., 2024. С. 595—597. (Раздел написан Д. В. Лисейцевым.)
4 См.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 2: Памятники дипломатических сношений с Римской империей (с 1594 по 1621 год). СПб., 1852. Стб. 921—1088; Посольская книга по связям России с Англией: 1613—1614 гг. / Под ред. и с предисл. В. И. Буганова; подг. текста и вступ. ст. H. М. Рогожина. М., 1979.
5 Tyszkowski К. Wojna о Smoleńsk: 1613—1615. We Lwowie, 1932.
6 Замятин Г. А/. 1) Россия и Швеция в начале XVII века: Очерки политической и военной истории. СПб., 2008. С. 298—359; 2) Он же. Очерки истории шведской интервенции в Московское государство начала XVII века. М., 2025. С. 419—450; Кирпичников А. Н. Оборона Пскова в 1615 г. (по новым русским и шведским материалам) // Средневековая и новая Россия: Сборник научных статей: К 60-летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова. СПб., 1996. С. 424—450; Рабинович Я. Н. Последний подвиг Пскова в Смутное время: Псков в 1616 году // Историческая память и общество: эпохи, культуры, люди: Материалы научной конференции, посвященной 90-летию исторического образования в Саратовском университете. Саратов, 19—21 сентября 2007 г. Саратов, 2008. С. 16—37.
7 Селин А. А. Столбовский мир 1617 года. СПб., 2017.


Предисловие
7
сентябре 1610 г., чтобы договориться об исполнении договора о призвании на царство польского королевича Владислава.
Неудача посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским осознавалась современниками и отразилась в «Новом летописце», составленном на рубеже 1620—1630-х гг. В статье «О посольстве под Смоленском» говорилось: «послы ж под Смоленском на посольстве были многижда» и подчеркивалось, что, в отличие от литовских послов, решавших дела самостоятельно («все на них положено»), московские послы были связаны необходимостью постоянной переписки с Посольским приказом («обо всем велено писати ко государю к Москве»). Поскольку, по словам летописца, «с Москвы ж к ним полново указу не посыла- ху», «посольство их не сталося». Сказалась и позиция литовских послов, приходивших «мириться об одном Смоленску». Общая вина была переложена на одного из руководителей Посольского приказа — думного дьяка Петра Третьякова, именно от него и произошло «всему ж тому доброму делу и нарушенье посольству». Как будет показано дальше в книге, рассказ «Нового летописца» сильно упрощал историю Великого посольства8.
Основные материалы по истории дипломатических взаимоотношений Московского государства и Речи Посполитой вошли в фонд 79 «Сношения России с Польшей» в Российском государственном архиве древних актов (далее — РГАДА). Дипломатические источники за первые годы царствования Михаила Романова (1613—1615) собраны и опубликованы в 142-м томе «Сборника Русского исторического общества» (1913). В эту публикацию вошли документы об отправке гонца, каширского сына боярского Дениса Григорьевича Аладьина к королю Сигизмунду III в феврале 1613 г. и посланника Федора Григорьевича Желябужского с подьячим Семеном Матчиным в декабре 1614 г.9 Составитель тома С. А. Белокуров включил в свою работу материалы посольства Ф. Г. Желябужского и подьячего С. Матчина, в том
8 Новый летописец // Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). СПб., 1910. Т. 14. С. 138. В «Ином сказании» сказано только о неудаче посольства: «В лето 7124-го году сходилися под Смоленьским государевы послы, боярин князь Иван Михайлович Воротыньской, да боярин князь Алексей Юрьевич Ситцкой, да околничей Артемей Васильевич Измайлов, да с ними дияк Иван Болотников, с Литовскими послы о мирном поставлении и, несоставише мира, разыдошася». См.: Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею (далее — РИБ). СПб., 1891. Т. 13. Стб. 133.
9 Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — Сборник РИО). Т. 142. М., 1913. С. 310-420, 468—580.


8
Предисловие
числе переписку 1615 г. по поводу выдачи «опасных листов» на великих московских и литовских послов. Иными словами, многотомная публикация «Памятников дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством» в «Сборниках Русского исторического общества» завершалась там, откуда должна начинаться история Великого посольства 1615—1616 гг.10
О дипломатических переговорах боярина кн. И. М. Воротынского с представителями Речи Посполитой во главе с епископом Кшиштофом Казимирским известно также из публикаций документов в «Сборнике князя Оболенского» (1838)11 и 4-м томе «Актов, относящихся к истории Западной России, собранных и изданных Археографическою комиссиею» (1851), где по польской рукописи были изданы «верющая грамота» 20 марта 1615 г.12, «опасная грамота» 22 июля 1615 г., листы литовских послов и их ответы московским послам на съездах под Смоленском13.
История самого Великого посольства 1615—1616 гг. в дипломатических отношениях Московского государства и Речи Посполитой остается малоизученной. Более или менее подробное изложение посольских переговоров под Смоленском содержится в работах H. Н. Бантыша-Каменского, С. М. Соловьева и Адама Даровского, изданных еще в XIX в.14 П. Н. Жукович рассматри-
10 В польской историографии также подробно раскрыта история только первых миссий, отправленных в Московское государство в 1613—1615 гг.; см.: Polak W. Trzy misje Rokowania dyplomatyczne pomiędzy Rzeczpospolitą a Moskwą w latach 1613—1615. Toruń, 2014.
11 Сборник князя Оболенского. № 10: Ответы литовских послов московским думным боярам: 1608—1615. М., 1838.
12 Дата приведена по новому стилю, отличавшемуся от использовавшегося в России XVII в. юлианского календаря на 10 дней.
13 ОР РНБ. Ф. 958. F.IV.167. Acta publica rerum Polonicarum spectantia sub Sigismundo III rege Poloniae tempore belli Moscovitici 1615 et 1616; Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею (далее — АЗР). Т. 4: 1588—1632. СПб., 1851. № 191—210. С. 435—498. См. также: Żojdź К.: 1) Wszyscy ludzie króla: Zygmunt III Waza i jego stronnicy w Wielkim Księstwie Litewskim w pierwszych dekadach XVII wieku. Toruń, 2019. S. 209; 2) Idem. Stronnictwo Zygmunta III Wazy w Wielkim Księstwie Litewskim w latach 1603—1621: Rozprawa doktorska, przygotowana pod kierunkiem prof. dr. hab. Mirosława Nagielskiego. Warszawa, 2018. S. 164—165.
14 См.: Переписка между Россиею и Польшею по 1700 год, составленная по дипломатическим бумагам управлявшим Московским архивом Коллегии иностранных дел, Н. Н. Бантышем-Каменским. Ч. 3: 1613—1645. М., 1862. С. 13—22; Darowski A. Prawa Władisława do korony carskiej // Darowski A. Szkice historyczne. Serja druga. Petersburg, 1895. S. 292—317.


Предисловие
9
вал позицию короля Сигизмунда III к проведению переговоров на основании документов сеймов 1615 и 1616 гг15. О неудаче дипломатических переговоров о заключении мира и бесплодных надеждах на посредничество императорского посла упоминал А. Е. Пресняков в общем очерке истории международных отношений России в первой половине XVII в., опубликованном в сборнике «Три века» в 1912 г.16 В советской историографии 1930-х гг. к изучению переговоров 1615—1616 гг. обращался А. А. Савич, но лишь в общем контексте истории русско-польских отношений в начале XVII в. и Деулинского перемирия 1618 г.17 О. Л. Вайнштейн упоминал переговоры 1615—1616 гг. в очерке истории Тридцатилетней войны, но ошибочно рассуждал об инициативе императора Матвея, говоря даже о неком «австропольском посольстве»18.
Важным вкладом в изучение темы истории посольских переговоров под Смоленском в 1615—1616 гг. стала докторская диссертация Вальтера Ляйча «Москва и политика императорского двора в XVII веке: 1604—1654», изданная отдельной книгой в 1960 г. Анализ сохранившихся источников Венского государственного архива, включающих подробные отчеты Эразма Гайделиуса, позволил австрийскому историку исчерпывающе обрисовать роль посредника на переговорах и вписать ее в общий контекст взаимоотношений Священной Римской империи с Московским государством и Речью Посполитой. Содержание переговоров, едва вышедших, по словам Вальтера Ляйча, «за рамки историзирующего пролога», освещено им в меньшей степени19. Книга В. Ляйча (а еще «История» С. М. Соловьева и работа А. А. Савича) была использована Е. И. Кобзаревой при характеристике посольства
15 Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (с 1609 г.). Вып. 2. СПб., 1904. С. 9—34.
16 Пресняков А. Е. Международное положение Московского государства в первую половину XVII в. // Три века: Россия от Смуты до нашего времени: Исторический сборник. T. 1 : XVII век. Первая половина / Под ред. В. В. Калла- ша. М., 1912. С. 78—79.
17 Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г.// Ученые записки Московского государственного педагогического института им. К. Либкнехта. IV. Сер. историческая. 1939. Вып. 2. С. 49—112.
18 Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 1618—1648 гг.: Очерки из истории внешней политики Московского государства в первой половине XVII в. М, 1947. С. 36—38.
19 Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. Teil 1: 1604—1654. Graz; Köln, 1960. S. 119—157. (Wiener Archiv für Geschichte des Slawentums und Osteuropas.)


10
Предисловие
кн. И. М. Воротынского в очерке по истории дипломатии первых лет царствования Михаила Федоровича в «Истории внешней политики», опубликованной в 1999 г.20
Лишь с недавнего времени снова стали появляться статьи и публикации, затрагивающие отдельные аспекты переговоров между Россией и Речью Посполитой в 1615—1616 гг. Посольскую книгу 1615—1616 гг. использовал Б. Н. Флоря в своем исследовании о польско-литовской интервенции для уточнения обстоятельств разных событий Смутного времени21. Современные польские историки Кароль Жойдзь и Мирослав Нагельский вернулись к этой теме; ими исследована роль гетмана Кшиштофа Радзивил- ла, показаны сложности и противоречия в деятельности комиссаров Речи Посполитой под Смоленском22, опубликована известная со времен Ю. У. Немцевича по польским спискам «протестация» с изложением хода состоявшихся переговоров, подтвержденная послом Эразмом Гайделиусом23.
Главным источником по истории Великого посольства 1615—1616 гг. является хорошо сохранившаяся рукопись Посольской книги № 30 из фонда 79 в РГАДА24. Книга «является самой объемной из книг, составленных в Посольском приказе в
20 История внешней политики России: Конец XV — XVII век: (От свержения ордынского ига до Северной войны). М., 1999. С. 216—217.
21 Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005.
22 Żojdź К. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła w rokowaniach pokojowych z Moskwą na przełomie lat 1615 i 1616 // Radziwiłłowie w służbie Marsa / Red. M. Nagielski, K. Żojdź. Warszawa, 2017. S. 77—95. Благодарю профессора Иеронима Гралю за помощь с доступом к статье К. Жойдзя по истории переговоров под Смоленском в 1615—1616 гг.
23 Сборник исторических материалов, извлеченных из древних актовых книг Киевского центрального архива при университете Св. Владимира. Вып. 1. Киев, 1890. С. 65—80; Niemcewicz J. U. Dzieje panowania Zygmunta III. Wrocław, 1836. S. 63—65; Nagielski M. Protestacja komisarzy Rzeczypospolitej przed posłem cesarskim o zerwaniu rokowań pokojowych z Moskwą w lutym 1616 roku // Verba volant, scripta manent: Księga jubileuszowa dedykowana Profesorowi Zbigniewowi Anusikowi w sześćdziesiątą piątą rocznicę urodzin. Łódź, 2022. S. 63—89. См. также электронную версию рукописи «Протестации» из Курницкой библиотеки Польской академии наук, размещенную в Wielkopolska Biblioteka Cyfrowa: Protestacja komisarzy wyznaczonych do zawarcia pokoju z Moskwą, Smoleńsk 07.02.1616. URL: https://www.wbc.poznan.p1/dlibra/publication/518480/edition/425176/content (дата обращения: 16.05.2025).
24 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Выражаю искреннюю благодарность польскому коллеге Томашу Бохуну за предоставление фотокопий этого дипломатического источника по взаимоотношениям с Польшей в РГАДА.


Предисловие
11
эпоху Смуты»25. H. М. Рогожин выделял посольские книги как основной источник «среди письменных источников по истории дипломатии», отмечая их информативность, многочисленность и хорошую сохранность26. Посольские книги — это собрание документов посольств в хронологическом порядке, создававшееся в книжной форме в Посольском приказе27. Столбцы с грамотами, отписками послов и другими документами хранились отдельно. Как отмечал Д. В. Лисейцев, в ряде случаев под термином «посольские книги» «понимали книги, которые вели самостоятельно, вне Посольского приказа, российские послы». Он предложил использовать для всех материалов, ведшихся в книжной форме, более общее понятие «книг Посольского приказа»28.
Статейный список 1615—1616 гг. — полный официальный отчет послов о состоявшемся посольстве. Подобные документы с живыми описаниями происходивших переговоров, с сообщением собиравшихся послами сведений о разных странах имели не только историческую, но и литературную ценность29. Обычно послы были обязаны представить Статейные списки в Посольский приказ, но их рукописи могли храниться и в частных архивах, потому что подтверждали службу предков в высоких чинах и их участие в делах государства. Между статейными списками и посольскими книгами иногда ставится едва ли не знак равенства из-за дублирования некоторых помещенных в них материалов. Например, в предисловии к упомянутому 142-му тому «Сборника РИО» говорилось: «В состав тома вошли не только Посольские книги (так наз. «Статейные списки»), но и дела, подлинные грамоты и трактаты»30. Но статейные списки — самостоятельный вид документов, являющийся, по определению Алексея Андреевича Новосельского, «важнейшим источником по истории дипломатических отношений Русского государства XVI—XVII вв.»31
Документы Великого посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским сохранились в составе столбцов Посольского
25 Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. Т. 1. М., 2003. С. 307.
26 См.: Рогожин H. М. У государевых дел быть указано... М., 2002. С. 58.
27 См.: Обзор посольских книг из фондов-коллекций, хранящихся в ЦГАДА (конец XV — нач. XVIII в.) / Сост. и авт. вступ. ст. H. М. Рогожин. М., 1990.
28 См.: Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. Т. 1. С. 287—288.
29 Путешествия русских послов XVI—XVII вв.: Статейные списки. М.; Л., 1954.
30 Сборник РИО. Т. 142. C. XX.
31 Новосельский А. А. Разновидности крымских статейных списков XVII в. и приемы их составления // Проблемы источниковедения. T. IX. М., 1961. С. 186.


12
Предисловие
приказа в РГАДА. Однако к заголовку описания одного из столбцов еще в XVIII в. сделано примечание о его неудовлетворительном состоянии: «1615 и 1616 годов. Бытность Российских послов князь Ивана Михайловича Воротынского с товарыщи на съезде с полскими и литовскими послами для постановления перемирия, которое за многими спорами не состоялось. Весма ветх, зачем и разобрать попорядку неможно»32. В столбцах сохранились в основном подлинные отписки московских послов и воеводы боярина кн. Ивана Андреевича Хованского в Посольский приказ, присылавшиеся послами документы, полученные от польско-литовских комиссаров, черновые записи приговоров Боярской думы, отпуски грамот великим послам из Посольского приказа и другие важные материалы по истории посольства.
Одновременное изучение Статейного списка 1615—1616 гг. и Посольской книги № 30 из фонда 79 в РГАДА позволяет с редкой полнотой увидеть все этапы подготовки, хода и завершения Великого посольства боярина кн. И. М. Воротынского. Сопоставление этих источников дает «стереоскопическую» картину, когда одни и те же события описываются в отписках послов, записях о ходе переговоров и в грамотах Посольского приказа. Прямое участие в делах посольства принимали царь Михаил Федорович и Боярская дума, постоянно получавшие доклады думных дьяков Петра Третьякова и Саввы Романчукова. Главные решения, направлявшие ход переговоров под Смоленском, принимались в Москве, что подтверждалось наказом 31 августа 1615 г., выданным послам при их отправке под Смоленск, последующими приговорами Боярской думы, новым Тайным наказом 1 января 1616 г., перепиской бояр с польско-литовскими послами.
Близость места переговоров к Москве создала уникальную ситуацию, когда в Посольском приказе могли постоянно следить, что происходит под Смоленском. Из приказа требовали быстрой присылки сведений о ходе переговоров. Ценность отписок послов и общего отчета — Статейного списка Великого посольства 1615—1616 гг. — состояла в сообщении многих подробностей обсуждения посольских дел. В них содержались записи о проходивших съездах московских и польско-литовских послов, встречах и переговорах с имперским послом Эразмом Гайделиусом. В документах переданы живые реакции и эмоции, которые с течением времени обычно исчезают из памяти участников событий. Кроме
32 РГАДА. Ф. 79. Oп. 1. Дела. 1615 г. Д. 4.


Предисловие
13
того, в них раскрывается информация обо всех приготовлениях к съездам, других делах, связанных с посылкой лазутчиков и сбором информации, обменом пленными.
Из сопоставления разных источников становится более понятен «посольский обычай» — дипломатический этикет и своеобразный кодекс поведения московских послов на переговорах. Основополагающим принципом их деятельности было стремление добиться нужного результата в отстаивании царской чести. Одновременно в действиях послов чувствуется страх наказания за нарушение наказа и распоряжений Посольского приказа. Великие московские послы были посланы под Смоленск в 1615 г. с однозначным приказом заключить договор с литовскими послами: «а говорити с послы гладко и пословно, чтоб ни за что не розорвати»33. Не случайно боярин кн. И. М. Воротынский начал свою речь на приеме у царя Михаила Федоровича по завершении посольства с упоминания о готовности к царской опале, хотя особой его вины в неудаче переговоров не было.
По окончании посольских съездов под Смоленском возобновились военные действия между Московским государством и Речью Посполитой. В 1617—1618 гг. состоялся известный поход королевича Владислава, оспаривавшего права на русский престол у царя Михаила Федоровича. Но альтернативы миру не было, что и подтвердило заключение Деулинского перемирия с Речью Посполитой 1 (11) декабря 1618 г.34 Больше таких поводов обратиться к недавнему прошлому, связанному с временами Бориса Годунова, Василия Шуйского, борьбой с самозванцами и освобождением Москвы в 1612 г., не было. Тем интереснее узнать про обстоятельства «большого спора» о Смуте, произошедшего во время Великого посольства в 1615—1616 гг. Там, под Смоленском, главные участники событий могли высказать в лицо друг другу все, что хотели. Они это и сделали, причем так, как никто не смог бы ни до, ни даже после...
33 РГАДА. Ф. 79. Oп. 1. Д. 30. Л. 259. Эта фраза снимает все сомнения по поводу того, что московская сторона не стремилась к переговорам или даже намеренно уходила от них, опасаясь «чисток» в московской элите после возвращения митрополита Филарета, как стремился убедить современников один из комиссаров Речи Посполитой Александр Госевский. См.: Żojdź К. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 88—89.
34 Małow A. Dokumenty polsko-rosyjskiego rozejmu zawartego 11 (1) XII 1618 r. we wsi Dywilino // Wschodni Rocznik Humanistyczny. 2020. T. XVII. № 2. S. 7—100. doi: 10.36121/amalov.l7.2020.2.007.


Глава 1
ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО
Подготовка переговоров московских послов и комиссаров Речи Посполитой
Политическая система Московского государства в первые годы царствования Михаила Федоровича продолжала испытывать воздействие предшествующих лет Смуты. Освобождение Москвы в 1612 г. состоялось благодаря деятельности «Совета всея земли» — правительства земских ополчений, претендовавшего на представительство всех чинов и территорий государства. Само избрание на царство Михаила Федоровича в 1613 г. опиралось на соборное решение, а избирательный земский собор стал символом начальной истории династии Романовых. Правда, стоит оговориться, что само понятие «земский собор» — устойчивая исследовательская конструкция XIX в., применяемая для характеристики формы представительства чинов (сословий), сложившейся в Московском государстве в XVI—XVII вв.
Автор подробного исследования о земских соборах Л. В. Черепнин собрал известные сведения об их созыве и даже рассматривал вопрос о постоянном характере соборного представительства в первые годы царствования Михаила Романова1. По непонятным причинам историк пропустил земский собор 31 августа 1615 г., хотя в источниках сохранились прямые указания на его решения. Записи 7124 (1615/1616) г. в опубликованной разрядной книге-«подлиннике» открывало упоминание царского указа об отсылке Великого посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским под Смоленск с включением традиционной формулы соборов: «для своего государева и земского дела»2. Факт созыва земского собора подтверждается при обращении к Посольской
1 Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI—XVII вв. М., 1978. С. 216—220.
2 Книги разрядные, по официальным оных спискам... T. 1. СПб., 1853. Стб. 89.


Великое посольство
15
книге № 30 из фонда 79 в РГАДА «Сношения России с Польшей», где сохранились основные документы об отправке Великого посольства 1615—1616 гг. для заключения мирного договора с Речью Посполитой: «123-го августа в 31 день, государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии приговорил з богомолцы своими, с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы, и со всем Освященным собором, и з бояры, и с окольничими, и з думными, и з дьяки, и с стольники, и з дворяны болшими, и с стряпчими, и из городов з дворяны и з детми боярьскими, и з
головы стрелетцкими, и з гостьми и со всякими служилыми и жилетцкими людьми на соборе (выделено мной. —  В. К.) послати от своих государевых бояр и от околничих и ото всяких людей всего его Великого Росийского царствия в болших послех на съезд с литовскими послы, которых от себя паны рада Коруны Полские и Великого княжества Литовского выслали»3.
Далее в тексте посольской книги названы имена и дипломатические титулы назначенных по решению собора «больших послов»: боярина и наместника казанского князя Ивана Михайловича Воротынского, боярина и наместника нижегородского князя Алексея Юрьевича Сицкого, которому было позволено дополнить свое имя указанием на происхождение рода от ярославских князей («приписать к Ситцкому Ярославского»), окольничего и калужского наместника Артемия Васильевича Измайлова. С ними же «на съезд с литовскими послы» были посланы «из дворян» Семен Гаврилов с. Коробьин и Ефим Григорьев с. Телепнев (их писали уже без отчества, в традиционной для служилых людей «по отечеству» форме упоминания имени отца — сын такого-то). В посольство входили два дьяка — Иван Иванов с. Болотников и Алексей Витовтов. В грамотах к послам указали обращаться только к членам Боярской думы, без упоминания их наместнических титулов — к боярам кн. Ивану Михайловичу Воротынскому, кн. Алексею Юрьевичу Сицкому и окольничему Артемию Васильевичу Измайлову «с товарыщи»4. Виною этому местнический спор между послами С. Г. Коробьиным и А. В. Измайловым, рязанскими по происхождению дворянами, начатый «у сказки», по-
3 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1—1 об. Об отправлении послов с санкции собора упоминали, например, H. Н. Бантыш-Каменский, С. М. Соловьев и В. Ляйч. А. А. Савич говорил о «заседании освященного собора и боярской думы»: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 137; Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. С. 62.
4 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1 об.—2.


16
Глава 1
сле объявления посольских назначений 24 августа 1615 г. В описании местнического дела, составленном Ю. М. Эскиным, сказано: «...бояре приговорили дать счет после службы, что на отпуске лично подтвердил царь»5.
Все послы получили жалованье «по окладом сполна, что кому государева жалованья оклад». Согласно Боярской книге 1616 г., оклад боярина кн. И. М. Воротынского, чье имя находилось на втором месте среди членов Думы, составлял 700 р. (столько же, сколько у бессменного руководителя Боярской думы кн. Ф. И. Мстиславского). Имя боярина кн. А. Ю. Сицкого, недавно пожалованного в бояре (25 марта 1615 г.)6, напротив, находилось в конце перечня бояр, его оклад — 400 р. Окольничий А. В. Измайлов получил за назначение на службу на посольский съезд под Смоленск 300 р.7 Сведения об окладах дворян С. Г. Коробьина и Е. Г. Телепнева в этом источнике не указаны, но чуть позже, в Расходной книге Устюжской чети в 127 (1618/1619) и 128 (1619/1620) гг., оклад С. Г. Коробьина составлял 120 р. (возможно, это сумма уже с новыми придачами за службу)8. Дополнительно послам были выданы деньги «для подмоги», не считая «запасов» (вина и меда), взятых ими уже по дороге в Можайске, Вязьме и Дорогобуже9. Боярин кн. И. М. Воротынский получил 400 р. «подможных» денег, боярин кн. А. Ю. Сицкий — 300 р., окольничий А. В. Измайлов — 250 р., дворяне С. Г. Коробьин — 200 р., Е. Г. Телепнев — 150 р., дьяки Иван Болотников — 150 р., Алексей Витовтов — 100 р.10
5 См.: Рабинович Я. Н. Братья Коробьины на службе России. Саратов, 2014. С. 37; Эскин Ю. M.: 1) Местничество в России XVI—XVII вв.: Хронологический реестр. М., 2021. № 1041. С. 193; 2) Он же. Описание подлинных местнических дел. М., 2017. С. 42.
6 Павлов А. П. Правящие круги России на завершающем этапе Смутного времени // Вестник СПбГУ. История. 2018. Т. 63. Вып. 3. С. 739.
7 Акты Московского государства, изданные Императорской Академией наук / Под ред. Н. А. Попова. T. 1: Разрядный приказ: Московский стол: 1571— 1634. СПб., 1890. № 108. С. 138—139.
8 РИБ. Т. 28: Приходо-расходные книги московских приказов. Кн. 1 / Сост. С. Б. Веселовский. М., 1912. Стб. 685; Приходо-расходные книги московских приказов 1619—1621 гг. / Сост. С. Б. Веселовский; подг. к печати Л. Г. Дубинская, А. Л. Станиславский. М., 1983. С. 143.
9 См., например, отписку дорогобужского воеводы Никиты Парамоновича Лихарева об исполнении распоряжения о выдаче послам в дороге вина и «меду пресново» с дорогобужского кабака: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 250.
10 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 2—3.


Великое посольство
17
Запись в разрядной книге сообщала о назначении на службу с послами «на Литовский съезд» 398 человек: членов Государева двора — 28 стольников, 16 стряпчих, 22 московских дворян, 8 жильцов, а также уездных дворян «из городов» (в том порядке, как они перечислены в разряде) Владимира — 10 чел., Суздаля — 30 чел., Юрьева-Польского — 2 чел., Мещовска — 1 чел., Рязани — 33 чел., Тулы — 9 чел., Смоленска — 40 чел., Вязьмы — 9 чел., Дорогобужа — 8 чел., Ярославля — 1 чел., Ржевы Владимировой — 1 чел., Новгорода — 90 чел., Лихвина — 1 чел., Тарусы — 1 чел., Дмитрова — 4 чел., Мещеры — 10 чел., Переславля — 9 чел., Арзамаса — 63 чел. и «из атаманов» — 2 чел. Дополнительно посольству было придано 500 чел. стрельцов под командованием головы Михаила Федорова с. Рчинова.
Одновременно «для городового стоянья» под Смоленском назначались воеводы боярин кн. Иван Андреевич Хованский, Мирон Андреевич Вельяминов и дьяк Семен Собакин. Они были отпущены на службу еще в марте 1615 г. и оставались под Смоленском целый год, до марта следующего года, пока не завершилось посольство11. «Большие послы» во главе с боярином кн. И. М. Воротынским находились фактически под охраной этого войска, обмениваясь сведениями и координируя свои действия с главным воеводой смоленской рати боярином кн. И. А. Хованским.
Отправка воеводы боярина кн. И. А. Хованского «с товарищи» была частью подготовки съездов московских послов с комиссарами Речи Посполитой. Она началась сразу после возвращения в Москву посланника Ф. Г. Желябужского, привезшего согласие польско-литовской стороны на переговоры. Паны-рада приняли его 12 (22) февраля в Варшаве в самом начале работы сейма, обсуждавшего необходимость заключения мирного договора с Москвою. Сейм происходил в условиях острого противостояния шляхты и короля Сигизмунда III по вопросу о созыве всеобщего ополчения и использовании налогов на оборону Речи Посполитой. Сторонники короля поддерживали его стремление продолжать войну для отстаивания права королевича на московский трон, но вынуждены были на время отступить. Из-за их демарша создавалось впечатление незавершенности сейма12. Воз-
11 Книги разрядные, по официальным оных спискам... T. 1. Сто. 89—91.
12 Жукович /7. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства... С. 23; Maciszewski J. Polska a Moskwa: 1603—1618: Opinie i stanowiska szlachty polskiej. Warszawa, 1968. S. 282—285; Ochmann-Staniszewska S. Sejmy z lat 1615—1616. Wrocław, 1970. S. 68—129; Łopatecki K. Uchwały izby poselskiej


18
Глава 1
главлял «партию войны» литовский канцлер Лев Сапега, считавшийся главным экспертом в московских делах. Он устранился от личного участия в грядущих переговорах, опасаясь их «чрезмерной затяжки», хотя и принимал самое непосредственное участие в посольских делах. По словам биографа Льва Сапеги Аркадиуша Чволека, «согласие Сигизмунда III на его отсутствие оказалось ошибкой, поскольку Сапега, как наиболее выдающийся знаток московской проблематики в тогдашней Речи Посполитой, должен был безусловно участвовать в переговорах с Москвой. Уклонение канцлера от этой обязанности следует считать в высшей степени предосудительным»13. Не случайно именно Лев Сапега, единственный из панов-рад, отреагировал на упоминание в речи посланника Федора Желябужского имени царя Михаила Федоровича: «еще де то у вас не пошлой государь»14 («пошлый», т. е. обычный или постоянный).
Лист панов-рад московским боярам о проведении переговоров датирован 25 марта 1615 г., накануне завершения работы сейма. Настойчивое стремление вести дела именно через московских бояр во главе с кн. Федором Ивановичем Мстиславским было не случайным, оно отражало нежелание считаться с выбором на русский престол царя Михаила Федоровича. На отпуске московского посланника, в ответ на его слова о необходимости упоминания царского имени, «как в прежних летех бывало», после короткого совещания сенаторы Речи Посполитой ответили прямо и «невежливо»: «Два де у вас государя: один де у вас на Москве, а другой здесь Владислав королевич»15. Тем не менее после упоминания многих взаимных претензий, накопившихся со времен царей Бориса Годунова и Василия Шуйского, обстоятельств призвания на московский престол королевича Владислава Жигимонтовича, паны-рада сообщали о согласии короля Сигизмунда III на отсылку великих послов для заключения договора о мире и размене пленных: «за позволеньем короля, его милости, государя нашего, вышлем от нас с полным наказом послов великих, которые при- быти мают на рубеж межи Смоленска и Вязмы, и там з вашими
a działalność legislacyjna sejmu — przykład 1615 roku // Kwartalnik Historyczny. 2021. T. 128(2). S. 549—575.
13 Czwołek A. Piórem i buławą: Działalność polityczna Lwa Sapiehy kanclerza litewskiego, wojewody wileńskiego. Toruń, 2012. S. 377.
14 Сборник РИО. T. 142. C. 560. См. также: Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. С. 59—60.
15 Сборник РИО. Т. 142. С. 570.


Великое посольство
19
послы о успокоенью сполным, и о добрых делех, также о розмене везней с обеих сторон говорити и становити будут»16. Инструкция великим послам во главе с киевским епископом Кшиштофом Казимирским была выдана 26 марта 1615 т. Согласно «верющей грамоте», время съезда было назначено на 20 августа 1615 г.17 Однако в привезенной посланником Ф. Г. Желябужским грамоте панов-рад московским боярам о составе посольства и времени будущих переговоров ничего не говорилось18.
После 7 мая 1615 г., когда посланник Ф. Г. Желябужский вернулся в Москву, началась подготовка к самим переговорам. В Москве пока знали о самом намерении отправить великих послов Речи Посполитой и о месте съезда, описанном чрезвычайно широко — между Смоленском и Вязьмой. Для обсуждения остальных деталей организации посольства, количества послов и их охраны польско-литовская сторона дополнительно обещала прислать своего посланника. Из Москвы навстречу литовскому посланнику панов-рад Яну Гридичу 28 мая был выслан пристав Федор Сомов, чтобы встретить его «на смоленском рубеже» и привезти в столицу19. Однако ожидания и приготовления к встрече этого посланника оказались напрасными, он так и не приехал.
Тем временем в Москву из-под Смоленска продолжали приходить тревожные известия о сборе воинских людей рядом с «смоленским рубежом», угрозе похода гетмана Яна Кароля Ход- кевича и конвокации в Вильно, где литовская шляхта высказала свое отношение к делам недавнего сейма. На виленской конвокации были приняты меры по усилению войска под командованием гетманов и решен вопрос с обеспечением смоленского гарнизона.
16 АЗР. Т. 4. № 192. С. 436—441; Сборник РИО. Т. 142. С. 549—555. Показательно, что и сам король Сигизмунд III в апреле 1615 г. стремился заручиться поддержкой права своего сына королевича Владислава на московский престол у императора Священной Римской империи Матвея (Матиаса). При этом, как писал Вальтер Ляйч, король Сигизмунд III, вопреки своему поражению на сейме, создавал «искаженное представление» у императора, представляя дело так, что Москва была «сломленной и раскаянной», поэтому сама согласилась на переговоры. См.: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 121; The House of Vasa and the House of Austria: Correspondence from the Years 1587 to 1668. Pt 1: The Times of Sigismund III: 1587—1632. Vol. 2 / Ed. R. Skowron. Katowice, 2024. № 557. S. 282—285.
17 АЗР. T. 4. № 191. C. 436; Сборник РИО. T. 142. C. 582—588.
18 Грамота была прислана на подворье к посланнику Ф. Г. Желябужскому, а не вручена ему официально во время отправления посольства. См.: Сборник РИО. Т. 142. С. 556—557, 580.
19 Там же. С. 588—604.


20
Глава 1
В Литве опасались действий московской стороны, чтобы «под предлогом переговоров» она «не замышляла и не осуществляла ничего противного» (имелась в виду прежде всего судьба Смоленска, осаждавшегося русскими войсками)20.
Третьего июня состоялся приговор Боярской думы об отсылке по этим вестям к панам-раде «еще гончика лехко(го) з грамотою наскоро, припомянув им о тех делех, о чем они к бояром в своей грамоте с Федором з Желябужским о ссылке писали». В Москве подтверждали готовность к высылке послов на съезд: «и послов бы своих паны-рада з боярскими послы на рубеж меж Белые и Велижа слали, не замешкав; а наперед послов отписали б к бояром с своим посланцом: хто имяны их послов на рубеж будут, и на которой срок и сколко с ними будет людей»21. 13 июня гонец «в Литву» алексинец Артемий Тоузаков с. Нечаев выехал из Москвы с грамотой панам-раде (наказ ему датирован 8 июня)22. Он должен был ехать на Белую, а дальше «в Литву на Велиж» — место, называвшееся московской стороной для посольского съезда. В двадцатых числах июня он находился уже в Великом княжестве Литовском, из Велижа его отвезли в Оршу, оттуда в Головчин, где находился гетман Ян Кароль Ходкевич. Он потребовал от московского гонца, несмотря на его протесты, отдать грамоту «о государственных и о земских великих делех»23. Гетман Ходкевич решил сам отослать ее панам-раде со своим нарочным гонцом, а Артемию Нечаеву было приказано дожидаться ответа в Орше, где он и пробыл «шесть недель по 14 число августа»24.
Боярская грамота была отослана канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге, а тот, в свою очередь, передал ее ко двору Сигизмунда III25. Московское предложение договари-
20 Uchwała zjazdu głównego (konwokacji wileńskiej), Wilno, 5 VI  1615 r. //Akta zjazdów stanów Wielkiego Księstwa Litewskiego: Akta zjazdów stanów Wielkiego Księstwa Litewskiego. T. II: Okresy panowań Królów elekcyjnych XVI—XVII wiek / Opracoval Henryk Lulewicz. Warszawa, 2009. S. 211; Łopatecki K. Konwokacja litewska 1615 roku: Z badań nad procedurą przyjmowania uchwał konwokacyjnych // Krakowskie Studia z Historii Państwa i Prawa. 2019. T. 12. Z. 4. S. 498—502.
21 Сборник РИО. T. 142. C. 605.
22 Там же. C. 612—634.
23 Там же. С. 637.
24 Там же. С. 639.
25 Согласно сообщению королевского секретаря ксендза Якуба Задзика, она была получена 22 июля 1615 г. См.: Эильбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции: Комментированный перевод и исторический анализ. Новосибирск, 2013. С. 333.


Великое посольство
21
ваться между Белой и Велижем канцлер Лев Сапега трактовал как попытку получить дополнительные преимущества в войне за Смоленск. Поэтому он настаивал на другом месте переговоров, чтобы воспрепятствовать продолжению осады Смоленской крепости московскими войсками. Канцлер Лев Сапега, получивший отчет о победе полковника Александра Лисовского под Брянском, предложил гетману Ходкевичу использовать отряды лисовчиков, чтобы увязать вопрос об их уходе из Московского государства с отводом царских войск от Смоленска. В целом об отношении канцлера Льва Сапеги к московской стороне красноречиво свидетельствует приведенная А. Чволеком цитата из его переписки с гетманом Яном Каролем Ходкевичем по поводу появления очередного самозванца Дмитрия в Путивле: «пусть там черт с поганым бьется, нам покой дадут»26.
Неожиданная для польско-литовской стороны миссия гонца Артемия Нечаева немного опередила события. Еще 24 мая (3 июня) 1615 г. в Вильно была составлена грамота великих послов Речи Посполитой, приглашавших московских послов на съезд между Смоленском и Вязьмой «над рекою Обою» (Опью, Вопью) — правым притоком Днепра, на срок 20 августа «по новому римскому календару». Полный состав послов (позже немного изменившийся) включал имена киевского епископа Кшиштофа Казимирского, гетмана Великого княжества Литовского Яна Кароля Ходкевича (он соглашался быть на этих переговорах как гетман, а не как комиссар27), недавно назначенного польного гетмана Великого княжества Литовского Кшиштофа Радзивилла, смоленского воеводы Миколая Яновича Глебовича «на Дубровне», Мстиславского воеводы Александра Ярославича «з Головчина» (речь идет об А. Я. Головчинском (Ряполовском, Рапаловском), его имя, вместе с именем брата — Мстиславского каштеляна Константина Ярославича, упоминается в инструкции послам, выданной на сейме 26 марта 1615 г.), киевского каштеляна Михаила Вишневецкого, радомского каштеляна Миколая Олесницкого, велижского старосты Александра Госевского, подкомория Троцкого Богдана Огин-
26 Czwołek  A. Piórem i buławą: Działalność polityczna Lwa Sapiehy... S. 378.
27 О «неясном» статусе гетмана Яна Кароля Ходкевича упоминает К. Жойдзь. Гетман Ходкевич, вполне осведомленный о малых шансах на достижение соглашения, «как обладатель булавы» мог опасаться обвинений в намеренном саботаже переговоров ради продолжения войны (Żojdź  K. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 87).


22
Глава 1
ского и королевского дворянина Миколая Харлинского. В грамоте предлагалось «съезжатца нам с вашими послы и вашим великим послом меж рубежи с обеих сторон в 2000 человек и коней, а не болши», для чего следовало прислать «опасную грамоту».
Документы, посланные 9(19) июня через гетмана Яна Кароля Ходкевича из Быхова, доставлены были в Смоленск 22 июня, но почему-то не к воеводе боярину кн. И. А. Хованскому, а к другому воеводе под Смоленском — стольнику кн. Д. М. Черкасскому (в подписи на листе про него было сказано: «полковнику з войска Московского»). Следовательно, в то время, когда гонец А. Нечаев вынужден был отдать гетману Ходкевичу присланную с ним грамоту панам-раде, тот уже знал о посылке в Смоленск листа польско-литовских послов. Эта встречная и несогласованная сторонами пересылка грамот и листов в итоге осложнила переговоры о месте и времени посольских съездов28.
Третьего июля 1615 г. из Москвы была отправлена ответная грамота от бояр литовским послам (в дальнейшем этот взятый из источников устойчивый оборот с упоминанием комиссаров Польско-Литовского государства будет использоваться без оговорок, как и упоминание о московских послах и посреднике на переговорах — цесареве после). Бояре выражали недоумение по поводу противоречий с грамотой, привезенной ранее с Ф. Г. Желябужским, так как «посланник ваш перед послы вашими к нам не бывал»29. Послов извещали об отсылке гонца А. Нечаева с предложением о съезде «меж Белые и Велижа» и объясняли, что ожидали его возвращения вместе с обещанным литовским посланником. Отмечено в боярской грамоте и нарушение посольского этикета из-за присылки листа о посольстве «из Смоленска в полки царьского величества к столнику и воеводе ко князю Дмитрею Мамстрюковичю Черкаскому, а не к нам бояром с нарочным своим гонцом».
Бояре обращали внимание на странности в оформлении документа: «А у того листа, неведомо чья, одна печать; а иных печатей и твоей гетманской руки и иных рук и печатей ничьих нет. И в таком великом деле такому листу одва нам мочно верить». Все
28 Грамота была доставлена в Москву 29 июня 1615 г. См.: Сборник РИО. Т. 142. С. 647—649, 65 3.
29 Там же. С. 655. Составитель публикации в Сборнике РИО С. А. Белокуров указал также на список этой грамоты, находящийся в делах Литовской метрики.


Великое посольство
23
это противоречило существовавшему порядку, так как обычно бояре, паны-рада и послы «на обе стороны» ставили «печати или руки». Литовских послов извещали, что на предложенный срок 20 августа «послом нашим великим не изоспети потому, что ожидали есмя о том от вас, по вашему писму, к себе посланника вашего». В грамоте приводились дополнительные аргументы в пользу выбора места съезда на границе между Бельским и Велижским уездами, потому что там находились «прямые рубежи» и «спору в рубеже тут не будет», и давались обещания прислать своих послов на срок 8 сентября 1615 г.30
Грамота московских бояр послам Речи Посполитой была отправлена гетману Яну Каролю Ходкевичу через находившихся под Смоленском воевод — боярина кн. И. А. Хованского, М. А. Вельяминова и дьяка С. Собакина. Отвечая им, гетман не сдержался и пошел на обострение, написав в преамбуле своего листа, доставленного под Смоленск 27 июля, что он действует от имени короля Сигизмунда III «и сына его Владислава Жигимонтовича, всеа Русии великого царя». Гетман Ян Кароль Ходкевич прекрасно понял, почему московская сторона стремилась предложить другое место переговоров, и написал об этом: «есми выразумел, иж дума ваша меж Смоленска и Дорогобужа съезд мети и с послы нашими говорити не хочют, менечы тое бысть отчизною своею». В свою очередь он категорически указывал, что «наши послы меж Белой и Велижа не поедут, и вже ся так застановлило; и Смоленска мы не отступимо, который нам належит, гды ж и вы вси королевичу нашому Польскому Владиславу Жигимонтовичу крест целовали, а изменивши не здержали».
Гетман Ходкевич предлагал ехать московским послам на съезд между Смоленском и Дорогобужем, ссылаясь на то, что московскую сторону заранее известили о предполагаемом месте съезда. Однако ему пришлось пообещать, что московский гонец А. Нечаев будет отпущен по получении ответа от панов-рад. Если учесть, что гетман Ходкевич нигде не называл имени царя Михаила Федоровича, продолжая обращаться напрямую к Боярской думе, то тогда можно увидеть, что уже в подготовительной переписке обозначились подходы двух сторон, противоречившие намерениям говорить «о добрых делех, и о покою, крепком и непоруш- ном»31.
30 Сборник РИО. Т. 142. С. 657.
31 АЗР. Т. 4. № 194. С. 442-443; Сборник РИО. Т. 142. С. 65 8—660.


24
Глава 1
Ответ на лист гетмана Ходкевича, полученный в Москве 31 июля 1615 г., подготовили уже на следующий день. В Посольском приказе устроили выговор воеводе боярину кн. И. А. Хованскому за прием документа с титулованием королевича Владислава «всея Руси»: «и вы то учинили неведомо какими обычаи, что тот Литовский лист взяли и, не розсмотря и не вычетчи, прислали к нам к Москве». На будущее от воевод под Смоленском требовали не присылать литовских листов с пропуском царского имени «или они короля и королевича напишут которыми нашими титлы»32. Согласно приготовленному «образцовому списку» ответа боярина кн. И. А. Хованского гетману Ходкевичу, воевода должен был сделать вид, что не отправлял в Москву лист с титулом королевича «великим царем всеа Руси». В ответе на вызывающее послание гетмана Ходкевича много рассуждали о причинах отказа от присяги королевичу Владиславу, подтверждали, что Смоленск остается «искони вечной вотчиной» русских царей и свою готовность воевать за него. В вопросе о месте и времени съезда настаивали на своем, лишь предложив договориться «о подлинном месте» через ссылку дворянами после приезда московских послов на Белую. Одновременно отказывались высылать посольство до возвращения гонца А. Нечаева: «А гонца б есте нашего Ортемья Нечаева к нам отпустили, не задержав; а царьского величества бояр великие послы его ожидают и до его отпуску к нам от вас послы на Белую, чаем, не будут»33.
Гонец Артемий Нечаев находился в Орше до 14 августа, когда его внезапно перевезли в Копысь (в 20 верстах от Орши) и устроили аудиенцию у гетмана Яна Кароля Ходкевича с участием послов епископа Кшиштофа Казимирского и Александра Госевского, последний и объявил ему об отпуске и отправке вместе с ним королевского дворянина Максимилиана Каличевского (Калечицкого). Посланец короля привез ответ панов-рад из Варшавы вместе с охранными грамотами московских послов для встречи в предложенный срок между Смоленском и Вязьмой. Согласиться на более позднее начало съездов послов было в интересах короля Сигизмунда III, так как еще не всех комиссаров удалось уговорить принять на себя обязанности участников посольства. Более принципиальным был пункт о месте съезда, чему король Сигизмунд III решительно воспротивился. Канцлер Лев Сапега видел
32 Сборник РИО. Т. 142. С. 660.
33 Там же. С. 662—666.


Великое посольство
25
в этом «хитрость и уловку» московской стороны и боялся, что Смоленск останется «оголенным»34.
В грамоте послов Речи Посполитой об отправке гонца А. Нечаева, составленной «у Копыси» 15 августа (5 августа по ст. ст.), содержались упреки за промедление в отправке московского посольства. 18 августа А. Нечаев и представитель польско-литовских послов были на «смоленском рубеже», откуда сразу поспешили в Москву под присмотром отправленного еще 28 мая для встречи обещанного литовского посланника пристава Федора Сомова. 24 августа 1615 г. гонец А. Нечаев наконец-то привез в Москву давно ожидавшуюся грамоту панов-рад с согласием на предложенную дату съезда — 8 сентября (18 сентября «по римскому календарю»)35.
Благодаря упоминанию о местническом споре послов С. Г. Коробьина и А. В. Измайлова36 становится понятно, что в Москве объявили о назначении великих послов тогда же, 24 августа, когда все формальности с приездом литовского посланника и присылкой отдельного листа от панов-рад были позади. В последующие дни шли необходимые приготовления: составление наказа, списка лиц, назначенных на службу с послами, и организация созыва земского собора 31 августа. Снова надо было вернуться к нерешенному в переписке с панами-радой и литовскими послами вопросу о месте съезда. Согласно посольскому наказу, московским послам по-прежнему следовало направляться в Белую: «а съезду быти меж Белыя и Велижа». Понимая, что это может вызвать споры, в наказе Великому посольству 31 августа 1615 г. были указаны еще два возможных места для посольского съезда: «а по другой мере на Смоленском рубеже, на реке Иватьте (так в подлиннике, речь шла о реке Ивать, Иватий. — В. К.)». Уязвимостью этого варианта было категорическое нежелание польско-литовской стороны считаться с прежними границами Смоленского уезда. Поэтому великим послам была названа «третья и последняя мера»: «под Смоленском, из острожков приговоря место меж себя дворяны с обеих сторон». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» должны были начать переписку с литовскими по-
34 Czwołek  A. Piórem i buławą: Działalność polityczna Lwa Sapiehy... S. 378—380; Żojdź K. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 84—86.
35 Сборник РИО. T. 142. C. 639, 643—646.
36 Эскин Ю. М. Описание подлинных местнических дел. С. 42.


26
Глава 1
слами уже в дороге, из Можайска или Вязьмы, через присылку трех или четырех «дворян добрых»37.
Однако 8 сентября, когда послы по договору с комиссарами Речи Посполитой должны были уже начать свои съезды, Великое московское посольство по-прежнему оставалось в Москве. В этот день в Посольский приказ были доставлены два листа польско-литовских послов. Судя по первому листу, написанному в Орше 6 сентября (27 августа по ст. ст.), они начинали беспокоиться о судьбе посланника Максимилиана Каличевского и об отсутствии у них «опасной грамоты». И хотя польско-литовские комиссары соглашались на новый срок съезда послов 8 сентября, почему-то, вопреки грамоте, выданной А. Нечаеву, указывали, что эта дата «водлуг рымского колендару», т. е. по новому стилю. Возможно, это была обычная ошибка. Или малозаметная «зацепка» для будущих споров?38
Польско-литовские послы соглашались на съезд только на ранее объявленном месте «меж Смоленска и Вязмы, над рекою Опью», а также указывали численность посольства: «а людей з нами будет 2000». В посольском листе требовали отвести московскую рать из-под Смоленска и Смоленского уезда, что ставилось как условие для ведения будущих преговоров: «И на то якая может быти болшая неправда и злость с вашие стороны против нас показана, коли о добром деле пишете и покоем нас убеспечаете, в тот час наболей кровь крестьянскую проливати, на замку и люди королевского величества наступати и омануть осилуете»39. В противном случае, как писали послы, начнется новая война вокруг Смоленска.
37 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 4 об.—5.
38 В другой аналогичной по содержанию грамоте от польско-литовских послов московским боярам, опубликованной в «Актах Западной России», о дате и месте съезда говорилось более точно, с упоминанием «старого календаря»: «А иж ваши великие послы на 20 день августа приспети не могли, ино мы по вашому писанью на срок на 8 день сентября о вашому старому календару на зъезд будем; а зъезду нашому посольскому быти над рекою Опью, меж Смоленска и Дорогобужа, як о том преж сего от панов-рад всих и от нас вас с Желябовским и с Артемом Нечаевым ознаймено». См.: Сборник РИО. Т. 142. С. 692; АЗР. Т. 4. № 197. С. 446—448. Лист составлен 20 августа (10 августа по ст. ст.) «в Радошковичах» (рядом с Минском), т. е. еще на пути к оршанскому рубежу, рядом с которым находилась Копысь.
39 Сборник РИО. Т. 142. С. 688—690. См. также: АЗР. Т. 4. № 196. С. 444—446.


Великое посольство
27
В другом листе, 8 сентября (29 августа по ст. ст.), сообщалось о приезде на съезд цесарского посла и об отсылке его «верющей грамоты» в Москву. Посол Эразм Гайделиус уже дважды успешно выполнял поручения императора Матвея при польском королевском дворе в 1611 и 1613 гг., поэтому вполне устраивал Сигизмунда III. Но король, как писал В. Ляйч, намеревался использовать его в своих целях: «поссорить императора с Москвой и воспрепятствовать признанию Михаила». По дороге из Варшавы до Смоленска Эразм Гайделиус посетил канцлера Льва Сапеги, явно получив одностороннее представление о русско-польских отношениях, что впоследствии создало большие проблемы в начале переговоров40.
Думные дьяки Посольского приказа Петр Третьяков и Савва Романчуков решали сразу несколько сложных задач, связанных с отправлением Великого посольства. Им надо было объяснить, почему сорвалась договоренность о новой дате — 8(18) сентября 1615 г., предложенная московской стороной, приготовить ответы и «опасную грамоту» литовским послам, организовать прием и отпуск посланника Максимилиана Каличевского, жаловавшегося, что его задержали в Можайске. Основная переписка по делам будущего посольства по-прежнему велась через воевод под Смоленском — боярина кн. И. А. Хованского, М. А. Вельяминова и дьяка Семена Собакина. Им недоставало опыта в посольских делах, поэтому они просто пересылали документы в Посольский приказ. В одной из грамот под Смоленск думные дьяки устроили выговор воеводам и дьяку, не сообщившим сведений об обстоятельствах приема и отпуска шляхтичей, приезжавших с письмами: «и вы то учинили не гораздо простотою, что о том к нам не отписали, — говорилось в грамоте из Посольского приказа. — А преже сего о том к вам от нас писано и не одинова, а велено таких наших великих дел остерегать; и вы то все ни во что ставите. А ты диак болшее все пьеш, а о нашем деле не радеешь и того не знаеш, о чем к нам надобно писати»41.
Думные дьяки Петр Третьяков и Савва Романчуков готовили в Посольском приказе ответную грамоту литовским послам с оправданием за пропуск даты посольского съезда 8 сентября. Дьякам пришлось пойти на прямое искажение фактов с датой
40 Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 122—125; Czwołek A. Piórem i buława: Działalność polityczna Lwa Sapiehy... S. 380.
41 Сборник РИО. T. 142. C. 670—671.


28
Глава 1
приезда гонцов под Смоленск: «гонец царьского величества бояр Ортемей и ваш гонец Каличевский прошли Смоленеск по нашим греческим святцам августа в 23 день, а по вашему римскому календару сентября в 2-число, всего за 6 ден до того сроку сентября до 8-го числа». Однако в делопроизводственных документах сохранилась более точная дата прибытия гонца Артемия Нечаева и «литовского дворянина» М. Каличевского «под Смоленск к Духову монастырю на сторожу» — 19, а не 23 августа. Как сообщал в Москву воевода боярин кн. И. А. Хованский, в тот же день они были отпущены в сопровождении давно ожидавшего прибытия литовского посланника, пристава Федора Сомова, и приданной им охраны42.
Несколько лишних дней понадобилось думным дьякам Посольского приказа для того, чтобы объяснить промедление с отпуском посланника М. Каличевского. В ответной «образцовой грамоте» на лист, полученный в Москве 8 сентября, опережая события, говорилось о уже состоявшемся отпуске посланника М. Каличевского, якобы в то время находившегося на обратной дороге в Дорогобуже. Великое посольство боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» тоже «с Москвы пошли ж и пришли в Можаеск»43. И в этом случае хронология событий оказалась нарушенной. Гонец Артемий Нечаев, оказавшийся в Москве с грамотою панов-рад 24 августа, приехал один, так как М. Каличевского оставили в Можайске. 25 августа туда отправили дворянина Михаила Петровича Бегичева с наказом взять у литовского гонца присланные с ним листы от панов-рад и послов. В Посольском приказе не забыли, что московского гонца Артемия Нечаева не пропустили в Варшаву, а грамоту панам-раде буквально вырвали у него из рук. Поэтому решили ответить тем же и дали наказ М. П. Бегичеву, посланному на встречу с литовским посланником, «однолично у него лист взяти» и объявить ему, чтобы он дожидался приезда московских послов в Можайск44. 29 августа посланнику М. Каличевскому пришлось отдать «грамоту опасную панов-рад на государевых бояр послов»45, но он напоминал,
42 Там же. С. 679.
43 «Образец» грамоты был предусмотрительно не датирован. См.: Там же. С. 674.
44 Там же. С. 684.
45 Там же. С. 687—688, 693. «Опасная грамота» от панов-рад, адресованная «братье нашой, бояром думным, князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарыщи и всим чином великого господарства Московского духовным


Великое посольство
29
что его миссия посланника выше, чем статус обычного гонца, и требовал к себе такого же отношения, как и к Ф. Г. Желябужскому в Речи Посполитой. Не сразу, но его просьба об отпуске не из Можайска от послов, а от бояр из Москвы («а с ним есть от панов-рад к бояром приказ речью»)46, была удовлетворена.
Из дела о приезде и встрече посланника М. Каличевского известно, что его привезли под охраной пристава Ф. Сомова из Можайска в Москву 8 сентября 1615 г. и разместили на Соловецком подворье. 10 сентября, «в неделю» (воскресенье), наконец-то состоялся прием М. Каличевского Боярской думой во главе с боярином кн. Ф. И. Мстиславским в Ответной палате Московского кремля. Впрочем, и в описании церемониала встречи, и в речи «посольского дьяка» Петра Третьякова к М. Каличевскому обращались как к гонцу, а о приезде к нему в Можайск дворянина М. П. Бегичева говорилось, что это было сделано по распоряжению великих московских послов боярина кн. И. М. Воротынского. Лишь после челобитной бояр царю Михаилу Федоровичу было получено разрешение отпустить гонца «к паном-раде коруны Полские и великого княжства Литовского от нас бояр к Москве». Бояре выдали М. Каличевскому «опасную грамоту» на великих послов «за нашими за всеми печатьми» и грамоту о посольских делах к «вашим великим послом» киевскому епископу кн. Кшиштофу Казимирскому и гетману Великого княжества Литовского Яну Каролю Ходкевичу. После завершения приема гонца М. Каличевского (все-таки именно так его продолжали называть в посольских документах, несмотря на состоявшийся прием Боярской думы) посольский дьяк Петр Третьяков приказал от имени бояр передать «паном-раде поклон»47.
Больше препятствий для отправки Великого посольства из Москвы не оставалось, и 14 сентября состоялся выезд московских послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским из Москвы. Ожиданий, связанных с возможным заключением мира, было много, но еще больше оставалось трудностей, основанных на взаимном недоверии. Московским послам приходилось учитывать, что достаточно близко от Смоленского тракта и места будущих переговоров (так пока в точности и не определенного)
и светцким», была выдана в Варшаве еще 22 июля (н. ст.); текст ее, как отмечено С. А. Белокуровым, сохранился в Литовской метрике и был напечатан в «Актах Западной России». См.: АЗР. T. 4. № 193. С. 441—442.
46 Сборник РИО. Т. 142. С. 686.
47 Там же С. 696—702.


30
Глава 1
шла война с отрядами полковника Александра Лисовского, известного своими неожиданными маневрами и сокрушительными набегами со времен его службы «Тушинскому вору» — Лжедмитрию II. Бои с Лисовским вокруг Калуги, Брянска, Орла и Белева «уравновешивали» для польско-литовской стороны нахождение московской рати под Смоленском48 и стали неприятным фоном и угрозой для хода переговоров.
Дорога Великого посольства от Москвы до Смоленска
Следующая веха в деятельности Великого посольства, отмеченная в Посольской книге 1615—1616 г. специальным заголовком, написанным вязью, — 20 сентября 1615 г.49 С этого времени в Посольском приказе в Москве стали собирать и записывать первые отписки послов, отправленные ими с дороги. Сначала все сложные вопросы организации посольства были в ведении думного дьяка Петра Третьякова, получавшего информацию из- под Смоленска от воевод кн. И. А. Хованского, М. А. Вельяминова и дьяка С. Собакина. С отправкой послов из Москвы добавилась необходимость обмениваться вестями и согласовывать действия с великими московскими послами во главе с боярином кн. И. М. Воротынским. В условиях начинавшихся переговоров послы обладали определенной самостоятельностью, ограниченной выданным им наказом. От них требовалось постоянно информировать Посольский приказ о текущих делах, присылать сведения, полученные от лазутчиков о передвижениях войск. В первой же грамоте послам из приказа требовали вести переписку через скорых («нарочных») гонцов: «отписывали к нам с нарочными гонцы, а велели им гнати наспех, днем и ночью, не мешкая нигде, чтоб нам про то безвестным не быти»50.
48 См.: Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М., 1990. С. 153—157; Зорин А. В. Лисовчики: Александр Юзеф Лисовский и его полк в истории Смутного времени. М., 2017. С. 123—145; Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода»: М. В. Скопин-Шуйский и его армия. М., 2017. С. 204—210; Эскин Ю. М. Дмитрий Михайлович Пожарский. М., 2018. С. 120—129; Wisner Н. Lisowczycy: Łupieżcy Europy. Warszawa, 2013. S. 122—132.
49 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 307.
50 Там же. Л. 314.


Великое посольство
31
Посольский приказ оставался «штабом», где готовили доклады для Боярской думы и следили за точным исполнением наказа, выданного Великому посольству. Первое же распоряжение боярину кн. И. А. Воротынскому «с товарищи» — отправить от себя «образцовую грамоту» о съезде с литовскими послами — было также прописано в наказе: «А какова им от себя грамота послати, и тому послан с ними список на образец. А послать з дороги из Можайска или из Вязьмы, которою дорогою пойдут. А написати имянно, что с ними будет на съезде 2000 человек. А с литовскими б послы было столько ж человек всяких людей. А о месте б, где съезду быти, прислали литовские послы от себя дворян человек трех или четырех добрых, с десятью или сколькими человек пригоже, назнача место. И они послы князь Иван Михайлович, и князь Олексей Юрьевич и Ортемей Васильевич с товарыщи от себя пошлют царского величества дворян на то ж место человек трех или четырех, с десятью ж человеки или сколькими их дворяне будут»51. Кроме того, в Посольском приказе получили вести о походе к Смоленску целого войска с ратными людьми и нарядом примерно в шесть тысяч человек. Поэтому московские послы должны были потребовать соблюдения заранее оговоренного присутствия охраны послов из-за опасности возобновления боевых действий.
Начиналась многомесячная посольская игра, в которой стороны пытались искать преимущество в любом неверном или угрожающем срывом переговоров шаге противоположной стороны. Даже мнимая и неочевидная помеха делам посольства могла трактоваться как отказ от заранее объявленных целей достижения «мира и покоя». Никто при этом не стремился отказываться от целей начатого Великого посольства, напротив, московских послов отсылали под Смоленск с наказом «однозначно не разорвать» с польско-литовской стороной. Все подобные маневры имели задачей достижение лучших позиций во время переговоров.
Комиссары Речи Посполитой во главе с епископом Кшиштофом Казимирским и гетманом Яном Каролем Ходкевичем приехали в Смоленск 20 сентября 1615 г., вместе с ними находился посредник — имперский посол Эразм Гайделиус. Боярин кн. И. А. Хованский продолжал слать тревожные вести в Москву о приходе с послами чуть ли не десятитысячного войска, что заставляло спешить с началом переговоров. 27 сентября, когда царь
51 Там же. Л. 5.


32
Глава 1
Михаил Федорович находился в «троецком походе», великим московским послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» было указано «наспех» ехать из Можайска в Вязьму и к Смоленску, «не мешкая нигде ни часу, от Лисовского с великим береженьем, и с литовскими послы на съезд им поспешити, чтоб литовские послы до их приезду над государевыми людми, которые стоят под Смоленском, дурна какого не учинили, и острошков не обошли»52.
Слова о «великом береженье» в царском указе были не случайными, к посольской дороге на Смоленск опасно приблизился полковник Лисовский со своим «воинством». По сообщению пленных, выходцев и лазутчиков, существовала угроза, что отряды Лисовского окажутся около Можайска, Вязьмы или Дорогобужа, а посольская охрана, как мы видели, в этот момент едва достигала 1000 человек (из них половина — пешие стрельцы). Поэтому Великое посольство надолго задержалось в Можайске, ожидая ответа от отосланного к литовским послам гонца — рязанского дворянина Дмитрия Иванова с. Хирина53. Согласно отписке бояр кн. И. М. Воротынского, кн. А. Ю. Сицкого и окольничего А. В. Измайлова «с товарищи», их посланец был принят в Смоленске польско-литовскими послами 29 сентября 1615 г. «и за гетманом в город поехал», но вплоть до начала октября ответа комиссаров Речи Посполитой они так и не получили.
Воеводы боярин кн. Д. М. Пожарский, С. И. Исленьев и дьяк С. Заборовский, воевавшие с А. Лисовским, 5—6 октября 1615 г. написали две грамоты великим послам в Можайск. Послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским предупреждали о походе лисовчиков на Юхнов монастырь, где они планировали переправиться («перелазить») через реку Угру: «а тово де неведомо, куды ему идти, к Можайску ли или х Колуге или к Вязьме, потому что тот монастырь стал на гранях. А до Юхнова монастыря от Можайска шестдесят верст». Далее боярин кн. Д. М. Пожарский поспешил сообщить новые сведения, «что Лисовской ис Перемышля пошел к Вязьме, и приступать ему к Вязьме, и будет Вязьму
52 Там же. Л. 314 об.
53 В списке рязанских дворян и детей боярских, бывших «на литовском съезде» в 124 (1615/16) г., Д. И. Хирин упомянут среди выборных дворян с окладом в 700 чети. См.: Кирпичников И. А. Рязанский «город» в первое десятилетие после Смуты: списки служилых людей // Рязанская старина: 2019—2022. Рязань, 2023. Вып. 17—20. С. 403.


Великое посольство
33
возьмет, и ему стоять в Вязьме, а будет Вязьмы не возьмет, и ему стоять под Вязьмою, дожидатца из Литвы прибылных людей»54.
Серьезность ситуации подтверждается тем, что царь Михаил Федорович созвал особое заседание Боярской думы, чтобы рассмотреть вопрос, «как послом из Можайска пройти к Вязьме, чтоб Лисовской над ними в дороге какова дурна не учинил»55. По боярскому приговору в Можайск был направлен стольник Иван Васильевич Измайлов (родной брат одного из послов), который должен был поговорить с послами и убедить их, чтобы они «помыслили, как бы им из Можайска пройти в Вязьму прямою дорогою». В противном случае все существенно усложнялось, послам пришлось бы разделиться и пробираться дальше налегке, «окольными дорогами, розняв государевы посольские дела по себе», т. е. распределив выданные им посольские документы. Принуждать послов не стали, призвав их действовать самим, «чтоб им однолично о том порадети и промышляти, как их Бог вразумит»56. Великое посольство могло остаться и в Можайске, где пришлось бы дожидаться известий об исходе военных действий воеводы боярина кн. Д. М. Пожарского с отрядами А. Лисовского. Но это был крайне нежелательный сценарий, грозивший затягиванием начала переговоров. Присланный из Москвы стольник И. В. Измайлов должен был «спросити о здоровье» боярина кн. И. М. Воротынского, что было знаком особой царской милости, который послы не могли не оправдать.
Угроза от «воинства» Лисовского повлияла и на начавшуюся пересылку через доверенных лиц между московскими послами и польско-литовской стороной в Смоленске. Гонец Д. Хирин был отпущен от литовских послов из Смоленска 2 октября. Вместе с ним к московским послам был отправлен посланник польско-литовских комиссаров Кашпир Космовский. Оказавшись 7 октября в Вязьме, представители московских и польско-литовских послов были вынуждены остановиться по приказу местного воеводы Ивана Карамышева. Вяземский воевода сообщал послам об угрозе городу от Лисовского: «А из Вязьмы, де, государь, Дмитрия Хирина и литовского гонца не отпустил он за Лисовским, что ждал приходу ево к Вязьме»57. Суздалец Илья Секирин, также
54 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 341.
55 Там же. Л. 341 об.
56 Там же. Л. 342.
57 Там же. Л. 343—343 об.


34
Глава 1
ездивший в Смоленск вместе с Дмитрием Хириным, был отправлен с отписками к московским послам из Вязьмы в Можайск. И по дороге к Цареву Займищу, «за пять верст в Заозерье в половину дня», он действительно «встретил Лисовского» и едва ушел от погони «черкас», захвативших проводника посольского гонца. Более того, по сообщению Ильи Секирина, отъехав от Вязьмы уже «верст с шестьдесят», он видел «в ночи против девятого числа... назади себя к Вязьме жарева (зарево. — В. К.)»58. Послы, получив эти сведения в Можайске, сообщили обо всем в Посольский приказ, обещая двинуться дальше к Вязьме, как только станет известно об отходе войска Лисовского.
«Слушав» их отписку, царь Михаил Федорович и бояре приговорили: «послом отписати, чтоб литовского посланца приняли против того ж, как они их гонца Дмитрея Хирина приняли»59. Понимая, что московских послов могут обвинить в промедлении («на съезд идете мешкатно»), в царской грамоте, отправленной 14 октября 1615 г. (ровно месяц спустя после отъезда Великого посольства из Москвы), предписали ссылаться не на угрозу от Лисовского, а... на плохую осеннюю погоду: «а позамешкалися вы за тем, что в дороге заняли вас непогодья, и воды, и грязи стали великие, и идти было им спешнее того нелзе никакими мерами». При этом послам дополнительно было указано проследить, чтобы литовскому гонцу и его людям никто «не промолылся, что вам идти на съезд за Лисовским, чтоб в том нашему царскому имяни безчестья не было»60.
Гонец Д. Хирин 13 октября наконец-то прибыл в Можайск. Литовского гонца отпустили из Вязьмы вслед за московским гонцом, но отдельно от него, чтобы успеть получить сведения о по-
58 Там же. Л. 344.
59 Там же. Л. 344 об.
60  Там же. Л. 347—347 об. По сообщению выходцев из войска А. Лисовского, он стоял «от Вязьмы за пятнатцать верст, перешед московскую дорогу». С Лисовским находилось около 2000 человек, самых боеспособных из них («а людей с ним, которым побитца») 800 человек — «четыре роты копейщиков, да полтораста человек черкас», остальные «купецкие люди» и «пахолки», а также 100 человек «пеших», служивших «у наряду», состоявшего из «четырех пушечек». Лисовский хорошо хранил от посторонних свои дальнейшие планы («а куды де ему идти, того всем войском не ведают»), но к Вязьме «не приступал», потому что получил сведения о подходе «прибыльных людей из Можайска» (Там же. С. 349 об.—350). См.: Пшепюрка А. Г. Ад добраахвотнікаў да наёмных жаўнераў: Полк лісоўчыкаў у перыяд вайны з Масквой у 1615—1618 гг. //  ARCHE Пачатак. 2012. №6(117). С. 18—19.


Великое посольство
35
рядке приема представителя послов в Смоленске. После расспроса Д. Хирина немедленно отправили в Посольский приказ, чтобы передать привезенные им два листа («латинским» письмом) от цесарева посла Эразма Гайделиуса и возвращенную грамоту воеводы боярина кн. И. А. Хованского. Со слов московского гонца выяснилось, что литовские послы выражали свою готовность к переговорам, но настроены они были решительно и непримиримо. Особенно это касалось Александра Госевского, явно продолжавшего подчеркивать свою особую роль в московских делах.
Дмитрий Хирин был принят с соблюдением мер предосторожности, гонца привезли в крепость уже «в сумерках» и поставили «в городе у гайдуцкого ротмистра пана Линевского». Прием представителя московских послов состоялся «на завтра» в таборах под Смоленском, а отпуск — через три дня, как говорилось выше, 2 октября 1615 г. По сообщению Д. Хирина, «таборы стоят за Смоленском версты с четыре, и в таборех де взяли его в посольской шатер, а перед шатром деи было дворян и гайдуков с триста человек, и он деи Дмитрей вшел в шатер, и в шатре же сидят бискуп да гетманы Хоткеевич, да Радивил, да Александр Гасевской, а иных не знает, а сидят их человек с семь». Гонец от московских послов, войдя в шатер, поклонился литовским послам, «и они деи против его не встали, а принялись за магирки»61. Как только Дмитрий Хирин упомянул царский титул, сразу стало понятно, что литовские послы по-прежнему не признавали царя Михаила Федоровича: «И как он деи помянул государево имя, и Гасевской деи вскочил из места, и его деи Дмитрея говорити унимал, а вскочил деи сердито, и вырвал у него лист, а молыл того деи нам не говори»62.
Гонцу даже не разрешили сесть и отослали ждать ответа в соседний шатер, где он пробыл «часа два». Потом Госевский взял его к себе «ести», видимо, чтобы лучше расспросить о намерениях московских послов. Кроме гонца, на обеде присутствовали («а ели де у него»): «поп литовский, да чернец, да Ян Гридич, да ево Дмитреев пристав». Во время обеда у Госевского гонец Дмитрий Хирин ответил на важный для обеих сторон вопрос, «сколько с послами идет людей». Как и было положено в соответствии
61 Магерка (магирка) (от польск. magierka — венгерская шапка) — шапка из сукна или бархата, украшенная пером. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 359 об.—360 об.
62 Там же. Л. 360 об.—361.


36
Глава 1
с посольским наказом, гонец упомянул про 2000 человек. Когда московский гонец сам спросил у Госевского, почему тот «не велел ему при послех говорити государского титла», разговор сразу перешел к взаимным обвинениям. Предваряя многие темы будущих споров на посольских съездах, Александр Госевский снова говорил: «не поминай деи нам государьского имяни, целовали де вы крест королевичю Владиславу»63.
Слова гонца Д. Хирина о неисполнении договора с гетманом Станиславом Жолкевским и пожаре Москвы 19 марта 1611 г. — «Московское государство за бездушеством разорили» — Госевский отвел встречным обвинением, «что ваши ж московские люди своровали, и их побить хотели, потому деи они и Москву жгли». Спорили с гонцом и о судьбе Смоленска, считая его «вотчиной короля» и оправдывая посылку людей «для кормов в Смоленской уезд в государя своего землю». За обедом Александр Госевский сообщил и о важном изменении в посольских делах, связанном с отказом от переговоров на реке Вопь («а хотели деи мы послати на Опь реку ставити острошку»), поэтому литовские послы согласились дожидаться приезда Великого посольства в Смоленск. На отпуске гонцу Д. Хирину вручили лист к московским послам, а один из польско-литовских комиссаров, Кшиштоф Харлинский, отослал с ним две грамотки к брату, находившемуся в плену в Москве. От литовского гонца к московским послам Д. Хирин ничего не узнал, кроме общих слов: «добро б деи на обе стороны мир был, а они де миру рады»64.
Ответный прием гонца литовских послов Кашпира Космовского состоялся в Можайске 14 октября 1615 г. Как сообщали послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» в своей отписке в Посольский приказ, они взяли привезенный гонцом лист и сразу отправили литовского посланца на подворье. Послы были готовы устроить такой же демарш и не дать гонцу произнести имя и титул короля Сигизмунда III, «для тово, что Дмитрею Хирину литовские послы твоего государева царского имяни и титла говорити не дали»65. Однако этого не потребовалось, посланнику К. Космовскому передали ответную грамоту от послов Великого московского посольства «к литовским послом» и спустя два дня, 16 октября 1615 г., отправили из Можайска обратно в Смоленск.
63 Там же. Л. 361—361 об.
64 Там же. Л. 362—363 об.
65 Там же. Л. 403—403 об.


Великое посольство
37
Пересылая в Посольский приказ список с этой грамоты, послы говорили, что и сами «пошли» из Можайска «того же числа»66.
Прямая переписка двух посольств — московского и польско-литовского — началась с острых споров и взаимных упреков. В своем первом обращении к московским послам из Смоленска 1 (11) октября 1615 г.67, отправленном с Дмитрием Хириным, послы Речи Посполитой отвечали на предложение о месте съезда «для договору о добром деле о покое хрестьянском, и о розмене вязней (пленных. — В. К.)». Согласно посольскому наказу, московская сторона предлагала два места: «меж Белые и Велижа или межи Смоленска и Орши на Иватей реке». В ответ польско-литовские послы снова обращались к предыстории переговоров, вспоминая миссии Дениса Аладьина и Федора Желябужского, переписку с боярином кн. И. А. Хованским и говоря о «зачепках» королевских людей и «шкоде великой» под Смоленском. Московских послов, как и ожидалось, обвиняли в промедлении: «и долгое время из Москвы не вышли, и час погодный зволокли не надобными и не слушными причинами»68.
Предложение московских послов о съезде между Белой и Велижем или на смоленской границе было с негодованием отвергнуто: «Пишете до нас в грамоте своей как бы на посмех, и как бы не хотя доброго дела, чтоб нам назад вернутся и ехать к Орше на Ивату реку, или ехать в сторону меж Белые и Велижа. А Опу реку и Смоленеск пишете будто искони вечная отчина Московского государства, да иные ссорные, непригожие слова написали естя». Причины нежелания московских послов вести переговоры на территории Московского государства и попытки отодвинуть место переговоров к границе были очевидными для польско-литовской стороны. Поэтому был применен общий аргумент: «Да ведь ведаете сами, что рубежи меж государствы покладуютца договором посольским, и как милосердный Бог изволит, а не месцом тым, где съезд и договор бывает»69.
66 Там же. Л. 413—413 об.
67 На обороте листа было подписано: «Великого Московского государства великим послом бояром и дворяном и приказным людем» (Там же. Л. 412).
68 Там же. Л. 407—408 об.
69 В обоснование этой идеи была дана ссылка на рассказ летописей («месте о том многие приклады, не ищучи чюжих, в своих летописцех») о договоре великого князя литовского Ольгерда с московским великим князем Дмитрием Донским, заключенном под Москвою («договор под Москвою чинил»). Вероятно, речь шла о втором походе великого литовского князя Ольгерда под Москву времен «литовщины» в декабре 1370 г., когда был сожжен посад Москвы. Оль-


38
Глава 1
Для снятия возникших затруднений польско-литовские комиссары воспользовались ссылкой на участие в переговорах посредника — Эразма Гайделиуса, посла императора Священной Римской империи Матвея. Они отказывались от своего первоначального требования провести переговоры на реке Вопь и говорили о готовности согласиться с мнением имперского посла о месте съезда. Хотя у них в «наказе... писано на Oпe реке с вами съезжатсе, мы и при том упором стати не хочем, а покладаем то на посла цесаря его милости хрестьянского. Будет увидится ему далечи на съезд с вами ехати за Опу реку или ближе, не доезжаючи Опы реки, мы хочем то уяснити, за его зданьем, как будет пригоже»70. Это еще не было признанием готовности провести переговоры под Смоленском, но шаг к устраивавшему московскую сторону выбору был сделан. В конце своего послания польско-литовские послы ставили московских послов в известность, что на переговорах из-за болезни не смогут присутствовать киевский каштелян князь Михаил Вишневецкий и радомский каштелян Миколай Олесницкий (бывший посол в Москву к Лжедмитрию I в 1606 г., заключивший вместе с Александром Госевским перемирие с царем Василием Шуйским в 1608 г.)71.
Отправленное московскими послами 16 октября с гонцом К. Космовским послание «Коруны Польские и Великого княжества Литовского панов рад, духовных и светцких и всего поспольства великим послом паном раде и урядником Коруны Польские и Великого княжества Литовского» содержало ответ на упреки в промедлении и «ссорных словах» (имелся в виду спор о выборе места для съезда). Как и было указано московским послам, они ничего не написали о Лисовском, а слово в слово с царской грамотой объясняли случившееся промедление плохой погодой72. Послы выражали протест из-за отказа выслушать имя и титул царя Михаила Федоровича при приеме гонца Дмитрия Хирина. «А ведаете и сами, тут которому доброму делу быти, — говорилось в грамоте московских послов, — толко с обе стороны государем чести не будет, чье бояре, чье паны рада и чье государства?»
герд, по сообщению летописи, «начятъ мира просити», после чего было заключено перемирие, а чуть позже, в 1372 г., — Любутский мир. См.: Там же. Л. 409—409 об.; Кучкин В. А. Договорные грамоты московских великих князей XIV века: Внешнеполитические договоры. М., 2003. С. 164, 338—339.
70 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 410 об.—411.
71 См.: Там же. С. 412.
72 Там же. Л. 416.


Великое посольство
39
Высказывая встречные упреки польско-литовской стороне, послы ссылались на серьезные общие задачи Великого посольства: «и вам бы великим послом такая суровая гордость вперед отставити, и к доброму начатому делу пристати с любовью, и меж великих государей и их великих государств поискати лутчего, чтоб меж государей к любви и к дружбе, а меж их великих государств к тишине и к покою, и к унятию хрестьянские крови»73.
Требование комиссаров Речи Посполитой отвести от Смоленска войска воеводы боярина кн. И. А. Хованского и прекратить «зацепки» польско-литовских людей, выезжавших из Смоленской крепости, также не осталось без ответа. Оно отводилось ссылкой на очевидное для московской стороны положение дел: «И город Смоленск со всем уездом искони вечная отчина великих государей наших царей и великих князей росийских»74. Говоря о выборе места для посольских съездов, послы еще раз подтверждали, «что на Опи реке никоторыми мерами съезду быти нельзя», обещали быть «не мешкая» к Смоленску, после чего «говорите и становити» с польско-литовскими послами75.
Отсылка в письме польско-литовских послов к участию в выборе места имперского посла Эразма Гайделиуса была воспринята с осторожностью, существовала даже возможность отказа от его услуг посредника на переговорах. Первые контакты цесарева посла с воеводою боярином кн. И. А. Хованским вызвали скандал из-за отсутствия в документах представителя императора Матвея упоминания имени и титула царя Михаила Федоровича. Для московской стороны оставалось неясным, каковы официальные полномочия посла Эразма Гайделиуса. Дело в том, что Посольский приказ одним из первых известил цесаря Матвея о восшествии на престол царя Михаила Федоровича. Послы Степан Ушаков и дьяк Семой Заборовский, ездившие с этим поручением в Империю, даже получили обещание присылки ответного посольства. Однако вместо грамоты от императора Матвея царю Михаилу Федоровичу привезли всего лишь ответ самим московским посланникам 12 января 1614 г., «без его государева имени и без царского именованья, мимо прежние обычеи»76. Из-за того, что
73 Там же. Л. 417 об.
74 Там же. Л. 418—418 об.
75 Там же. Л. 422—422 об.
76 Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 2. Стб. 1054—1064.


40
Глава 1
при императорском дворе избегали прямого обращения к царю Михаилу Федоровичу, не состоялся прием императорского гонца, приезжавшего вместе с литовским посланником Яном Гридичем весной 1614 г. к границам Московского государства77.
Миссия Эразма Гайделиуса отражала переходный характер, одна из ее целей состояла в подготовке к возвращению к полноценным дипломатическим контактам78. Но для этого императору Матвею надо было признать титул царя Михаила Федоровича. Из документов, посланных Эразмом Гайделиусом с гонцом Д. Хириным, выяснилось, что имперские дипломаты использовали для обоснования миссии Гайделиуса более раннее обращение воеводы земского ополчения кн. Д. М. Пожарского, принимавшего в Ярославле в 1612 г. послов императора Рудольфа II, возвращавшихся из Персии79. Именно на эти грамоты ссылался и сам Эразм Гайделиус, когда встречался с московским гонцом Д. Аладьиным в Варшаве в 1613 г.80 Упомянул он об этом эпизоде и в грамотах, присланных перед началом смоленских переговоров. В ответной же грамоте Боярской думы, отосланной для передачи послу Эразму Гайделиусу 16 октября 1615 г., отреагировали резко: «А про тебя нам, что ты тут при полском короле, как мы Дениса Оладьина отпустили и ведома не было». Но главным образом Посольский приказ категорически протестовал против умолчания о титуле царя Михаила Федоровича, в грамоте Боярской думы говорилось о недружественных действиях короля Сигизмунда III и «доброхотанье» ему Эразма Гайделиуса: «И нам ныне, видя от тебя такие непригожие и нелюбовные и несходительные дела, вперед от тебя какого доброходства чаяти и к нынешнему доброму делу сходительства?»81
77 Сборник РИО. Т. 142. С. 427—460; Polak W. Nieudana misja gońca cesarskiego Jakuba Henckla von Donnersmarck i gońca senatu Rzeczypospolitej Jana Hrydzicza do Moskwy w 1613/1614 r. // Czasy Nowożytne. 2000. № 8 (9). S. 164—170.
78 Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 158—245.
79 Ibid. S. 64—87.
80 Сборник РИО. T. 142. C. 403—405; Tyszkowski K. Wojna о Smoleńsk: 1613—1615. S. 105—106.
81 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 379 об.—396. Текст грамоты Боярской думы послу Эразму Гайделиусу, датированной октябрем 1616 г., сохранился в документах Венского государственного архива и опубликован в одном из приложений к книге В. Ляйча: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 264—270.


Великое посольство
41
Вследствие этого послам Великого посольства запрещалось иметь дело с цесаревым послом: «А будет нынешнего цесарского величества посол идет на съезд, будто по присылке Великих Росийских государств бояр, и грамоты с ним верющей к великому государю нашему царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Руси самодержцу от великого государя Матьяша цесаря римского нет, и он бы с вами и на съезд не ходил, на съезде ему царского величества с нами великими послы делати нечего». В Москве были настроены решительно, вплоть до запрета Эразму Гайделиусу участвовать в переговорах: «и тут тому послу на съезде быти не пригоже, и он бы на съезд не ходил, нам с ним ни о чем не делывать, и совету его ни в чем не слушивати»82.
В грамоте Посольского приказа 19 октября 1615 г. послам боярину кн. И М. Воротынскому «с товарищи» ответ польско-литовским комиссарам был одобрен, но на будущих переговорах предлагалось учитывать несколько важных пунктов. Во-первых, нельзя было включать в титулатуру великого гетмана литовского Яна Кароля Ходкевича слова «лифлянским и дерпским». Согласно посольскому наказу, послы должны были отдельно говорить «о Лифлянтах»: «и коли уж его так описати, ино уж об них и не говорити». Во-вторых, послы должны были помнить, что они представляют царя Михаила Федоровича, а не земский собор, чтобы это не стало препятствием на переговорах: «пишетеся нашими послы, а не земскими, и про ту б статью от литовских послов вспоны какие не было». И, в-третьих, послы, «сами ведая», должны были подтвердить, что «рубежи крепки посольским договором». Поэтому они и пришли к Смоленску, чтобы обсудить через «ссылку» дворянами место будущих переговоров, «где будет пригоже». Общее требование к послам было выражено устойчивой словесной формулой: «И вперед бы естя во всяких статьях остерегались как нашему царскому имяни и чести, и государствам нашим к прибавленью»83.
Поход послов из Можайска до Вязьмы занял три дня, там они оказались «в вечеру» 19 октября. Оставался самый ответственный переход от Вязьмы до Смоленска. Великое посольство двинулось из Вязьмы 21 октября налегке, «оставя коши», чтобы убыстрить свой поход. Отчитываясь перед Посольским приказом, московские послы писали, что «идут наспех, не мешкая, толко деи и
82 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 424 oб.—425 об.
83 Там же. Л. 426 об.—427.


42
Глава 1
помешки в дороге за безпутою и за их лошадми». И впрямь, охрана посольства не поспевала за ними, многие члены Государева двора и уездные дети боярские не смогли двигаться так же быстро, потому что им негде было оставить свои запасы. К тому же один из послов — дьяк Иван Болотников еще раньше заболел, его везли на телеге от Можайска до Вязьмы, где ему стало только хуже, но со службы дьяка Ивана Болотникова все равно не отпустили, обещая выслать доктора из войска боярина кн. И. А. Хованского, когда послы придут под Смоленск84.
Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» 26 октября 1615 г. достигли Дорогобужа, откуда поспешили отослать «перед собою о съезде договариватца» выборных дворян из «городов» — смольнянина Игнатия Андреева с. Уварова, суздальца Федора Андреева с. Скрябина и арзамасца Семена Васильева с. Родионова в сопровождении десяти человек детей боярских. Представители московских послов получили наказ «с литовскими дворяны договариватца съезжатца с литовскими послы, приговоря место». Речь шла о «последней мере», на которую можно было согласиться: «съехатца меж Смоленска и острогов». Дворяне должны были заключить договор и «укрепитца» крестным целованием, чтобы послы с обеих сторон могли «съехатца и розъехатца, и опять съезжатца и розьезжатца, доброволно, безо всякого Оману и хитрости». Послы собирались идти к Смоленску следом за дворянами 27 октября, но в итоге вышли из Дорогобужа на день позже — 28 октября и «пришли под Смоленеск, в острог, октября в 29 день в вечеру»85. Дворяне Игнатий Уваров «с товарищи» опередили приезд послов только на день и сразу послали грамоту к литовским послам о съезде, получив ответ литовских послов о готовности выслать дворян со своей стороны 30 октября.
Итак, в истории Великого посольства наступало новое время, когда послы не только продемонстрировали свою готовность
84 См.: Там же: Л. 432 об.—434.
85 Там же. Л. 434—435, 488—489 об. (перечень списков грамот московских послов с дороги литовским послам и цесареву послу из Вязьмы и Дорогобужа). 489 об.—492 об. («Список с литовсково листа слово в слово» послам в Вязьму о гонце Дмитрии Ивановиче Хирине), 494—500 («Список з грамоты, какову послали к литовским послом з Вязмы послы), 500—508 об. (список грамоты, отправленной с дворянами И. Уваровым, Ф. Скрябиным и С. Родионовым 26.10.1615 г. из Дорогобужа). См. также: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 3.


Великое посольство
43
к встрече, но и начали переговоры через своих представителей. Вражда и недоверие никуда не исчезли, однако обе стороны получили шанс заключить мир, ради чего великие послы двух государств — Московского и Речи Посполитой — приехали на переговоры друг с другом. Правда, польско-литовские комиссары находились под защитой крепостных стен в Смоленске и отрядов польско-литовских людей, а московские послы встали в особом укрепленном «острожке» под охраной воинских людей из рати под командованием боярина кн. И. А. Хованского.
Устройство посольского съезда
Первый шаг на пути переговоров трудно было сделать даже тогда, когда, казалось бы, все уже было готово для их начала. Ход переговоров дворян Игнатия Уварова «с товарищи» с представителями польско-литовских послов раскрывает отписка московских послов, полученная в Москве 4 ноября 1615 г. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским рассказали, что первая «ссылка через дворян» состоялась не 30 октября, как они ожидали, а 31 октября, когда навстречу московским дворянам из Смоленска приехали «четыре человека Александр Иванов Рянка, да Григорей Яковлев, да Венц Матвеев Молотцкой, да Григорий Иванов сын Богомолец». Главным результатом первой встречи представителей послов оказался отказ от места посольских съездов на реке Вопь, хотя и с оговоркой, «что они послы то взяли на себя мимо наказу братьи своей о съезде про Опь реку».
Польско-литовская сторона соглашалась с вариантом, предложенным московской стороной: «по нашему, холопей твоих, писму розсмотря, и назнача место с обеих сторон, где быти посолскому съезду меж Смоленска и острогов». Все это соответствовало выданному московским послам наказу и могло считаться их небольшой победой. Правда, в первый день дворяне «не договорились» и не смогли выбрать место для съездов, так как немедленно возникли другие разногласия: «для того, что мы, холопи твои, велели указати место от Духова монастыря к Смоленску на большой дороге, а литовские, государь, дворяне говорили съезду быти на елленской дороге» (от Еленских, позже Никольских, ворот Смоленской крепости). Причины, по которым этот вариант не устроил московских послов, тоже изложены в их отписке: «то место к


44
Глава 1
Смоленску ближе, и нам неусторожливо, и от острогов далече»86. Поэтому переговоры пришлось отложить до следующего дня, 1 ноября.
Этих сведений оказалось достаточно, чтобы перейти к следующему этапу посольских дел. В царской грамоте 6 ноября 1615 г. настявляли послов: «и вы б с литовскими послы съезжались, и о наших делех говорили и делали по нашему наказу, и смотря по тамошнему делу, как нашему царскому имяни к чести и к повышенью, и делу нашему и земскому прибыльнее»87. Послы дополнительно должны были организовать сбор информации через «лазутчиков ведомых и верных». «Будучи за рубежом», лазутчики должны были «вестей проведывати», а сами ничего не говорить о делах в Московском государстве. Посольский приказ прежде всего интересовало, где в тот момент находились прежние великие послы к королю Сигизмунду III — царский отец митрополит Филарет, боярин кн. В. В. Голицын и другие члены их посольства, «взятые в полон в Смоленске» еще в 1611 г.88 Следовало узнать, «в котором городе, и блиско ль рубежа» они находились, можно ли было ожидать их «отпуску и всем пленным розмены или послов хотят давать на мену». Традиционно Посольский приказ хотел знать о местонахождении короля Сигизмунда III и передвижениях польско-литовских войск вблизи границы: «и нет ли в зборе блиско рубежа ратных людей полских и наемных в зборе, опричь тех, которые при гетманех» (т. е. при гетманах Яне Кароле Ходкевиче и Кшиштофе Радзивилле). Московской стороне важно было понять, какие инструкции получили от короля польско-литовские послы на переговорах: «и чего от короля вперед чаять, на чом послы хотят с вами договор чинити».
Важный ресурс получения необходимой информации состоял в разговорах с посольскими дворянами и другими людьми, которые должны были участвовать в переговорах с польско-литовской стороны. И у них тоже, в соответствии с этой грамотой, надо было «вестей проведывати»89. «Весть» — слух — отличалась от
86 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 440—441.
87 Там же. Л. 441 об.—442.
88 По приказу короля Сигизмунда III митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына и всех пленных перевезли на время переговоров в Гродно. См.: Czwołek  A. Piórem i buławą: Działalność polityczna Lwa Sapiehy... S. 380.
89 О значении статейных списков для получения информации в Посольском приказе см.: Waugh D. С. What the Posol’skii prikaz Really Knew: Intelligencers. Secret Agents and Their Reports // Travelling Chronicles: News and Newspapers


Великое посольство
45
«прямой вести» — достоверного свидетельства, которое ценилось выше. Ради таких известий московским послам разрешалось выплачивать информаторам царское жалованье: «и подговаривати у них дворян и людей с прямыми вестми велели тайно, чтоб им про то не ведати, а будет от вестей доведетца кому что дати нашего жалованья, и вы б нашего жалованья тем людем, хто нам учнет прямо служити, давали. Только б допряма обо всем проведати». Дополнительно Посольский приказ интересовали взаимоотношения Речи Посполитой с ее постоянными врагами: «турские и крымские люди в Литовской земле есть ли, и будет есть, в которых местех. И как ныне король с Свейским»90. Сведения о трудностях короля Сигизмунда III использовали для давления на комиссаров Речи Посполитой. С этого момента московские послы должны были постоянно извещать приказ обо всех делах Великого посольства, «тотчас, наскоро, с резвыми гонцы», как образно сказано в царской грамоте, «чтоб нам о всем литовском деле не токмо ежедень, ежечас было ведомо»91.
Окончательно о месте будущих посольских съездов дворянам И. Уварову, Ф. Скрябину и С. Родионову удалось договориться 2 ноября 1615 г. Как сообщали послы в Москву, оно находилось «меж Смоленска и острошков, блиско Духова монастыря, где они им указали»92. В Статейном списке 1615—1616 гг. сохранилось более точное указание: «на ровном же месте, и к острогу ближе, а к городу Смоленску дале, подле Днепр, а с другую сторону бывали духовские сараи, на духовской дороге, которая бывала из монастыря к Смоленску»93. Достигнутая договоренность, как оказалось, нужна была также и польско-литовской стороне, чтобы иметь возможность посылать своих людей в Смоленский уезд из-за трудностей с обеспечением гарнизона в Смоленске, насчитывавшего, по сведениям на май 1615 г., 759 конных гусар, пятигорцев, казаков и 900 человек пехоты. С приходом польско-литовских комиссаров часть посольской свиты вошла в Смоленск, и общая численность воинства могла насчитывать уже около
from the Early Modern Period to the Eighteenth Century. Leiden; Boston, 2018. P. 140—143.
90 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 3 0. JI. 442—443. Кстати, самих московских послов тоже извещали из Посольского приказа разными грамотами о «крымских вестях» (л. 427 об.) и о «свейских вестях», в частности о поражении под Псковом шведского («свейского») короля Густава Адольфа (л. 435 об.).
91 Там же. Л. 443 об.
92 Там же. Л. 486—486 об.
93 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 138.


46
Глава 1
1300 человек94. Из Смоленска в «Духовщину» (Духовскую волость) под охраной воинских отрядов были отправлены фуражиры для сбора кормов. Как сообщали послы в Москву, польско-литовские отряды «ходили в посылку» шесть дней, «многие села выграбили, и полон поимали».
Глава войска под Смоленском боярин кн. И. А. Хованский расценил эти действия как продолжение военных действий, поэтому начались новые «задоры» (стычки), часть людей попала в плен95. Польско-литовская сторона потребовала освободить пленников и обвинила воеводу боярина кн. И. А. Хованского в нарушении обещанной посольской защиты. К тому же он прислал лист со «словами укорительными» к гетману Яну Каролю Ходкевичу, в подчинении которого находилось войско под Смоленском. Польско-литовские послы посчитали действия московской рати нарушением «опасных грамот», гарантировавших, что переговоры о мире не должны сопровождаться войной, и высказывали московским послам свое недовольство действиями и письмами руководителя царской рати96.
Шестого ноября 1615 г. московские послы сообщали в Посольский приказ о состоявшейся переписке с польско-литовскими послами. В ответной грамоте на присланный лист литовских послов послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» оправдывали действия боярина кн. И. А. Хованского (оскорбительно названного «простым имянем» Хованским), обвиняли польско-литовскую
94 О численности и составе смоленского гарнизона в 1615 г. см.: Przepiórka А. G., Żojdź К. Dwa komputy wojska Wielkiego Księstwa Litewskiego z pierwszej połowy 1615 roku // Rocznik Lituanistyczny. 2020. T. 6. S. 272—273, 276—280; Przepiórka A. G. Liczebność i organizacja załogi Smoleńska w latach 1613—1618 // RES HISTORICA. Czasopismo Instytutu Historii UMCS. 2024. № 57. S. 816—817.
95 О военных действиях во время Смоленской осады см.: Смирнов Н. В. Очерки военной истории Смутного времени: Осада Смоленска 1613—1616 гг. [Электронный ресурс]. История военного дела: исследования и источники. 2015. Специальный выпуск IV: Смоленские войны XV—XVII вв. Ч. 1. С. 206—260. URL: http://www.milhist.info/2015/12/29/smirnov_02 (дата обращения: 06.05.2025).
96 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 207. Посольский приказ диктовал боярину кн. И. А. Хованскому, что и как писать польско-литовским послам в Смоленске, например «послать от себя нарочно говорить гетманом, чтоб они в загон не посылали, и тем посольскому делу порухи не чинили». Сохранилась отписка о выполнении этого распоряжения, однако, судя по помете дьяков Посольского приказа, тогда царские воеводы превысили свои полномочия; впредь они не должны были вести такую переписку «без обрасцовой грамоты» (Там же. Л. 212—212 об.).


Великое посольство
47
сторону в ведении военных действий в Смоленском уезде и призывали начать переговоры97. Однако отсылка грамоты московских послов в Смоленск завершилась скандальным для любого посольства возвращением присланных писем. Уже на следующий день, 7 ноября, литовские послы вернули этот документ и «подписали» прямо на нем свой ответ, объяснявший возвращение писем их неприемлемым содержанием: «Первии грамоты и теперешнии лист отослали есмя для того, что в них многие непригожие к нам и народом нашим досадные слова пописаны, и для того, что нам вперед вы наши грамоты назад отослали. А вжо большо не хотечисе в широкие писма и зсылки з вами вдаватсесь, вам ответ подлинный на съезде вам все покажем»98. Далее литовские послы предлагали устроить съезд «в пришлый четверг», 19 ноября (9 ноября по ст. ст.), и сообщить им через посольских дворян, устраивает ли московских послов эта дата.
Никакого съезда послов 9 ноября не состоялось, напротив, послы Великого посольства вынуждены были отчитываться перед приказом о случившейся задержке в делах, что их «изволачивают о съезде». Посылаемые на съезд с представителями литовских послов дворяне Игнатий Уваров «с товарищи» возвращались ни с чем. Как жаловались послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, «да всегда, государь, литовские дворяня речи свои переменяют, на чом которово дни и поговорят, а назавтрее съехався, то запрутца, и в воину, государь, литовские послы людей своих посылают, и по дорогам грабят и побивают»99. Речь шла о требованиях польско-литовской стороны вернуть «полонянников»; сначала говорили о тех, кого взяли в плен после прихода послов в Смоленск, потом — обо всех пленных, взятых после отсылки «опасных грамот» в Москву.
Представители польско-литовских послов вели себя на съездах «сердито и задорчиво», а иначе, видимо, и быть не могло, потому что под Смоленском происходили самые неожиданные встречи людей, недавно воевавших друг с другом. Они прекрасно помнили прежние времена и не могли быстро отказаться от противостояния друг с другом. Так, в Статейный список 1615—1616 гг. вошел рассказ о случайной встрече посольских дворян
97 Текст листа московских послов от 6 ноября 1615 г. сохранился в делах Посольского приказа и в составе Статейного списка. См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 152 об.—158 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 1—2.
98 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 517 об.—518.
99 Там же. Л. 536—537 об.


48
Глава 1
с Захарьяшем Заруцким, находившимся в свите приезжавших на переговоры представителей комиссаров Речи Посполитой. Имя родного брата Захарьяша — Ивана Заруцкого, связанного с Мариной Мнишек и ее сыном «царевичем» Иваном Дмитриевичем («Воренком»), долго представляло угрозу для царя Михаила Федоровича в 1613—1614 гг., пока они не были пойманы в Астрахани ратью воеводы боярина кн. И. Н. Одоевского100.
Встреча с Захарьяшем Заруцким произошла тогда, когда его брата уже казнили в Москве, поэтому во время разговора с дворянами И. Уваровым, Ф. Скрябиным и С. Родионовым Захарьяш Заруцкий начал спрашивать их «про брата своево»: «за што де вы брата моево загубили?» Московские дворяне должны были отвечать сами, зная о необходимости известить послов о своих разговорах. И они устроили отповедь брату изменника, казненного за воровство: «А не было бы ево воровства и измены, и служил бы великому государю с правдою, а государь наш крестьянской, праведной, милосердой, учинил бы над ним свою царскую милость, смотря по ево службе. И он ото всякого добра удалился, за то над ним и учинено». Напоминали дворяне Захарьяшу Заруцкому, что тот сам воевал в Московском государстве и едва избежал плена. Как сказано в Статейном списке 1615—1616 гг., «и Захарьяш против того дворяном ничево не молыл, только усмехнулся, поехал прочь»101.
Дворяне, представлявшие московских послов, не смогли договориться о дополнительных гарантиях безопасности переговоров, прописанных в посольском наказе: организовать крестное целование или, «по конечной мере», обеспечить «розмену» людьми («дворяны добрыми»). Польско-литовские комиссары стояли об этом «накрепко», поэтому по приговору царя с боярами было принято решение отказаться от требования о дополнительной присяге, «выговоря литовским послам», а на съезде действовать осторожно, «с великим береженьем»102. Вместе с грамотой московским послам 13 ноября 1615 г. отдельная царская грамота
100 См.: Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. С. 46—79.
101 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 142—142 об. Захарьяш Заруцкий упоминался в наказе послам 31 августа 1615 г., после боя с ним были захвачены грамотки Александра Госевского к «царице» Марине Мнишек, грамота гетмана Яна Кароля Ходкевича к Ивану Заруцкому и наказ Захарьяшу Заруцкому. См.: РГАДА Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 222 об.—225.
102 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 518 об.—521.


Великое посольство
49
была направлена боярину кн. И. А. Хованскому, на которого легла особая миссия охраны посольства. «И у вас бы в те поры за острогом было людей много, и в остроге б все люди были наготове, во всей збруе, и оберегали б есте послов наших своими ратными людми», — писали воеводам рати под Смоленском. Они должны были давать послам столько людей, сколько попросят, «и с послы б есте нашими о наших о всяких делех советовали»103.
Пока представители послов с обеих сторон встречались друг с другом для назначения времени нового съезда, в делах посольства возникли новые трудности. Послам не удавалось достаточно быстро доставлять свои сведения в Посольский приказ. Как отчитывались послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, за две недели с момента их стояния под Смоленском, с 30 октября по 13 ноября, они отослали «з грамотами восемь человек гонцев, и тех, государь, гонцов встречают на дороге пеших». Даже из Москвы, по словам посольской отписки, гонцы с царскими грамотами «пригоняют, а иные пеши приходят... в семой, и восмой, и в девятой день с Москвы, а менши, государь, шестого дни никаков гонец к нам, холопем твоим, не бывал»104.
Виною была сложная обстановка вокруг Смоленска, так как угроза от действий отрядов полковника А. Лисовского никуда не исчезла, а война с ним продолжалась. Приехав к месту переговоров, московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским узнали о приходе в Смоленск большого отряда «от Лисовского» в 60 человек, возвратившегося обратно около 1 ноября 1615 г. Оказалось, что люди Лисовского пытались скоординировать свои действия с польско-литовскими послами. Большой удачей стал перехват писем, отправленных гетманом Яном Каролем Ходкевичем и другими польско-литовскими послами из Смоленска. В царской грамоте послам сообщали, «что побили изменников государевых Фетку Щербачова с товарыщи з Белые государевы люди». В трофеях были взяты листы гетмана Яна Кароля Ходкевича к Лисовскому, их немедленно отослали московским послам под Смоленск «на обличенье» комиссаров Речи Посполи-
103 Там же. Л. 521—524 об.; Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 121 (черновик грамоты воеводе боярину кн. И. А. Хованскому).
104 В ответ из Посольского приказа распорядились в грамотах воеводам Дорогобужа и других городов на Смоленской дороге больше давать «добрые», а не «худые» подводы гонцам, «для таких наших посольских великих дел». См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 103, 239—240.


50
Глава 1
той105. Сам же полковник А. Лисовский находился в это время со своим войском под Ржевой Владимировой.
Значение перехваченных листов, адресованных Лисовскому (их переводы сохранились в Посольской книге)106, состояло в полученных доказательствах подготовки польско-литовскими послами к возобновлению войны в случае неудачи переговоров. Отвечая на призыв А. Лисовского соединить свои силы, потому что «москва», по его словам, «ослабела», Ходкевич в своем листе 8 ноября (29 октября по ст. ст.) признавал, что сначала ему надо исполнить свою посольскую миссию, «потому что вся земля хочет миру, для того ныне яз к тебе идти не умею». Но просил войско Лисовского продержаться и воевать вплоть до 15 декабря. Это был тот срок, по который польско-литовским послам было велено «с послами московскими съезжатца». Если переговоры завершатся заключением соглашения, тогда «от неволи» придется «перестать от войны». Однако гетман Ян Кароль Ходкевич убеждал А. Лисовского в своей готовности продолжить войну: «а будет доброе не постановитца, ино станем по старому свое дело делать». И ссылался на присутствие с ним большого количества людей: «а мочно тебе ведать, для чего я с половиною войском в Смоленске остался»107.
Заранее был уверен в невозможности соглашения и Александр Госевский, что потом подтвердится его поведением во время переговоров с московскими послами. Госевский многим был обязан в своем возвышении канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге. Хотя литовский канцлер вынужден был подчиниться решениям сейма, отправившего своих комиссаров для договора с
105 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 470; Дела. 1615 г. Л. 100—102.
106 См.: Флоря Б. Н. Письма к Лисовскому // Litwa w epoce Wazów: Prace ofiarowane Henrykowi Wisnerowi w siemdziesiątą rocznicę urodzin. Wydawnitctwo Neriton. Warszawa, 2006. S. 323—326.
107 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 476—477. В посольскую книгу вошли только самые значимые сведения из листа гетмана Яна Кароля Ходкевича полковнику Александру Госевскому; обсуждали они и более приземленные дела, связанные с просьбой Лисовского о присылке ему «иноходца». Гетман Ходкевич сокрушался, что, если бы раньше узнал об этом, смог бы послать к нему коня «и лутче тово». Хотя, по словам гетмана, у него «и у самого один остался», но он отослал его Лисовскому: «и яз и тот к тебе посылаю, ино чая, что тебе люб будет». В ответ гетман Ходкевич просил Лисовского поделиться его «добычей»: «сколько самопалов добрых привез на мой город на Быхов, в то место, что еси пушками не промыслил» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 251). См. также: Флоря Б. Н. Письма к Лисовскому. С. 324; Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода». С. 210.


Великое посольство
51
Московским государством, он продолжал поддерживать стремление силою решить вопрос о «праве» королевича Владислава на московский трон. Польско-литовские послы привезли с собой в Смоленск лист канцлера Льва Сапеги к полковнику Александру Лисовскому, датированный 8 августа 1615 г. Сапега поощрял Лисовского за захват Карачева и призывал его продолжать войну в Московском государстве: «а как еси учал служить всей земле, и ты б и вперед не переставал»108.
Александр Госевский сообщал в листе Лисовскому 9 ноября 1615 г. о разных делах, обещая исходатайствовать королевское жалованье полковнику. В том числе он откровенно рассказывал о начавшемся в Смоленской крепости голоде и падеже лошадей от бескормицы. Госевский предлагал Лисовскому взять «неогороженный» Бельский посад: «и там бы жил», дожидаясь «прямой вести», а потом «на срок декабря в 5 день» (вероятно, это та же дата, что и в письме Яна Кароля Ходкевича, только по старому стилю) «поближе к нам придвинулся». После этого Лисовскому собирались отправить «тысечу добрых людей на помочь, чтоб ты в землю дале не боясь шел. А яз тебе в твоих замыслех всякого добра хочю и желаю».
О странном понимании Александром Госевским своей миссии под Смоленском говорит и его представление о «добром конце» посольского дела. Он заранее говорил о предстоящем разрыве: «я не начаюсь, чтоб тот съезд посольской доброй конец имел, потому что московские люди явно пишут к нам про Смоленск и про титлу нынешнего государя своего, чего обе нам никакими мерами не делывать, потому что у нас того в наказе нет»109. Сторон-
108 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 478—478 об.
109 Там же. Л. 479—481 об. В посольской книге скопированы тексты еще двух листов А. Лисовскому от посла Яна Гридича (9 ноября 1615 г.) и Щасного Вишеля (8 ноября 1615 г.). См.: Там же. Л. 482—482 об. Письмо А. Госевского опубликовано Б. Н. Флорей: Флоря Б. Н. Письма к Лисовскому. С. 325—326. Помимо указанных в работе Б. Н. Флори листов А. Лисовскому, сохранившихся в посольской книге, в составе дел Посольского приказа находятся и другие письма шляхтичей, отправленные А. Лисовскому и воевавшим вместе с ним людям. Этот комплекс переводов листов А. Лисовскому (с первоначальной правкой) включает в себя как те листы, которые были скопированы в посольскую книгу, так и другие документы, отправленные из-под Смоленска. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 252—254 (перевод листа Щасного Вишеля к полковнику А. Лисовскому), 254 (перевод листа Войтеха Скрочко к полковнику А. Лисовскому 10 ноября 1615 г., отчитавшегося о наборе 150 человек в войско Лисовского «по веленью его милости пана гетмана» и отсылавшего сведения о потраченных деньгах), 255 (перевод листа Яна Гридича к полковнику А. Лисов-


52
Глава 1
ники полковника Лисовского были убеждены в возобновлении военных действий в случае неудачи переговоров: «А только миру не будет, однолично королевич на весну будет, а болши людей пан гетман даст пану полковнику вашему»110.
Планы польско-литовских послов воспользоваться присутствием в землях Московского государства отрядов полковника Лисовского не осуществились. 15 ноября 1615 г. в Москве получили известие о его поражении от рати боярина Ф. И. Шереметева: «Лисовского подо Ржевою побили, и Ржеву от литовских людей очистили». Сообщая об этом послам под Смоленском в грамоте 16 ноября 1615 г., писали о побеге Лисовского из-под Ржевы «не со многими людьми в великом страхованье». У московских послов появлялся дополнительный аргумент для наступательной позиции на переговорах: «и будет учнут литовские послы говорити какие высокие речи, и себя учнут оправдати, и вы б им говорили: по их веленью и писму был под нашего царского величества городом подо Ржевою Лисовской, и всякими умыслы города Ржевы доступал, а они послы с ним ссылалися на всякое лихо нашему государству». Кроме того, московские послы могли подчеркнуть, что им известны и внешнеполитические трудности Речи Посполитой: «а Бог им за их неправды мщением им воздаст и ныне им воздает, безпрестани их землю турские и крымские люди воюют, и вперед воевати хотят, а Свейской многих своих людей, отшед ото Пскова, послал в Лифлянты их же воевати»111.
Еще одна причина, по которой переговоры под Смоленском долго не начинались, состояла в неопределенности в отношении посредника на переговорах, имперского посла Эразма Гайделиуса. Виною была позиция Посольского приказа, где с самого начала чрезвычайно осторожно и с большими подозрениями отнеслись к документам и статусу представителя императора Матвея. Дело почти дошло до разрыва, цесареву послу была передана грамота Боярской думы, но оставалось неясным, как к такому отказу отнесется император Матвей и польско-литовская сторона, все
скому), 256—260 (перевод листа А. Госевского к А. Лисовскому), 261 (перевод листа канцлера Льва Сапеги к полковнику А. Лисовскому), 264—265 (перевод листа Щасного Вишеля к полковнику А. Лисовскому 9 ноября 1615 г.), 266 (перевод листа гетмана Я. К. Ходкевича к А. Лисовскому), 271 (перевод листа ротмистра Миколая Хамца полковнику А. Лисовскому 8 ноября 1615 г.), 272—274 (перевод листа Данилы Родвана к полковнику А. Лисовскому 2 ноября 1615 г).
110 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 241.
111 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 533 об.—535 об.


Великое посольство
53
еще не соглашавшаяся начинать переговоры. Посол Эразм Гайделиус, живший в Смоленске под покровительством польско-литовских послов, находился в недоумении и явно был оскорблен действиями московской стороны. «В вечеру» 1 ноября цесарев посол отослал четыре листа московским послам, в том числе две проезжие грамоты, и вернул оскорбительный для него список с грамоты боярина кн. И. А. Хованского.
Московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским ответили Эразму Гайделиусу 5 ноября. Они действовали в соответствии с полученной ими ранее инструкцией Посольского приказа и отказались принять его документы как от представителя императора Матвея. Они укоряли посла, что в присланных «верющих грамотах» написано, «что послан ты до Москвы», а не на съезд с великими послами с обеих сторон. В двух других листах по-прежнему отсутствовало упоминание имени и титула царя Михаила Федоровича: «а два листа писаны неведомо х кому, и к чьем». Отводя упреки в оскорблении чести цесаря и его посланника, московские послы отвечали Эразму Гайделиусу в стилистике известных посланий царя Ивана Грозного: «а что писал еси в безимянных своих дву листех з грозами, и то ни х какому доброму делу не належит, и опричь ссоры, тут добра никакова не чаять, и вперед бы тебе таких непригожих слов и ненадобных речей в листех своих к нам не писати, и такие ссорные статьи, что к доброму делу не пристоит, отставите».
С «великим удивленьем» московские послы обращались к представителю цесаря, «что ты пишешся цесарского величества думчим, а того разсудити не можешь», что во всех присланных ему документах «имя и титло» цесаря Матиаса «писано сполна по его цесарскому достоинству». Поэтому московская сторона ожидала аналогичного отношения к имени и титулу царя Михаила Федоровича и продолжала требовать ответ на вопрос, привез ли цесарев посланник грамоты цесаря «о посолском деле» и «приказ речью». Присланные две «проезжие грамоты» посланника Эразма Гайделиуса принимать отказывались: «и то к нашему посольскому делу не пристоит»112.
Девятого ноября царь и бояре, «слушав отписки и переводы», смягчили свою позицию в отношении представителя императора
112 См.: Там же. Л. 508 об.—514 об. (грамота московских послов цесареву послу Эразму Гайделиусу 5 ноября 1615 г.). В Статейном списке та же грамота датирована 6 ноября (ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 159—163).


54
Глава 1
Матвея и приговорили разрешить послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» «с цесаревым послом видетися самим». Послы должны были разузнать, приехал ли он «для доброго дела» и только в этом случае с ним «дела делать», но «в третие его не призывать же», т. е. по-прежнему не принимать его посреднических услуг. Больше всего в Посольском приказе боялись, что имперский посол «учнет говорить о королевиче», в этом случае послы не могли иметь никаких дел с Эразмом Гайделиусом «до государева указу»113.
В царской грамоте, отправленной послам из Москвы 11 ноября, прямо запрещали продолжать переписку и другие контакты с послом Эразмом Гайделиусом в оскорбительном для него тоне: «и вы в той своей грамоте писали во многих статьях жестоко и укорително, называючи во многих статьях неразсудным, з досадными словы и с пеньми». Впредь предлагалось говорить обо всем «делом, гладко и пословно, и любительно», с почитанием императора Матвея («государя его цесарево имя выславляя»). Подтверждая последний указ «видетца» с послом Эразмом Гайделиусом, объясняли, что поведение московских послов не должно осложнять взаимоотношения с цесарем: «а жестоких, и роздорных бранных слов не писали и не говорили, и ничем его не бесчестили, чтоб от того в жестоких речех нашему делу порухи, а с цесарем римским нам великому государю ссоры и недружбы не было»114.
Пока шла переписка с Посольским приказом, 10 ноября «с сторожи» послам привезли еще один лист цесарева посла, написанный «латинским письмом». Сделав его перевод, послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским отослали подлинник в Москву вместе с отчетом о текущих делах посольства. По словам московских послов, посланных ими для переговоров, дворян «манят и проволачивают, неведомо для чего». Хотя польско-литовским послам напоминали, что они сами ссылались на установленный им от панов-рад срок заключения договора к 30 ноября. Вопреки этому долгое время после прихода московских послов под Смоленск ничего не менялось: «а живут будто за нашим мешканьем, а ныне сами зволачивают»115.
Лист «цесарсково посла Эразма Гайделиуса» московским послам, отправленный 10 (20) ноября 1615 г, наконец-то прояс-
113 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 456—470.
114 Там же. Л. 515—517 (царская грамота послам 11 ноября 1615 г.).
115 Там же. Л. 525—526.


Великое посольство
55
нял многие недоразумения. Даже в переводе его текста заметен плохо скрываемый тон обиженного человека. «И не ведая тово, для которые меры вы меня называете глупым, — писал представитель цесаря, — а яз ваших листов без толмача вытолковать подлинно себе не умею». Эразм Гайделиус напоминал о своей цели, «чтоб с обеих сторон кровь утолить». Поэтому, преодолевая нежелание вступать в дальнейшие объяснения, он ответил, чтобы его молчание не было принято за слабость, и говорил только об оскорблении цесаря Матиаса: «пишу, тово б есте не чаяли, что меня столько не будет, что против ваших листов к вам отписати, а чтоб есте то ведали, в чем есть обесчещен цесарской маестат».
Посол Эразм Гайделиус обижался, что московские послы до сих пор у него не приняли листов цесарских, «ни самого к себе на очи пустить не велели». По его объяснению, умолчание об адресате в предыдущих листах было вызвано стремлением сохранить тайну переговоров: «и не надобно было то, чтоб тайну наяснейшего цесарсково маестату всяк видел, и тово полно, что в листех объявлено имя тово, ково наяснейшей цесарской маестат послал и х кому, толко к вам в Московское государство, что и вам самими за обычей, и иные все дела имянной приказ вам наизусть скажу». Из слов посла можно было понять, что у него есть устный приказ цесаря, а все его контакты с московскими послами носили предварительный характер. Поэтому была надежда, что во время переговоров он станет с уважением относиться к царскому сану Михаила Федоровича: «в том было меня не надобе учить, как ваши титла и имена писать, а тово у меня и на разуме не было, чтоб я вам какой позор учинил, чаял есми, что и тово полно, что есми вас написал великими послами»116.
По получении этой грамоты в Москве окончательно согласились с участием цесарева посла Эразма Гайделиуса в качестве посредника на переговорах Великого посольства боярина кн. И. М. Воротынского с польско-литовской стороной. Состоялся новый боярский приговор, о котором московских послов извещали царской грамотой 16 ноября 1615  г.: «чтоб они с цесаревым послом виделися сами по прежней государеве грамоте, и говорили с ним в делех гладко и пословно, а ни в чем ево не жесточили и литовских людей прежние и нынешние неправды гладостью ж,
116 Там же. Л. 526—530 (перевод грамоты цесарева посла Эразма Гайделиуса московским послам под Смоленском 10 ноября 1615 г.).


56
Глава 1
чтоб от литовских послов ото всякого дурна отводил, и на доброе дело, и на покой крестьянской наводил»117.
В грамоте из Посольского приказа 19 ноября 1615 г. послов начинали поторапливать с началом посольских съездов и объясняли, как им следует себя вести: отговариваться, что размен пленных — «меншое дело», напоминать, что послы уже давно дожидаются начала переговоров о мире, ради чего приехали под Смоленск. Нежелание совершить обмен пленными объяснялось в грамоте стремлением разобраться, кого предлагают разменять, «смотря по людем, по их полонеником и по нашим»: «будет толко наши у них казаки или боярские люди, а у нас шляхта, и то ратные люди». Спешить с разменом пленных нельзя было и из-за соображений безопасности, «чтоб от них вестей у них не было». Но все же послам разрешалось поступить так, как было лучше для посольского дела, и совершить обмен, если речь шла о тех, кто недавно попал в плен, «которые полоненики иманы при вас, положили есмя на вас». Главное, чтобы не допустить отмены переговоров: «а с литовскими послы тем не розорвати, и сьехатца б вам с литовскими послы не замешкивая, чтоб от них вам ведати, чего от них вперед чаяти»118.
В конце концов послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» не стали больше мириться, что с их посланцами «говорят манами». Они сделали неожиданный ход: послали своих представителей — владимирского дворянина Григория Несмеянова с. Зловидова и подьячего Никифора Шипулина (судя по записям Статейного списка, ранее он уже участвовал в переговорах «дворян»119) — напрямую к польско-литовским послам в Смоленск. Миссия Зловидова имела целью «розведати подлинно», все ли послы находятся в Смоленске, и узнать, собираются ли они начинать переговоры: «и слышати от них самих, не объявятца ли от них какие новые причины, для чего съездом мешкают?» Не забыли и о получении вестей о состоянии обороны Смоленской крепости: «и людей росмотрити, многие ль с ними люди»120.
117 Там же. Л. 530 об.—533 (царская грамота послам 16 ноября 1615 г.).
118 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 538—542; Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 232—238 (черновик грамоты Посольского приказа послам 19 ноября 1615 г.).
119 См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 153.
120 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 3 0. Л. 542 об.—543; Дела. 1615 г. Д. 5. Л. 104- 106 (подлинник отписки послов, полученной в Посольском приказе 20 ноября 1615 г.).


Великое посольство
57
Представителей московских послов Григория Зловидова и подьячего Никифора Шипулина встретили с должным почетом: «сказывали, что их принели честно, и встреча де им была и не одна». В воротах Смоленской крепости стояли гайдуки с пищалями, «а от ворот де по посольский двор гайдуки по обе стороны стоят с пратазаны человек з двесте и болши». В ответе от имени литовских послов говорил Александр Госевский, всего же, как отчитывались Григорий Зловидов и подьячий Никифор Шипулин, их встречали девять человек, в том числе «литовских послов было восмь человек» и еще «цесарев посол», но отдельно о нем не объявляли. Московские посланники увидели, что «Хриштопа Радивила да из Ряполовских одново не было, а того не ведают которого», и расспросили провожавших их литовских людей. Они сказали, что «Радивил пошел до Польши», «а Ряполовские де оба тут, только один в то время отлучился».
Посланники Григорий Зловидов и подьячий Никифор Шипулин опять сделали попытку поговорить о «крестном целованье» и «закладах», но получили прежний ответ: «и того де будтося они у себя в прежних посолских ни в которых книгах не начли, и ни в которых де посольствах того не слыхали ж». Польско-литовские послы настаивали, что для начала переговоров достаточно «опасных грамот». Обосновывая свое нежелание менять существовавший порядок, вспомнили Ям-Запольский мирный договор 1582 г., т. е. съезд на Запольском Яму при Стефане Батории и царе Иване Грозном. Тем более что среди послов под Смоленском находился один из участников того посольства — кн. Богдан Огинский.
Польско-литовская сторона продолжала демонстрировать неготовность к компромиссам. Была подтверждена последняя дата съездов — 30 ноября, а «больши того сроку нас ждать не хотят». В конце приема московских посланников Александр Госевский снова заговорил о том, чтобы «отдати» пленников («вяз- ней»), пойманных «за опасными грамотами». Но таких полномочий у московских послов не было. Поняв из рассказа Григория Зловидова и подьячего Никифора Шипулина непримиримый настрой польско-литовских послов, послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским вынуждены были просить Посольский приказ о разрешении «съежатца и без крестного целованья, и без закладов, чтоб тем не розорвать, и твоему государеву делу порухи не учинить»121.
121 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 545—549.


58
Глава 1
На разных этапах переговоров обе стороны следили за тем, чтобы соблюдалась зеркальность действий. В ответ на приезд и прием в Смоленске дворянина Григория Зловидова и подьячего Никифора Шипулина 16 ноября, «в вечеру», к московским послам приехали посланцы польско-литовских послов Миколай Воронец и Миколай Мировицкий, принятые в остроге также «по посолскому обычею». Они сообщили долгожданное известие о том, что литовские послы собираются выехать на съезд: «чтоб нам с ними съехатца того ж дни ноября в 16 день, а их великие послы из города выбираютца, и идут на съезд». Действия польско-литовской стороны совсем не обрадовали московских послов, в тот момент они проявили известную выдержку и отказались участвовать в съезде, хотя видели, что «в то время литовские послы выбрались из города все, и пехоту многую и роты конные вывели, да и наряду шесть пушек полковых с собою вывезли».
Получалось, что московской стороне продиктовали, когда начинать съезд, так как до тех пор не удавалось договориться о времени съезда и решить вопрос про «укрепленье» крестным целованьем и о «закладах». Для послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским было неприемлемо, что польско-литовские послы «выехали самовольством, кабы не хотя к доброму делу приступити». Посланцам Миколаю Воронцу и Миколаю Мировицкому отказали, хотя при этом согласились, что московские послы больше не будут настаивать на выполнении дополнительных условий для съезда, связанных с присягой: «учнем с ними съезжатись и за опасными грамотами».
Великие послы бояре кн. И. М. Воротынский, кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов предлагали соблюсти необходимые формальности и сначала передать решение польско- литовской стороны о дате съезда через дворян. Сразу после отпуска литовских посланцев для договора об этом послали Игнатия Уварова «с товарыщи». Представители московских послов были приняты польско-литовскими послами «на съезжем договорном месте», где они уже стояли «в справе со всеми людьми». Можно представить себе чувства гетмана Яна Кароля Ходкевича и Александра Госевского по поводу «фальстарта» с началом переговоров! Но все, что они могли сделать в тех условиях, — это передать свой приказ, чтобы московским послам «однолично с ними съехатца назавтрее, ноября в 17 день», и на тех условиях, какие предлагались накануне. С послами должно было быть только тридцать человек, «а остальным бы людем


Великое посольство
59
по опасным грамотам, конным и пешим, с обе стороны, стояти вдали»122.
Судя по сообщению Статейного списка 1615—1616 гг., одновременно литовские послы указали московским дворянам, как следовало устроить само место переговоров. По их предложению следовало поставить три «буды, а по вашему ослоны, и огни раскласть» (речь шла о временных постройках). Первая «буда» — «где приехать вашим великим послом», вторая — «где приехать нам великим послом», а третья — «вопчая поставить, в которой съезду быти». Для последней, «съезжей буды», польско-литовские послы указали точное место: «от назначного места, подався к духовским сараем, сажень с семь к дороге, и от лесу буде подале, чтоб де с обе стороны людей было видеть». Гетман Ходкевич и Александр Госевский назвали и точное время начала переговоров: «говорили, чтоб де завтра съехатца нам с вашими великими послы часу в третьем дни, а с утра б де в два часа поставить буды, а как бы съезжаца, и вам бы де дать нам о том знак». У присланных московских дворян, конечно, не было полномочий обсуждать эти предложения, они лишь подтвердили, что «скажут» об этом «послом, да на том и розъехались»123. На этом завершился долгий этап приготовлений к съездам послов.
Итак, время ожиданий, тревог, споров по поводу начала переговоров осталось позади. Великое московское посольство простояло в Смоленске почти три недели, с 29 октября до 16 ноября, пока во всех деталях и тонкостях не было проработано соглашение о первом посольском съезде. Дата давно ожидаемого съезда была назначена на пятницу 17 ноября 1615 г. С этого дня началось своеобразное дипломатическое «выяснение отношений» по поводу недавних событий Смуты. В ходе дальнейшего изложения истории семи съездов московских послов и комиссаров Речи Посполитой в конце 1615 — начале 1616 г. попытаемся ответить на вопрос, почему мирный договор все-таки не состоялся и каковы были последствия провала переговоров для обеих сторон.
122 Там же. Л. 551—552а.
123 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 203 об.—204.


Глава 2
НАЧАЛО ПЕРЕГОВОРОВ
До сих пор предысторию съездов Великого посольства лучше всего можно было узнать по Посольской книге 1615—1616 гг., куда включались списки основных документов Великого посольства. Некоторые имевшие отношение к деятельности Великого посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским грамоты и отписки послов можно найти в приказных делах. Правда, столбцы Посольского приказа с документами посольства сохранились в разрозненном виде и с большими утратами текста. С начала съездов послов под Смоленском появляется обширный дополнительный материал, включенный в Статейный список посольства 1615—1616 гг.1 Отписки послов в Посольский приказ включали только самые важные сведения, и многие детали в них
1 Рукопись Статейного списка представляет собой известную загадку, история ее бытования в XVII в. и происхождение остаются неизвестными. Упоминания о Статейном списке 1615—1616 гг. отсутствуют в известных описях архива Посольского приказа 1626 и 1673 гг. Но в полноте и достоверности представленных в этом фолианте большого формата сведений о Великом посольстве во главе с боярином кн. И. М. Воротынским сомневаться не приходится. Основной водяной знак, встречающийся по тетрадям рукописи, — «Орел» (бумага Базельской бумажной мельницы типа Churchill, № 438 — 1633) — подтверждает ее раннее происхождение. Остается предполагать, что Статейный список остался в свое время у кого-то из членов Великого посольства (был скопирован тогда же или после пропажи из архива Посольского приказа во время пожара 1626 г). Не позднее 1730-х гг. рукопись находилась в составе «архангельской» библиотеки кн. Д. М. Голицына, а затем у его наследников, и после 1810 г. попала в собрание графа Ф. А. Толстого. См.: Churchill W. A. Watermarks in Paper in Holland, England, France etc., in the XVII and XVIII centuries and their interconnections. Amsterdam, 1935. P. 85, CCCXXXI; Градова Б. А., Клосс Б. М. Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына // Археографический ежегодник за 1978 год. М., 1979. С. 238—253; Опись архива Посольского приказа 1626 года / Под ред. С. О. Шмидта; подг. к печати В. И. Гальцов. М., 1977. Ч. 1. С. 235, 292; Опись архива Посольского приказа 1673 года / Под ред. С. О. Шмидта; подг. к печати В. И. Гальцов. М., 1990. Ч. 1. С. 158. 166, 246.


Начало переговоров
61
опускались2. Поэтому без полных описаний посольских съездов в Статейном списке мы никогда бы достоверно не узнали, кто и как реагировал на произносившиеся в то время слова и речи, а упоминания об этих эмоциональных реакциях позволяют иногда буквально присутствовать на переговорах.
Первый съезд послов 17 ноября 1615 г.
Первый съезд послов состоялся 17 ноября 1615 г. Как договорились накануне послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским и комиссары Речи Посполитой, утром «того ж дни» первыми были отосланы «место розчистить и поставить государев съезжей шатер» арзамасец Алексей Тоузаков, рязанец Иван Казначеев и стрелецкий сотник Федор Тимашев, «а с ними сту человек стрельцов». Пока подготавливали место для съезда, послы были заняты расстановкой своей охраны, «розмотря и розъездя места, где сто- яти ратным людем». Командование было поручено смоленскому дворянину голове Алексею Игнатьеву с. Зубову «с стольники и с стряпчими и з дворяны московскими и з жильцы»; очевидно, что местнического значения эта служба не имела. Другому голове — новгородскому дворовому сыну боярскому Пятому Гаврилову (Ратаеву) с. Мусину (Мусину-Пушкину) поручили «с ноугородци стояти от шатров влеве за бояраком». Еще три сотни городовых дворян и детей боярских — рязанцев, суздальцев и арзамасцев — были поставлены «против шатров». Ими командовали соответственно головы Андрей Рахманинов, Иван Алексеев с. Бастанов и Иван Сомов (фамилии двух последних голов вписаны в тексте Статейного списка более светлыми чернилами). «От шатров неподалеку» было указано находиться стрелецкому голове Михаилу Федорову с. Рчинову со стрельцами, «поделав для береженья надолбы». По ранее присланному указу участвовали в охране посольства и ратные люди из войска боярина кн. И. А. Хованского.
Сочтя достаточными такие приготовления, «великие послы, урядясь посольским обычаем в золотное платье, поехали на при-
2 О различии посольских отписок и Статейных списков см.: Куненков Б. А. Порядок составления дипломатической отчетности: Статейный список и посольские отписки // «Чтобы не перестала память родителей наших и наша, и свеча бы не угасла...»: К 70-летию Николая Михайловича Рогожина. М., 2019. С. 59—78.


62
Глава 2
говорное место ко государеву съезжему шатру». Перед послами боярами кн. И. М. Воротынским, кн. А. Ю. Сицким, окольничим А. В. Измайловым «с товарищи», как и было определено договором с польско-литовскими послами, выехало тридцать человек. Все эти маневры происходили в виду польско-литовских послов, которым явно не по нраву оказалась демонстрация силы. Они выслали своего посланца дворянина Миколая Воронца, высказавшего недовольство московским послам, «что они великие послы едут на договорное место со многими людьми не по договору». Послы объяснили, что на месте переговоров «у шатров будет тридцать человек». Настороженность польско-литовской стороны была понятна; между местами, где располагались послы с обеих сторон, было всего около сорока метров: «а ослон литовских послов устроен на приезд от государева от съезжево от посольского шатра сажен з дватцать»3.
Следующие разногласия возникли по поводу того, где должны были встретиться послы на первом съезде. В «ослон» польско-литовских послов с извещением о приезде к месту переговоров послали жильца Семена Андреева с. Иванова. Но начало переговоров было «смазано», и комиссары Речи Посполитой придумали свой ответ. Они отказались начинать переговоры в съезжем шатре, а предложили сделать это прямо в поле, где любые действия послов были бы видны окружавшим их московским и польско-литовским отрядам: «в съезжей шатер не езживать, а сойтитца им обоим великим послом меж шатра и их ослону, на половине шатер де Московского государства великих послов, и нам деи к ним ехать не мочно». Скорее всего, это был экспромт, вызванный опасными, с точки зрения польско-литовских послов, действиями московской стороны. Потому что следом за возвращением жильца Семена Иванова к послам снова приехал Миколай Воронец и передал новое требование: «и шли бы де они великие послы к ним к литовским великим послом в их ослон»4.
Такой поворот событий, конечно, не устроил московское посольство, тем более что только перед этим было получено предложение о съезде посредине между временными посольскими «ослонами» и шатрами. К дальнейшим переговорам подключили уже хорошо известных польско-литовским послам представителей московской стороны — суздальца Федора Скрябина и арза-
3 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 217 об.—219.
4 Там же. Л. 219—220 об.


Начало переговоров
63
масца Семена Родионова. Они передали ответ московских послов начать переговоры «в государеве съезжем шатре», а потом ездить на съезды «переменяяся». Становилось очевидным, что ни одна из сторон не хотела отдать преимущество другой и начинать переговоры на чужой территории. Обмен посланцами продолжился, пока московские послы не получили твердый отказ, что на таких условиях «не езживать», «а сойтитца им и говорити о всяком добром деле меж шатра и их ослону на половине».
Московские послы еще пытались повлиять на польско-литовских комиссаров, ссылаясь, что «такого великого доброначатого дела на снегу не делают». Однако их новое предложение «войти в шатер разными дверьми и сойтись на середине» было отвергнуто уже с определенным раздражением: «литовские послы отказали, говорили с сердца». Случилось то, что московские послы делали в самом крайнем случае, — им пришлось принимать самостоятельное решение о дальнейших действиях, не прописанных в посольском наказе: «И царского величества великие послы, стояв о том накрепко, мало не до самого вечера, и литовских послов на то привести не могли, что к ним послом в государев шатер идти. И говорили литовским дворяном, что они то, по самой конечной неволи, взяли на себя мимо государева наказу, и хотя приступить ко всякому доброму делу, идут с их великим послы на сход меж шатра и ослону на поле, и их бы де великие послы из ослона шли на сход с ними з великими послы не мешкая»5.
Вся предыстория первого съезда Великого посольства боярина кн. И. М. Воротынского показывает, как нелегко давался каждый шаг московских и польско-литовских послов навстречу друг другу. И вот случился тот самый момент, когда об этом можно было говорить не в переносном, а в прямом смысле. Послы с обеих сторон двинулись к определенному ими месту даже не съезда, а схода, меряя шаги, кто сколько отойдет, чтобы оказаться ровно на половине. И они сошлись... Польско-литовских послов было семь — киевский епископ Кшиштоф Казимирский, гетман Великого княжества Литовского Ян Кароль Ходкевич, литовский референдарий Александр Госевский, кн. Троцкий подкоморий Богдан Огинский, киевский подкоморий Самойло Горностай, королевские секретари Кшиштоф Харлинский и Ян Гридич —
5 Там же. Л. 220 об.—222. В отписке послов в Посольский приказ говорилось о спорах по поводу порядка съезда: «и по последней, государь, мере, сослався с ними, сошлися мы, холопи твои, из съезжево шатра, а они из своего ослона на половине с обе стороны» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 554).


64
Глава 2
и с ними «цысарев посол Еразмус», как замечено в Статейном списке 1615—1616 гг., «тово почитают в первых». Подтвердили это и начальные слова одного из литовских послов Александра Госевского, обратившегося к московским послам: «хочет с вами цесарев посол и мы великие послы витатьца», т. е. поздороваться. Первым подошел имперский посол Эразм Гайделиус, «сняв шапку», а за ним остальные польско-литовские послы сняли свои головные уборы. В этикете посольских встреч не было ничего лишнего, поэтому великие послы ответили тем же: «смотря по их мере, потому ж снимали шапки, виталися»6. После положенных приветствий послы встали «по местом», и начался «большой спор» о Смуте.
Госевский продолжил, упоминая имя и титул польского короля Сигизмунда III, но был остановлен, так как это нарушало порядок, принятый в дипломатических взаимоотношениях Московского государства и Речи Посполитой. Московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским говорили, что «наперед сего изначала сего не бывало, чтоб им литовским послом наперед речь своя говорить», поэтому настояли на том, чтобы им открывать посольство. Все дальнейшее происходило в соответствии с посольским наказом, каждый из московских послов, по старшинству, произносил свою заранее написанную речь7.
Посольский приказ выстроил целую драматургию в обращениях великих послов к комиссарам Речи Посполитой с последовательным предъявлением обвинений в нарушении прежде заключенных мирных договоров. Открывавшая переговоры речь посла боярина и наместника казанского кн. И. М. Воротынского была посвящена нарушению договора, заключенного при царе Борисе Годунове в 1601 г., и осуждению поддержки, оказанной в 1604 г. королем Сигизмундом III «Ростриге», будущему царю Дмитрию Ивановичу — Лжедмитрию I: «и великий государь ваш Жигимонт король в те перемирные лета наслал на Московское государство вора ростригу Гришку Отрепьева, умысля с вами паны радою, как бы вам Московское государство в межусобье привести»8.
6 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 222 об.—223.
7 Речи послов совпадали с текстом наказа, выданного им 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 19—45.
8 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 223 об.—224 об. В наказе послам 31 августа 1615 г. было предписано подробно говорить об этом, основываясь на ответе, данном послам во главе с Николаем Олесницким и Александром Госевским при царе Василии Шуйском. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 55—76.


Начало переговоров
65
Боярин и наместник нижегородский кн. А. Ю. Сицкий напоминал о поддержке, оказанной другому самозванцу, «Тушинскому вору» — Лжедмитрию II, в 1607—1608 гг. После того как «учинился» царем Василий Шуйский, говорил посол кн. А. Ю. Сицкий, «и великого государя вашего люди имянитые в Польше и в Литве знатные славного дому князь Роман Ружинской з братьею, да Александр Зборовской, да князь Адам Вишневетцкой со многими польскими и литовскими людьми, назвав другово вора в того ж убитого вора в ростригино место пришли с ним под царствующий град Москву, и многое разоренье и межусобье Московскому государству и крестьянское бесчисленное кроворозлитие учинили». Посол кн. А. Ю. Сицкий предъявлял обвинение в нарушении другого перемирия, заключенного при царе Василии Ивановиче (Шуйском) в 1608 г. «на три года и 11 месяцев с 20 июля 116 [1608] года июня по 20 число 120 [1612] году». По условиям договора именно тогда уже решено было договариваться «о вечном докончанье» через великих послов: «слати было им великим государям нашим на обе стороны своих великих послов», а Лжедмитрия II «вывести вон вскоре». Самое интересное состояло в том, что участником тех переговоров был посол Александр Госевский, о чем ему и напомнили: «да ты Александро» вместе с другими послами «крест же целовали»9.
Окольничий и наместник калужский А. В. Измайлов в своей речи продолжил говорить о нарушении перемирия с царем Василием Шуйским и о приходе короля Сигизмунда III с войском под Смоленск в сентябре 1609 г.: «город Смоленск осадил, и многими приступы и подкопы города Смоленска доступал». Далее посол вспоминал события, наступившие после сведения с московского престола царя Василия Шуйского 17 июля 1610 г. Сначала присылку королем Сигизмундом III «гетмана Желковского с изменники с Ывашком Салтыковым с товарищи под Москву». Потом приход Лжедмитрия II («вор, который был в Колуге») к столице, «а с ним ваши польские и литовские люди полковник Ян Петр Сапега с товарыщы, пришли под Москву и стали з дву сторон». Была упомянута измена под Клушином «немецкого воеводы» Якоба Делагарди (Якова Пунтусова), перешедшего к гетману Станиславу Жолкевскому.
Все это достаточно хорошо известные факты, но посол окольничий А. В. Измайлов сообщал и некоторые новые детали о со-
9 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 224 об.—226 об.


66
Глава 2
бытиях 1610 г. Слабость бояр и московского войска объяснялась им не неудачными действиями рати боярина кн. Д. И. Шуйского в битве под Клушином 24 июня 1610 г., а решением царя Василия Шуйского отослать ратных людей из Москвы в дальние походы: «И царь и великий князь Василей Иванович всеа Русии, остерегаючи своей земли, послал з бояры и воеводы многих ратных людей в Великий Новгород, а иных в Сибирь и в ыные дальные городы на своих непослушников, а на Москве остались бояре и воеводы и ратные люди немногие, да чорные люди». Представляет интерес и упоминание переписки Боярской думы с королем Сигизмундом III, приказывавшим передать в Москву, что он пришел под Смоленск, а гетман под Москву не для войны, а «для договору о покое крестьянском». Для этого «и лист статейной государь ваш за своею рукою и за печатью к нам к бояром и ко всему Московскому государству прислал, как сыну ево Владиславу королевичю быти на Московском государстве». В нем содержалось прямое разрешение на венчание на царство королевича Владислава московским патриархом: о том, что ему «венчатись было на Московском государстве царским венцом и диядимою от руки патриарха московского»10.
Речь шла о посольстве тушинских бояр Михаила Глебовича Салтыкова-Кривого, его сына Ивана Михайловича Салтыкова, кн. Василия Михайловича Рубца-Мосальского, «ближнее думы дворенина и посолского дьяка» Ивана Тарасьевича Грамотина к королю Сигизмунду III под Смоленск в январе—феврале 1610 г.11 Послы предложили избрать на московский трон королевича Владислава и заключить своеобразную унию между Московским государством и Речью Посполитой, передав королю Сигизмунду III благословенье от «нареченного патриарха» Филарета (как был назван в документах посольства отец будущего царя Михаила Федоровича). Документ состоял из статей, предложенных боярами, служившими ранее в Тушине Лжедмитрию II, и ответов короля Сигизмунда III, что объясняет упоминание о нем как о «статейном листе».
В первой же статье послы, говорившие о себе, что они «отпушчены от патрыархи и от всее земли для господарского обиранья и о земских делах», предлагали венчаться королевичу Владиславу
10 Там же. Л. 227—228 об.
11 См.: Тюменцев И. О., Тупикова Н. А. Письмо неизвестного со списком тушинского посольства к королю Речи Посполитой // Вестник СПбГУ. История. 2021. Т. 66. Вып. 2. С. 644—654.


Начало переговоров
67
на царство в Москве, на что Сигизмунд III выражал готовность «позволяти рачить» после «досконалого успокоенья» Московского господарства12. При переводе этого текста слово «рачить» иногда понималось как «соизволять»13, но вся фраза всего лишь содержала указание на возможность принятия такого хода событий. Считать выраженное здесь благосклонное отношение к избранию на царство королевича Владислава состоявшимся решением короля Сигизмунда III было бы большим преувеличением. Тем более что тушинское посольство не имело и не могло иметь официального статуса, в него входили только противники царя Василия Шуйского. Посол окольничий А. В. Измайлов на съезде 17 ноября представлял дело так, что обещаниям короля поверили в Москве, и они стали причиной сведения с престола царя Василия Шуйского: «и чая во всем о том правды, тому поверили, били челом царю Василью об оставлении государства»14. Однако обе стороны понимали, что причины перемен на русском престоле в 1610 г. были более глубокими.
Следом дошла очередь до речей дворян и дьяков, входивших в Великое московское посольство, которые до сих пор были не слишком заметны в посольских делах. Первым говорил С. Г. Ко- робьин; ему досталось озвучить самую важную на этих переговорах тему, связанную с избранием на русский престол польского королевича Владислава. Настаивая на том, что лист короля Сигизмунда III с обещаниями тушинцам имел особое значение, «дворянин Семен Гаврилович» переходил к обвинениям в нарушении следующего договора, заключенного гетманом Станиславом Жолкевским с боярами 17 (27) августа 1610 г.: «против государя вашего королевского листа договор учинили и записьми
12 «1. Как даст Бог великий господарь, его королевское величество, на Московском господарстве и на всех великих и преславных господарствах Росийского царства похочет господарем царем и великим князем, всея Руси самодержцем, учинити сына своего Владислава Жикгимонтовича, и его бы господарская милость царь и великий князь призволил бы гречесоке веры и на Московское господарство венчати царским венцем диядимою на Москве от руки Московского патрыарха (выделенные курсивом слова цитируются в речи посла А. В. Измайлова на первом посольском съезде 17 ноября 1615 г. — В. К.) по древнему чину, как прежнии великии господары цары Росийские на преславные господарства веньчалися» (Сборник РИО. Т. 142. С. 64).
13 См. комментарий С. Ф. Платонова к публикации текста статей договора тушинских бояр с королем Сигизмундом III: Социальный кризис Смутного времени. Л., 1924. С. 27.
14 ОР РНБ. Ф. 5 5 0. F.IV.101. Л. 228 об.—229.


68
Глава 2
и крестным целованием укрепились». Напоминал он и о том, что следствием этого договора стала посылка посольства митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына к королю Сигизмунду III, а также обязательства «гетману в Москву войска не вводить, а королю от Смоленска отойти»15.
В речи посла С. Г. Коробьина говорилось о приезде от Сигизмунда III «изменников» — М. Г. Салтыкова, кн. В. М. Мосальского, дьяка Ивана Грамотина (тех самых тушинских послов, договаривавшихся с королем Сигизмундом III о кандидатуре королевича Владислава) и, пожалуй, самого известного из присланных королем московских людей — «гостиные сотни торговой детина Федка Ондронов с своими советники, которые были в Тушине у Вора». Назначение бывшего тушинского думного дворянина (!)16 Федора Андронова, сделавшего карьеру «из торговых мужиков», на должность казначея и его служба «при Литве» стали нарицательными для обозначения перемен в порядке управления в Московском государстве. Напоминал посол о состоявшейся раздаче «урядов», рассылке многих людей «по дальним городам» и взятии «Оманом» сведенного с престола царя Василия Шуйского: «а сказали будто береженья для посылают его в Осифов монастырь». Развернутое обвинение в речи посла С. Г. Коробьина было высказано участвовавшему в переговорах послу Речи Посполитой Александру Госевскому, ранее возглавлявшему польско-литовский гарнизон в Москве. Именно ему в первую очередь были адресованы слова о «насилии, грабеже и тесноте» в Москве, о поставленных в столицах костелах, о «великих сборах и кормах», собиравшихся по городам, о посылке военных отрядов и «черкасах» (казаках Войска Запорожского), стоявших «около Москвы на Волоку», которые «побивали» московских людей, «грабили» городы и «пустошили» волости «и многие нестерпимые беды и насильства чинили, чего и написати не мочно».
В текущих переговорах на первом съезде 17 ноября 1615  г. особенно важной для московской стороны стала возможность подчеркнуть нежелание короля Сигизмунда III выполнять договор о призвании королевича Владислава. Причина была очевидной, речь посла вполне отражала исторические реалии 1610—1611 гг.. когда появились разговоры о желании короля Сигизмунда III самому стать русским царем. Способствовали этому и оказавшие-
15 Там же. Л. 229—230.
16 См.: Тюменцев И. О. Смутное время в России начала XVII столетия: Движение Лжедмитрия II. М., 2008. С. 592.


Начало переговоров
69
ся в Московском кремле сторонники польского короля во главе с Александром Госевским. По словам посла С. Г. Коробьина, они «учали на Московском государстве всяких людей прельщати», чтобы выбрали на царский престол Сигизмунда III: «быть Московскому государству под Жижимонтом королем к Польше и Литве». Посол вспоминал гонения на патриарха Гермогена после его обличений Михаила Салтыкова, войну короля Сигизмунда III под Смоленском, «насильство и тесноту» московским послам Филарету и кн. В. В. Голицыну. Не были забыты и действия Александра Госевского, узурпировавшего власть в Москве, который забрал все городовые ключи, наряд, зелье, свинец и пушечные запасы «и по улицам у решетак сторожей учинил своих польских и литовских людей и немец». Говорилось в речи посла о насилии над посадскими людьми и «поругании» церквям17.
Свиток посольских речей разворачивался постепенно, в нем соблюдалась иерархия послов, а через повторение, развитие и усиление определенных тем достигался обвинительный эффект, необходимый для усиления позиции на переговорах. Начав с общих упоминаний о нарушении договоров во времена царей Бориса Годунова и Василия Шуйского, послы подходили к изложению событий, последовавших за «конечным разореньем» — пожаром Москвы 19 марта 1611 г. В следующей речи посла дворянина Ефима Григорьевича Телепнева снова были повторены упреки боярину М. Г. Салтыкову и А. Госевскому, отказавшимся исполнять договор о королевиче Владиславе: «нимало на наше прошенье не преклонились». Прозвучало и главное обвинение в пожаре столицы, случившемся перед приходом войск Первого земского ополчения во главе с Прокофием Ляпуновым: «царствующий град Москву деревянной, каменной большой город выжгли и высекли». В речи посла говорилось об «осквернении» и «обругании» церквей: «и образы и чюдотворцовы гробы обдирали, — говорил посол, — так и поганые не делают». Вспоминалась судьба патриарха Гермогена, которого «бесчестьем с престола свергли и в заточнье посадя, злою мучительскою смертью уморили», говорилось об убийстве боярина кн. А. В. Голицына и гибели «бесчисленного крестьянского множества» людей. И все это происходило, согласно речи посла, из-за того, что Боярская дума и остальные остававшиеся в Москве члены Государева двора находились будто в плену: «а нас бояр и окольничих и дворян
17 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 229—233.


70
Глава 2
и всяких людей захватили в Кремле и в Китае-городе и держали в неволи, а иных за приставы»18.
Посольские речи подводили к требованию уплаты царской казны, утраченной в «московское разоренье». Эта цель Великого посольства была заранее сформулирована в наказе: «да указывати бояром князю Ивану Михайловичю с товарыщи против списка, коли что с кем х королю послано, а список им дан»19. Московские послы привезли с собой под Смоленск Перечневый список утрат из казны (составлен 11 февраля 1614 г.), отправленной королю Сигизмунду III и королеве Констанции, розданной воинам московского гарнизона и бывшим сторонникам «Тушинского вора», воевавшим под началом гетмана Яна Петра Сапеги, и потраченной Александром Госевским на текущие дела управления московским гарнизоном20. Требование о компенсации потерь царской казны позволяло прямо обвинить короля Сигизмунда III в том, что, вопреки его словам, он совсем не желал «успокоения» Московского государства. Потом, на других съездах, к разговорам о казне будут еще не раз возвращаться, а пока посол Е. Г. Телепнев говорил, как ему было предписано: «А царскую казну многое собранье из давных лет прежних великих государей наших царей и росийских и их царские утвари, и царские шапкы и коруны, и их царское всякое достоянье, и чюдотворные образы ко государю вашему отослали, а достальную царскую казну и в церквах и в монастырех и в домех и в лавках и в погребех многое неисчетное богатество московских людей пограбя, ты, Александр, себе поймал, и польские и литовские люди, которые были с тобою, по себе розделили».
Но и это было еще не все, что должен был сказать посол Е. Г. Телепнев. Завершали его речь прямые обвинения королю Сигизмунду III, задержавшему московских послов — митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына: «поймав и ограбя, с приставы в заточенье в Польшу и в Польскую землю отослал». Не смирилась московская сторона и с потерей Смоленска, «Смоленск взятьем взял»; напоминали комиссарам Речи Посполитой о других пленниках короля — смоленском архиепископе Сергии, воеводе боярине Михаиле Борисовиче Шеине и служилых людях,
18 Там же. Л. 233 об.—234 об.
19 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 173.
20 См.: Козляков В. Н. «Перечневый список» царской казны, утраченной в «московское разоренье» в 1610—1612 гг. // Российская история. 2025. № 1 С. 14—32. Текст документа публикуется в приложении к настоящей работе.


Начало переговоров
71
тоже разосланных «в заточенье». «И та государя вашего неправда и разоренье Московскому государству всем великим государям и их государствам ведома», — говорил посол Е. Г. Телепнев. Поэтому бояре и все чины Московского государства «больши того терпети государю вашему и вам не могли», решили «стояти и всем единомышленно против вас», королевича Владислава «государем никак не хотети», а град Москву «очищать»21.
Речь посла Е. Г. Телепнева («как... по государеву ж наказу объявлял, вычитая королевскую неправду, и от польских и от литовских людей Московскому государству конечное разоренье и святым божиим церквам запустенье») едва не привела к разрыву переговоров, потому что была затронута честь короля Сигизмунда III. Не дожидаясь окончания речи посла, в перепалку с Е. Г. Телепневым вступили глава польско-литовского посольства епископ Кшиштоф Казимирский, гетман Ян Кароль Ходкевич и не раз упомянутый Александр Госевский. По словам Статейного списка 1615—1616 гг., все они «говорили сердито с великим шумом в брань». Там же приводились некоторые бранные слова в адрес Е. Г. Телепнева: «за такой де государя их позор, что ево укаряют, готовы они горло свое давать». Особо представителей Речи Посполитой задевало, что такие «непригожие речи про короля» прозвучали из уст бывшего дьяка; «еще он не боярин», издевательски напоминали Телепневу о его происхождении. Особенно отличился «ветеран» дипломатических переговоров кн. Богдан Огинский, участвовавший в посольских делах еще при заключении Ям-Запольского договора 1582 г. Он говорил, «сердитуя», «за то де бьют в зубы, кто государя нашего позорит». Запомнили, что «молвил» Госевский о службе дьяка Ефима Телепнева на Денежном дворе: «коли де уж я Москву жег, а он де Ефим с ним Александром сидел в Москве, ино де и он Ефим Москву жег». Глава польско-литовского посольства «бискуп Хриштоп» тоже порицал слова московского посла: «такими де непригожими речьми короля позорить не надобет». Как отвечал посол Е. Г. Телепнев на эти упреки, осталось неизвестным, кроме того, что «бранясь и шумев» он «с послы речь свою выговорил всю»22.
Оставались еще две речи московских послов — дьяков Ивана Иванова с. Болотникова и Алексея Витовтова. Они завершили изложение главных событий, связанных с «очищением царству-
21 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 234 об.—236.
22 Там же. Л. 243—243 об.


72
Глава 2
ющего града Москвы» и избранием на царство Михаила Федоровича в 1613 г. Дьяк Иван Болотников говорил о «пленении» в Москве главы польско-литовского гарнизона полковника Миколая Струся (сменившего Госевского) и напоминал, что «рыцерство, которые не бились» взяли живых, «дурна над ними никоторого учинити не велели, и побити их не дали, и ныне им от нас тесноты и нужи никакие нету». Это был явный намек на ожидание такого же отношения к находившимся в плену послам митрополиту Филарету, боярину кн. В. В. Голицыну и думному дьяку Томилу Луговскому. В завершении речи дьяка Ивана Болотникова говорилось о посылке гонца Дениса Аладьина «для объявления неправд короля»23.
Речь дьяка Алексея Витовтова была посвящена изложению дипломатических контактов Московского государства и Речи Посполитой, начиная с избрания на царство Михаила Федоровича. Посол перечислил основные вехи предварительных переговоров сторон, начиная с письма панов-рад к московским боярам, отосланного «с полонянником Федором Рясницыным». В этом письме содержалось предложение «о присылке послов на рубеж, где пригож, не во многих людях с полным наказом». В ответ паны- рада обещали прислать такое же количество послов, «чтоб меж обоих государств учинити тишину и покой» и обменяться пленными. Как подчеркивалось в речи посла дьяка Алексея Витовтова, царь Михаил Федорович, откликаясь на обращение к нему бояр («а за нашим многим челобитьем»), согласился начать переговоры с Речью Посполитой: «поволил нам о добром деле и покою крестьянском с вами паны радою ссылатися». Так стали возможными следующие шаги: отсылка «против их листа з грамотою посланника Федора Желябужского, а после того в гонцех Ортемья Нечаева», договорившихся об обмене великими послами и съезде на «рубеже» для договора «о добром деле и покое», чтобы царю Михаилу Федоровичу и королю Сигизмунду III «быти меж себя в дружбе и в любви»24.
После того как все московские послы сказали свои речи, глава Великого посольства боярин кн. Иван Михайлович Воротынский снова обратился к комиссарам Речи Посполитой. Глава московского посольства суммировал все главные спорные дела во взаимоотношениях Московского государства и Речи Посполитой.
23 Там же. Л. 236 об.—237.
24 Там же. Л. 237 об.—239 об.


Начало переговоров
73
Упоминая «о неправдах, которые учинили от государя вашего», боярин кн. И. М. Воротынский потребовал, чтобы польско-литовские послы «покрыли ныне правдою, во всем в том исправились». Говорил он и о возвращении Смоленска, чтобы «искони вечную вотчину город Смоленск отдали». Снова подробно, как и в речи посла Е. Г. Телепнева (иногда теми же словами), было сказано об уплате убытков из-за разорения московской казны: «и убытки, которые от государя вашего и от всех польских и литовских людей Московскому государству через крестное целованье починили, что розграбили, будучи на Москве, прежних великих государей наших царей и великих князей росейских мгогую неизчетную казну, а иные многие царские безчисленные царские дорогие сокровища и царские утвари х королю отослали, и многие монастырские и церковные казны, и оклады с образов и чюдотворные гробы розломали и розсекали и х королю отсылали, и по себе розделили, и многих всяких людей боярские, и дворянские и гостиные и многих богатых людей животы неизчетные множество розграбили, то б есте все поплатили». Речь боярина кн. И. М. Воротынского завершалась подтверждением готовности к заключению договора о «покое и тишине». Глава московского посольства обращался к польско-литовским послам с предложением объявить (о «приказе на какове мере») условия заключения мирного договора между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III, «чтоб нам обоим великим послом меж великих государей наших дружба и любовь и братство и меж их великих государств мир и покой и тишина учинити, и кровь крестьянская на обе стороны уняти»25.
Столкновение с послом Е. Г. Телепневым из-за упреков, высказанных в адрес короля Сигизмунда III, сильно задело польско- литовских послов. Они сразу прервали главу московского Великого посольства, как только он произнес «имя и титло» царя Михаила Федоровича. Зачинщиком новой ссоры выступил Александр Госевский, обвиненный в грабеже московской казны. Он-то и произнес слова, которые станут «камнем преткновения» на переговорах: «И Александро Гасевской в те поры молвил, — говорилось в Статейном списке, — государь де ваш Московского государства королевич Владислав, и против царского величества имяни и титла цысарев посол и литовские послы шапок не сняли». Пришла очередь московских послов ответить на демонстра-
25 Там же. Л. 240—241 об.


74
Глава 2
тивное унижение чести царя Михаила Федоровича. Они начали «с шумом» обвинять польско-литовских послов, что те «не хотят приступить к доброму делу», «и им и речи говорить нельзя, и та их гордость ни х которому доброму делу не пристоит», указывая, что если не будут «государем честь воздавать», то и доброму делу «не бывати».
Особенно неуместным было упоминание королевича Владислава как московского государя. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским отказались слушать «непригожее слово» и пообещали: «а про королевича вам отказ от нас будет». Александр Госевский, «вкинувший» горячую тему прав королевича на московский престол, отвечал от имени польско-литовских послов, «что они речи их великих послов слушают, а о том у них речь опослее будет». Обе стороны, конечно, заранее готовились к обсуждению вопроса о королевиче Владиславе, одна — чтобы навсегда перевернуть тяжелую страницу Смуты, а другая, напротив, — отстоять право сына короля Сигизмунда III на московский трон. Но главное, что тогда, на первом посольском съезде, московским послам все-таки удалось договорить свои речи. Как отмечено в Статейном списке 1615—1616 гг., боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы «речи против государеву наказу говорили сполна», а «цысарев и литовские послы речи их слушали все»26.
Дальнейшее зависело от польско-литовских послов и упомянутого посредника на переговорах, имперского посла Эразма Гайделиуса, пока никак не вмешивавшегося в ход посольского съезда. Посол Александр Госевский, обратившись к трем главным московским послам по имени и отчеству, попросил времени на раздумье, чтобы определить, как действовать дальше. Он подтвердил, что цесарев посол и они, литовские великие послы, «их посольских речей слушали, и хотят отшедши подумати, а вам бы де подождать немного». По возвращении Александр Госевский проговорил небольшую ответную речь, начав с произнесения имени и титула короля Сигизмунда III, но так и не упомянув русского царя Михаила Федоровича. Так же как и боярин кн. И. М. Воротынский в завершающей речи от имени московских послов, Госевский говорил о предыстории отправки польско-литовского великого посольства, миссии посла цесаря Матвея и о распоряжении короля Сигизмунда III «Московского государства з
26 Там же. Л. 242—242 об.


Начало переговоров
75
бояры и со всякими людьми сослатца, и говорити о миру и о унятии крестьянские крови, чтоб был на обе стороны мир и покой».
Вслед за общими словами о приезде на съезд «говорити и становити о всяком добром деле» Госевский перешел к прежним обвинениям в промедлении московских послов, ехавших на съезд «долгое время». Не обошлось и без упоминания о пленниках, захваченных «за опасными грамотами» отрядами боярина кн. И. А. Хованского, и требования их «вернути назад». Времени на развернутые ответы на каждую из речей членов московского посольства у Госевского уже не оставалось, поэтому польско-литовские послы предложили встретиться через день, 19 ноября. Они еще раз подтверждали, что «посольские речи выслушали», а так как «своих де посольских речей говорити им ныне неколи, стало к вечеру», требовался новый съезд послов: «и им бы де обоим великим послом съехатца на то ж приговорное место в воскресение ноября в 19 день. А на том бы де приговорном месте, где они великие послы сходились, поставити ослон вопчей для съезду, и класти огни»27.
Посольский порядок держался на своеобразной состязательности сторон, послы обязаны были выслушивать ответы друг друга, чтобы двигаться дальше к обсуждению мирного договора. Московские послы высказали предложение «на том приговорном месте, где они великие послы сходились... поставить для нынешнего зимнево времени избы» (так косвенным образом можно было узнать, как долго будут продолжаться переговоры о мире с комиссарами Речи Посполитой). Однако ответ польско-литовских послов не оставлял сомнений, что они были не намерены задерживаться под Смоленском: «И литовские послы избы ставить не похотели, а говорили, что им с ними великими послы Московского государства многих съездов не будет, и им бы обоим великим послом поставить для съезду ослон». Оставалось согласиться на установку такого «вопчего ослона», только, как уточнили московские послы, «делати ево с обе стороны вопчими людьми».
Спросили московские послы и об отсутствовавших на съезде 17 ноября комиссарах Миколае Глебовиче, гетмане Кшиштофе Радзивилле, князьях Александре и Константине Ряполовских. Польско-литовские комиссары сослались на болезнь послов, но не без скрытого упрека московским послам в промедлении: они «в Смоленске были, и ожидаючи де долгое время из Смолен-
27 Там же. Л. 243 об.—245.


76
Глава 2
ска поехали в Литву за немочью». Разъезжались послы с обеих сторон и цесарев посол, так и промолчавший все время первого съезда, с поклонами. Польско-литовские послы возвратились к своему «ослону», а «царского величества великие послы, им против поклонясь, пошли в государев в съезжей шатер, а из шатра поехали в острог»28.
Присутствие цесарева посла на переговорах несколько нарушало необходимую московским послам последовательность посольских дел. По грамоте из Посольского приказа, они должны были перед началом переговоров отдельно увидеться с послом Эразмом Гайделиусом. Однако переводчик Еремей Еремеев (Вестерман) «пригнал» с грамотой об этом под Смоленск в тот самый момент, когда послы уже ехали на первый съезд29. В 1612 г. Еремей Еремеев ездил с грамотой от кн. Д. М. Пожарского из Ярославля в Прагу и даже был принят на аудиенции у императора Матвея30. Обо всем этом в Москве прекрасно помнили и даже упоминали про миссию Еремея Еремеева в начале переписки с императорским послом Эразмом Гайделиусом в октябре 1615 г.: «а будет ты идешь по присылке, что присылали к цесарскому величеству в безгосударное время из Ярославля стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской с таварыщи переводчика Еремея Еремеева, и то уж дело миновалось, то было в безгосударное время, а ныне все те уж дела обновилися»31. В Посольском приказе предпочитали забыть об этом эпизоде в русско-имперских отношениях. На переговорах с имперским послом Эразмом Гайделиусом московским послам предписывалось говорить о посылках к прежним императорам, вспоминая только посольства от царя Федора Ивановича и «последнее» — посланников царя Михаила Федоровича Степана Ушакова и дьяка Семово Заборов- ского32.
28 Там же. Л. 245—246.
29 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 559 об.
30 Беляков А. В., Гуськов А. Г, Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в.: Материалы к словарю. М., 2021. С. 77—79.
31 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 357. Посол Эразм Гайделиус тоже упоминал в своем письме в Москву о присылке к императору Матвею посланника «ото всякого чину людей Московского государства» Еремея Вестерманова (Там же. Л. 364 об.).
32 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 207. В Статейном списке было отдельно отмечено исполнение этого указа: «И по той государевой грамоте с кесаревым послом были на съезде ноября в 19 день с однем, без литовских послов, и то все ему говорили, и писано подлинно в том числе» (Там же. Л. 216).


Начало переговоров
77
В других привезенных 17 ноября царских грамотах к послам содержалось еще одно объяснение появления Еремея Еремеева под Смоленском. Он дополнительно должен был провести на месте своеобразный разбор правильности присланных в Москву переводов с двух цесаревых грамот и проверить работу посольского переводчика с латинского, немецкого и польского языков Александра Осеева: «и для тех листов послан к ним послом немецкой переводчик Еремей Еремеев, а велено ему с переводчиком Олександром Осеевым33 те листы вытолковати гораздо, так ли те листы переведны гораздо и достаточно прямо, и нет ли в чом какие розни». После этого переводчика Еремя Еремеева, чьи услуги требовались еще на ведшихся в то время русско-шведских переговорах, велели «отпустить тотчас», а впредь «посылать подлинники к Москве». Послам предлагали, что далее «лутче» посольские переговоры вести устно, «чтоб в писме в чом не розпитца». О содержании другого письма уже говорилось выше, в нем указывалось, что на переговорах с цесаревым послом «говорити велено делом, гладко и пословно и любительно, государя ево цесаря выславляя, а ево велено почитати, чтоб ему явно было»34.
На следующий день, 18 ноября, послы отправили отписку о том, как прошел первый съезд, в Посольский приказ с юрьевским дворянином кн. Никитою Вяземским. Он постарался и доставил эту отписку в «рекордные» для нарочных гонцов, ездивших от Смоленска до Москвы, четыре дня — 22 ноября. Описание съезда, в отличие от подробного освещения хода переговоров в Статейном списке 1615—1616 гг., заняло не больше трех-четырех листов. Послам важнее всего было показать соответствие их действий посольскому наказу и грамотам, посылавшимся к ним из Посольского приказа. Поэтому они особо подчеркивали, что выезжали на съезд с литовскими послами со всеми мерами предосторожности: «остерегался от литовских людей, со всяким береженьем, и сторожей поставя со все стороны». Посланные ими дворяне и они сами говорили свои речи «по твоему государеву наказу».
Из всего содержания переговоров московские послы выделили один главный пункт о защите ими царской чести. В начале
33 Недоверие переводчику Александру Осееву привело его к побегу из-под Смоленска в Речь Посполитую. См.: Беляков А. В., Гуськов А. Г, Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в. С. 165.
34 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 206—206 об. Ср.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 515—517.


78
Глава 2
переговоров случилось то, чего больше всего боялись и к чему готовились, когда польско-литовские послы стали говорить о правах на престол королевича Владислава: «и мы, холопи твои, витався с цесаревым послом и с литовскими, учали литовским послом говорити речь по твоему государеву наказу, и как мы, холопи твои, в речах своих учели твое великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии имя и титла говорити, и литовские, государь, послы в те поры шапок не сняли, а говорили своим высокомерьем, называючи королевича своего государем». В ответ, как сообщали в Москву послы, они «литовских послов встречали», т. е. спорили с ними, и «говорили им по твоему государеву наказу, выславляя твое государское царское величество». Кроме того, каждый раз, когда упоминалось имя Сигизмунда III, они «шапок не снимали ж, и речи свои говорили порознь, как у нас в твоем государеве наказе написано... вычитая государя их Жигимонта короля многие неправды через крестное целованье и Московскому государству разоренье».
Постоянная ссылка на посольский наказ не была обычным повтором, послы стремились показать, что они действовали в точности, как им было предписано. Из всех слов, сказанных во время посольских ссор, боярин кн. И. М. Воротынский и другие великие послы привели только примирительную фразу главы польско-литовского посольства епископа Кшиштофа Казимирского: «то де непригож, что про государя нашево хулу говорить, надобе де с обе стороны государем честь»35. Завершалась отписка отчетом о договоренности съехаться на новый съезд. Московским послам сразу ответили в грамоте 23 ноября, одобрив все их действия: «и вы то делаете добро, что за наше царское имя стояли, и их встречали, и мы великий государь в том вас похваляем»36.
Встреча с имперским послом Эразмом Гайделиусом
После участия имперского посла Эразма Гайделиуса в переговорах первого дня и получения прямых указаний о том, как говорить с послом императора Матвея, великие московские послы больше не позволяли себе личных выпадов в отношении импер-
35 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 551, 552а—555 об.
36 Там же. Л. 552—556.


Начало переговоров
79
ского представителя. Главное для них было исполнить указ об организации очной встречи с ним. «Того ж дни» (18 ноября) в Смоленск были отправлены представители послов, ранее участвовавшие в предварительных переговорах с польско-литовскими послами, — суздалец Федор Скрябин и подьячий Никифор Шипулин. В соответствии с привезенной накануне переводчиком Еремеем Еремеевым грамотой им предстояло организовать переговоры «наодине» с цесаревым послом, чтобы он «съехался» с московскими послами «к острогу или на съезжем месте, где съезжалися с литовскими послы, один, без литовских послов»37.
Сначала приехавшим в Смоленск московским посланцам «велели постоять за городом», не доезжая Днепровских ворот, а потом с разрешения польско-литовских послов их провели в крепость к цесареву послу. Эразм Гайделиус встречал их не один, а в окружении «поляков», которых было «человек з дватцать». Как с удовлетворением заметили представители московских послов, при упоминании царского имени «посол в те поры вставал, и шляпу с себя снимал». Долгого разговора с послом не получилось, хотя он и выслушал Федора Скрябина и подьячего Никифора Шипулина, но сослался на необходимость дополнительного знакомства с их речами: «и о том де он выразумеет гораздо, потому что он по руски говорить не знает, и, выразумев, пришлет к вашим великим послом своево дворянина». При этом Эразм Гайделиус велел поклониться московским послам, «а посол в те поры встал, и шляпу с себя снял»38.
Вскоре после возвращения Федора Скрябина и подьячего Никифора Шипулина «блиско к острогу, к надолбам» приехали представители цесарева посла — два «немца», названные в Статейном списке «Егектор Фоулибен Филс, да Юрье Людвихстеин Акар», в сопровождении двух «поляков». Для приема дворян, присланных от посла Эразма Гайделиуса, послы распорядились
37 Там же. Л. 560.
38 ОР РНБ. Ф. 5 5 0. F.IV.101. Л. 249—249 об. В отписке московских послов в Посольский приказ с описанием организации встречи Федора Скрябина и подьячего Никифора Шипулина с послом Эразмом Гайделиусом приводились дополнительные сведения: «...ту их речь послу разсказывал поляк, сидя подле ево. А говорил ему на ухо по польски. А как ему розсказал, и тот дей поляк им говорил, то тое их речь цесарского величества великий посол Эразмус слышал, и о том он выразумеет гораздо, потому что он по руски говорить не знает, и, выразумев, пришлет к нам, твоего царского величества к великим послом, своего дворянина» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 560 об.).


80
Глава 2
приготовить съезжую избу и расставили почетный караул из стрельцов с пищалями от самых ворот острога до места приема имперских дворян. Послы «сидели в избе, урядясь в чистом платье», «немцев» встречали примерно по такому же чину, как московских представителей в Смоленске. Вместе с послами находилось десять человек городовых дворян, также «в чистом платье». Приняв поклон от имперского посла, московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским «противу того шапок приподняли». При обмене вопросами про «здоровье» через «немецкого переводчика» Александра Осеева получили ответ: «великой посол Еразмус здорово, а ныне позанемог». Послы велели представителям имперского посла «сесть на скамейке» и просили их передать предложение о встрече с одним послом «Еразмом Гайделиусом»: «и он бы ныне с нами виделся один без литовских послов, и мы с ним о всяком добром деле переговорим». В ответ было получено обещание, что цесарев посол будет видеться с послами «завтра рано до литовских послов в том же месте»39.
Ссылка на болезнь была, очевидно, известным дипломатическим приемом. По сообщению посольской отписки, представители цесарева посла передали его слова о недоумении («тому подивился»), что до сих пор московские послы не хотели с ним увидеться, хотя и знали, что он в Смоленске: «ведаете де вы великие послы сами, сколько я живу в Смоленску, а мы к нему по ся места о том не присылывали, и не писывали, чтоб ему с нами видетца». Поэтому Эразм Гайделиус предложил съехаться с послами «с утра рано» 19 ноября, «которого дни у нас, холопей твоих, будет съезд с литовскими послы». Все, что могли ответить послы на упрек представителя императора, это сослаться на ожидание ими царского указа о такой встрече40.
18 ноября состоялись и все необходимые приготовления для устройства места, где должен был пройти второй съезд. Сначала по распоряжению послов «на приговорном месте с литовскими послы делати ослон вопчей» выехали арзамасец Алексей Тоузаков и рязанец Иван Казначеев. Ранее они ставили посольский шатер для первого съезда, и теперь им снова поручили устроить место для встречи послов, придав под командование пятьдесят человек стрельцов. В свою очередь польско-литовские послы вы-
39 ОР РНБ. Ф. 5 5 0. F.IV.101. Л. 249—251 об.
40 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 561.


Начало переговоров
81
слали из Смоленска гайдуков и пахолков «ослону делать, и зделали ослон вместе»41. Для нового съезда послов все было готово.
В воскресенье 19 ноября отдельная встреча московских послов с цесаревым послом Эразмом Гайделиусом наконец-то состоялась. Он заранее приехал на место переговоров в сопровождении литовского дворянина Миколая Воронца. Известить посла о готовности к съезду был послан Федор Скрябин. Но Эразм Гайделиус продолжал демонстрировать, что ждет более уважительного отношения от московских послов, поэтому потребовал личного приглашения: «будет послы сами увидятца со мною, и примолвят меня сами, и я де к ним иду, и в их шатер»42. Поэтому «в опчей ослон», где находился цесарев посол Эразм Гайделиус, поехал один из московских послов, дьяк Алексей Витовтов. Дьяк должен был проводить представителя императора к шатру, где уже ждали другие великие московские послы. Выказывая особое расположение, Эразма Гайделиуса встретили на пороге, «в шатерных полах», и «витався с ним, вошли в шатер»43. Сделано это было еще и для того, чтобы остановить проявлявших назойливое внимание к контактам цесарева посла людей польско-литовских послов. Сопровождавшему имперского дипломата «литвину» Миколаю Воронцу московские послы «в шатер ходити не велели». Более того, позже попросили выслать даже трех «немцев», приехавших с Эразмом Гайделиусом, чтобы остаться с послом «наодине». «А говорил, государь меж нас, — отчитывались московские послы, — твой государев толмач Александр Асеев»44.
С речью к послу обратился дьяк Иван Иванов с. Болотников. Как было предписано в присланной с переводчиком Еремеем Еремеевым грамоте, он начал с истории контактов прежних царей со Священной Римской империей и завершил ссылкой на последнее посольство от царя Михаила Федоровича. Послы в своей отписке в Посольский приказ отметили: «и против твоего государева царского величества имяни цесарев посол вставал, и шапку снимал»45. Снова вспомнили, но уже в примирительном тоне, о причинах конфликта по поводу проезжих документов посла Эразма Гайделиуса. Московские послы оправдывались, что
41 ОР РНБ. Ф. 5 50. F.IV.101. Л. 246—246 об.
42 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 561 об.
43 По отписке московских послов, между их «шатром» и общим «ослоном» было «сажень з десеть» (т. е. около двадцати метров) (Там же. Л. 562).
44 Там же.
45 Там же. Л. 562 об.


82
Глава 2
им было «добре досадно», что недруга польского короля писали в них «наияснейшим». Они просили посла показать им тайные письма, если они присланы от цесаря, «и мы тобе, смотря по тому, ответ учиним»46.
Свою ответную речь Эразм Гайделиус начал с передачи послам поклона от императора Матвея и «в те поры сняв шляпу, приклякнул» (т. е. присел, преклонил колени). Выяснилось, что опасения московской стороны, выражавшей недоумение по поводу отсутствия в документах Эразма Гайделиуса обращения к царю Михаилу Федоровичу, были не напрасными. По словам посла, император Матвей не отправил с ним грамоты к царю Михаилу Федоровичу по причине того, что он узнал, «что с обе стороны идут послы от земель, а не от государя»47. Поэтому цесарев посол говорил о своей посреднической миссии только между одними послами: «а о королевиче Владиславе от цысарского величества ему приказу нет, чтоб о нем говорить, и к государю де вашему и к Жигимонту королю польскому грамот с ним от цысаря нет, а есть де с ним великого государя его цесарского величества с ним Московского государства к великим послом верющей лист за цысарскою рукою и за печатью, да его великого посла Эразмуса к ним великим послом от цысарского величества посольская речь, да подал цысарев посол лист и речь, писана по латыне»48.
Согласно сохранившемуся переводу «верющей грамоты» посла Эразма Гайделиуса, выданной в Праге 17 июля 1615 г., в ней шла речь об отсылке посредника на съезд великих послов о мире между Польским королевством и Московским государством. С некоторым оправданием пропуска царского имени говорилось о спешке и об отсутствии точных сведений о начале переговоров: «отпустили своево посла с короткими делы». Выражая надежду на успех посольских съездов, называли имя посла — «разумного, дородного, и верного, и любительного дохтура Эразмуса Гайделиуса у Расенстена прямого нашего ближней думы королевства
46 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 252 об.—260.
47 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 562 об.
48 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 260 об.—262. Подлинник «верющей грамоты» с печатью и подпись императора Матвея сохранился, правда, попал в архиве в другой фонд — «Сношения с Австрией и Германской империей». Документ был привезен 24 ноября в Москву переводчиком Еремеем Еремеевым и, по помете на документе, переведен в Посольском приказе с латинского языка другим переводчиком — Федором Мозовлевским (Мазовлевским). См.: РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. ЕЛ. 1—1 об.; Беляков А. В., Гуськов А. Г, Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в. С. 158—159.


Начало переговоров
83
Чешского». По замечанию В. Ляйча, назначение посредником бывшего советника апелляционного суда Богемии, доктора права, а не политика или дипломата, «превышало способности» человека, всю жизнь привыкшего опираться на нормы права и неопытного в военных и дипломатических делах. Согласно выданной ему инструкции, он должен был по возможности содействовать интересам Владислава и убеждать московскую сторону в благосклонности императора Матвея к царю Михаилу Федоровичу, которого он не мог признать до окончания переговоров49.
В верющем листе, адресованном одним великим московским послам, упоминалось о желании императора Матвея «учинить... любительную дружбу»: «А подпись на грамоте: врашным (от врастный — высокий. — В. К.), и вельможным и доброродным, и дородным, и разумным, излюбленные от той земли выбраным послом нашим сердечным и любительным»50. По словам Эразма Гайделиуса, точно такой же по содержанию лист и речи «слово в слово» были обращены к панам-раде, что говорило о желании императора Матвея соблюсти равное отношение к послам с обеих сторон. Завершалась речь посла призывом к скорейшему заключению мирного договора: «и что де вам великим послом с литовскими послы говорити о всяком добром деле не в широких речах, а литовские де послы хотят к доброму делу приступить вскоре, и большово де житья у них не будет, а про войну де сказывают литовские послы, что всчинати не хотят, а делаюца де бутто задоры с вашие стороны»51. Ответную речь посол Эразм Гайделиус говорить отказался, передав московской стороне написанный «по латыни» список своих речей: «а сказал, что говорить де ему долго, а у вас де ныне будет съезд с литовскими послы»52.
Дальнейший разговор с послом Эразмом Гайделиусом перешел на обсуждение действий московских людей, которые «ездят в загоны и литовских людей грабят и побивают». Но у великих
49 Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 119—125.
50 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. JI. 262. Еще один, несколько отличающийся от приведенного, вариант перевода «верющего письма» сохранился в отписке послов в Москву. В нем подпись на грамоте переводилась следующим образом: «Излюбленным, великороженным, велеможным, шляхетным, мудрым и разсудным всякого чину Московского государства послом, верне нам милым» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1.Д. 30. Л. 566 об.).
51 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 305—306 об.
52 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 563. Перевод латинского текста речи посла см.: Там же. Л. 567—568 об.


84
Глава 2
послов на это был свой заготовленный ответ. Они показали, что хорошо знают, что происходило в Смоленской крепости, и приводили в пример отсылку гетманом Яном Каролем Ходкевичем «прибыльных людей» к полковнику Александру Лисовскому, состоявшуюся 2 ноября («в ночи четыре прапоры») и 4 ноября (две роты). В ход были пущены аргументы, подкрепленные перехваченной перепиской польско-литовских послов с Лисовским: «а писали к нему гетманы, чтоб он государя нашего в земле воевал, и к городом приступал, и Лисовской по той их ссылке стоит царского величества под городом подо Ржевою». Имперскому послу были готовы предъявить грамоты Лисовскому, присланные московским послам под Смоленск «на обличение» комиссаров Речи Посполитой. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским требовали вывода этих людей «из государя нашего земли». Посол Эразм Гайделиус ничего не знал о военных действиях Лисовского, но соглашался, что если это правда, то он скажет польско-литовским послам про «непригожие дела»53.
Отдельные переговоры московских послов с цесаревым послом продолжались «с полчаса»54 и были прерваны появлением «близко приговорного места» польско-литовских послов во главе с епископом Кшиштофом Казимирским. Приехали и «все прежние ж» послы, «что были на первом съезде». Но ехали они совсем не с мирным настроем, а в окружении войск и артиллерии, отвечая на действия московских послов в первый день съезда 17 ноября, когда те приехали к месту переговоров с усиленной охраной. Теперь пришла очередь литовских послов для демонстрации своей силы. Как сказано в Статейном списке 1615—1616 гг., «а с ними выехали многие польские и литовские люди конные и пешие, изготовясь воинским обычаем во всей справе, и наряд с собою вывезли полуторной, и поставили многой наряд против государева съезжево шатра, где сидят послы и против всех государевых людей, которые с послы были и учали задиратца»55. Очевидец тех событий переводчик Еремей Еремеев рассказывал в Посольском приказе: «а наряду было с ними пять пушек полуторных, три пушки поставлены были на государевы люди, которые с послы на съезде были, а четвертая пушка поставлена против шатра государевых
53 ОР РНБ. Ф. 550. F.1V. 101. Л. 262 об.—265.
54 Об этом сообщил переводчик Еремей Еремеев, описавший думному дьяку Петру Третьякову ход переговоров с послом Эразмом Гайделиусом по своем возвращении в Москву 24 ноября 1615 г. (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 569).
55 ОР РНБ. Ф. 550. F.1V.101. Л. 262 об.—265.


Начало переговоров
85
послов, а пятая пушка в пригоре стояла на шатер же»56. Событие, конечно, было чрезвычайным, оно создавало прямую угрозу как московским послам, так и находившемуся вместе с ними посреднику — цесареву послу.
Больше всех усердствовал гетман Ян Кароль Ходкевич, под началом которого и находились все эти силы. Он стал угрожать назначенной для охраны посольства стольничьей сотне, состоявшей из членов Государева двора: «А гетман Хоткеев, приехав ко стольничьей сотне, учал вопить с великим шумом и отсылать их прочь, и говорил, бранясь с стольники и з дворяны московскими, только де не отвинетесь назад, и я де велю ис пушек палить». И получил достойный, но еще более раздраживший его ответ: «а тебы де мы не слушаем, и пушек твоих не боимся»57. Дело принимало худший оборот: «И гетман Хоткеев сердитовал, и кричал пушкарем своим, велел ис наряду палить, и ротам конным и гайдуком пешим велел подойти и стати блиско шатра и ослону вопчево»58. Напомним, во время всех этих маневров цесарев посол Эразм Гайделиус находился в съезжем шатре с московскими послами. Неизвестно, чем все могло закончиться, если бы не вмешательство другого польско-литовского посла — Самойла Горностая. Он «розговорил» гетмана Ходкевича, «чтоб не велел стреляти», напомнив ему, что «они посланы для доброго дела, а не на битву». Московские послы все-таки немного отвели свою охрану от шатра «за надолбы», примерно в 14 метрах (семь сажень), в то время как польско-литовская охрана оставалась на более дальнем расстоянии — «от их посольского ослона сажень з десеть», т. е. в 20 метрах59.
Контраст между происходившими и еще неоконченными дипломатическими переговорами московских послов с представителем императора Матвея получился очевидным. Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» жаловались цесареву по-
56 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 569.
57 Из отчета переводчика Еремея Еремеева выясняется, что гетман Ян Кароль Ходкевич дважды подъезжал к сотне, стоявшей «у шатра с правые стороны», и требовал «с серца», чтобы они «отступили». В ответ из этой сотни, «вполперестрела», выехал сын одного из великих послов стольник Василий Артемьевич Измайлов «и молыл гетману, что они его не слушают, и с того места не ступят». На предложение обратиться к послам гетман Ян Кароль Ходкевич стал угрожать, что «он по них велит стрелять из пушек». Стольник В. А. Измайлов отвечал: «они его стрельбы не боятца» (Там же. Л. 569—570).
58 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 265—266 об.
59 См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 569—570.


86
Глава 2
слу: «видит он сам какие задоры и неправды от литовских послов делаютца, на съезд ездят не посольским, воинским обычаем, сами все в справе и нарят с ними наготове, да и задор чинит сам гетман Хоткеев». Послы также говорили, что приехавшие с ними ратные люди никак не участвуют в «задорах»: «а мы приказали ратным людям стоять тихо и смирно». Как и в указании на отсылку гетманом Ходкевичем людей к полковнику Лисовскому, московские послы сумели обратить в свою пользу недружественные действия и приказы гетмана стрелять из артиллерии по московским людям. Эразм Гайделиус вынужден был признать неправоту гетмана Яна Кароля Ходкевича: «видит он и сам, что гетман Хоткеев делает недобро, человек сердитой». Несколько оправдывая гетмана, цесарев посол указывал, что наряд был вместе с ними «для береженья» и во время первого съезда 17 ноября. Начатые переговоры с московскими послами были вынужденно прерваны, и имперский посредник поехал уговаривать польско-литовских послов, чтобы они «от того отстали, и сошлись с вами для доброго дела»60.
Комиссары Речи Посполитой гетман Ян Кароль Ходкевич, Александр Госевский и Самойло Горностай, стоявшие «на конех меж шатра и ослону», продолжали обсуждать расположение московских сотен: «И говорил гетман с братьею шумно, для чего государевы люди столь близко стоят»61. В споре приняли участие и другие послы с обеих сторон. А. В. Измайлов и С. Г. Коробьин обвинили польско-литовских послов, что те «выехали на битву», «розговаривали гетману». Им вторил цесарев посол, который тоже «учал гетману розговаривать и звати ево в ослон». Александр Госевский и кн. Богдан Огинский «учали гетмана звати в ослон», одновременно приглашая зуда и московских послов. Александр Госевский, «поворотясь» к Измайлову и Коробьину, объяснял: «гетман де человек сердитой, и вам бы де тому не удивитца, и итти к ним в вопчей ослон».
Общими усилиями все-таки удалось немного успокоить гетмана Яна Кароля Ходкевича, литовские послы и цесарев посол отъехали к своему «ослону» и «сседчи с лошадей пошли в ослон». Царские послы, тоже «сседчи с лошадей», пошли к себе в шатер, куда пришел цесарев посол Эразм Гайделиус. Он объяснил московским послам настоящую причину демарша гетмана,
60 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 265—266 об.
61 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 570.


Начало переговоров
87
не желавшего отвести наряд и отодвинуть людей: «и наряду отвести и людям отдвинутца не велят, вы де вычитаете их неправды, а они де сказывают ваши неправды, а сердца де у них кто ведает?» Но и московские послы стояли на своем: они тоже отказались ехать на съезд, пока «наряду отвести не велят, и людей не отодвинут», «знатно, что умышление не посольское»62.
Споры о посольской охране завершились приглашением московским послам ехать «в вопчей ослон, что делан с обе стороны вопчими людьми», переданным через Миколая Воронца. Великие послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским обвинили в ответ литовских послов, что сначала «писали оне к нам в дорогу и не одинова, чтоб нам к ним поспешить» для договора. Потом, «съехався с нами на первом съезде, добра никаково не оказали, великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества ни в чем не почитают». А продолжилось все тем, что «ныне приехали з задором, и готовясь на битву, а не для посольства». Особенно московские послы осуждали действия гетмана Яна Кароля Ходкевича: «мало бою не учинили». Московская сторона настаивала на отведении наряда и людей, охранявших польско-литовских послов. Боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» отказывались начинать переговоры, несмотря на уверения цесарева посла, говорившего им, что те люди стояли только «для береженья». «А такие грозы нам ни во что», — выговаривали московские послы Эразму Гайделиусу, но все-таки поехали вместе с ним «в вопчей ослон»63.
Второй съезд послов 19 ноября 1615 г.
После бурного начала дня перед вторым съездом послов 19 ноября можно было только догадываться, каким будет продолжение. На первом съезде, 17 ноября, произносили свои речи члены московского Великого посольства. Тогда польско-литовские послы не успели дать свой ответ, отложив его до следующего съезда, потому что в первый день споры послов продолжались до самого вечера. Открыл второй съезд глава посольства епископ Кшиштоф Казимирский. Согласно Статейному списку 1615—1616 гг., «и литовские послы бискуп князь Хриштоф Казимирской говорил речь
62 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 267—268 об.
63 Там же. Л. 269—270.


88
Глава 2
по польски, оправдая государя своево короля и панов рад», о том, что король не нарушал перемирия с Борисом Годуновым и царем Василием Шуйским, «приводя к тому, что царского величества великие послы на первом съезде вычитали королевские многие неправды».
Подробно о речи епископа Кшиштофа Казимирского сообщалось в отписке московских послов в Посольский приказ. Он ссылался на примеры «из бытьи и ис кроник ис польских о клятвопреступленье про прежних израильтеских и римских царей, приводя х тому, что мы, холопи твои, на первом съезде вычитали королевские многие неправды, и хотел нам на те свои речи дати писмо, потому что он говорил по польски». По сказке переводчика Еремея Еремеева, первая речь посла была «о прежних войнах», как цесарь, воюя «с ыноверцы с турскими салтаны», а потом с «угорским королем», «помирилися», хотя войны между ними продолжались и позже64.
Первый комиссар Речи Посполитой говорил свою речь без переводчика, поэтому Александр Госевский спросил московских послов, «мочно ли вам бискупову речь выразуметь, что он говорит по польски». Царские послы отвечали, что они поняли слова епископа только частично («иные речи выразумели»), так как «бискуп речь свою изговорил польским языком, а говорил неявно и гугниво», т. е. неразборчиво65. Воспользовавшись поводом, московские послы стали опровергать сказанное епископом Кшиштофом Казимирским. По их словам, обращенным к послу, они думали, «что ты духовного чину такой старшей и чесной человек приехал для розсказанья и правды, отчего почала быти смута в Московском государстве...». Однако московские послы ничего не услышали от него о нарушении перемирий с Борисом Годуновым и Василием Шуйским, а также крестного целованья гетмана Жолкевского «государя вашего душею». Польско-литовские послы не могли не отреагировать на обвинения королю Сигизмунду III и напомнили, что не мешали московским послам говорить на первом съезде. Потребовав, чтобы дали продолжить читать ответ послу Яну Гридичу, «а ныне они великие послы слушали их посольских речей и говорить им не мешали. И велели литовские послы Яну Гридичю чести речь по тетрати»66.
64 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 564, 570 об.
65 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 271—271 об.
66 Там же. Л. 272—273.


Начало переговоров
89
Ответ посла Яна Гридича на речи великих московских послов, правда с неверной датой 27 ноября (17 ноября по ст. ст.), давно опубликован в четвертом томе «Актов Западной России»67. В Статейном списке сохранилось подробное изложение этих речей: «и Ян Гридич речь по тетрати чел многую о посольском съезде, чтоб с обе стороны великим послом учинити меж обоих великих государств мир, и тишина и покой, и кровь крестьянскую на обе стороны уняти»; он оправдывал короля и обвинял московскую сторону. «И про ростригу многую речь, как говорили при царе Василье на посольстве бояр литовским послом, и литовские послы Олешницкий, Госевский, посланники Битовский, Соколинский, о всем говорили, что на том посольстве было, то все и написано против их прежнево посольства, что деялось на Москве»68.
Указание на прежнее посольство Миколая Олесницкого, Александра Госевского, посланников Станислава Битовского и кн. Яна Соколинского, заключивших договор о перемирии с царем Василием Шуйским 15 (25) июля 1608 г.69, было тактическим ходом польско-литовской стороны. Тем более что один из участников того посольства — Александр Госевский находился здесь же на посольском съезде. Завершая свою речь, посол Ян Гридич не просто сослался на переговоры с царем Василием Шуйским. Под предлогом того, что московские послы могли не знать или не помнить об их содержании, боярину кн. И. М. Воротынскому были вручены «письмо и ответ через послов и посланников короля его милости за Шуйского бояром даный и свершеный»70. Другими словами, отсылка документов посольства 1608 г. означала нежелание польско-литовской стороны отступать от прежних позиций.
Напрасно польско-литовская сторона надеялась, что ей удастся остановить разговор о нарушении перемирий, заключенных при царях Борисе Годунове и Василии Шуйском, ссылкой на прежнее посольство Николая Олесницкого (чье участие в съездах
67 АЗР. Т. 4. № 208. С. 468—471.
68 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 273—273 об.
69 Сборник РИО. Т. 137. С. 698—725.
70 АЗР. Т. 4. № 208. С. 471. Текст этого ответа сохранялся в делах Посольского приказа и был включен в публикацию документов по истории взаимоотношений Московского государства и Речи Посполитой в начале XVII в. (Сборник РИО. Т. 137. С. 391, 563—630). Более раннюю публикацию см.: АЗР. Т. 4. № 177. С. 264—312.


90
Глава 2
под Смоленском в 1615—1616 гг. планировалось, но не состоялось) и Александра Госевского. Главою боярской комиссии на переговорах с послами Сигизмунда III в начале 1608 г. был не кто иной, как сам боярин кн. И. М. Воротынский. Поэтому московских послов нельзя было упрекнуть, что они забыли содержание переговоров при царе Василии Шуйском: «против тех речей говорили, того Панове великие послы нечево вам было с собою и вывозить, то посольство давное и бывшее, нам и вам то все ведомо, то деялось на Москве при царе Василье послы государя вашего, которые были присланы при Ростриге, а после Ростриги осталися на Москве и при царе при Василье были на посольстве и в ответе у нас бояр. А я князь Иван в ответе с вами был, и те ваши и свои речи достаточно помню, и того бы поныне честь не надобно, то дело прошлое, а к нынешнему нашему делу не пристоит»71.
Передавая речи посла Яна Гридича на втором съезде 19 ноября, великие московские послы выделили главный спор по поводу обвинения короля Сигизмунда III в поддержке самозваного царевича Дмитрия — «Ростриги». Лучшим аргументом для них была ссылка на признание этого факта послом Александром Госевским во время свадьбы Лжедмитрия I в Москве и отцом Марины Мнишек, сандомирским воеводой Юрием Мнишеком, в 1606 г. «И Ян, государь, Гридич говорил по тетрати многую речь про Розстригу, оправдая государя своего короля, — писали послы в отписке в Посольский приказ. — И мы, холопи твои, литовским послом говорили по твоему государеву наказу, как он Александро про то Розстриге, будучи у него на веселье, говорил в речи от короля, что он королевским способом на государстве учинился. Да что и Сендомирской бояром сказывал»72.
Более подробно ответные речи московских послов приведены в Статейном списке: «...да мы чаяли, что и говорить вы того многими пространными речьми постыдитесь». Послы повторяли обвинения королю Сигизмунду III в поддержке Лжедмитрия I, прозвучавшие еще на первом съезде 17 ноября. Говорили об измене самозванца православной вере, «а церкви божии в Росейском государстве разорити и поделати костелы»73. Для московской стороны вина короля Сигизмунда III была очевидной: «А вся та смута и кроворозлитие в Московском государстве учинилась з госуда-
71 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 273 об.—274.
72 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 564—564 об.
73 ОР РНБ. Ф. 550. F.I V. 101. Л. 274 об.—275.


Начало переговоров
91
ря вашего стороны». Послы были убеждены, «что вор учинился на Московском государстве» при поддержке короля Сигизмунда III. При этом вспоминались слова канцлера Льва Сапеги, подтверждавшего воцарение Дмитрия в Москве «ево королевским и людей ево способом» на приеме посольства Афанасия Власьева от царя Дмитрия Ивановича в Кракове осенью 1605 г. Московские послы только бранились в адрес самозванца: «И тот вор, богоотступнык, еретик по своим делам и смер[ть] принял»74.
Ответили московские послы и на попытку отвести обвинения в нарушении прежних договоров ссылкой на дела посольства Н. Олесницкого, А. Госевского и других польско-литовских послов в 1608 г. Как говорили московские послы, новым нарушением крестного целования и перемирия был приход в Московское государство польско-литовских людей для поддержки Лжедмитрия II — князя Романа Ружинского, Самойла Зборовского, кн. Адама Вишневецкого и Яна Петра Сапеги. Сторонники нового самозванца пришли «на государеву землю войною», «а с собою привели вора, называючи ево царевичем Дмитреем Углетцким в прежнево убитово вора в Ростригино место, буттось он ушол, жив, ино было неведомо чему верить, неведомо вы пришли для доброво дела, неведомо для того, что ссылкою государя нашего оплошити, а свое хотенье улучити»75.
Основные события, связанные с появлением Лжедмитрия II в пределах Московского государства, произошли еще в 1607 г. и были ответом на «московскую резню» — убийство в Москве сторонников Лжедмитрия I, приехавших на его свадьбу с Мариной Мнишек. Однако именно угроза от войска Лжедмитрия II, ставшего лагерем в Тушине под Москвой летом 1608 г., заставила в свое время царя Василия Шуйского заключить договор о перемирии с послами Сигизмунда III и отпустить их домой вместе с несостоявшейся русской царицей Мариной Мнишек и ее отцом воеводою Юрием Мнишеком. Продолжение тушинцами войны и поддержки Лжедмитрия II виделось московским послам как прямое нарушение договора, и послы обещали еще полнее раскрыть обстоятельства вмешательства польско-литовских людей во внутренние русские дела: «А что вы в писме своем написали что то уж дело прошлое, царь Борис и царь Василей те дела и в гроб
74 Там же. Л. 275—275 об.
75 Там же. Л. 276. Ср. текст наказа послам 31 августа 1615  г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1.Д. 30. Л. 85 об.


92
Глава 2
с собою понесли, а тому дивитесь, что мы те дела напоминаем, и мы вам в речех своих про те дела говорили немногими короткими речьми, объявляя начало государя вашего короля неправдам»76.
Как и в речах на первом съезде, московские послы последовательно разворачивали свою аргументацию вокруг обсуждения трех главных пунктов: нарушения перемирий, заключенных при царях Борисе Годунове и Василии Шуйском, и отказа от соблюдения договора о призвании на русский престол королевича Владислава. Вспоминая о челобитье царю Василию Шуйскому, чтобы он государство «отставил», говорили, что условием договора о королевиче Владиславе было принятие им православной веры: «а ему было быти на Московском государстве в нашей православной крестьянской вере греческаго закона». Нарушением «крестного целованья Жолкевского» стало задержание посольства к королю Сигизмунду III во главе с митрополитом Филаретом и боярином кн. В. В. Голицыным. Гетману Жолкевскому вменяли в вину, что он увез с собой под Смоленск сведенного с престола царя Василия Шуйского. Польско-литовских людей обвиняли в том, что они «разорили и выжгли» Московское государство, «порушили» православную веру. Снова было сказано о царской казне, утраченной во время присутствия в Москве иноземного гарнизона во главе с Александром Госевским: «и мощи святых обругали и цельбоносные гробы розсекали и образы обдирали, и царскую многую неизчетную казну и всякие бесчисленные дорогие сокровища и царские утвари ко государю своему королю отослали, а многим лутчим сам ты Александра завладел»77.
Апофеозом в ответной речи московских послов на втором съезде 19 ноября прозвучало описание избрания на царство Михаила Федоровича в 1613 г. Боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы говорили о даровании на Московское государство «царя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца, истинного, неложного государя крестьянского, дородного и храброго и счастливого, и ево государевым бодроопасным содержательством и милосердым осмотрением ныне в Московском государстве благоденствуем, и мирно живем, и от всякого от вашего злохитрого умышления, и разорения, и распленения, и разхищения им великим государем нас Бог высвободил и избавил, и собрал во един-
76 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 276—276 об.
77 Там же. Л. 277—278.


Начало переговоров
93
ство». Царское избрание рассматривалось как «высвобоженье» от прежних клятв и «укрепленье» Московского государства.
Послы предлагали перейти к обсуждению тех «добрых дел», которые привели бы к заключению нового перемирия: «на те ваши речи отнюдь ничего не помыслим, и слышати не ходим, и Бог нас на такое дело не попустил, и вам бы великим послом то отставить, и из мысли выложить, и говорить ныне о добрых делех». Они отказывались дальше обсуждать речи Яна Гридича (для этого «вперед» и «съезжатца нечево»), предлагая договариваться о более важных делах для Московского государства и Речи Посполитой, чтобы «рука высилась на бесерманы и на гонители крестьянские». Литовские послы готовы были согласиться на это предложение: «становити с вами о всяких добрых делех уч- нем»78. Но тут снова вступил посол Александр Госевский и вернул переговоры к подробному обсуждению времен царей Бориса Годунова, Василия Шуйского и нарушения договора с гетманом Жолкевским.
Как сказано в отписке послов в Посольский приказ, после речи Яна Гридича «говорил по писму ж Олександро Гасевской, вычитая царя Бориса и царя Василья неправды о мирном нарушенье, что деи царь Борис в перемирные лета посылал к Датцкому королю и в Аглинскую землю накупать людей на государя их короля. И грамоты, государь, у себя царя Бориса сказывал, каковы он посылал. А про царя Василья, государь, говорили, что помиряся ж деи з государем нашим, да посылал в Свею и накупал людей на государя нашего»79. Взаимное стремление обвинить противоположную сторону в нарушении договоров могло создать преимущество на текущих переговорах под Смоленском. Но убедить друг друга московским послам и комиссарам Речи Посполитой было невозможно, у каждой стороны оказалась своя правда. На выпады Госевского послы вспоминали, что после того, как польско-литовские послы были отпущены из Москвы в 1608 г., посол Николай Олесницкий «и с ним Сендомирской з дочерью поехали к вору в таборы тот же час, нарушили крестное целованье, и царю было Василью за такую их неправду как терпеть? И выговаривали, государь, мы, холопи твои, им о всем по твоему государеву наказу»80.
78 Там же. Л. 278 об.—279 об.
79 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 564 об.
80 Там же. Л. 564 об.—565.


94
Глава 2
За строкой этого краткого отчета послов остались многие детали обсуждения. Александр Госевский, говоривший свою речь «по писму ж», вслед за послом Яном Гридичем развивал аргументы польско-литовской стороны, связанные с обвинениями в отказе от соблюдения мирных договоренностей. Но и московские послы, считая Госевского одним из главных виновников бед и разорений времен Смуты, дали на этом съезде «ответ словесной» на каждый приводившийся им факт. Согласно передаче речей Александра Госевского в Статейном списке, он попытался представить дело так, что договор с царем Василием Шуйским был заключен под давлением, срок перемирия произвольно увеличен, а в грамоты и записи были включены статьи, не согласованные с польско-литовскими послами. Госевский говорил, что его и посла Николая Олесницкого царь Василий Шуйский «задержал в Московском государстве долгое время, и перемирье де на них на послех вытиснул сильно по своей воле, сверх договорных трех годов прибавил одиннатцать месяцев». В перемирных грамотах и договорных записях были допущены умаления титула Сигизмунда III: «не по их посольскому договору, и в титле государя их короля дедичных свейским писати не допустил».
Шведским королем называл себя во всех официальных документах сам Сигизмунд III, но в официальных дипломатических документах между Московским государством и Речью Посполитой этот факт не мог быть принят, так как он осложнил бы отношения с королем Швеции Карлом IX. Другое обвинение Госевского царю Василию Шуйскому касалось дополнения к царскому титулу, записи «в титле Полоцким». Особенное значение для Госевского как велижского старосты имел спор о разграничении города Велижа и уезда, поэтому он упрекал царя Василия Шуйского: «и волость Велижскую от замка Велижского насильством мимо посольскую волю в свою сторону написати велел».
Оправдывая действия короля Сигизмунда III, Госевский вспоминал главный пункт, ставший основой для прямого вмешательства короля в русские дела, — «посылку в Свею» и Выборгский договор с шведским королем о помощи в борьбе с Лжедмитрием II, заключенный 28 февраля 1609 г.81 Госевский представлял дело так, будто в то же самое время польско-литовская сторона
81 См.: Замятин Г. А. Россия и Швеция в начале XVII века. С. 410—421; Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода». С. 71—73.


Начало переговоров
95
предприняла попытку договориться о помощи царю Василию Шуйскому в борьбе с тушинским самозванцем через смоленского воеводу боярина Михаила Борисовича Шеина. И даже преуспела в этом, потому что царь Василий Шуйский дал свое согласие на такие переговоры. Послы короля Сигизмунда III стояли на рубеже, а сам Госевский посылал в Смоленск к воеводе боярину М. Б. Шеину: «а говорити было с ним, чтоб он отписал к царю Василью, будет царю Василью послов своих до короля послати за тушинским вором не мочно. И царь Василей дал о том полной наказ ему Михайлу, и велел был с ним Олександром договоритца и укрепитца, как бы вора тушинского и с ним польских и литовских людей своевольных снести и покарати, и государство Московское вскоре от них очистити». Боярин М. Б. Шеин побоялся действовать самостоятельно и предложил вести переговоры через дворян, но Госевский отказался, «и за тем доброе дело не совершилось с вашие стороны»82.
Упоминание несостоявшегося договора с царем Василием Шуйским о помощи против Лжедмитрия II подводило к приходу короля Сигизмунда III, по словам посла Госевского, «для успокоенья» под Смоленск в сентябре 1609 г. Вопреки фактам начало смоленской осады подавалось послом как милостивые действия короля по отношению к смолянам: «а смоленским де сидельцом государь их король милосерд и милостив был, и долгое время им терпел». Жители Смоленска оказались еще и сами виноваты, что вместо открытия ворот крепости сели в осаду: «и смольняна ласкою королевскою погордили, посад сами выжгли, и в городе заперлись». В подтверждение миролюбивых намерений короля Сигизмунда III посол Александр Госевский приводил сведения о посылке из-под Смоленска дворян к кн. Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. С этой миссией убеждения к боярину кн. Скопину-Шуйскому ездил дворянин Стромиловский, чтобы «он дядю своево упомнил» (речь шла о царе Василии Шуйском) и «приводил» к переговорам «о добром деле и упокою крестьянском». Дворянин Стромиловский ждал «от князя Михаила вести под рубежом торопетцким четыре недели», но, так и не дождавшись, приехал назад под Смоленск. Тогда с таким же предложением, но к самому царю Василию Шуйскому, был послан дворянин Александр Слизнев (Слизень). Но его не пропустили в Москву по приказу царя Василия Шуйского: «велел отказати, прислан де
82 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 279 об.—280 об.


96
Глава 2
он для воровства на смуту». Поэтому Александру Слизневу тоже пришлось вернуться под Смоленск ни с чем.
Наконец, третья посылка состоялась из-под Смоленска в Тушино (о ней-то как раз больше всего известно, по сравнению с несостоявшимися контактами с боярином кн. М. В. Шуйским и самим царем Василием Шуйским). В Тушино ездили Станислав Стадницкий и кн. Кшиштоф Збаражский «с товарыщи», чтобы «с войском людей своих польских и литовских уговаривать и от вора отводить». Госевский умолчал об основной цели приезда королевских комиссаров в Тушино 7(17) декабря 1609 г., пытавшихся убедить тушинское войско перейти на службу к королю Сигизмунду III83. Предвидя возможные трудности с решением этой задачи, королевским комиссарам дали инструкцию наладить тайные контакты с царем Василием Шуйским. По словам Госевского, королевские посланцы попытались организовать из Тушина встречу с представителями царя Василия Шуйского, но столкнулись с очередным отказом: «И в те поры третьево посланника Яна Гридича, которой и теперь с нами в послех, государь их король от себя к царю Василью о добром деле и о покою крестьянском посылал, и Ян Гридич ис Тушина к Москве к Деревяному городу приезжал, и дворяня московские в город его не пустили, а сказали, что государь и бояре Богу молятца, и пустить его к себе не велели, и он поехал назад под Смо- ленеск»84.
В сохранившейся грамоте Сигизмунда III 12 ноября 1609 г. об отправке послов к польско-литовским людям, стоявшим под Москвой, и данных им полномочиях договариваться с боярами царя Василия Шуйского третьим послом назван не Ян Гридич, а писарь Великого княжества Литовского Януш Тышкевич85. Для одного из членов королевского посольства в Тушино, ротмистра Марцина Казановского (он, правда, стоял на последнем месте в иерархии комиссаров посольства в Тушино), действительно была подготовлена инструкция о переговорах с боярами царя Василия Шуйского. В ней речь шла об отпуске из московского плена «пана Ратомского, Домарацкого, пана Бучинского» и других. Король Сигизмунд III пытался убедить московских бояр, что пришел
83 См.: Тюменцев И. О. Смутное время в начале XVII столетия. С. 512—519; Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 136.
84 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 280 об.—281 об.
85 Сборник РИО. Т. 142. С. 50—52.


Начало переговоров
97
вернуть «покой и тишину», при этом говорил об исторической принадлежности («отчизна то есть властная его королевской милости») не только Смоленска и Смоленской земли, но и Северской земли, Новгорода и Пскова, Великих Лук, Заволочья, Белой «и инших многих замков»86. Зачем Госевскому понадобилось вводить в заблуждение московских послов и называть другое имя посла Яна Гридича, неизвестно.
Приезд королевских комиссаров привел к распаду тушинского войска и побегу Лжедмитрия II в Калугу в конце декабря 1609 г. Упоминая о последовавших событиях, Госевский говорил уже не о попытках договориться с царем Василием Шуйским, а о военных действиях с ним весной и летом 1610 г. В том числе о своей победе под Белой над войском кн. И. А. Хованского, кн. Я. П. Барятинского и «гетмана неметцкого» Эверта Горна, которое было «розгромлено и разогнано», и о главном поражении армии царя Василия Шуйского в битве под Клушином 24 июня 1610г, когда состоялся сбор ратных сил «в одно место изгромадивши», после чего и «все войско московское, и неметцкое и татарское наголову побито, а достальные добили челом»87.
Победа гетмана Станислава Жолкевского привела к усилению позиций короля Сигизмунда III в Московском государстве, даже Лжедмитрий II, бежавший ранее из Тушина в Калугу, был готов договариваться с ним. По словам Госевского, «вор колужский» «присылал к гетману, здаючись на ласку королевскую, и хотя службою королю промышляти», но «государь их король вора колужского в ласку не принял». В конце своей речи посол Александр Госевский противопоставил царя Василия Шуйского (напомним, происходившего из рода суздальских князей Рюриковичей, соперничавших с великими московскими князьями) королевичу Владиславу, представлявшему династию польских королей. Шуйский, названный только князем, а не царем, был якобы наказан за вступление «на престол государский мимо государских королевских детей, а сродичев прежних великих зашлых московских государей, не по своей мере дерзнул и вознеслся». Поэтому Госевский предлагал, чтобы «все умышленья и неправды Бориса Годунова и князя Василья Шуйского прочь отставить и
86 См.: Козляков В. Н. Смутное время в России начала XVII века. М., 2021. С. 302—303.
87 См.: Курбатов О. А. Военная история русской Смуты начала XVII века. М.,2014. С. 105—111.


98
Глава 2
о их перемирьях больше не говорить, что их дела с ними во гроб положены»88.
Московские послы начали свой ответ с общего опровержения речей посла Александра Госевского, сказанных в оправдание короля Сигизмунда III: «будто все неправды» и нарушения мирных договоров «учинилось с нашие стороны». Соглашаться с Госевским они не собирались и переходили в наступление, призывая в свидетели посредника на переговорах: «и нам то ваше неправедное дело памятно, речи ваши выразумели, и против твоих Олександровых речей объявляем вам всем послом правдою при цесареве после, что вам и самим про то подлинно ведомо». «Ответ словесной» московских послов против всех статей состоялся по государеву наказу. Местами послы не сдерживали себя, например отвергая стремление Госевского оспорить договор с царем Василием Шуйским ссылкой на то, что «царь Василей на вас послех и на посланникех буттось вытиснул перемирье». Прямо в лицо послу Александру Госевскому говорили: «и то ты Олександро говоришь не делом», «жили вы в Москве в покое, а не в неволе»89.
Перемирие с царем Василием Шуйским, заключенное в июле 1608 г., стало одним из важных предметов спора о событиях Смуты. Польско-литовским послам напоминали, что промедление в организации переговоров было вызвано внутренними трудностями. Царь Василий Шуйский вынужден был идти походом во главе рати к Туле против «вора Петрушки» (самозваного царевича Петра Федоровича) и после победы над ним, «не измешкав», начал переговоры90. Польско-литовские посланники Станислав Битовский и кн. Ян Соколинский тогда долго настаивали на встрече «с Сендомирским» — отцом Марины Мнишек, сандомирским воеводою Юрием Мнишеком, «а делали перемирье за своею волею, а ни за какою неволею». Одним из условий договора стал «отпуск Сендомирского с дочерью» и других задержанных в Московском государстве людей не позднее 28 сентября 1608 г.91
88 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 282—283 об.
89 Там же. Л. 284—284 об.
90 Ответ с упоминанием похода царя Василия Шуйского на Тулу был предусмотрен в наказе послам 31 августа 1615 г. Действительно, сохранилась грамота царя Василия Шуйского от 27 июля 1607 г. об организации встречи «литовских посланников» Станислава Битовского и кн. Яна Соколинского, написанная «на нашем стану под Тулою», а их «верющая грамота» была подана 10 ноября 1607 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 84; Сборник РИО. Т. 137. С. 394—395. 419.
91 Сборник РИО. Т. 137. С. 717.


Начало переговоров
99
Самих послов вместе с воеводой Юрием Мнишеком и Мариной Мнишек «до рубежа велети проводить». Договор с царем Василием Шуйским предусматривал уход из-под столицы сторонников Лжедмитрия II, а воевода Юрий Мнишек не должен был оказывать никакой поддержки «Тушинскому вору»: «и зятем ево в убитого вора место не называти, и дочери Марины за него не давати», «и дочери своей московскою государынею не называти»92.
В «ответе словесном» московских послов говорилось о событиях, случившихся после отпуска из Москвы польско-литовских посланников и воеводы Юрия Мнишека «со всеми его приятели». Когда они «пошли блиско польских и литовских людей, которые ходят от вора», то вступили с ними в переписку («и с ними ссылались»), договорившись о совместных действиях. «И пришед в Бельской уезд по ссылке с вором и с польскими людьми, стояли в дворцовом селе три дни, дожидались тушинского вора людей, и к рубежу с того стана не пошли», — говорилось в ответе послов. Действительно, эта деталь об остановке посла Николая Олесницкого и воеводы Юрия Мнишека в селе Верховье, в тридцати верстах от Белой, приводится в «Бельском летописце» и подтверждается другими источниками93. Посол боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» вспоминали: «И по той их ссылке пришли к ним от Тушинского вора, которой назывался в Ростригино место, Ян Стадницкой, да Зборовской, да Руцкой со многими польскими и литовскими людьми, и приставов и ратных людей, которые их провожали, побили». Так случилось то, чего стремился избежать царь Василий Шуйский при заключении договора. Послы Николай Олесницкий и воевода Юрий Мнишек с дочерью «воротились» под Москву и оказались в лагере «Тушинского вора»94.
Московские послы использовали этот аргумент, чтобы показать нарушение дипломатических договоров с польско-литовской стороны. Они вспоминали, как Николай Олесницкий и воевода Юрий Мнишек встретили в дороге и других «многих людей»: «Яна Сапегу с товарыщи к тому вору с собою ж привели». Гетман Сапега впоследствии стал одной из ключевых фигур в тушинском войске, ему была поручена осада Троице-Сергиева монастыря. Он воевал с ратью боярина кн. М. В. Скопина-Шуйского, стал
92 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 286—287.
93 Рассказ об этом повторял наказ послам 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 94 об.; ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 248; Козляков В. Н. Марина Мнишек. М., 2005. С. 172—174.
94 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 287 об.—288 об.


100
Глава 2
гетманом Лжедмитрия II после его побега в Калугу, а сапежинское войско приняло участие и в боях с подмосковным земским ополчением в 1611 г.
Обвиняя посла Николая Олесницкого и воеводу Юрия Мнишека в нарушении перемирия, говорили об их совместных действиях с главными тушинскими союзниками — гетманом Романом Ружинским и кн. Адамом Вишневецким. Вместе с ними посол и отец Марины Мнишек стали «измышляти... „большую смуту“», а услуги посла Николая Олесницкого были по-своему вознаграждены: «да Миколай же у Тушинского вора взял себе в именья город Белую, и грамоту он у вора на Белую взял, и то посольская правда ли». На переговорах 19 ноября 1615 г. московские послы не прошли и мимо скандального факта появления в тушинском лагере Марины Мнишек, подтвердившей в глазах многих людей факт «спасения» своего мужа, царя Дмитрия Ивановича: «А после ево Миколая воевода Сендомирской по ево умышленью и дочь свою Марину тому другому вору дал, буттось за прямую ево жену, чего нам стыдно того и говорити, а московских многих простых людей, которые того убитого вора не знали, в сумнение и в смуту ввел»95.
На сообщенные послом Александром Госевским сведения о попытках вести переговоры с царем Василием Шуйским или его представителями отвечали другим примером, связанным с невозможностью в то время вести переписку с королем Сигизмундом III. Московские послы упоминали о посылке гонца Абросима Лодыженского, перехваченного в Тушине. Оказывается, в лагере самозванца, «сведав» об отсылке гонца, поставили заставы, «и того гонца переняв на дороге отвели к вору в Тушино и к воеводе Сендомирскому, забрали грамоты, посланные к королю, и всякие дела, и „как было“ послов царя Василия подкрепить». Другого «гонца лехково» тоже тогда не пропустили, «и вам бы великим послом та вся неправда ныне исправити правдою»96. К какому времени относятся эти попытки наладить обмен дипло-
95 Там же. Л. 288 об.—289; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 97 об. Текст ответа московских бояр «для обличения неправд государя вашего» сохранился также в копии, доставленной 17 декабря 1617 г. в Вязьму к луцкому епископу Анджею Липскому — одному из советников в походе королевича Владислава в Московское государство. См. публикацию перевода фрагмента ответа: Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 121—123.
96 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 289 об.—290.


Начало переговоров
101
матическими посланиями с польским королем Сигизмундом III, точно неизвестно. Однако, судя по упоминанию воеводы Юрия Мнишека, оно могло совпасть с временем его присутствия в тушинском лагере в сентябре 1608 — январе 1609 г.97
Упрек Госевского о захвате Велижской волости был связан с неопределенностью ее статуса. В мирном договоре 1608 г. перечислялись польско-литовские земли, на которые нельзя было нападать во время перемирия: «не воевати и не зачепляти ничем». Среди них был и «город Велиж». Но с оговоркой, «а земля Велижу по старым рубежом, как было Витебской земли с Торопецкою землею: Витебская земля з городом Велижом к Витебску, а Торопецкая к Торопцу». Обе стороны понимали спорный характер такого раздела земель, предполагали дополнительно выслать «в четвертом году перемирных лет» (они должны были продолжаться до 20 июня 1612 г.) судей для установления «рубежа Витебской земли и городу Велижу с Торопецкою землею»98. Спор об отсутствии такой границы возобновился и на съезде 19 ноября 1615 г., когда велижскому старосте Александру Госевскому отвечали: «А что Велижскую волость называете к городу Велижу, и Велижская волость искони вечная к городу к Торопцу с торопетцкими землями... И ныне владеешь ею к Велижу ты, Александро, через перемирные грамоты и кресное целованье»99.
Московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским отводили упреки о посылке царя Василия за помощью к шведскому королю Карлу IX. Послы отстаивали свою точку зрения, что контакты царя Василия Шуйского не были направлены против короля Сигизмунда III («чтобы ему стояти против государя вашего»), пока король не пришел со своим войском под Смоленск. Посылка в Новгород боярина кн. М. В. Скопина-Шуйского тоже объяснялась внутренними делами, необходимостью договориться «о наемных людях против вора»: «где ему мочно кем стояти против вора и против польских и литовских людей, которые с тем вором были и против руских изменников, а не на государя вашего землю». В итоге именно боярин кн. М. В. Скопин-Шуйский и
97 Козляков В. Н. Марина Мнишек. С. 194.
98 Сборник РИО. Т. 13 7. С. 702—704.
99 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 290—290 об. В наказе послам 31 августа 1615 г. был дан ответ на возможные претензии комиссаров Речи Посполитой о Велиже со времен царя Бориса Годунова: «а в государя вашего землю царь Борис не вступывался, от Велижа волостей отымати никак не велел» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 51—51 об.).


102
Глава 2
набранное им войско могли обеспечить победу над «Тушинским вором» в боях под Тверью 13 июля 1609 г. и другими городами: «а Зборовской и Шаховской ис под Твери утекли в таборы не со многими людьми, а как князь Михаил Васильевич к Москве пришел, и вор из под Москвы побежал в Колугу»100.
Отвергли московские послы и факт написания в титуле царя Василия Шуйского «Полоцким». «Говорите не делом», — спорили послы, но вопрос об этом титуле был не так прост, потому что в тексте Выборгского договора 28 февраля 1609 г., заключенного стольником Семеном Васильевичем Головиным и дьяком Сыдавным Васильевым, титул царя Василия включал «Полоцкий»101. Московские послы ссылались на возможную ошибку представителей царя Василия Шуйского, заключивших Выборгский договор, и говорили, что царь Василий Шуйский «Ливонские земли не поступывался» и «Полоцким» «в титле ни в каких грамотах не писывался, а чинили Семен Головин и дьяк Сыдавной Васильев с немцы докончанья». Поддержка кн. М. В. Скопину-Шуйскому была оказана «в наемных деньгах», а «не в Ливонской и не в Полоцкой земле».
Кроме Выборгского договора, заключенного представителями царя Василия Шуйского, существовала и подписанная самим царем запись для подкрепления договоренностей с наемниками, набранными на службу в Швеции. Документ был выдан после того, как «немцы», во главе с Якобом Делагарди помогавшие боярину кн. М. В. Скопину-Шуйскому, пришли с ним в Москву в начале 1610 г. Из-за того, что прежнее «утверженье помнилось неверно», наемные отряды стали просить царя Василия Шуйского подкрепить такую «запись в наемных деньгах» на имя царя Василия Шуйского, что он и сделал. Приводившуюся Госевским ссылку на текст посольских книг отвели указанием на возможную подделку. Послы вспоминали время, когда, «будучи на Москве», Госевскому с изменниками Салтыковым и Андроновым было «мочно всякие книги зделать, Посольский приказ у вас был в руках, что хотели есте, то и делали»102.
100 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 291—292. Ср. о действиях рати кн. М. В. Скопина-Шуйского в наказе послам 31 августа 1615 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 114 об.—115 об.
101 Sverges traktater med Främmande magter jemte andra dit hörande handlingar. Bd. 5: Femte delen II: 1609—1630 / Utgifne af A. S. Rydberg. Stockholm, 1903. S. 169.
102 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 292—293.


Начало переговоров
103
Содержался в речах московских послов и ответ на вопрос, почему не состоялись дипломатические контакты с царем Василием Шуйским через смоленского воеводу боярина М. Б. Шеина. Про обращение к нему послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, как оказалось, помнили. Они привели в своем ответе новые подробности, позволяющие уточнить, что переписка с боярином Шеиным состоялась в то время, когда король Сигизмунд III стоял под Смоленском. Польско-литовскую сторону упрекали, что они прислали послов, «не выждав перемирных лет, только один год и четыре месяца» (т. е. 20 ноября 1609 г.). О гонце «дворянине Стромиловском» с грамотами к боярину кн. М. В. Скопину-Шуйскому послы говорили: «И мы того не ведаем». Про посланника к боярам в Москве Александра Слизнева, посылку королевских послов в Тушино Станислава Стадницкого и князя Кшиштофа Збаражского и посланника Яна Гридича к царю Василию Шуйскому тоже отговаривались незнанием: «а чаем гонцы к царю Василью государя вашего не бывали, а царю было Василью гонца государя вашего для чего не принять»103.
Указание посла Александра Госевского на узурпацию власти царем Василием Шуйским «мимо» королевских детей (т. е. королевича Владислава), состоявших в родстве с прежними государями, было отведено московскими послами с помощью родословных разысканий. «Про кровность с великим государи нашими, — отвечали послы, — будто потому, что Казимера короля родила киевского князя дочь, и то было давно, не стало Казимера короля в 6890-м году, по ся место тому больше 230 лет, и то уж ис кровности вышло». Кажется, здесь стороны немного запутались в генеалогических аргументах, потому что польский король Казимир III из династии Пястов умер в 1370 г., а в 6890-м — 13 82 г., как здесь говорится, умер сменивший его Людовик Венгерский. Более подробные сведения есть в наказе послам 31 августа 1615 г., где оспаривались основания «блиской кровности» Сигизмунда III «по прадиде своем по короле Казимере, которого родила великая княжна Софья, дочь великого князя киевского»104.
Аргумент о родстве польских королей с прежними великими князьями был искусственно изобретен канцлером Львом Сапе-
103 Там же. Л. 293 об., 295 об.—296.
104 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 110—110 об. Ср.: Домбровский Д. Социальные аспекты польско-русских отношений в эпоху средневековья (на примере браков Романовичей с Пястами) // Древнейшие государства Восточной Европы: 2019—2020. М., 2020. С. 297—331.


104
Глава 2
гой для агитации шляхты на сейме 1609 г. в поддержку похода короля Сигизмунда III в Московское государство. Сам «вопрос идентификации» такого «предка» польского короля, связанного с московскими Рюриковичами, представляется исследователям запутанным. Упомянутая в посольском наказе Софья Гольшанская — жена Владислава II и мать короля Казимира IV Ягеллона, как пишет И. Граля, происходила из литовского рода Ольгимунтовичей и «даже не была рутенкой!»105 Как подчеркивали московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, когда король Сигизмунд III пришел под Смоленск в сентябре 1609 г., он говорил, что это делается для «успокоенья», «а в кровности тогда к великим государям нашим не причитался». Не упоминалось ни о каком стремлении подкрепить давнее родство польского королевского дома с московскими великими князьями и в грамоте, присланной с посланником Федором Желябужским в 1615 г., которая стала точкой отсчета в подготовке Великого посольства. Поэтому московские послы позволили себе напомнить о еще одном «родстве»: «нечто ставят кровность женитьбу ростриги на дочери сендомирского»; говорили они о свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек, «и та кровность к великим государем росейским не пристоит»106.
Гораздо важнее московским послам было еще раз привести исторические обоснования принадлежности Смоленска к землям Московского государства. То, что польско-литовская сторона называла «государя своего отчиною», считалось исконной землей московских государей: «искони вечная вотчина государя нашего», «и за Смоленск государю нашему стояти, и никому ево не поступыватца, а нам всем помереть за то, а Смоленска и границы никому не здавывати». О судьбе захваченного в 1611 г. польским королем Сигизмундом III Смоленска говорилось как о временном состоянии дел: «то зашло неправдою... на время... и вперед... бу-
105 По мнению историка, это могла быть княгиня Ульяна Александровна Тверская, жена великого князя литовского Ольгерда и мать великого князя литовского Владислава II Ягелло, с 1386 г. короля Польши. См.: Grala Н. “God Save Tsar Władysław”: Polish King as the Successor of Muscovite Rurikids // Spain — India — Russia: Centres, Borderlands and Peripheries of Civilisations: Anniversary Book Dedicated to Professor Jan Kieniewicz on His 80th Birthday. Warsaw, 2018. S. 336—338; Grala H. Zygmunt III — potomek “Moskiewskiej” księżniczki? (Wokół praw Wazów do carskiego tronu) // Origines, fontes et narrationes — pośród kręgów poznania historycznego: Prace ofiarowane Profesorowi Marcelemu Antoniewiczowi w 65. rocznicę urodzin. Częstochowa, 2018. S. 229—233.
106 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 293 об.—294.


Начало переговоров
105
дет по прежнему». По этой причине и не принимались никакие указания на «милостивое» отношение Сигизмунда III к смоленским осадным сидельцам: они короля «под Смоленск не звали, и для чево было у него милости просити». Боярин М. Б. Шеин и ратные люди «стояли и бились, и многих людей государя вашего побили, души их за их неправду во ад послали»107.
Под конец своего ответа послу Александру Госевскому великие московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским напоминали об истинном ходе дел и победах боярина кн. М. В. Скопина-Шуйского, приведших к падению тушинского лагеря. «Мы вам про то скажем подлинно, от чево Вор и польские и литовские люди ис тобор пошли», — говорили послы о поражениях, нанесенных сторонникам Лжедмитрия II ратью кн. М. В. Скопина-Шуйского в Твери, Калязине и Александрове слободе. Заметной вехой стал и побег Лжедмитрия II из Тушина в Калугу «после Рождества Христова», т. е. 25 декабря 1609 г. И хотя польско-литовские люди продолжали оставаться в Тушине «до Великого поста», столица уже могла считаться освобожденной, а следовательно, и нужды в каком-то надуманном посредничестве польского короля Сигизмунда III не было: «а Москва в те поры очистилась от нас бояр и воевод, и что пришел князь Михайло Васильевич блиско Москвы со многими ж ратными людьми, а не от государя вашего послов». Действия короля Сигизмунда III, нарушившего своим приходом под Смоленск перемирие с царем Василием Шуйским, объяснялось только его умыслом: «увидя в Московском государстве рознь, и хотя Московским государством завладеть»108.
Сложнее было с дальнейшими событиями 1610 г., особенно с объяснением причин поражения в Клушинской битве. Московские послы пытались умалить ее значение и списать все на измену «немецких людей» во главе с Якобом Делагарди и Эвертом Горном. «Немцы» сразу перешли на сторону противника, как только стали «дело делать» и «полки с полки учали сходитца и травитца». Увидев и́зменнические действия, по словам послов, главный воевода русского войска боярин кн. Д. И. Шуйский «от гетмана отшол и людей всех отвел, а бою большого с гетманом и не было, тем вам хвалитца нечем». Попытка послов представить
107 Там же. Л. 294 об.—296.
108 Там же. Л. 296 об.—297 об. Речь послов основывалась на наказе 31 августа 1615 г., где приведена та же дата ухода Лжедмитрия II из Тушина в Калугу «после Рождества Христова» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Л. 115).


106
Глава 2
сражение под Клушином с войском гетмана Станислава Жолкевского как малозаметное столкновение войск очевидно противоречила известным фактам. В таком случае послы пускали в ход общие рассуждения: «а хотя бы гетман и побил, и победа и одоление в божиих руках».
Московские послы привели аналогию с двумя поражениями польско-литовских войск в 1612 г. Первое произошло во время прихода гетмана Яна Кароля Ходкевича под Москву на помощь сидевшему там гарнизону во главе с полковником Миколаем Струсем. Речь шла о «Ходкееве бое» в августе 1612 г., когда объединившиеся на время войска двух земских ополчений не дали пройти в Москву никаким подкреплениям и подвозу провизии, что в итоге позволило спустя какое-то время добиться освобождения Москвы. Гетману Яну Каролю Ходкевичу, находившемуся на переговорах, припоминали обстоятельства той битвы: «а в те поры как ты, гетман Хоткеевич приходили под Москву на помочь московским сидельцом к Струсу с товарыщы с каким великим собраньем, да как идучи хвалился, и тебя, не допуская до Москвы, побили, и запасы в те поры у тебя многие поимали немногими людьми, а большие люди от города и не ходили». Потом был еще один поход к Москве самого короля Сигизмунда III, пришедшего вместе с королевичем Владиславом под Волок в ноябре 1612 г. Но и тогда король Сигизмунд III потерпел поражение, тем более унизительное, что воевали с ним, по словам послов, вольные казаки и посадские люди: «к Волоку приступали, и над королем и над сыном ево что учинилось, кольких людей у них побили под Волоком немногие люди казачишка да посадцкие людишка, самим вам ведомо»109.
Особенно умело боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы спорили с общими суждениями Госевского. Они обвиняли его в гордости и высказывали подозрение, что он сам, без совета с другими польско-литовскими комиссарами, говорил о том, что «буттось нат царем Васильем Бог попустил за неправду», а король Сигизмунд III, если бы захотел, то Московское государство «в подданство осилел». «И то вам, Панове, не похвала, — парировали послы, — как вам таким великим послом того не стыдно и говорити... То слово простое, а не вас великих послов, а написал ево, чаю, с гордости, ты Александро Госевской, без вашего
109 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 298—299. В Посольском наказе сказано еще более образно: «от немногих худых людишок, от казачишков, да от посадцких немногих людишок, бегун явился» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 245 об.).


Начало переговоров
107
совету». Короля Сигизмунда III обвиняли в том, что он хотел использовать «многую смуту и рознь», «чтоб ему обладати Московским государством, и прилучити к Польше и Литве», и снова приводили многие примеры нарушения прежних перемирий «от короля и панов рад», начиная с «насылки вора еретика Гришки Отрепьева», и опять говоря о «Калужском воре», что «он вашего заводу». Только когда король понял, «что ему такими ворами Московского государства не доступить», он прислал гетмана Станислава Жолкевского, чтобы договориться «о целовании креста королевичу»110.
Личный выпад в сторону Госевского был дополнен постоянно повторявшимся обвинением в грабеже московской казны в 1610—1612 гг.: «...И как ты, Александро, с польскими и с литовскими людьми, умысля по королевскому и панов рад веленью, разослав с Москвы всех ратных людей по городом, Московское государство разорил, и кровь крестьянскую невинно пролил, и церкви божии осквернил и мощи святых обругал, и царские казны многие дорогие узорочья и иные сокровища, и монастырские казны, и наши боярские и всяких людей животы розграбя, и ко государю вашему королю отослал, а иными многими узорочьи и животы завладел ты, Александро, с польскими и с литовскими людьми. И нам как о таких государя вашего и ваших неправдах не говорить? Мы то и сами видим, что вам против тех, государя вашего и ваших неправд оправдатца нечем! Только бы еще мы подданными именовались государя вашего Владиславовыми, ино бы уж по ся места в Росийском государстве нигде имя крестьянские веры греческаго закона не имяновалась, и нас бояр всех уж не было»111.
Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи», как и предлагали польско-литовские комиссары, тоже вели дело к тому, чтобы больше не возвращаться к «положенным в гроб» делам царя Бориса Годунова и царя Василия Шуйского. Они лишь хотели, чтобы подданные короля Сигизмунда III признали свою вину в событиях московской Смуты, и показывали, что события тех лет отменили все заключенные ранее договоренности, в том числе о призвании на русский трон королевича Владислава: «а ныне нам
110 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 299 об.—302. Вопрос о стремлении короля Сигизмунда III присоединить Московское государство к Речи Посполитой рассматривался в наказе послам 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 177 об.—181 об.
111 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 302—302 об.


108
Глава 2
с вами о том в договоре говорить не надобет... про то слышати не хотим». Вместо этого предлагалось обсудить, как учинить «братственную дружбу и любовь». При этом московская сторона вела себя достаточно наступательно, пуская в ход аргумент о казне и настаивая на возвращении Смоленска и отпуске послов: «И что неправдами за кресным целованьем государские казны и городов государя нашего взято, и то б все отдать, и послов Филарета Никитича... отпустити, и пленными розменитца»112.
Повышенный тон речей московских послов в самом конце их ответа Александру Госевскому, возможно, объяснялся обидой на отношение польско-литовской стороны, и особенно самого Госевского, к царю Михаилу Федоровичу. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским устроили ответный демарш и не оказывали почтения имени и титулу короля Сигизмунда III. Отчитываясь в отписке в Посольский приказ о том, как они «выговаривали» свои речи, послы подчеркнули эту важную деталь состоявшихся переговоров: «А как, государь, литовские послы королевское имя и титло в речи своей говорили, и они вставали и шапки снимали, а мы, холопи твои, против королевского имени не вставали и шапок не снимали»113.
Второй съезд послов 19 ноября завершился, польско-литовские послы отказались отвечать на речи московских послов, ссылаясь на наступавшую темноту. Переговоры продолжались несколько часов (сутки считались от рассвета до заката солнца); как рассказывал переводчик Еремей Еремеев: «а съезжались послы в третьем часу дня, а розъехались в полчаса ночи»114. На разъезде польско-литовские послы отказались от дальнейших споров, предполагая дать свой ответ на следующем съезде: «тепере де нам с вами великим послы ни о которых о добрых делех говорити неколи, стало поздо». Вместо того комиссары Речи Посполитой снова завели разговор о действиях боярина кн. И. А. Хованского («побрал многих шляхту и пахолков») и размене пленных («а больше всех говорили о своих о Зеновиче, чтоб ево выдали на розмену»), Великие послы уже привычно отговаривались: «про задор говорят не дело» и ссылались на возможную отсылку взя-
112 Там же. Л. 302 об.—303.
113 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 565. То же самое повторилось и на следующем съезде, но польско-литовские послы на это внимания не обращали: «про то ничего не говорят, только на другом съезде Александро Госевской погрозил рукою» (Там же. Л. 649 об.—650).
114 Там же. Л. 571 об.


Начало переговоров
109
тых в «языках» людей в Москву, обещая «отписать» об этом к царю Михаилу Федоровичу.
Разговор о пленных, как оказалось, был необходим польско-литовским комиссарам, чтобы известить московскую сторону о посылке уже на следующий день, 20 ноября, своих людей «для кормов» в Смоленский уезд. Возник новый неприятный спор, ставивший точку (или все-таки многоточие?) в переговорах того дня. Московские послы обещали выслать «ратных людей» против тех, кто будет выезжать из Смоленской крепости, а «литовские послы говорили о том с великим шумом... без конского де нам корму и без своево быти не мочно, тепере де у нас лошади з голоду помирают». Привезенные с собой в Смоленск кормы все «потравили» (намек на промедление московского посольства), поэтому послы не могли не послать людей для кормов, обещая: «а людей де ваших руских побивати не велим, да на том и разъехалися»115.
В следующий раз послы договорились съехаться, по сообщению Статейного списка, в четверг 23 ноября, в то время как в отписке московских послов в Посольский приказ, написанной сразу по завершении второго съезда, называлась другая дата — 24 ноября116. «Великий шум», с которым завершились переговоры, не прошел даром. В последующие дни обе стороны при посредничестве имперского посла Эразма Гайделиуса продолжали обсуждать взаимные претензии, и новый съезд состоялся только 29 ноября.
115 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 303 об.—305.
1,6 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 565.


Глава 3
«ОГОНЬ И ВОДА»
Переговоры с цесаревым послом
Два съезда завершились накануне даты 20 (30) ноября, далее которой, согласно инструкции комиссарам Речи Посполитой, они не должны были продолжать переговоры. «Разъехаться» окончательно послы не могли, так как они еще даже и не подступали к обсуждению условий мирного договора; свою позицию подробно высказала только московская сторона, а польско-литовская сторона не успела представить ответ на их речи. Один из заметных членов посольства, гетман Кшиштоф Радзивилл, до сих пор не участвовал в переговорах. Уступая давлению войска, действительно страдавшего от голода, он вынужден был покинуть лагерь до начала переговоров, чтобы привезти продовольствие из Могилева в Смоленск. Его возвращения ждали именно к 20 (30) ноября 1615 г.1 Этим главным образом и объясняется то, что в назначенные послами даты — сначала в четверг 23 ноября, потом в понедельник 27 ноября — никакие съезды не состоялись. Самым важным из того, что происходило под Смоленском после второго посольского съезда, стали приемы имперского посла Эразма Гайделиуса. Однако явное «потепление» во взаимоотношениях с представителем императора Матвея Габсбурга случилось в тот момент, когда по царскому указу и боярскому приговору послам снова запретили призывать Эразма Гайделиуса «в третьие»2. Помогло только то, что грамоты Посольского приказа о соблюдении осторожности в отношениях с цесаревым послом были получены позже отправки посольской отписки о текущих делах.
Боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы предприняли попытку организовать встречу с послом Эразмом Гайделиусом у
1 Żojdź К. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 91—92.
2 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 574 об.


«Огонь и вода»
111
них «в остроге» 21 ноября. Для этого в Смоленск были высланы дворяне Семен Родионов и Федор Скрябин. Как объясняли послы свой шаг, они хотели использовать слова Эразма Гайделиуса, сказанные им на съезде: «хотя б де я к вам ехал и в острог, да с вами виделся, яз де человек вольной». Имперского посла буквально ловили на слове, чтобы проверить, насколько это соответствовало действительности. Цесарев посол находился под полным контролем польско-литовской стороны, поэтому посланцев московских послов даже не пустили в Смоленск, сославшись на то, что Эразм Гайделиус «примал лекарство, и у него де ныне быть нельзя». На следующий день, 22 ноября, встреча «в городе» все-таки состоялась, имперский посол не отказывался от своих слов и говорил, что он и сам хотел видеться с московскими послами, да занемог. Правда, по свидетельству Семена Родионова и Федора Скрябина, Эразм Гайделиус беседовал с ними в присутствии целой свиты: «а сидели де государь с ним в ызбе многие поляки». Сами посланники ездили в Смоленск и обратно также в сопровождении охраны3.
В свою очередь польско-литовские послы тоже прислали 22 ноября одного из послов Яна Гридича «на съезжее место» в сопровождении десяти человек королевских дворян во главе с Миколаем Воронцом. Они предложили выслать им писаря, на что московские послы согласились и назначили на съезд с представителями комиссаров Речи Посполитой одного из членов своего посольства дьяка Алексея Витовтова. Состоялся обмен «письменными речами», произнесенными на съездах. Ян Гридич привез речи киевского епископа Кшиштофа Казимирского, Александра Госевского и свои — сказанные «по письму». В ответ он просил выдать речи московских послов, сказанные на первом съезде. Посовещавшись, послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» тоже выдали «писмо» со своими речами. У Яна Гридича было еще одно задание — объявить об отмене съезда, назначенного на четверг 23 ноября. О причинах ничего не было сказано, поэтому московские послы выдвинули свою версию: «и мы, государь, чаем того, что они съезд отсрочили, затем, что отпустили людей в посылку в Смоленской уезд, а сами остались безлюдны»4.
Это были еще не все события, произошедшие 22 ноября; вечером к послам «в острог» приехали представители цесарева посла
3 Там же. Л. 590 об.—592.
4 Там же. Л. 592—593.


112
Глава 3
(«два поляка, да два немчина»). Ссылаясь на позднее время («за поздом»), их никуда не пустили, но узнали о желании цесарева посла встретиться отдельно с московскими послами на следующий день. Утром 23 ноября, когда послы повторили свое приглашение видеться с послом Эразмом Гайделиусом «в остроге», оно было отклонено. Встреча с цесаревым послом состоялась на прежнем съезжем месте, в общем «ослоне», где проходил последний съезд с литовскими послами. Обе стороны вышли на съезд «урядясь по посольскому обычаю», представителя императора Матвея Габсбурга сопровождала свита, состоявшая из сотни «поляков». Повторились церемонии прежней встречи посла Эразма Гайделиуса, только на этот раз он, выражая уважение московским послам, «встретил их, вышедчи из съезжего ослону у дверей», чтобы «витаться» с боярином кн. И. М. Воротынским и другими послами. Московские послы напоминали, что имперский посол не успел ответить на их речи, так как их первая встреча была прервана: «и ему было нам речей своих выговорить неколи, потому что пришли на съезд литовские послы не по посольскому обычаю, урядясь в справе, и учинили задор, хотели из наряду стрелять и бой учинить, и тем нашему съезду с ним помешку учинили»5.
Посол Эразм Гайделиус отвечал «словенским старым языком, бес толмача». Он сразу завел разговор о главном, ради чего был прислан императором Матвеем, и спросил у послов, какие они предлагают условия для мирного договора: «и выпрашивал, государь, он у нас, холопей твоих, что у нас, холопей твоих, с литовскими послы большое дело, и на чом быть договору, и как меж великих государств быти покою и тишине, чтоб деи к доброму делу ближе». Московские послы, в свою очередь, хотели узнать у цесарева посла, «што он слышал у литовских послов, што их правда», ссылаясь на то, что Эразм Гайделиус давно приехал в
5 Там же. Л. 594 об.—595. В Статейном списке уточняется, что речь от имени послов говорил дьяк Иван Иванович Болотников, вспоминавший, как на первом съезде не дали говорить цесареву послу; когда пришедшие к месту переговоров польско-литовские послы «мало бою не учиниша», он повторил многие тезисы о неправдах, нарушении крестного целованья, поругании церквей, расхищении казны (л. 424), задержанных послах, действиях Госевского в Москве, о Смоленске и войне «ныне» в Смоленском уезде. Представляет интерес упоминание в речи московского посла королевской грамоты, присланной в Москву с «изменниками», чтобы Московское государство «посеченью и огню предасть»; если бы Эразм Гайделиус захотел, ему готовы были показать грамоту с печатью и подписью короля Сигизмунда Ш. См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 423 об.—424 об.


«Огонь и вода»
113
Смоленск вместе с литовскими послами и «живет с ними в одном месте немалое время». Ответ посла не мог порадовать московских послов; представитель императора передавал, что «говорят про королевича, называючи его государем Московскому государству, и вы деи все бояря крест ему целовали». Но послы заранее готовы были к обсуждению вопроса о праве королевича Владислава на царский престол и отвечали по наказу: «и отказывали, то дело минущее, и вперед тому статися нельзя», вспоминая клятву, данную еще тогда, когда были «безгосударны», что «королевича на Московское государство не хотети, и против его стояти до смерти». Послы прославляли имя царя Михаила Федоровича, воцарившегося по родству («по племяни») с прежними великими государями, и образно выражали свою готовность службы своему царю: «до последние капли крови из себя источим»6.
Посол Эразм Гайделиус, видимо, откликнулся на такую речь и ответил не менее ярко. Начал он с подтверждения своей готовности к роли посредника и обещал донести содержание переговоров, названных им «большим спором», императору Матвею: «А как де он великий посол выслушает с обеих сторон от великих послов правды, и о чем учинитца большой спор, или на чом меж их великих послов чинитца договор, и он о том ко государю своему цесарю отпишет»7. По сути, именно тогда цесарев посол сформулировал основное препятствие на переговорах Великого посольства под Смоленском, сравнив две противоположные стихии — огонь и воду. Московские послы сообщали в Посольский приказ о словах, сказанных цесаревым послом: «вы деи великие послы имянуете своего государя, а польские де и литовские послы именуют государем своего королевича Владислава, и у одново деи государства стали два государя. И тут деи меж вас огонь и вода, чем деи вода с огнем помирить?»8 Ответ послов во главе с
6 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 595 об.—597 об.
7 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 428.
8 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 597 об. Эти слова привлекли внимание С. М. Соловьева; основываясь на отписке послов в Посольский приказ, историк рассказывал, как имперский посол говорил с московскими послами «старым славянским языком без толмача»: «вы называете своего государя, а польские послы называют государем своего королевича, и у одного государства стало два государя; тут между вами огонь и вода: чем воду с огнём помирить?» (Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. V. Т. 9—10. С. 45—46). В Статейном списке эти слова переданы чуть иначе: «у одново государства два государя, и тут де меж великих государств, народу московского, и польского, и литовского, огонь и вода, надобе чем огонь с водою умирить» (ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 430).


114
Глава 3
боярином кн. И. М. Воротынским не заставил себя ждать: «учинити меж огня и воды мир тем, чтоб литовские послы, о чем им давно отказано, королевича своего именовати московским государем отставили... а описывали б, и в речи своей с нами великими послы говорили, великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца имя и титло по ево царскому достоинству»9.
Дальше обсуждались дипломатические аргументы, связанные с упоминанием имени царя Михаила Федоровича в переписке через Дениса Аладьина, Федора Желябужского и Артемия Нечаева, положившей начало переговорам Великого посольства: «и паны рада по тем грамотам их послов выслали». Однако гонец Денис Аладьин, отправленный до официального избрания на царский трон Михаила Романова, отвозил в 1613 г. «в Литву» грамоту московских бояр и земской власти, а не нового царя10. Эразм Гайделиус помнил, что сложности с упоминанием царского имени и титула были и у послов Степана Ушакова и дьяка Семого Заборовского, отправленных от царя Михаила Федоровича к императору Матвею: «а государя де вашего имени, государь их в тех грамотах, что посланы с Степаном, ничем не описал, да и ныне деи государя вашего посланник Иван Фомин живет у государя их во дворе за тем же» (речь шла об ответных посланиях императора Матвея и задержке отправки посольства в Москву)11.
В итоге у московских послов сложилось впечатление, что цесарев посол поддерживал польско-литовскую сторону: «говорит, как бы помогаючи литовским послом». И они даже предполагали, что комиссары Речи Посполитой «наговорили» его действовать в выгодном им направлении. А сам приезд цесарева посла на съезд с московскими послами нужен был только для того, чтобы «выведать всего у нас, холопей твоих». На встречный вопрос об условиях договора посредник на переговорах отговаривался незнанием того, что думают литовские послы. Единственное, о чем дополнительно узнали великие послы, — о решительном настрое польско-литовской стороны в отношении Смоленска. По словам Эразма Гайделиуса, он слышал у литовских послов, что «Смоленска им никак не поступыватца, и в Смоленской уезд людей своих
9 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 430 об.
10 Грамоты королю Сигизмунду III и панам-раде датированы 10 марта 1613 г.; они были запечатаны печатью казанского митрополита Ефрема и «земскою печатью». См.: Сборник РИО. Т. 142. С. 350—359.
11 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 598—600.


«Огонь и вода»
115
для кормов посылать». Об обсуждении судьбы Смоленска на переговорах Великого посольства, конечно, позаботились заранее, поэтому московским послам оставалось лишь озвучить цесареву послу заготовленный ответ «по государеву наказу»: «Смоленск искони вечная вотчина» царя Михаила Федоровича12.
Более разговорчивыми оказались сопровождавшие имперского посла люди, высланные на время переговоров из «ослона». Началось все с невинного вопроса посольского лекаря переводчику Александру Осееву: «есть ли деи у вас в остроге купецкие люди с товары». Получив обнадеживающий ответ, «что в остроге всего много, всякие товары есть», человек цесарева посла продолжил разговор. Он и объяснил истинные причины отказа Эразма Гайделиуса ехать к послам в острог. Оказалось, ему «не велели ехать литовские послы», а посредник на переговорах во всем зависел от них. Даже единственного «иноходца» ему подарил гетман Ян Кароль Ходкевич (можно при этом вспомнить переписку о присылке «иноходца» между Ходкевичем и Лисовским). Ценным было и признание: «а литовские де послы вашим послом зло мыслят, только де они ныне безлюдны». В отписке послов лекарь не назван даже по имени, но из Статейного списка выясняется, что это был «немчин Юрий Людвиг». Совсем скоро он согласился давать и другую информацию, пообещав «проведывати» и сказать «правду» о том, что ему было известно, хотя и с опаской: «только б де великие послы про него цысареву послу и литовским людем никому не пронесли». Но его первый вопрос о «коммерции» в московском остроге был понят правильно, поэтому несколько дней спустя за свои услуги он получил «два рубли» из царской казны13 и вплоть до конца переговоров еще не раз сообщал важные сведения. Другой немного говоривший по-русски «немчин» вступил в разговор с дворянином Игнатием Уваровым, он тоже был вполне определенен в своей оценке действий литовских послов: «Литва де вам зло мыслит, миритца де вам с ними тем, указывал деи, государь, на самопал»14.
Сбор сведений о намерениях комиссаров Речи Посполитой входил в число задач Великого посольства, и оно использовало разные возможности для получения необходимой тайной информации. 22 ноября 1615 г., накануне переговоров с цесаревым
12 Там же. Л. 600—600 об.
13 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 466—466 об.
14 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 601—601 об.


116
Глава 3
послом, «за рубеж к Мстиславлю» было отправлено несколько лазутчиков во главе Иваном Леховым15. Они должны были «проведать вестей, на чом чаять у литовских послов миру», и узнать, готовится ли польско-литовская сторона к размену пленных. От ездивших ранее лазутчиков узнали, что митрополит Филарет Никитич, возможно, находился в Могилеве, поэтому послы, «поговоря меж себя, приговорили», чтобы один из них — Семен Гаврилович Коробьин написал письмо находившемуся в плену в Литве своему брату Ивану Грамотка, адресованная «единокровному моему и миленькому моему братцу Инюшки16 Гавриловичю», убеждала его хранить верность царю Михаилу Федоровичу. Письмо примечательно само по себе, в нем сформулирован кодекс поведения служилого человека и содержится настоящий гимн царской службе: «да ещо к тебе братец пишу, Бога ради, вся злая претерпевай, не токмо до темницы, и до уз или до кровей, и до самые смерти пострадати дерзай. А с праведного и прямого пути совратен не буди. А за Бога, и за православную крестьянскую веру, и за великого государя нашего, кому и умерети, и таковый приобретенья и жизни получит»17. В конце письма сообщалось о «капитане пане Харлинском», который «живет у нас и здорово». Речь шла о Семене Харлинском, частный обмен на которого едва не состоялся ранее в 1613 г., но тогда было принято решение добиваться возвращения сразу всех задержанных участников посольства митрополита Филарета и кн. В. В. Голицына18. Эта деталь приоткрывает драматические обстоятельства в семьях послов с обеих сторон, Семена Гавриловича Коробьина и Кшиштофа Харлинского, чьи братья находились в плену, пока они вели переговоры о мире и размене пленных под Смоленском19.
15 Иван Андреевич Лехов получил в вотчину сельцо Ершово Городского стана Звенигородского уезда «за литовскую службу и за московское осадное сиденье» 1618 г.; в 1633/34 г. сельцо у него купил боярин М. М. Салтыков. См.: Осадный список 1618 г. / Сост. Ю. В. Анхимюк, А. П. Павлов. М.; Варшава. 2009. С. 154, 287; Павлов А. П. Думные и комнатные люди царя Михаила Романова: Просопографическое исследование: В 2 т. Т. 2. СПб., 2019. С. 273.
16 О судьбе других братьев говорится в начале письма; Василий находился в Путивле, а еще один брат Борис — «на Москве». Возможно, С. Г. Коробьин намеренно назвал брата уменьшительным именем или домашним прозвищем, чтобы находившийся в плену брат получил лишнее доказательство подлинности грамотки.
17 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 422—423.
18 Рабинович Я. Н. Братья Коробьины на службе России... С. 26—27.
19 Грамотка посла Семена Гавриловича Коробьина не дошла до адресата. Лазутчики Иван Лехов с товарищами возвратились под Смоленск к 1 декабря


«Огонь и вода»
117
Вопреки ожиданиям московских послов, новых съездов с польско-литовскими послами не было ни 23, ни 24 числа, поэтому 25 ноября они послали своих дворян Семена Родионова и Федора Скрябина к Смоленску, чтобы узнать, удалось ли послу Эразму Гайделиусу договориться с комиссарами Речи Посполитой об условиях нового съезда, как он обещал на «разъезде». На предложение прислать к ним «королевских дворян, с кем поговорити», польско-литовские послы выслали «пана Токарского» (ротмистра Яна Токарского, командовавшего гусарской сотней)20. Как оказалось, для обвинения московской стороны в разведывании подробностей об охране Смоленска «изымалы под городовою стеною, со вторника на середу, в ночи» (т. е. в ночь с 21 на 22 ноября) двух людей, присланных «розсматривать сторож на городе». Одного звали «Ивашко от Пятницы», а другого «Корнилко з Горок», «и их де литовские люди Корнилка ссекли, а Ивашко и ныне у них сидит в городе в тюрьме». По показаниям пойманного человека, они были отправлены боярином кн. И. А. Хованским. В ходе разбирательств Семен Родионов и Федор Скрябин говорили, что послы посылали «про тех людей сыскивать» к боярину кн. И. А. Хованскому. По словам главного воеводы русской рати под Смоленском, он никого «не посылывал, и сторож розсмаривать на городе никому не веливал»21. С точки зрения московской стороны, все дело было не более чем предлогом для затягивания переговоров.
Тогда же, 25 ноября, к острогу, где находились великие московские послы, приехали два представителя посла Эразма Гайделиуса с просьбой принять их. Названным по именам «немчинам» — «Сектору» и «Юрью» (тому самому, кто интересовался купеческими делами) позволили приехать непосредственно в острог. Они передали поклон от цесарева посла («велел поклонитца и о здоровьи спросить») и отдали написанный «немецким писмом» лист. Представители цесарева посла просили сразу выдать им ответ, «чтоб не испустить погодного времяни». Немецких
1615 г., «а про третьево товарища про Гришку Хохрякова послом сказали, что ево взяли литовские люди, а грамотка де Семенова, которую он послал было, у того Гришки была» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 600). См. также публикацию документа, подготовленного для сборника к 100-летию Ю. Г. Алексеева: Козляков В. Н. «А с праведного и прямого пути совратен не буди...»: (Грамотка 1615 г. посла С. Г. Коробьина к пленному брату И. Г. Коробьину в Литву) // (в печати).
20 Przepiórka A. G., Żojdź К. Dwa komputy wojska Wielkiego Księstwa Litewskiego z pierwszej połowy 1615 roku. S. 276.
21 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 438 об.-439.


118
Глава 3
дворян усадили подальше, чтобы они не слышали, как совещались московские послы. Федору Скрябину и подьячему Никифору Шипулину велели «тех немец подчивать вином и медом»22.
Перевод с листа цесарева посла 5 декабря (25 ноября по ст. ст.) 1615 г. переводчиком Александром Осеевым приведен в Статейном списке. Начиналось оно обращением к послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским: «От римского кесаря, неметцкого, угорского, ческого короля от посла Эразмуса Гайделеуса Аразен- стен великим руским московским послом от меня великое челобитье». Далее представитель императора Матвея говорил о том, что, как только вернулся в Смоленск, поговорил с комиссарами Речи Посполитой. Оставалось договориться об условиях съезда и размене пленных: «какими мерами съезд учинить, и для вязней, которые взяты за опасными грамотами». Так как срок 30 ноября (по н. ст.) вышел и польско-литовские послы «далее ждать не станут», Эразм Гайделиус обращался к московским послам, чтобы успеть «о всех тех мерах говорить». Он изъявлял желание «промышлять», чтобы такая новая встреча состоялась «ноября до 30 числа по старому календарю», и предлагал московским послам «те статьи выразумев, и людей прислати в город», чтобы новая встреча с польско-литовскими послами состоялась уже утром завтрашнего дня («чтоб нам завтра как поранеи мошно съехатися»). «Начаюсь, — писал посол Эразм Гайделиус, — что вам то будет любо, потому что, то все к мирному постановенью годно»23.
В своем ответе послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» соглашались продолжить переговоры о съезде, но при определенных условиях. Они протестовали против выезда комиссаров Речи Посполитой для встречи не по посольскому обычаю, а «урядясь во всей справе и с нарядом». Говорили и о грабеже Смоленского уезда, что тоже препятствовало обсуждению договора о мире. Когда вернулись провожавшие двух «немчинов» дворяне Семен Родионов, Федор Скрябин и переводчик Александр Осеев, появились новые основания для соблюдения осторожности. По инструкции, полученной от послов, посольские дворяне должны были «выведывать речи» у представителей цесарева посла и «сулить им подарки, смотря по их речам» (что, видимо, несложно было сделать после угощения в посольской избе). «Немцы» охотно поделились тем, что они услышали от польско-литовских по-
22 Там же. Л. 440—441.
23 Там же. Л. 441 об.—442 об.


«Огонь и вода»
119
слов и тех людей, которые к ним «советны». Информация эта не могла порадовать, потому что речь шла о стремлении разорвать переговоры и даже напасть на московских послов: «что говорят меж собою в розговоре, будет де им московские послы не поступятся Смоленска со всем Смоленским уездом, и гетман де и все польские и литовские люди, дождався Родивила и Кишки (т. е. гетмана польного и одного из комиссаров Кшиштофа Радзивилла и парнавского старосты Януша Кишки. —  В. К.), и хотят ударитца всеми людьми на выезде на послов и на всех государевых ратных людей, а после того хотят промышлять над острогом». Другие важные сведения касались гонца в Империю Ивана Фомина, задержанного, как оказалось, неспроста, потому что император Матвей Габсбург, как и его посол, ждали окончания переговоров под Смоленском24.
По договоренности, достигнутой накануне с представителями посла Эразма Гайделиуса, дворяне Игнатий Уваров, Федор Скрябин и Семен Родионов 26 ноября выехали «на съезжее место». Они просили выслать к ним дворян «говорити о добром деле». Однако, по словам стоявших у «литовских сторож» людей, от польско-литовских послов никого прислано «не будет». Вместо них приедут «немцы, и они б де их подождали». Действительно, к московским дворянам приехал «немец», «а сказал имя себе Ректор». Он сообщил, что вскоре, «сево дни же, помешкав немного, часы з два», к ним в острог собирается приехать «цесарского величества великой посол» Эразм Гайделиус. Помня, как ранее добивались и не смогли добиться приезда цесарева посла в острог, известие об этой встрече могло только порадовать московских послов. Они спешно приготовили съезжую избу и, «урядясь по посольскому обычаю, сидели в избе в золотом платье». Посольская свита, состоявшая из членов Государева двора, была «в чистом платье».
Посол Эразм Гайделиус приехал сначала на «съезжее место», куда был послан Иван Бастанов с «суздальцы» (т. е. суздальскими дворянами и детьми боярскими), чтобы пригласить посла ехать в острог. Этот сотенный голова городовых дворян ранее охранял посольский съезд, и приглашать посла ему было не по чину. Цесарев посол передал, что «он ждет здеся великих послов на съезд в опчем ослоне, а будет де послы пришлют ево звать, и в острог
24 Там же. Л. 444—444 об. Аналогичные сведения содержались и в отписке послов в Посольский приказ с отчетом о встрече представителей посла Эразма Гайделиуса 25 ноября 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 607 об.—608 об.


120
Глава 3
к ним поедет». Оплошность (скорее всего, намеренную) быстро исправили и выслали к послу уже хорошо знакомых ему Игнатия Уварова, Федора Скрябина и Семена Родионова.
До того, как Эразм Гайделиус приехал к московским послам в острог, возникла еще одна сложность, связанная с просьбой оставить «литовских людей», сопровождавших посла. Цесарев посол отвечал, что ему «безлюдну ездить нельзя», чтобы не нанести ущерб «чести цесаря». Однако согласился с резонами московской стороны и вернул сопровождавших его польско-литовских людей в Смоленск, взяв вместо них «своих немец трех человек» и охрану из двенадцати человек рейтар. Все они сопроводили ехавшего на санях Эразма Гайделиуса до посольской избы. Встреча цесарева посла сопровождалась особыми церемониями. Первыми его встретили младшие послы дьяки Иван Иванов с. Болотников и Алексей Витовтов, потом, «вышед из дверей», послы Семен Гаврилович Коробьин и Ефим Григорьевич Телепнев. В самой «ызбе у дверей» Эразма Гайделиуса встречали два главных посла — боярин кн. Алексей Юрьевич Сицкий и окольничий Артемий Васильевич Измайлов. И наконец, уже «середи избы» боярин кн. Иван Михайлович Воротынский. Послы «витались» с цесаревым послом, который «сидел с бояры в лавке», в то время как остальную свиту Эразма Гайделиуса, за исключением одного сопровождавшего его «немчина», усадили в другой избе, «а приказали у них быти детем боярским, да сотником стрелетцким, да насматривать у них велели подьячим»25.
Разговор с Эразмом Гайделиусом в посольской избе в остроге начался с традиционного объявления им своих лучших намерений способствовать съезду послов с обеих сторон «бес проволоки», где они могли бы «приступить к доброму делу» и «учинити меж государств мир и покой и тишину». Посольская вежливость была прелюдией к очередному спору об усиленной охране, сопровождавшей послов на переговорах. Московские послы повторили обвинение польско-литовским послам, которые, «урядясь во всей справе, и наряд с собой вывозят» на посольские съезды. Цесарев посол передал ответное требование комиссаров Речи Посполитой вывести наряд и людей из Духовского острожка, из-за чего они и ездили на переговоры в сопровождении артиллерии, предлагая оставить в острожке «осадных сто человек» и «посмотреть дать», как будет исполнено это условие.
25 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 445—448 об.


«Огонь и вода»
121
Согласиться с предложением об ослаблении своей охраны и допуска польско-литовских людей в Духовский острожек московские послы не могли и прямо отказали послу Эразму Гайделиусу: «несхожее то дело, и говорить ему великому послу о том непригож, што литовским людям давать государевы остроги смотреть, и людей и наряд смечать, как ему великому послу от такова своево слова самому не стыдно». Московская сторона видела в этом очередной предлог для отказа от переговоров: «то знадно, что литовские послы делают умышленьем, не хотя к доброму делу приступити, замышляют новые статьи, чему статися не мочно». Послы указывали, что во время договоров о съездах и на двух прежних посольских встречах о людях и наряде в Духовском острожке никто не вспоминал: «впервые про то великие послы слышат от него цесарского посла Эразмуса, и то им великим послом на него Эразмуса в великое диво, что говорит о всем и стоит за литовских послов»26.
Обсуждать речи на прежнем съезде с цесаревым послом 23 ноября не стали, так как Эразм Гайделиус сослался на свою болезнь и предложил «старые всякие дела отставить, и вычитать их не надобет». Вместо этого имперский представитель согласился поговорить с польско-литовскими послами о «неверке с обе стороны», чтобы съезжаться с охраной «человек по сту с обеих сторон» или как сами послы договорятся между собой, «больши или меньше». Московские послы готовы были принять это предложение, но к ста конным просили добавить еще «по сту по пятидесять человек». Дата нового посольского съезда была определена «завтра в понедельник», т. е. 27 ноября. Такой поворот событий устроил всех. Посол Эразм Гайделиус пошел даже дальше и предложил записать все условия в письменном виде, включая требования «не прибавливать» осадных людей в Духовский острожек и «ис пушек не стрелять», а «надолбы, что стояли близко съезжево место, снять и ямы закопать». Одно письмо посол Эразм Гайделиус сам «сидя написал своею рукою немецким писмом», а другое — продиктовал переводчику Александру Осееву и тут же «руку приложил» к русскому переводу27.
Для характеристики дальнейшего приема можно применить стандартный дипломатический оборот о проведении встречи в
26 Там же. Л. 449 об.—450.
27 Послы сохранили оба письма, не отдав немецкий оригинал: «поотговорили, а молыли ему, что он сам Эразмус то помнит, о чем говорили» (Там же. Л. 451—453).


122
Глава 3
духе дружбы и взаимного понимания. На языке XVII в. это выражалось словами: «А говорили царского величества великие послы с цесаревым послом о всем гладко, и пословно, дружелюбным и приятным обычаем». Состоялся и обед: «А великие послы цесарева посла подчивали вином горячим и иными красными вины и розными питьи, и ставили коврышки, и хлебцы черные, и пастилы». Людей, приехавших с послом Эразмом Гайделиусом, тоже «подчивали», только в другой избе. Цесарев посол сидел «долгое время, мало не до самого вечера», прощались с теми же церемониями, как и встречали. Проводили посла и его свиту из посольского острога до того самого Духовского острожка, вызвавшего столько споров во время встречи с представителем императора Матвея28.
Как же, должно быть, обидно было московским послам выслушать выговор в грамоте из Посольского приказа на отписку об этой встрече с цесаревым послом в остроге: «и мы тому подивились, какими обычаи вы так делаете, сами есте к нам писали, что цесарев посол доброхотает королю...» Как будто и не было раньше никакого разрешения на съезд с послом Эразмом Гайделиусом. В приказе подвергли сомнению слова великих послов, что их гость писал об условиях нового съезда с польско-литовскими послами, а не о том, что «высмотрел и приметил в остроге». На дальнейшие подобные встречи с посредником был наложен запрет: «и вы б вперед в острог цесарева посла не пускали, и о съезде его не задирали, и на него ни в чем не ссылались, и не покладывались, и в третьие его не призывали». Прямо запрещалось убавлять наряд и людей из Духовского монастыря (видимо, острожек находился рядом с ним), а от послов требовали, как и прежде, выезжать на съезды с особой осторожностью. К тому же гонец от московских послов не привез в Посольский приказ обещанного письма цесарева посла, неверно было указано и время отсылки грамоты из-под Смоленска — 28 ноября29.
Ожидания съезда с польско-литовскими послами 27 ноября опять оказались напрасными. С утра к Смоленску, основываясь на достигнутой накануне договоренности с послом Эразмом Гайделиусом, по уже устоявшемуся порядку были направлены Игнатий Уваров, Федор Скрябин и Семен Родионов. Но они возвратились ни с чем, из города к ним никто даже не выехал. Вместо
28 Там же. Л. 453—453 об.
29 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 622 об.—625.


«Огонь и вода»
123
обещанных представителей польско-литовских послов к московским дворянам приехал хорошо знакомый Юрий Людвиг, которого за глаза в посольских отписках стали писать с русским именем «немчин» Юшко. Он-то и рассказал, как польско-литовские послы восприняли результаты переговоров Эразма Гайделиуса с московскими послами. Требование сократить число людей в Духовском острожке до ста человек оставалось в силе, в случае неисполнения этого условия предлагалось перенести съезжее место «подале от острогов». Из слов «немчина» становилось очевидным, что польско-литовские комиссары дожидались прихода еще одного посла — гетмана Кшиштофа Радзивилла, но совсем с немирными целями. После возвращения цесарева посла со встречи в остроге у московских послов 26 ноября «гетман де Хоткеев говорил сердитуя з бранью, только бы де мне дождатца Родивила, а московские де послы будет не поступятца Смоленска с уездом, и яз де на них ударюся всеми людьми, и на остроги, и велю де их землю жечь, и сечь и пустошить по прежнему, да ночесь де гетман послал к Родивилу коморника своево, а людей с ним тритцать человек, а велел де Родивилу быти тотчас»30.
Выясняется и причина, по которой московские послы не отправили письмо, написанное имперским послом по-немецки. Они справедливо предположили, что посол может одуматься и попросить возвратить письмо с его подписью. Так и произошло, но московская сторона не хотела расставаться со своим «трофеем», в крайнем случае послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским собирались показать письмо на съезде, после чего «изодрать, потому что ему русково письма дать нельзя ж». Представители посла Юрий Людвиг и «Ектор» привезли другое письмо и просили вернуть подлинник с подписью цесарева посла. Им сказали, что «подьячий изодрал ненарочным делам», переписывая, а послы на него «пошумели». Поэтому переводчик заново продиктовал немецкий текст письма, составленного 26 ноября31. Новое же письмо цесарева посла, датированное 7 декабря (27 ноября по ст. ст.) 1615 г., повторяло неприемлемые для московской стороны условия об отпуске пленных, сокращении охраны в Духовском острожке, с дополнительными обвинениями, основанными на показаниях «вязней», «что вы их выслали мур высмотрить, где бы мошно город взять»32. Это были слова, явно продиктованные
30 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 454-455.
31 Там же. Л. 455 об.—457.
32 Там же. Л. 457 об.—458 об.


124
Глава 3
польско-литовскими послами, опять закрывавшие возможность продолжения переговоров.
28 ноября продолжились переговоры с присланным от цесарева посла дворянином Юрием Людвигом. Он получил письменный ответ московских послов на письмо Эразма Гайделиуса с повторением ультимативных требований польско-литовских послов. Послы боярин кн. И. М. Воротынский и другие говорили о своем несогласии с причинами, по которым литовские послы «роздумали» ехать на съезд. Они отводили обвинения, говоря, что «вязни» задержаны из-за посылки польско-литовских людей в Смоленский уезд, а дело о лазутчиках для разведывания «мур» (стен) — «затейное» (основанное на ложных основаниях). Отказывались они и уменьшать охрану в расположенном рядом острожке: «а тот Духовской острожок поставлен до нашего приезду, и наряд в нем и люди устроены до нас, а ныне всчинают про то литовские послы про то не делом»33.
Нараставшее напряжение при организации посольского съезда можно было почувствовать и в разговорах с Юрием Людвигом. «Немчин» обещал «проведывати» вестей и сказать «правду», но уже с опаской, «только б де великие послы про него цысареву послу и литовским людем никому не пронесли». Он повторил то, что говорил раньше о желании польско-литовских послов любой ценой удержать за собой Смоленск: «а Смоленска не поступыватца», «а только де московские послы Смоленска им не поступятца, и им де с ними битца, а Радивила де они ждут с часу на час». «Немчину Юрию» выдали «два рубли» из царской казны, чтобы показать, что ценят сообщенную им информацию и рассчитывают на него в будущем.
Вечером Юрий Людвиг снова приехал и просил о встрече в остроге с московскими послами, но ему отказали («за поздом быти неколи») и выслали для разговора Семена Родионова и переводчика Александра Осеева. Оказалось, что он привез еще один лист цесарева посла и одновременно сообщил новые известия о высылке из Смоленска людей для встречи гетмана Кшиштофа Радзивилла: «для того, что ему сказали, что пошли от вас из острогу против Радивила многие люди». В листе, привезенном Юрием Людвигом «в вечеру» 28 ноября, содержалось предложение о размене «полоном», для чего предлагалось «завтра рано на то прежнее место сойтись», а ответ о своем согласии дать «сево дни»34.
33 Там же. Л. 462—465 об.
34 Там же. Л. 466—468.


«Огонь и вода»
125
Ультимативное требование о съезде послов очень напоминало события в самом начале посольских съездов, когда после долгих предварительных переговоров польско-литовские послы самостоятельно выехали к «съезжему месту» 16 ноября. Тогда московские послы отказались начинать переговоры, обвинив комиссаров Речи Посполитой, что они идут на съезд «как бы не хотя». Московскую сторону ставили перед фактом необходимости размена пленных и требовали немедленного ответа на это предложение. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским отложили дальнейшее обсуждение до утра следующего дня, 29 ноября. Игнатий Уваров и переводчик Александр Осеев, высланные к Смоленску, сообщили ответ московских послов: для размена «полонянниками» «съезжатца нечево», великие послы готовы ехать на съезд только для обсуждения условий договора35.
Ответ послов был передан «немчину Юрию», встреченному по дороге. «Немчин» успел съездить обратно в Смоленск, получить новые инструкции посла Эразма Гайделиуса, и приехал в острог к московским послам. Посланника цесарева посла принимали в посольской избе, снова зашла речь об обмене «вязнями». Польско-литовская сторона передавала предложение выслать для обмена пленными «ротмистра» и провести размен «в ыном месте, от съезжево места в стороне, где пригож, а съезду де тем помешки не будет». Продолжились споры по поводу артиллерии, охранявшей литовских послов: «и цесарев посол сам у вас хочет сесть в закладе, а наряд де у них будет назади далеко». Царские послы говорили, что в том они «послу Эразмусу верят, и на съезд готовы, а розмене быть сево дни в один день нельзе, либо им великим послом съезжатца или вязнями розменятца». Поэтому передали цесареву послу свой окончательный ответ: «ино б розмену отложить до завтрея, а будет розмене сево дни быть, ино б съезд отложить»36.
Посланник имперского посла Юрий Людвиг согласился, что это «лзя учинить». Он предложил московским послам сразу ехать на съезд, так как видел в Смоленске, что «литовские де послы на съезд наряжаютца» и скоро «выедут». Одновременно «немчин» сообщал новые вести, имевшие важное значение для понимания действий польско-литовских послов. Оказалось, что в Смоленск прибыл гонец от короля Сигизмунда III, «а прислана де к ним от короля грамота с пенями, что они долго с московскими послы не
35 Там же. Л. 468 об.
36 Там же. Л. 469—471.


126
Глава 3
мирятца, и тово де по ся места королю неведомо, зачем не мирятца, и им де велено либо миритца или розорвать». Это означало, что комиссары Речи Посполитой должны были вернуться к переговорам. Однако условия договора и воинственный настрой гетмана Яна Кароля Ходкевича оставались прежними. Как говорил Юрий Людвиг, «и гетман де на себе волосы рвет, а говорит только де московские послы не помирятца на их воле, а Радивил де к ним в Смоленеск будет, и им де воевать будет по прежнему». Угроза от объединения войск двух гетманов нарастала, но сначала гетман Кшиштоф Радзивилл, который уже «начевал от Смоленска за пятнатцать верст», должен был принять участие в переговорах с московскими послами37.
Третий съезд послов 29 ноября 1615 г.
Третий съезд московских и польско-литовских послов состоялся 29 ноября 1615 г. О шествии комиссаров Речи Посполитой, вышедших из Смоленской крепости, узнали от детей боярских, стоявших на охранном посту («стороже»): «литовские послы из города вышли, и идут к съезжему месту в больших людех по прежнему». Договориться о сокращении посольской охраны и проведении переговоров без взаимных подозрений так и не удалось. Московские послы, в свою очередь, ничего не стали менять в приготовлениях: «велели головам с сотнями и голове стрелетцкому с стрельцами, урядясь, идти за острог, и ставитца по местом по прежнему, где стояли на первых съездех». После этого послы вышли, «урядясь по посольскому обычаю в золотном платье».
К литовским послам был послан Игнатий Уваров. Он должен был известить о выходе послов на съезд и предупредить, чтобы польско-литовские послы «велели людем своим стоять подале, по прежнему договору, где они на первом съезде стояли», и они «також велят» своим людям стоять «подале», «и наряду бы они блиско подвозить не велели». Дворянину, высланному перед московскими послами, надо было спросить, сколько людей будет на съезде, и «разсмотрить», выехал ли на съезд цесарев посол. Привезенные Игнатием Уваровым сведения оказались вполне благоприятными для начала переговоров. Хотя охрана комисса-
37 Там же. Л. 471 об.—472.


«Огонь и вода»
127
ров Речи Посполитой, по их словам, стояла «на том же месте, где наперед тово стояли», польско-литовская сторона согласилась не вывозить пушки к месту съезда, что больше всего не устраивало московских послов: «а наряд де их стоит далече, а за ними де у съезжево места людей будет по прежнему тритцать человек, а цесарев посол с ними ж стоит»38.
Великие послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» снова встретились с представителями Речи Посполитой и цесаревым послом. Съехавшись, послы «витались, а витався, великие послы стали по местом на лошадех». Стоит запомнить эту деталь — все участники переговоров продолжали сидеть верхом, что подчеркивало напряженность и недоверие в посольских делах. В отписке московских послов в Посольский приказ о съезде 29 ноября объясняли: «говорили на конех, потому что, государь, литовские послы выезжали по-прежнему с нарядом, и урядясь в справе, и мы, холопи твои, чаяли от них задору»39.
Если сравнить посольские съезды с шахматами, то на этот раз польско-литовская сторона «играла белыми» и у нее было право первого хода. Для третьего съезда было заготовлено новое «письмо» с речью посла Яна Гридича, который должен был прочесть ее после того, как послы «по местом стали». Напомним, что Ян Гридич уже произносил подобную речь на втором съезде, состоявшемся 19 ноября. Но тогда польско-литовские комиссары подготовились не слишком хорошо, используя (и даже заимствуя) документы прежних переговоров 1608 г. с царем Василием Шуйским. Совсем по-другому было десять дней спустя, так как в речи посла Яна Гридича приводились ответы на начавшееся обсуждение самых острых событий во взаимоотношениях Московского государства и Речи Посполитой. Ян Гридич, по словам отписки послов в Посольский приказ, «говорил речь многую по тетрати мало не до самого вечера»40.
Текст речи Яна Гридича сохранился и давно опубликован в «Актах Западной России». Дата документа в публикации стоит неопределенная — «конец ноября» 1615 г.41 Сопоставление опубликованного текста речи посла Яна Гридича с ее изложением в Статейном списке 1615—1616 гг. показывает, что она была про-
38 Там же. Л. 472 об.—473.
39 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 625 об.—626.
40 Там же. Л. 627 об.
41 АЗР. Т. 4. № 209. С. 471-491.


128
Глава 3
изнесена в начале третьего съезда послов 29 ноября 1615 г.42 Как говорилось в публикации текста речи Яна Гридича, обращенной к московским послам: «против вашее мовы и письма ответ вам чиним, и невинность его королевской милости господаря нашего и братьи нашее и нашу и всее Речи Посполитой оправдываем; а то в чом Московского господарства многие лихие и лукавые люди затрубили и непостоянье в своем крестном целованье за себе показали, и начатое большое и доброе дело затруднили и проволокли, показуем, и теж чим тое великое и доброе дело совершити, по наказу братьи нашее их милости панов рад и Речи Посполитой, и по вашей мове и письму вам братье нашой объявляем»43.
Вводная часть речи Яна Гридича со ссылками на «Ксенофона философа», «Клавдияна мудреца», рассуждения «сенатора и философа римского» Цицерона о характере царской власти, не допускающей тиранства, и на библейских царей Давида и Соломона была проигнорирована и упомянута в самом общем виде при передаче содержания речи польско-литовского посла в отписке в Посольский приказ44. Прежде всего московские послы обращали внимание на то, как в речи Яна Гридича последовательно разворачивалась позиция польско-литовской стороны по отношению к событиям, связанным с договором гетмана Жолкевского с московскими боярами о призвании королевича Владислава 17 (27) августа 1610 г. Согласно Статейному списку, «Ян Гридич на съезде речь говорил по писму о гетманском Жел[ков]ского с бояры утверженье и о крестном целованье и о королевиче, как было ему быть на Московском государстве, и о государях московских, которые были не от государского корени, и о царе Василье с братьею, что они приказывали к паном раде о королевиче, чтоб ему быть на Московском государстве, и о тушинском посольстве Михаила Салтыкова с товарыщы, как ездили под Смоленск х королю бить челом о королевиче, о клушинском побое, и о царя Васильеве постриганье, и о крестном целованье, что из московских бояр на государство никово не выбирати, и о боярской к гетману посылке
42 Полный список речи Яна Гридича, переданный московским послам на следующем съезде 1 декабря, тоже сохранился в составе Статейного списка. См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 562—600.
43 АЗР. Т. 4. № 209. С. 471.
44 «А в речи, государь их писано многими пространными речми о преступленье крестного целованья, и писано из их литовских и ис полских кроник, привожено многими притчами и философскими науками» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 627 об.).


«Огонь и вода»
129
объявляючи ему о королевиче на государство, чтоб бояр тушинскому и колужскому вору не подать, и о гетманском договоре, и о крестном целованье, как быть королевичю на государстве».
Следующий «блок» вопросов, имевший отношение к текущим переговорам, был связан с судьбой посольства митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына под Смоленск. В речи посла Яна Гридича содержались обвинения московской стороне в «измене» и вероломстве, он говорил: «о послех о Филарете митрополите и о боярине князе Василье Васильевиче Голицыны с товарыщы, как посланы х королю бита челом о королевиче, и о митрополите Филарете, будто советовал с патриархом Ермогеном, и в посольстве будучи, тайно промышлял, чтоб не быть королевичю, а быть на государстве сыну ево великому государю нашему, и о боярине князе Василье Васильевиче Голицыне, будто он сам хотел на государство, и как будто он идучи под Смоленеск с дороги сослался с Колужским вором, и как крест целовав королевичю почали изменять, и как гетман будто по боярскому договору в Москву вшол не со многими людми, а больших людей послал в Северские городы, велел Вора теснить, а немец, которые с ним были, что наняты были при царе Василье, отпустил им в свою землю, дав им король гроши из свои королевские казны, и как был на Москве Олександро Госевской в гетманское место не для уряду, для обереганья польских и литовских людей, а боярином он и урядником никаким не был, и о Васильеве измене Бутурлина, и о Прокофье Ляпунове и о Захарье Ляпунове ж, и о попе Харитоне, и о наряде, как свезли в город, и о патриархе Ермогене, будто от нево смута и кровь учала водитца, и о патриарховых грамотах, что розсылал по городом, и о Федоре Погожем, как в ызмене изыман, и как московские люди польским и литовским людем грозили убийством, и как Московское государство разорилось будто от московскых людей задором».
В последней части речи посла Яна Гридича содержался прямой ответ на обвинения, прозвучавшие в адрес Александра Госевского, особенно в разграблении царской казны. Упоминали в Статейном списке и вызывающее требование исполнить гетманский договор и «взять на государство» королевича Владислава: «об Олександрове Госевского сиденье в осаде в Москве, и о казне государской, и о королевиче, бутто ево король хотел дати на государство, и о Струсе с товарыщы, будто они взяты за крестным целованьем, и отпустити было со всеми их животы в Польшу, и о государском обиранье на Московское государство, и оправданье


130
Глава 3
крестного целованья, что они гетманского крестного целованья ничем не порушили, и о королевичеве похвале и о пожитке, что ему по гетманскому з бояры договору быть на государстве, и те б все дела покрыть правдою, взяли б на государство королевича, может Московское государство успокоитца и кровь хрестьянская литца престанет, а шкоты и наклады, што из казны государские на то выходило, повернетца в государскую казну назад»45.
Каждая сторона стремилась представить свою «правду». Текст речи посла Яна Гридича позволяет увидеть, как менялись плюсы и минусы и как по-разному воспринимались одни и те же события. В отдельных местах в речи Гридича содержались ссылки на уже состоявшиеся переговоры великих послов на первых съездах. Например, про посылку королем Сигизмундом III гетмана Станислава Жолкевского и Клушинском «побое» говорилось: «А как его королевская милость господарь наш против недруга своего князя Василия Ивановича, господаря вашего, и против его ратей Московских, Татарских и Немецких, на короля его милость з столицы посланых, послал из-под Смоленска гетмана своего корунного, пана Станислава Жолкевского, и Бог милостивый королю его милости над ним звытяжство под Клушиным (яко вже есьмо с вами о том ширей мовили и на письме дали)»46. Целью Яна Гридича было обоснование законного характера призвания королевича Владислава на русский трон, бояре «по доброй воле и своему хотенью» заключили этот договор. Согласно хорошо известной московской стороне соборной формуле, все произошло «по божьей воле», благословлению патриарха «и всего освященного собора», а также «по совету и по приговору всее земли».
Посол Ян Гридич, находившийся вместе с гетманом С. Жолкевским под Москвой в августе 1610 г., был прекрасно осведомлен об обстоятельствах и ходе переговоров о призвании королевича Владислава. Сохранилось несколько его писем канцлеру Льву Сапеге, разысканных Н. В. Эйльбарт, где детально раскрывается ход переговоров. Из них очевидно, что единодушия среди бояр и чинов Московского государства по поводу кандидатуры польского королевича на русский трон не существовало, а его выбор изначально сопровождался целым рядом условий, включая крещение
45 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 473 об.—474 об.
46 АЗР. Т. 4. № 209. С. 474. Посол Ян Гридич ссылался на привезенные им самим 22 ноября к московским послам речи польско-литовских послов на втором съезде.


«Огонь и вода»
131
королевича Владислава в православную веру, отвод королевских войск от Смоленска, сохранение существующих границ, помощь в борьбе с самозванцем. Бояре в Москве вынужденно вступили в переговоры, теснимые находящимся у столицы войском Лжедмитрия II, пришедшим из Калуги47.
При упоминании в речи Яна Гридича посольства митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына цитировался выданный им наказ с распоряжением «ехати в Литву и там дожидатися великого сойму» для завершения дела об избрании королевича Владислава. Тем самым снимались обвинения в задержании прежнего Великого московского посольства 1610 г. В то же время обращение к посольскому наказу, выданному митрополиту Филарету и боярину кн. В. В. Голицыну, показывает, что все было много сложнее, чем представлял посол Ян Гридич. Инструкция московским послам цитировалась избирательно, она в первую очередь требовала от послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына добиваться приезда королевича Владислава в Москву. После чего еще на пути в столицу призванный на престол польский королевич должен был перейти в православие. Король же Сигизмунд III, согласно записям гетмана Жолкевского и статьям посольского наказа 1610 г., должен был отойти от Смоленска со своим войском.
Посол Ян Гридич «умолчал» о неисполнении главных целей посольства под Смоленском для утверждения условий о призвании королевича Владислава. Возможная поездка московских послов на сейм в наказе упоминалась, но как крайняя мера. При отправлении Великого посольства в 1610 г. хорошо понимали, как могло быть воспринято промедление в делах с избранием королевича Владислава, если бы потребовался отъезд послов на сейм: «А в том королю прибыли никоторые не будет, что московским послом дожидатися сойму в Литве, да и в Московском государстве будет о том сумненье, только послом будет задержанье». Поэтому по наказу митрополит Филарет и боярин кн. В. В. Голицын должны были сначала просить перед отправкой на сейм, чтобы им позволили «о том отписати к патреярху и ко всему собору, и к бояром и ко всей земле, чтоб про их житье всему государству было ведамо»48.
47 Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 227—232, 333—348.
48 Сборник РИО. Т. 142. С. 170.


132
Глава 3
Серьезное обвинение в «порухе и проволоке доброго дела» было предъявлено и самим послам — митрополиту Филарету и боярину кн. В. В. Голицыну Посол Ян Гридич обвинил их в тайном отказе от поддержки кандидатуры королевича Владислава на русский трон. Митрополит Филарет, по словам Гридича, «отновивши прежний умысл свой и хотение господарства на себе», забыл, что стало с ним самим, его семьей и братьями «за господаря вашего Бориса». Польско-литовские послы атаковали не только митрополита Филарета, но и его сына Михаила, избранного в русские цари: «и што в ту пору на себе господарства доступати умышлял, — ссылался посол Ян Гридич на времена Бориса Годунова, — то ныне на сына своего Михаила о господарстве Московском замыслил». Ради этого митрополит Филарет «тайно советовал» с патриархом Гермогеном «и будучи в посольстве, тайно и лукаво тым промышлял, как бы королевичу его милости Владиславу не быти на Московском господарстве»49.
Все это означало уже личный выпад в отношении царя Михаила Федоровича, поэтому нетрудно предвидеть, как отреагировали московские послы. Они прекрасно поняли суть речи посла Яна Гридича и изложили ее в своей отписке в Посольский приказ: «О королевиче их, и говорили, государь, оправдая, государя своего короля и себя во всем, а приводя на то, чтоб королевича их взять на государство. И гетмана Желковского крестное целованье ставят прямо, и вычитая, будто король над Московским государством никакие хитрости не учинил, а Московскому государству будто учинилось разоренье от московских людей». Московские послы попытались вмешаться «с бранью и шумом», чтобы показать свое категорическое несогласие с происходившим. Они ссылались на обсуждение вопроса о королевиче Владиславе на двух первых съездах и не захотели даже слушать речь посла Яна Гридича («отказали, что того нам не слушивать»). Говоря «то дело минущее», московские послы, в свою очередь, обвиняли короля Сигизмунда III, «что он сам под сыном своим государство подискал» и вместо исполнения договора «хотел Московское государство прилучити к Польше и Литве» 50.
По сообщению Статейного списка, дело едва не дошло до разрыва. «А о королевиче вашем и слышати не хотим, — повторяли московские послы. — И выговоря те речи, хотели поехать прочь».
49 АЗР. Т. 4. № 209. С. 475.
50 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 627 об.—628 об.


«Огонь и вода»
133
Аналогичным образом повели себя и литовские послы, вступившиеся за честь короля Сигизмунда III и королевича Владислава. Они «говорили послом бояром, как де вы речи свои говорили, и мы их слушали, да слушайте де наших речей, а будет де вам наших речей не слушать, и то де меж нас и отповедь, мы де ваших речей злых и укорительных слушаем, а вы наших слушать не хотите, и впредь де и съезжатца нечево, и говорили сердитуя»51. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским долго не соглашались продолжать переговоры. Видимо, они заранее решили, что оскорбительный для царя Михаила Федоровича письменный текст речи посла Яна Гридича не возьмут, а свой ответ дадут на месте. Поэтому, когда посол Ян Гридич продолжил читать свою речь, они деланно подчинились требованию выслушать посольские речи, но всем своим видом выказывали готовность снова начать спор: «а послы тех речей не слушали, и бранились про королевича и про Александра, а подьячему велели выслушав, и стоя за собою, помечать статьи, о чом писано, а сами, бранясь, розъезжались и опять съезжалися»52.
Становится понятным, почему в Статейном списке 1615—1616 гг., рассказывающем о съезде 29 ноября, речь посла Яна Гридича передана только в самом общем виде — так, как ее услышал подьячий, стоявший за послами. Хотя посол Ян Гридич смог проговорить свою речь до конца, из всех поднятых им тем (за исключением права королевича Владислава на русский престол) обсуждались только время правления в Москве Александра Госевского и судьба разграбленной им московской казны. Об этом московские послы написали в Посольский приказ: «И как, государь, они ту свою речь всю прочли, и мы, холопи твои, про королевича им отказывали, а про иные про все статьи, и про Александрово правительство выговаривали им против твоего государева наказу, подлинно, про все статьи порознь. И гетману Хоткееву и всем послом сказывали Александровы все неправды при нем, и как он вашу царскую многую казну имал ис казны себе, и монастырские, и боярские и всяких людей многие сокровища. И его
51 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 476 об. Демарш польско-литовских послов сходным образом описывался и в отписке московских послов в Посольский приказ: «говорили о том с нами с шумом, мы, де ваших речей у всех вас слушали порознь, а вы деи только не станете наших речей слушати, и нам деи и нам деи и съезжатца нечего, как де выслушаете наших речей, и вы деи тогды будете говорить» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 629).
52 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 476 об.


134
Глава 3
Александра самово обличали. И Александро, государь, против иных статей перемалчивал»53.
Подробнее об обвинениях Госевскому сказано в Статейном списке; московские послы, похоже, выплеснули всю копившуюся неприязнь против его действий как в Москве, так и на переговорах под Смоленском. Послы бояре кн. И. М. Воротынский, кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов стремились ответить на каждое из «оправданий» Александра Госевского, прозвучавшее в речи посла Яна Гридича. «А что написано в тетрати их оправданье Александру Госевскому, — начинали свой ответ послы, — что он, будучи в Московском государстве многие росправы делал, и за воровство польских, и литовских и немецких людей многих казнил розными казньми»54. Имелись в виду приводившиеся в речи посла Яна Гридича примеры действий Госевского в Москве, оставленного «гетманским наместником» после отъезда под Смоленск гетмана Станислава Жолкевского 20 (30) октября 1610 г., «не для уряду на Москве, але над войском польским и литовским, для обережения вместе с бояры, штоб столицы вору не подати».
Александр Госевский тоже вмешался в ход переговоров и стал оправдывать обстоятельства своего правления в Москве: «не был есьми боярином и никаким урядником московским, и в дела земские московские не вдавался», а при управлении поступал в соответствии с «артикулами гетманскими», «строго и сурово карал» за «найменшую вину»55. Упоминая о ссоре «неякого» Тарновецкого «с попом Русским», когда тот ударил священника «рукою по виденью до крови», Госевский вспоминал о своем приказе «голову отсечь» обидчику попа. Мера показалась чрезмерной даже патриарху Гермогену и боярам во главе с кн. Ф. И. Мстиславским. Они, вместе с обиженным попом, убеждали пощадить «жолнера», поэтому Госевский вместо смертной казни приказал отсечь ему руку, «которою он попа ударил». Казнь была публичной и происходила «в Китае городе, против Фроловских ворот»; даже патриарх Гермоген позже «вымовлял» Госевскому, что «непригоже» было так поступать с жолнером, достаточно было «за такую малую вину» подержать в тюрьме («у вязенью»).
53 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 3 0. Л. 629—629 об.
54 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 476 об.—477.
55 В тексте посольского ответа Яна Гридича цитируется прямая речь Госевского, что может говорить о дополнении в первоначально подготовленный документ.


«Огонь и вода»
135
В другом случае были осуждены «на горло» гайдуки, вышедшие с подворья Бориса Годунова в Кремле (где была резиденция Госевского), бранившиеся и мешавшие патриарху, бывшему в то время в церкви. Также наказанию подверглись пахолики, разграбившие «яблоки и орехи продажные», от смертной казни их тоже спас патриарх Гермоген. Жестоко казнили несколько десятков «немцев» за ночную кражу в церкви. Должна была запомниться в Москве и казнь четвертованием, и сжигание живого тела поляка-арианина, выстрелившего «пьяным обычаем, в ночи, в образ Пречистые Богородицы Владимирския што у Никольских ворот». Госевский устроил не просто казнь, а демонстративную экзекуцию: «руки отсеченые под тым же образом велел гвоздями железными прибить, и письмо там же и по иных всех воротах приклеить казал, што дей за такое его воровство и за поругание нашей христианской вере такою лютою смертью его сказнено»56.
Московские послы не оставили без ответа слова Александра Госевского, но попытались представить дело так, что он намеренно, в своих интересах, уводил переговоры в сторону. «То, Панове, правдивая ли речь, и пригожее ли дело?» — начинали послы свой ответ. Они напоминали польско-литовским послам, что те присланы «на съезд с нами великими послы говорить и становить о великих государственных и земских делех, что належит к покою крестьянскому, а не о особных своих делех». И говорили про стремление Госевского к самооправданию: «А Московского государства разоритель Олександро Госевской вымыслил и написал в ваших посольских речех оправданье свое и похвалу, а то к посольскому делу и не пристоит. Хоти будет, будучи в Московском государстве, которых худых людей и воров, и за какое воровство, и казнил лицемерствуя, и оказуя себя людем, и вверивая тщеславием, вперед и он, против тех своих воров за всякую голову по сту человек честных и добрых всяких людей неповинно побил, и тем себя Олександру оправдати нечим». «А у нас Александрова действа малая часть написана целая книга, — предупреждали послы, — а иных было ево злых дел и списати нельзя, и мы вам те ево Александровы дела выписав, покажем»57.
Посольский съезд понемногу превращался в гарцевание на конях с высказыванием угроз и оскорблений, потому что польско- литовские послы «за Александра Госевского бранились и шуме-
56 См.: АЗР. Т. 4. № 209. С. 478—479.
57 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 477—477 об.


136
Глава 3
ли»; по их словам, он «у государя их человек честной и пан радной, и так его позорить не пригодитца, такое безчестье неколи будет себе на изгубу, и грозили войною и разореньем». Задели слова московских послов и самого Александра Госевского, он тоже «сердитовал и бранился, и образом переменялся, а против иных статей и перемалчивал, и молвить ничего не умел»58. Московские послы выбрали верную тактику, противопоставив интересы Госевского целям посольства о мире. Они умело задевали ноты самолюбия и тщеславия, обратившись напрямую к гетману Яну Каролю Ходкевичу: «пане гетман, ты человек великой и в раде пан разумной и честной, только б тогды государь ваш король прислал в Московское государство в уряд тебя, а не Олександра Госевского, и ты бы Московского государства не разорил, и не выжог, и так не делал, постыдился»59.
Одновременно московские послы опять подводили разговор к вопросу о царской казне, расхищенной Госевским и Федором Андроновым: «Олександро Гасевской Московского государства с ызменником с Федькою Андроновым, увидя в царской казне из давных лет неисчетные многие сокровища, и всякие дорогие узорочья, чего нигде не слыхал, не токмо что видал, и забыв Бога и душу свою издавна, то и разжегся на такое богатество, и велел ис тое царские казны возить к себе на подворье по ночем, будто пересматривая, посылал ко государю своему королю», другие же дорогие вещи из казны, «то все себе выбирал, и в Литву отсылал»60. Разговор о вине Александра Госевского в грабеже казны позволял послам отказаться от общего спора с ним «про помазанников божиих», т. е. про царя Михаила Федоровича.
В ответе московских послов со всей определенностью сформулировано отношение к божественному происхождению царской власти, не позволявшее смертным без уважения относиться к самому имени царя. «Да и ныне он которую честь государю своему королю приносит, — продолжали послы наступление на Госевского, — написал в тетрати многими бездельными приклады из баснословья, и восхищает суд божий на себя, розсужает про помазанников божиих, а то дело божие, а не человеческое. Цар-
58 Там же. Л. 477 об.
59 В наказе послам 31 августа 1615 г. также говорили о присылке королем Александра Госевского «не из рады своей которого доброго, знатного пана, обычного человека старосту велижского с своими королевскими листы» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 127—127 об.).
60 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 478.


«Огонь и вода»
137
ство — дар божий, ему ж хощет Бог, тому и поручит. А царь носит на себе Христово имя, и про такова христоименитово государя и не вам розсужати». Московские послы ссылались, что и им есть чем «укаряти» короля Сигизмунда III, «только нам и ваших речей слышати стыдно, не токмо что самим говорить»61.
Литовские послы снова «за то сердитовали, и за Олександра стояли, и говорили с шумом и з бранью». Но прямое обращение к гетману Яну Каролю Ходкевичу даром не прошло; как заметили московские послы, он о чем-то «задумывался и перемалчивал». Неизвестно, сколь долго могли продолжаться эти препирательства, но помог курьез со словами главного комиссара Речи Посполитой епископа Кшиштофа Казимирского, не слишком удачно вступившегося за Александра Госевского. Хваля его государственные качества и разум, епископ Кшиштоф Казимирский, вероятно из самых лучших побуждений, сказал, что «Александра по своей чести у короля будет дьяк или поп в духовном чину». Надо хорошо представлять насквозь иерархичное отношение к людям и их делам в Московском царстве, особенно у боярской элиты и Государева двора. Дьяки по своему происхождению обычно даже не принадлежали к служилым людям «по отечеству», не говоря уже о лицах духовного чина, во всем уступавшим боярам и дворянам. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским просто не могли удержаться от смеха, что немного разрядило обстановку переговоров, хотя и выставляло Александра Госевского в совсем невыгодном для него свете. Они говорили «смеяся» и с большой иронией: «то, пане бискуп, по делу говоришь, по своим делом и по своей природе достоин Александро такие чести»62.
Виновник состоявшегося спора, едва не приведшего к ссоре и разрыву послов, Александр Госевский пока не сказал своего последнего слова. Как и остальные польско-литовские послы, он «бранился с послы, и сердитуя говорил» о тех временах, когда был в Москве. Оказывается, на Госевского, по его словам, готовилось тогда покушение: «а вы де хотели меня, душею оманув, убить и мне де Бог пособил самому над вами». Соглашаясь, что «пересматривал» царскую казну у себя на подворье, Госевский оправдывал себя тем, что делал все по королевскому приказу, себе ничего не брал («не имывал»), только платил войску из казны «в заслуженое». Король Сигизмунд III «верил» Госевскому, а казна
61 Там же. Л. 478 об.
62 Там же. Л. 478 об.—479.


138
Глава 3
Московского государства принадлежала королевичу Владиславу: «а я де владел потому, что Москва, и вы все, и казна, все было королевичево». Отвечая на ругань в свой адрес и обвинения в «московском разоренье» 19 марта 1611 г., Госевский представлял дело так, что он опередил враждебные замыслы против него и всего польско-литовского гарнизона: «А вы де меня лаете и укоряете за то, что я вам омануть и побить себя и Литвы не дал, и мне де те ваши речи ни во што»63.
Недавнее торжество московских послов над Александром Госевским окончательно сошло на нет, когда он затронул, пожалуй, наиболее чувствительную на этих переговорах тему о присяге стольника Михаила Романова королевичу Владиславу в 1610 г. «А что де ныне называете государем себе Михаила Федоровича, и тот де государь ваш и сам крест целовал королевичю и учинился ему в холопстве», — вынуждены были записать в Статейном списке послы. Вопрос о прежней присяге царя Михаила Федоровича не обсуждался после царского избрания в 1613 г., большинству людей было даже неизвестно, присягал ли стольник Михаил Романов королевичу, когда вместе с матерью инокиней Марфой Ивановной находился в Москве. Ничего не говорилось о такой присяге и в посольском наказе, поэтому московским послам пришлось действовать быстро и по своему разумению. И здесь они допустили ошибку — начали отрицать факт присяги царя Михаила Федоровича: «королевичю вашему креста не целовал, потому что ещо был в те поры в молодых летех». Пришло время посмеяться литовским послам, знавшим настоящие обстоятельства присяги стольника Михаила Романова. Окончательный удар нанес сам Александр Госевский: «вы де того не ведаете, я де посылал государя вашего ко кресту приводить после»64.
Московские послы, чтобы все-таки развернуть переговоры в свою пользу, использовали давно заготовленный аргумент, обеспечивавший им очевидное преимущество, -— переписку польско-литовских послов из-под Смоленска с полковником Александром Лисовским. В отчете послов в Посольский приказ говорилось: «Да и про Лисовского, государь, грамотки, что они к нему писали, выговаривали». Польско-литовские послы не отпирались и избрали другую тактику. Они не отказывались от того, что «велели ему ехать к себе под Смоленск», а гетман Ян Кароль Ходкевич послал
63 Там же. Л. 479—479 об.
64 Там же. Л. 479 об.—480.


«Огонь и вода»
139
ему коня. «И грамоток своих не лживят», — победительно заключали послы65. Больше деталей о спорах по поводу Александра Лисовского сохранилось в Статейном списке. Московские послы рассказывали о поражении его войска под Ржевой Владимировой и казни «изменника» Федора Щербачева, у которого были захвачены посланные из-под Смоленска листы. «А те ваши грамотки, твой гетмана Хоткеевича, и твой Александровы, и ныне с нами, хоти их ужжо покажем», — говорили послы.
Гетман Ян Кароль Ходкевич отвечал, что «того де он не запираетца», «к Лисовскому он от себя грамотки и подарки посылал», в том числе и коня, упомянутого в посольской отписке. «В служивом деле так ведетца, меж себя ссылаютца и дарятца», — объяснял гетман, соглашаясь, что звал полковника Александра Лисовского «ехать к себе в Смоленск». Александр Госевский тоже уходил в сторону от разговора о совместных действиях послов с отрядами Лисовского, воевавшими под Белой и Ржевой Владимировой. Признавая такую переписку, он говорил, что «рыцерской человек с рыцерским человеком меж себя зсылаютца», и отказывался соглашаться, что польско-литовская сторона нарушила «опасные грамоты»: «Лисовской ходит не послан, собою, добываетца розбойным делом, потому что он человек рыцерской». Борьба с «неприятелем», за которую хвалили Лисовского послы, приходила в очевидное противоречие с упоминанием ими же «разбойничьего» характера действий своего «рыцаря»66.
В конце съезда послы успели обсудить малоприятные для польско-литовской стороны известия о вторжении «турских и крымских людей» в земли Речи Посполитой, а также о походе войска шведского короля Густава Адольфа в Инфлянты после неудачи под Псковом. «А вам за неправды Бог мщение воздаст, — говорили московские послы, — а и ныне по вашим делом воздает, беспрестани вашю землю турские и крымские люди воюют, и вперед воевати хотят. А свейской король, отшод ото Пскова, послал в Лифлянты воевать многих своих людей»67. Про нападение
65 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 629 об. Действия послов немного опередили присланный им в ответ на отписку о втором съезде указ в царской грамоте 30 ноября 1615 г., объясняющий логику их ответа против «похвалы» польско- литовских послов: «Будут вперед учнут литовские послы или их дворяня говорити с похвалою, и им велено против того самим так же говорить с похвалою, что Лисовского в государеве земле побили» (Там же. Л. 605).
66 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 480—481.
67 Там же. Л. 480 об.


140
Глава 3
крымцев на земли короля Сигизмунда III заговорили не просто так; в Москве, по словам исследователя русско-крымских отношений А. В. Виноградова, давно выстраивали планы «полноценного военно-политического союза против Речи Посполитой». Во времена подготовки Великого посольства под Смоленск настойчиво побуждали представителей крымского хана к организации такого похода68. Крымско-польские отношения в этот момент были значительно осложнены, и в сентябре 1615 г. состоялось большое татарское вторжение, затронувшее земли Речи Посполитой вплоть до Волыни69. Однако московская сторона явно переоценивала влияние внешних факторов на ход переговоров под Смоленском. Польско-литовские послы легко отвели упоминания войны со шведами, ссылаясь на продолжающееся соблюдение перемирия, заключенного самим гетманом Яном Каролем Ходкевичем до 20 января 1616 г.70 «А с турком де у них никакие ж войны нет», — также опровергали московских послов комиссары Речи Посполитой71.
Съезд послов 29 ноября 1615 г. завершался грандиозным скандалом, грозившим на будущее всем переговорам о мире, потому что нарушался один из важных принципов равновесия в дейст-
68 Виноградов А. В. Русско-крымские отношения (1598—1618). М., 2024. С. 267—285.
69 Kołodziejczyk D. The Crimean Khanate and Poland-Lithuania International Diplomacy on the European Periphery (15th—18th Century): A Study of Peace Treaties Followed by Annotated Documents. Leiden; Boston, 2011. P. 124—126; Skorupa D. Stosunki polsko-tatarskie: 1595—1623. Warszawa, 2004. S. 186—187.
70 Ян Кароль Ходкевич тоже пытался заключить союз с Швецией против России, но не преуспел в этом. См.: Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны / Пер. С. А. Аннинского, А. М. Александрова; под ред. В. Л. Янина, А. Л. Хорошкевич. М., 2000. С. 333—334.
71 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 481. Casus belli в отношениях с Османской империей только возникал после вмешательства князя Самуила Корецкого в дела престолонаследия в Молдавии, где у турецкого султана были свои интересы. Войско, набранное частным образом князем Самуилом Корецким, вопреки универсалам короля Сигизмунда III вторглось в молдавские земли 1 ноября 1615  г., но основные события польско-турецкого противостояния произойдут позже. Интересно, что воевавшие в России лисовчики будут использованы как наемники на стороне против «прооттоманского» трансильванского князя Габора Бетлена. См.: Dorobisz J. From Volhynia to the Bosphorus: The Moldavian Adventures of Duke Samuel Korecki // Między obowiązkami, przywilejami a prawem Rzeczypospolitej XVI—XVIII wieku: Społeczeństwo w obronie państwa polsko-litewskiego. Warszawa, 2018. S. 89—90; Kołodziejczyk D. Ottoman-Polish Diplomatic Relations (15th—18th Century): An Annotated Edition of ’Ahdnames and Other Documents. Leiden [etc.], 2000. P. 129.


«Огонь и вода»
141
виях послов. Разъезд послов, которые, бранясь и «сердитуя» друг на друга, провели чуть ли не целый день верхом на конях, состоялся совсем не мирно. Московские послы написали в своей отписке в Москву: «и как, государь, литовские послы учали с нами розъезжатца, и давали нам те свои писменые речи в тетрати, что говорил Ян Гридич. И мы, холопи твои, тех речей у них не взяли, потому что в тех их речах писаны многие непригожие слова про тебя великого государя, а королевича приводя к Московскому государству»72. Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» обязаны были принять эту тетрадь, но вместо этого стали говорить, что дадут устный ответ: «а говорили им, государь, что речи их все выслушали, и вразумели, и на те на все статьи ответ им дадим». Предложение категорически не устроило польско-литовских послов. Они, по словам посольской отписки, «о том все стояли накрепко, и говорили с шумом, чтоб нам речи у них писменые взяти». Для этого послы подъезжали по очереди к каждому из московских послов: «и ко всем государь нам привозя ту свою тетрать давали, и мы ее не взяли и им в том отказали»73.
Аналогичным образом это происшествие на разъезде описано и в Статейном списке. Только речи послов переданы более точно, как они были произнесены. Объясняя, почему они не взяли тетрадь, «что чол по ней Ян Гридич», послы говорили: «нам то ваше писмо не надобе, потому что писано в нем о королевиче и про помазанников божиих, про царей непригожие речи, и то к посольским делом ни к чему не пристоит». Все, на что они соглашались, — дать ответ «опричь тех непригожих статей» на другом съезде: «а ныне уж поздо, а статьи ваши все помним, да на том и розъехалися». Привели в Статейном списке и аргументы польско-литовских послов, когда они привозили «тетрадь свою» московским послам (вверху над строкой уточнено: «ко всем»), но так и не смогли никому ее вручить: «то несходство к доброму делу, что на посольстве писма на речи не имать, нечто де вам не за обычей, а того на посольстве не ведетца, всяких речей на посольстве слушают, и писмо на них емлют. А вы де тем делаете роздор, вы наших речей не взяли, а мы у вас не станем имать. А хто что на посольстве учнет говорити, и тех речей не изчесть, изпамятовать никому нельзя, и тут де как доброму делу статца».
Последнее, что случилось в этот день на посольском съезде, было связано с почти издевательским обращением к московским
72 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 629 об.—630.
73 Там же. Л. 630.


142
Глава 3
послам. Литовские послы говорили, что они «ведают», что послы хотят королевича себе за государя взять (!), поэтому предлагали «отъехать» и «подумать». Московские послы опять отвечали «с великим шумом и с бранью»: «у нас про то давно из мысли нашей вышло, и укреплено о том с проклятьем, хто о том и подумает, да будет проклят, да и вам всем давно отказали». «А про королевича их не только слушать, но и мыслити не хотим», — говорили московские послы, угрожая, что если разговор о королевиче Владиславе продолжится дальше, то и «съезжатца нечего». И еще раз повторили в Статейном списке, «да на том и розъехалися». Правда, при этом приговорили снова съехаться 1 декабря, в пятницу74.
Иначе о разговоре про королевича Владислава сказано в отписке послов в Посольский приказ. Согласно этому источнику, слова посла Яна Гридича, обращенные к московским послам, выглядели скорее как предупреждение о готовности королевича Владислава силою отстаивать свое право на русский престол: «хоти деи будет ныне королевича их и не возьмут, и учинять какое перемирье, а им де королевича не замиривать. И в том деи вперед на обе стороны кровь литись не перестанет». Упоминали московские послы и о молчании во все время съезда посредника, имперского посла Эразма Гайделиуса. А также о приходе в Смоленск, пока шли посольские дебаты («как мы с ними стояли и говорили»), гетмана Кшиштофа Радзивилла. С одной стороны, это давало надежду на продолжение переговоров, но с другой — от «выходцев» послам было известно, что «большого стоянья» ожидать не приходилось, так как комиссарам Речи Посполитой предстояло «идти на сойму в Литву вскоре»75. Поэтому московские послы спешили спросить Посольский приказ, «на чем по последней мере с ними делать», так как такого условия не было обозначено в посольском наказе. Послов поощряли: «и вы то учинили добро, что за наше царское имя стояли, и писменых речей у них не взяли». Но про «последнюю меру» ничего не могли ответить определенного и предложили лучше расспрашивать литовских послов, чтобы понять, на каких условиях они готовы договариваться о мире76.
Сразу после съезда 29 ноября предстояло выполнить заранее согласованное условие о «розмене» пленных. 30 ноября воеводе боярину кн. И. А. Хованскому было послано распоряжение о
74 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 481 об.—482 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 630.
75 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 630.
76 Там же. Л. 632 об.


«Огонь и вода»
143
составлении именной росписи пленников, взятых в полон за последний месяц, с 30 октября. Дата выбрана не случайно, именно с этого времени великие послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» находились под Смоленском. Следовательно, послы настояли на своем, отказавшись устраивать полный размен пленных, взятых «за опасными грамотами», т. е. со времени согласования отправки московского посольства. Сохранилась «Роспись польским и литовским людем, которые иманы в Смоленском уезде на чате, которые ходили с Вишлем» (польское czata — стража во главе с Щасным Вишелем). Это были восемь шляхтичей, охранявших отряды, посланные из Смоленска для поиска продовольствия, два «немчина» и три пахолика. По настоянию польско-литовских послов в список для «розмены» были добавлены еще три шляхтича и несколько пахоликов. Московским послам был прислан «Реест[р] вязнем московским», включавший смоленского сына боярского Терентия Андреева с. Кривушина и имена более двадцати казаков, холопов и крестьян77.
Такой размен пленников не был справедливым, что немедленно поняли находившиеся под Смоленском воеводы во главе с боярином кн. И. А. Хованским. К московским послам приехал один из них — воевода Мирон Андреевич Вельяминов, озаботившийся исключением из списков размена «немчина» Александра Лесли, чтобы его «на розмену не давати». По словам воевод, Лесли уже подал челобитную о службе на имя царя Михаила Федоровича и дал письменное обязательство в случае его обмена проведывать «вестей», тем более что его жена в тот момент находилась «здесь же в таборах»: «тот немчин бил челом на государево имя и писмом своею рукою дал, как ево государь пожалует, и он де хочет идти в Смоленеск, и проведав вестей, вышлет с тем лазутчика, а сам де хочет идти до Польши, и до короля, и проведав подлинных вестей, будет с тем ко государю сам». Из-за того, что воеводы сообщили об Александре Леси в Москву, «им де тово немчина без государеву указу дата на розмену никак нельзя». И даже если будет получен такой указ, то менять Александра Лесли следовало бы по-другому: «на одново дадут казаков сорок, потому что де тот немчин был у Литвы порутчик». Московские послы уже успели отослать роспись пленников в Смоленск, поэтому воевода Мирон Вельяминов предложил выйти из затруднения оригинальным способом — подменить ценного для царской
77 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 491—494 об.


144
Глава 3
службы поручика Александра Лесли: «хотя б де иново ково в ево место отдать, а тово де немчина никак им без государева указу отдати нельзя»78. Так и поступили, отправив «в немчиново место» какого-то пахолика, взятого в плен людьми одного из послов боярина кн. А. Ю. Сицкого.
В итоге размен состоялся, но не так, как планировалось изначально. Московские послы отпустили только тринадцать человек, рассчитывая, что состоится равный обмен: «меняти руских столько ж человек, сколько литовских полонеников». На такое изменение условий польско-литовские послы, продолжавшие настаивать, что надо отпустить всех пленников, взятых «за опасными грамотами», не согласились, что грозило новыми осложнениями в переговорах и затягиванием даты следующего съезда. Тогда московская сторона выслала «литовских полонеников» без всяких условий предварительной «розмены», наказав передать: «а ваши послы как хотят». Представитель польско-литовских послов говорил, что «великие послы сделали добро», в ответ также освободили тринадцать человек, судя по их списку, в основном пленных казаков. В число возвратившихся пленников попал и лазутчик Панкрат Семенов, сообщивший в своих речах, что после того, как был схвачен по дороге, служил в Смоленске «в кухарне» у гетмана Яна Кароля Ходкевича и слышал, что литовские люди хотели мириться «обманом» и напасть на московских послов. Большого значения такие «кухарские» разговоры, конечно, иметь не могли, но заставляли послов быть настороже79.
Четвертый съезд послов 1 декабря 1615 г.
Первого декабря 1615 г. состоялся четвертый съезд послов под Смоленском. На этот раз принятый церемониал выхода послов на съезд был соблюден. Сначала состоялась посылка дворян Игнатия Уварова, Семена Родионова и Федора Скрябина, спрашивавших у «литовских людей» под Смоленском, «сего дни у ве-
78 Там же. Л. 494 об.—495. Шотландский наемник Александр Лесли впоследствии действительно внес заметный вклад, состоя на русской службе, и хорошо известен своим участием в создании полков «нового строя»; он также стал первым генералом русской армии. См.: Опарина Т. А. Полковник Александр Лесли и православие // Иноземцы в России в XV—XVII веках: Сборник материалов конференций 2002—2004 гг. М., 2006. С. 141—166.
79 См.: ОР РНБ. Ф. 5 50. F.IV 101. Л. 497—499.


«Огонь и вода»
145
ликих послов съезду быть ли». Получив подтверждение, «что де их великие послы на съезд ехать готовы», московские послы выслали вперед обычную охрану из дворянских сотен и стрельцов с наказом «стояти на местех, где наперед того стояли». «В прибавку посольским людем» на месте съезда были даны «конные и пешие многие люди» из полка боярина кн. И. А. Хованского. «А сами царского величества великие послы, — как сказано в Статейном списке, — уредясь по посольскому обычаю в шубах собольих, в бархотных и в горлотных шапках, и на ар[га]макех и на жеребцех, со всем нарядом, поехали к съезжему месту». Перед московскими послами ехали, как обычно, тридцать человек городовых дворян, и еще около сотни дворян и детей боярских следовали позади послов. Посольская свита литовских послов, приехавших заранее к месту съезда, состояла из «многих людей не по договору, сверх опасных грамот», что отражало остававшееся между сторонами взаимное недоверие80.
До начала съезда московским послам пришлось снова спорить о количестве людей, выехавших на съезд из Смоленска. Свита комиссаров Речи Посполитой насчитывала «больши дву тысеч человек», и эти люди «стали не по прежнему блиско съезжево места». Снова состоялась посылка Игнатия Уварова, высказавшего претензии московских послов, требовавших, чтобы литовские послы приказали своим людям «стать подале, по прежнему договору». В итоге они действительно приказали им «удвинутца» и обещали, что «с их стороны задору никакова не будет». Только после этого «царского величества великие послы поехали на приговорное место, и с литовскими послы съехався, виталися, а витався стали по местом». Состав литовских послов несколько изменился, на переговорах появились отсутствовавшие раньше смоленский воевода Миколай Глебович и вернувшийся в Смоленск накануне из Могилева с продовольствием для гарнизона гетман польный Кшиштоф Радзивилл. Самой заметной переменой стало отсутствие великого гетмана Яна Кароля Ходкевича. Впрочем, как заметили московские послы, гетман не совсем удалился от переговоров, он стоял «у наряда», а его голос даже был слышен послам. Они предположили, что гетман Ходкевич отсутствовал из-за того, что на третьем съезде 29 ноября много обвиняли Александра Госевского в грабеже московской казны, а гетман слушал эти речи «пословно»81.
80 Там же. Л. 500—500 об.
81 Там же. Л. 501—501 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 641.


146
Глава 3
Съезд 1 декабря начался с ответа московских послов на прежние речи польско-литовских послов. Необычным было то, что послы ранее только «слушели» эти речи, так как на предыдущем съезде отказались взять письмо посла Яна Гридича. Московские послы напоминали, что в прошлый раз «за поздом» не успели ответить на все статьи, «а говорили вам тогды короткими речьми». Поэтому к новому съезду приготовили более полный и развернутый ответ, который литовские послы согласились выслушать. Подробное изложение спорных статей и ответов боярина кн. И. М. Воротынского и других членов Великого посольства сохранились в Статейном списке. Их текст показывает, что именно на этом съезде состоялся главный дипломатический поединок по поводу действий польского короля Сигизмунда III, вмешавшегося в русскую Смуту.
Московские послы излагали вкратце суть спорной статьи, а потом приводили свои аргументы: «И на то ответ». Начало спора было связано с отсылкой к династическому кризису и обвинениями в принятии на царский трон тех, кто происходил из боярских родов, а не от «государского корени»: «Говорили вы в писме своем, оправдаючи государя своего короля и панов рад в их неправдах, как судом божиим наших прироженных государей не стало, а учали быти на Московском государстве из московских бояр, будто не по своей мере и достоянью, и в ту пору настали многие воры, худые люди, и учали называтца государскими детми. И в том многая смута и невинная кровь пролилась, а не от государского корени государства успокоити не могут»82. Понятно, что в очередной раз имелись в виду права «прирожденного» государя, королевича Владислава, на московский трон. Посмотрим, как отводили московские послы этот аргумент польско-литовской стороны об избрании на московский престол Годуновых, князей Шуйских и Романовых.
Помимо изложения известных событий, наступивших после смерти царя Федора Ивановича, послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским достаточно откровенно рассказывали о малоизвестных деталях придворной борьбы, «объявляя подлинно» свой ответ против «неправдивых» речей польско-литовских послов. В соответствии с «Утвержденной грамотой» об избрании на престол Бориса Годунова в 1598 г. в посольском ответе говорилось, что царь Федор Иванович «оставль» на своем престоле
82 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 502.


«Огонь и вода»
147
сестру царицу Ирину Федоровну, а также назначил душеприказчиков. Наряду с именами патриарха Иова и Бориса Годунова в Статейном списке в числе тех, кому царь Федор Иванович «душу приказал», был упомянут и царский брат Федор Никитич Романов83.
Утвержденная грамота 1598 г.
«А после себя великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии самодержец на всех своих великих государьствах скифетродержания Росийскаго царьствия оставль свою благоверную великую государыню нашу царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всеа Русии, а душу свою праведную приказал отцу своему и богомолцу святейшему Иеву патриарху московскому и всеа Русии, и шурину своему царъскому, а великие государыни нашей брату, государю Борису Федоровичю».
ААЭ. СПб., 1836. Т. 2. № 7. С. 19
Статейный список 1615—1616 гг.
«А после себя великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии самодержец на всех своих великих государьствах Росийского царствия оставль свою благоверную великую государыню нашю царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всеа Русии, а душу свою праведную приказал отцу своему и богомольцу святейшему Иеву патриарху московскому и всеа Русии, брату своему царъскому Федору Никитичю Романову Юрьеву, да шурину своему, а великой княгини Ирины Федоровны всеа Русии брату Борису Федоровичю Годунову».
ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 502 об.
Трудно сказать, каковы были настоящие мотивы упоминания имени отца царя Михаила Федоровича в контексте событий, связанных с вступлением на престол царя Бориса Годунова. Возможно, это было сделано для того, чтобы усилить аргумент о родстве нового царя из рода Романовых с царем Федором Ивановичем. Рассказ о попытке умирающего царя Федора Ивановича передать скипетр боярину Федору Никитичу Романову встречается в «Московской хронике» Конрада Буссова84. Но его можно счесть всего лишь отражением ходивших разговоров. Если принять ука-
83 Послы цитировали выданный им наказ 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Л. 162 об.—163; Зимин А. А. В канун грозных потрясений: Предпосылки Первой крестьянской войны в России. М., 1986. С. 212—219. Вопрос о передаче царице Ирине Федоровне царского трона вызывает дискуссию у историков. См.: Козляков В. Н. Борис Годунов: Трагедия о добром царе. М., 2011. С. 169—173.
S4 Буссов К. Московская хроника: 1584—1613 // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 13.


148
Глава 3
зание Статейного списка на выборы в душеприказчики наряду с патриархом Иовом двух бояр — Романова и Годунова, тогда появляется еще один аргумент для объяснения «политического» преследования бояр Романовых в 1600 г.
Тень давней вражды между Годуновыми и Романовыми довлела над современниками, однако общий тон речей московских послов по отношению к царю Борису Годунову не допускал неуважения к бывшему царю, не говоря уже о каких-либо подозрениях в убийстве царевича Дмитрия в Угличе в 1591 г. Напротив, боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы напоминали, что комиссары Речи Посполитой сами знали силу правителя Бориса Годунова: «а Борис Федорович и при великом государе нашем царе и великом князе Федоре Ивановиче всеа Русии великие государства росийские правил, и вы и сами ведаете, каково было Борисово правительство, во всем было стройно, и потому после царя Федора Бориса на государства и обрали всяких чинов люди, а не сам Борис сильно был»85.
«Первая смута», как говорили московские послы, наступила только после вмешательства короля Сигизмунда III, поддержавшего «вора ростригу Гришку Отрепьева», «назвав его государским сыном». По прошествии времени споров о личности самозванца и его царском происхождении не возникало. Послы ссылались на свои прежние речи и сразу переходили к истории царя — Василия Шуйского. Заслуживает внимания подтверждение более позднего рассказа «Нового летописца» о несостоявшейся казни боярина кн. Василия Ивановича Шуйского в начале правления «Ростриги»86. Как сказано в наказе послам и повторено в Статейном списке, Василий Шуйский «у врат смертных был у казни, мало его вор не казнил, от плахи отведен»87. Поэтому «за ево многое страданье и терпенье обрали ево на государство всем Московским государством, а не сам он сильно учинился». Хотя именно спешка с выбором в цари Василия Шуйского без учета мнения «Земли» и стала главной причиной внутриполитических столкновений, связанных с военными действиями против войска Ивана Болотникова в 1606—1607 гг. В любом случае московские послы не хотели долго задерживаться на обсуждении царствований Бориса Годунова и Василия Шуйского и слушать рассужде-
85 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 503 об.
86 ПСРЛ. Т. 14. СПб., 1910. С. 67. См. также: Козляков В. Н. Василий Шуйский. М., 2007. С. 83—85.
87 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 165.


«Огонь и вода»
149
ния польско-литовских послов: «а хоти будет царь Борис и царь Василей делали что жестоко, и в том их судит Бог, а не ваше то про помазанников божиих про царей розсужать»88.
Прежние времена противопоставлялись действиям короля Сигизмунда III. Московские послы говорили, что они поверили «государю вашему, его листу за рукою и за печатью, и гетманским речам, и крестному целованью», поэтому «обрали были есмя государя вашего сына, чая тем Московское государство успокоити», и переходили в наступление, упоминая не только о призвании королевича Владислава, но и о последствиях этого шага для царства. «Правду есте, Панове, молыли што мы признались, сами говорим, Бог зрит, признались, — начинали с иронией разговор о событиях междуцарствия московские послы. — И только б ещо подданными именовались государя вашего сына Владиславовыми, уж бы и по ся места в Росийском государстве нигде имя хрестьянские веры не именовалось». Время, наступившее после призвания королевича Владислава, разрушило привычный характер власти в Московском царстве: «Царь Борис и царь Василей сказываете царствовали будто неправдиво, не государского корени, только есмя от них таких зол не видали, што от государя вашего с сыном, справы и вольности было по прежнему, и в приказех были по природе, отечески дети по достоинству, а не Федька Ондронов с товарыщы, и не ты, Александр, так бы тебе в государя своего государстве правдою справовать, как ты на Москве делал»89.
Об избрании на царство Михаила Федоровича, племянника царя Федора Ивановича, московские послы говорили как об освобождении от злого мучительства и вмешательстве Божьего промысла: «А как Бог, видев нас от вас в мученье и в разоренье, и услышав наши слезы, от злаго вашего таранства нас от вас свободил, царствующий град Москву очистил, а вашим людям месть воздаете. А мы, прося у Бога милости, всеми великими росийскими государствы обрали на все великие Росийские государствы по племяни блаженные, славные памяти великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии самодержца племянника ево великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии». После этого послы приводили общие рассуждения о царской власти: «Царство — дар божий, кого помилует, того им и одарит, сильных и гордых с престола
88 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 504.
89 Там же. Л. 504—504 об.


150
Глава 3
низвержет, а смиренных в них место возводит и престол славы наследует»90.
Согласно посольскому наказу, заранее были собраны и исторические аргументы, начиная со времен библейских царей Саула и Давида и «греческих великих крестьянских царей». Тогда «также многие не от царского корени царствовали», например Василий Македонянин — византийский император второй половины IX в. Московские послы приводили ссылку на легендарных польских князей Крока, его дочь Ванду91, Лешко I (с датой 730 г. от P. X.), Лешко II, Попела II, Пяста («был на Польше мужик простой посадцкой ис Крушвы именем Пест»), его сына «Семовия» (Земовита) и продолжение этой династии до Казимира III (ошибочно названного «вторым») и «Лодвика» (Людовика I), правивших в XIV в. Детали рассказа о самоубийстве Ванды, бросившейся с моста в Вислу («Аслу»), «а тело ее нашли на усть реки Долубни», упоминание легенды о съедении мышами Попела II, «как о том подлинно в вашем кронике писано», позволяют установить, что источником этих сведений была хорошо известная в Московском государстве «Хроника» Мартина Бельского XVI в.92 Более убедительным примером, чем легенды польских хроник, должно было оказаться упоминание об избрании на польский престол семиградского князя Стефана Батория («Степана короля Оботура»); «и вам, панове, таких слов, которые к делу не пристоят, говорити нечево, — заключали московские послы спор о происхождении своих государей, — и великого государя помазанника божия тем укоряти нечево»93.
Следующий ответ должен был опровергнуть рассуждения польско-литовских послов «о родстве и кровности» короля Сигизмунда III «с прежними великими государи цари московскими». Послы снова возвращались к временам Казимира III, но ссыла-
90 Там же. Л. 504.
91 В тексте приведено искаженное написание ее имени — Далда, в то время как в наказе послам написано верно — Ванда. Ср.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 168.
92 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 505 об.—506. В «Хронике» Мартина Бельского приводится дата 740-й, а не 730-й год. См.: Bielski J. Kronika polska Marcina Bielskiego nowo przez Joachima Bielskiego, syna jego, wydana. Kraków, 1597; Kronika polska Marcina Bielskiego. T. 1. Sanok, 1856. S. 52—64; Karczewska E. Kronika Marcina Bielskiego w ruskiej historiografii XVI—XVII w. (na podstawę zbiorów bibliotek Moskwy i Sankt-Petersburga): Perspektywa intertekstualna // Slava Orientalis. 2016. T. LXV № 2. S. 227—238.
93 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 506—506 об.


«Огонь и вода»
151
лись на недостаток генеалогических сведений: «нам того ведать не случилось, которого великого князя киевского дочь Казимера короля родила» и «то уж ис кровности вышло». Послы не отказывались обсуждать династические связи, но предлагали свой пример о браке великого князя Василия Дмитриевича (1389—1425) с великой княгиней Софьей Витовтовной в 1391 г.: «после Казимера короля великого князя вашего Витофтова дочь Софья была за великим государем нашим царем и великим князем Васильем Дмитриевичем всеа Русии и родила великого государя нашего Василья Васильевича всеа Русии, прадеда блаженные и славные памяти, хвалами достойнаго и в победе славнаго, великого государя нашего царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии самодержца». Тем самым при необходимости можно было бы повернуть этот аргумент против польско-литовской стороны, говоря о родстве предков московских царей с великими князьями литовскими и обосновывая претензии на земли, которыми они владели.
Послы подметили еще одну слабость династического аргумента комиссаров Речи Посполитой, так как на него не ссылались во время заключения договора гетмана Станислава Жолкевского о призвании королевича Владислава и в грамотах панов-рад, присланных с Д. Аладьиным и Ф. Г. Желябужским. По словам московских послов, тогда говорилось только об «успокоенье» Московского государства, а «в кровности» «никто не причитался»94. Разночтения, замеченные московскими дипломатами, касались «розни» в изложении мотивов действий Сигизмунда III в переписке Боярской думы и панов-рад. В грамоте 9 июня 1613 г., отправленной в Москву с гонцом Денисом Аладьиным, говорилось, что король Сигизмунд III «пришол в Московское государство», «вспомнив челобитье» царя Василия Шуйского «з братьею и с товарыщы ево»95, в то время как в грамоте панов-рад 25 марта
94 Эти аргументы были заранее включены в наказ послам 31 августа 1610 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 110 об.—111 об.
95 «То нам добре ведомо, что еще при князе Дмитрее Ивановиче, которого вы зовете Гришкою Отрепьевым, княз Василей Иванович Шуйской з братьею и со многими бояры думными в ту пору, коли рострига Гришка Отрепьев, как вы его зовете, на государстве Московском сидел, через некоторые Полские и Литовские и Московские люди всказывали и били челом королю его милости, государю нашему, чтоб его королевская милость пожаловал, от растриги Гришки Отрепьева их самих и государство Московское очистил, а на государство Московское дал сына своего Владислава Жигимонтовича» (Сборник РИО. Т. 142. С. 390—391).


152
Глава 3
1615 г., привезенной посланником Федором Желябужским, упоминался мотив мести «за неправды царя Василья»96.
Продолжая разговор о родстве московской и польской династий, послы отказывались признавать «кровность» Сигизмунда III с царем Иваном IV Васильевичем и его детьми царем Федором Ивановичем и «с царевичем Дмитреем Ивановичем Углецким». Они снова иронизировали над вымышленными основаниями такого родства, предполагая, что имелся в виду брак самозванца Григория Отрепьева с Мариной Мнишек: «нечто будет то в кровность ставите, што государь ваш и вы, назвав вора рост- ригу Гришку Отрепьева царевичевым князя Дмитреевым имянем Ивановича, наслали на Московское государство и дали за тово вора Ростригу воеводы дочь Сендомирского, и та кровность никако к великим государем не пристоит»97.
Послы продолжали обвинять короля Сигизмунда III и задавались риторическими вопросами: «и то, Панове, братья наша, сами можете разсудить, правда ли то государя вашего и ваше на Московское государство умышленье, сами не ведаете, чем себя оправдать, для чево государь ваш на Московское государство встал, и с царем Васильем мирное постановенье нарушил и крестное целованье преступил». Такие прямые обвинения королю Сигизмунду III, казавшиеся убедительными московской стороне, были очень опасны, так как провоцировали литовских послов на ответ. И они его готовили, только сначала решили выслушать все, что им скажут: «И литовские послы против того не говорили ничего, а велели говорити иные речи». Александр Госевский объявлял, что комиссары Речи Посполитой используют для ответа следующий съезд: «а Олександро Госевской говорил, мы де на вас не упорны, слушаем ваших всех речей, а выслушав на все ваши речи против напишем, и вывезем на иной съезд против всех ваших статей правдивой ответ»98.
Дальше московские послы перешли к ответу на более конкретные обвинения московской стороне, содержавшиеся в речи посла Яна Гридича на третьем съезде 29 ноября 1615 г. Послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским помогал посольский
96 «И его королевская милость, государь наш милостивый, видечи таковую неправду князя Василья Шуйского против себя, што он сам свое хрестное целованье преступил, пошел [на] него» (Там же. С. 553).
97 Ср. аналогичные слова в наказе послам 31 августа 1615 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 112 об.—113.
98 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 507—508 об.


«Огонь и вода»
153
наказ, где были предусмотрены возможные ответы на разные аргументы польско-литовской стороны. Один из таких ответов касался упоминавшегося Яном Гридичем обращения бояр во главе с Василием Шуйским к королю Сигизмунду III во времена Лжедмитрия I. Речь шла о тайной просьбе московских бояр к польскому королю поддержать кандидатуру его сына королевича Владислава на Московское царство. Обстоятельства этого обращения раскрываются в записках гетмана Станислава Жолкевского. Он упоминал тайную миссию посольства Ивана Романовича Безобразова, принятого королем Сигизмундом III в Кракове в январе 1606 г. По словам гетмана Жолкевского, Безобразову устроили отдельную встречу с Александром Госевским, на которой московский посланник «открыл поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных, приносивших жалобу королю, что он дал им человека низкого и легкомысленного, жалуясь далее на жестокость, распутство и на роскошь его, и что он вовсе не достоин занимать Московского престола; что они думают, каким бы образом свергнуть его, желая уж лучше вести дело так, чтобы в этом государстве царствовал королевич Владислав»99. Анализируя это известие, Б. Н. Флоря вспоминал «опасения перед лицом массового народного движения, которое привело к власти Лжедмитрия I» и заставило «правящую элиту» искать внешней поддержки. Впрочем, отсылка к социальному аспекту событий здесь не слишком уместна, поэтому историк признавал неясный характер мотивов обсуждения «возведения польского принца на русский трон»100.
В речи посла Яна Гридича не раскрывались подробности первого обращения московских бояр к королю Сигизмунду III о королевиче Владиславе. Но московская сторона хорошо знала, о чем шла речь, и смогла подготовиться. С. М. Соловьев давно обращал внимание на этот сюжет и процитировал посольский наказ 1615 г. в «Истории России». В нем говорилось, что, если паны- рада станут вспоминать о боярском поручении, переданном через Михаила Толочанова и Ивана Безобразова, тогда надо обвинить гонцов. Так как они были «верниками» — наиболее преданными
99 Записки гетмана Жолкевского о Московской войне, изданные П. А. Мухановым. 2-е изд. СПб., 1871. С. 10. О приезде гонца Ивана Безобразова сообщал автор «Дневника Марины Мнишек». Гонец пробыл в Кракове с 14 по 22 января; исполнив свою миссию, выехал обратно вместе с сандомирским воеводой Юрием Мнишеком. См.: Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. С. 34.
100 Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 62—63.


154
Глава 3
сторонниками самозванца, через них нельзя было ничего передавать: «и с такими как было приказывать»101.
Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» в соответствии с наказом с негодованием отводили всякие подозрения и отказывались признавать, что бояре о чем-то просили короля через приближенных «Ростриги», напоминая о некоторых фактах биографии Толочанова и Безобразова: «как ещо Рострига пришол в Мынастыревской, и Михайло Толочанов тогды у него учинился верником, и всяко зло с ним умышлял и делал, и Олександру то ведомо, что за Михайлову измену царь Борис жену ево и детей розослал по городом, по тюрьмам»102. В этом известии подтверждается известный факт перехода Михаила Федоровича Толочанова (выборного брянского дворянина и стрелецкого головы) к Лжедмитрию I во время сдачи Моравска (Монастыревского острога) 21 октября 1604 г.103
Степень близости Михаила Толочанова к самозванцу достаточно объясняет его посылку с деньгами воеводе Юрию Мнишеку и драгоценностями для Марины Мнишек, привезенными в Краков за несколько дней до приезда гонца Ивана Безобразова104. Практически одновременное пребывание Михаила Толочанова и Ивана Безобразова в Кракове в начале января 1606 г. и стало основанием для упоминания их имен в контексте истории с началом разговоров о призвании королевича Владислава. Правда, московские послы полностью отрицали факт такого обращения, приводя дополнительные аргументы о подозрительности и расправах самозванца: «Рострига, вор, ведая свое воровство, многих побил и розослал мненьем, которые ево знали, кто про него и не говорил, а царю Василью и нам на то было как помыслити, что с такими ево други и с воры приказал, штоб над ним промыслити, а просить бы у короля сына, того никак не бывало»105.
101 Ср.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 81 об.—82; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. V.  T.  9—10. С. 39.
102 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 509.
103 М. Ф. Толочанов был пожалован при Лжедмитрии в «московский список» чином стряпчего с ключом, но в начале царствования Василия Шуйского возвращен в прежний чин выборного дворянина по Брянску; был «убит» во время восстания И. Болотникова (согласно помете в боярском списке 1606/07 г.). См.: Тюменцев И. О. К вопросу о «скрытой интервенции» Речи Посполитой против России в 1604—1605 гг. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. № 2 (12). Июль—декабрь. C. 34—35.
104 3 января 1606 г. См.: Дневник Марины Мнишек. С. 33.
105 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 509 об.


«Огонь и вода»
155
Обращение к королю Сигизмунду III по поводу избрания в русские цари королевича Владислава действительно произошло в начале 1610 г., когда посольство М. Г. Салтыкова, И. М. Салтыкова, кн. В. М. Мосальского и дьяка И. Т. Грамотина выехало к королю из Тушина под Смоленск. Излагая речь посла Яна Гридича, упоминавшего о посольстве тушинцев к королю Сигизмунду III, послы во главе с кн. И. М. Воротынским дали свою интерпретацию событий. Они стремились не упоминать о митрополите Филарете как стороннике такого договора. Кроме того, посол Ян Гридич называл его «нареченным патриархом московским», что опустили московские послы, не признавая тушинское повышение сана митрополита Филарета106. О тушинцах в речи посла Гридича говорилось как о людях, «которые от князя Василия Ивановича для его тиранства отъехавши, были на Тушине и по городом». Эти слова в ответе послов тоже были пропущены, осталось только упоминание о самозванце, «который назывался в убитого место князем Дмитром господарем Московским». Но московские послы не говорили о нем как о Дмитрии, а называли без имени «Тушинским вором»107.
Ответ послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» опять начинался с риторического упрека комиссарам Речи Посполитой, вспомнившим о тушинском посольстве к королю Сигизмунду III: «как вам, Панове, про то говорити не стыдно, ставите себе то посольство в правду, Вор тушинской стоял под Московским государством с польскими и литовскими людьми и доступал Московского государства по королевскому и вас панов-рад умышленью». Послы рассказывали об известных фактах побед рати кн. Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. После прихода его войска под Троице-Сергиев монастырь, находившийся «от Тушина за шестдесят верст», напоминали послы, «Тушинской вор в те поры побежал в Колугу, а в Тушине остались после ево польские и литовские люди, и руские воры». Избранная московскими послами линия защиты, как видим, была связана с обвинением тушинцев, отославших «воровское, изменничье» посольство боярина М. Г. Салтыкова и кн. В. М. Мосальского под Смоленск. Самым спорным пунктом было участие в этом деле «ростовского
106 Как пишут И. О. Тюменцев и Н. А. Тупикова, «освященный собор в Тушине к тому времени существовал лишь на бумаге» (Тюменцев И. О., Тупикова Н. А. Письмо неизвестного со списком тушинского посольства к королю Речи Посполитой. С. 644—654).
107 Ср.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 509 об.; АЗР. Т. 4. № 209. С. 474.


156
Глава 3
митрополита» Филарета (красноречивое указание на сан, противоречившее «наречению» в патриархи, указанному в речи Яна Гридича). Оправдывая митрополита Филарета, московские послы говорили, что он «был в Тушине поневоле», «хотенья ему в те поры о королевиче, что ему быть на Московском государстве, не бывало, и того воровского посольства он не ведал»108.
Представляли московские послы и свою версию событий, связанных с поражением в битве под Клушином 24 июня 1610 г. и сведением с престола царя Василия Шуйского. На первом съезде об этом говорилось в речи посла окольничего А. В. Измайлова. Снова возвращаясь к событиям первой половины 1610 г., ставшим прологом для заключения договора с гетманом Станиславом Жолкевским о призвании королевича Владислава на русский трон, московские послы объясняли поражение в Клушинской битве изменой «наемных немецких людей» во главе с Якобом Делагарди: «и как боярин князь Дмитрей Шуйской з гетманом сошлись, и гетман сослался с Яковом Пунтосовым, штоб ему стати вместе против князя Дмитрея и руских людей, и как учали князь Дмитрей з гетманом дело делать, полки с полки учали сходитца и травитца начали, и Яков Пунтос и Еверн Горн царю Василью изменили, отъехали со всеми немецкими людьми к гетману и стали з гетманом вместе против князя Дмитрея и московских людей». После этого воевода боярин кн. Д. И. Шуйский «от гетмана отшол, и людей всех отвел». Вопреки известным фактам о состоявшемся разгроме русского войска, послы настаивали: «а бою большого з гетманом не было, тем вам хвалитца нечем».
Московские послы, видимо, понимали слабость своей позиции по поводу трактовки исхода Клушинской битвы и поэтому оправдывались: «а хоти б гетман и побил, и победа и одоленье в божьих руках». В качестве ответного примера ссылались на чувствительные поражения гетмана Яна Кароля Ходкевича под Москвой в августе 1612 г. и самого короля Сигизмунда III, приходившего вместе с королевичем Владиславом под Волок в ноябре 1612 г.: «многижда того бывало, што и ваших людей многих великого государя нашего люди немногие побивали. Как и ты гетман Хоткеев приходил под Москву на помочь московским сидельцом Струсу с товарыщы с каким собраньем, и как идучи хвалился, и тебя, не допуская до Москвы, побили, и запасы многие поимали немногими людьми, а большие люди от города не ходили. Да и
108 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 510—511.


«Огонь и вода»
157
королю вашему и королевичю под Волоком какой позор учинился от невеликих же людей. И вперед вам хвалитца тем не надобе, Бог всемогущен, всех правду и неправду видит, и в правде поможет, а неправду делающих сокрушит»109.
Все это только предваряло большой разговор о событиях, связанных со сведением с трона царя Василия Шуйского, договором с гетманом Станиславом Жолкевским о призвании королевича Владислава, а также отправкой посольства под Смоленск во главе с митрополитом Филаретом и боярином кн. В. В. Голицыным. Московские послы подготовили ответ на обвинение в том, что «королевича их на государство не приняли». Они сразу начали с изложения обстоятельств начальных переговоров с гетманом Станиславом Жолкевским, отказываясь признать свою инициативу в выборе королевича Владислава на русский трон. Напротив, послы подчеркивали вину самого короля Сигизмунда III в нарушении мирного договора с царем Василием Шуйским из-за осады Смоленска: «поруших крестное целованье на Московское государство войну всчал, сам пришол с своими и иных земель со многими людьми царского величества к отчине к Смоленску, и Смоленеск осадил, и многими приступы и подкопы города до- ступал»110.
Московские послы снова, как и в речи окольничего А. В. Измайлова на первом съезде, напоминали о трудном времени начала междуцарствия. С одной стороны к Москве подошел гетман Станислав Жолкевский со своими людьми, а с другой — «Вор, который был в Калуге», а с ним польские и литовские люди во главе с Яном Сапегой (он не был гетманом Лжедмитрия II, а только принят «в гетманское место», как верно говорилось в речи послов). Тогда же Якоб Делагарди «пришел под Великий Новгород войною», а «на Украиные места, без царева ведома, пришли крымские вольные люди» (т. е. отряды крымских татар). Сказывались и решения оставившего трон царя Василия Шуйского, который разослал из Москвы военные отряды «на Украйну и в Великий Новгород, а иных в Сибирь и в ыные дальние городы». Поэтому в столице остались «бояре и воеводы, и немногие ратные люди». В таких условиях и состоялось обращение гетмана Станислава Жолкевского «к бояром и ко всяких чинов людем служилым и жилетцким». Гетман убеждал их, что послан королем Сигизмун-
109 Там же. Л. 511 об.—512.
110 Там же. Л. 512 об.—513.


158
Глава 3
дом III «под Москву», «будто не для войны, для договору о покое крестьянском». И предложил взять «на государство» королевича Владислава. В подтверждение этих намерений был прислан «лист статейной» с подписью и печатью короля Сигизмунда III, где обещалось, что королевич будет «венчаться царским венцом и диадимою от руки патриарха московского по древнему обычаю». Как было показано выше, под «листом статейным» имелись в виду статьи договора тушинцев с королем Сигизмундом III, заключенного 4(14) февраля 1610 г.111
Московские послы перечисляли и другие статьи, связанные с сохранением православной веры в договоре тушинцев с польским королем: «также и духовный чин» от патриарха до священников «во всем почитати и в чести держати, и в духовные ни в какие дела не вступатись». В пунктах договора предусматривался отказ от участия польско-литовских людей в управлении Москвы и городов: «воеводства и урядов никаких не давати, и к тому многие иные земские дела в том листу написаны по статьям». Именно откликаясь на эти договоренности, в Москве «поверили» королю Сигизмунду III и «били челом» царю Василию Шуйскому, чтобы он «государство свое отставил». Послам важно было опровергнуть сведения об обращении самих бояр к гетману Станиславу Жолкевскому с предложением о призвании королевича Владислава. Московская сторона настаивала на другой последовательности событий: договор о королевиче Владиславе был заключен только после того, как стало известно о желании короля Сигизмунда III дать своего сына на русское царство.
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским подтверждали, что в Москве «договор учинили, и записми и крестным целованьем укрепили». Однако указывали на обязательство королевича Владислава «делати о всем по нашему прошенью». И действительно, обращение к договорной записи 17 (27) августа 1610 г. показывает, что эти слова там присутствовали: «И во всем государю королевичю Владиславу Жигимонтовичю делати
111 В описи Посольского приказа 1626 г. упоминалась также грамота короля Сигизмунда III главе Боярской думы кн. Ф. И. Мстиславскому, хранившаяся отдельно наряду с самыми важными дипломатическими документами времен Смуты, «в литовском ящике в бархатном»: «Грамота из Литвы от короля к боя- ром ко князю Федору Ивановичю Мстиславскому с товарыщи, по Желковского договору, изадрана вся и назади поплела, а печать королевская цела, писана лета 7119-го году» (Опись архива Посольского приказа 1626 года. С. 114—115). См. также: Сборник РИО. Т. 137. С. 12; Т. 142. C. XVIII.


«Огонь и вода»
159
по нашему прошенью (курсив мой. — В. К.)»112. Для переговоров о других статьях, о которых не смогли договориться с гетманом Станиславом Жолкевским, было решено отправить «ото всего Московского государства» великих послов к королю Сигизмунду III под Смоленск. Московское посольство должно было убедить короля, чтобы он «от Смоленска отшол в свою землю, и Смоленску бы тесноты никакие чинить не велел». Призвание королевича Владислава имело целью помощь в устранении угрозы от Лжедмитрия II: «А вора было Колужского поимати, и отдати нам бояром, штоб от него в Московском государстве смуты не было»113. И эти пункты договора с гетманом Жолкевским также точно переданы в речи московских послов на посольском съезде 1 декабря 1615 г.
Далее послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» подходили к одной из самых важных тем Великого посольства, связанных с судьбою прежнего посольства к королю Сигизмунду III под Смоленск в 1610 г. Московские послы опровергали обвинения митрополиту Филарету в действиях в интересах воцарения своего сына, а боярину кн. В. В. Голицыну — в «ссылке» письмами с Лжедмитрием II. В посольских речах напоминали, что послы митрополит Филарет и боярин кн. В. В. Голицын «дело посольское по наказу делали», как им было сказано от патриарха Гермогена и «ото всего Московского государства». «А не делали с ними дела», говорили послы, сам король Сигизмунд III и «вы паны рада, и их учали за приставы в неволе держати, и учали их приводити во всем на королевскую волю».
Стойкость митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына не позволила осуществиться планам короля Сигизмунда III воцариться самому: «и они государя вашего и вашей прелести никоторой не послушали, и стояли все во своей правде». В результате польский король не исполнил условий договора о призвании королевича Владислава, взял Смоленск «и сына своево во святой православной хрестьянской вере греческаго закона на Московское государство не дал». Митрополит Филарет и боярин кн. В. В. Голицын были заключены под стражу, а затем отправлены «в Польшу, и в Литву, и в Прускую землю». Польско-литовскую сторону обвиняли в нарушении всех правил обращения с послами: «в заточенье послали как полоненников, а не как по-
112 Сборник РИО. Т. 142. С. 108.
113 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 513 об.—515.


160
Глава 3
слов, так государь ваш и вы над ними учинили, што ни в которых государствах, не токмо во крестьянских, ни в мусульманских так над послы не ведетца, што государь ваш над ними не крестьянски учинил»114.
После указания на «неправды» короля Сигизмунда III московские послы переходили к опровержению обвинения, «что будтось митрополит Филарет государства доступати умышлял на сына своево на государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии, и о государстве Московском с Ермогеном патриархом тайно советовал, ещо не поехав с Москвы». Именно по этой причине митрополит Филарет якобы и не исполнял своего посольства, «промышлял, как бы королевичю не быть на Московском государстве». В действиях боярина кн. В. В. Голицына польско-литовская сторона тоже усматривала заговор в пользу сначала воцарения на Москве «вора Колужского», а потом его убийства; «как прежнево Ростригу убили», после чего «самому государем учинитца»115.
Когда требовалась защита чести царя и его отца, московские послы на переговорах под Смоленском в 1615 г., как правило, начинали с сильных риторических оборотов, не особенно щадя чувства комиссаров Речи Посполитой: «мы, Панове, тем речем вашим дивимся, што правых, ни в чем невинных, вините, а государя своево и себя неведомо чем хотите оправдать». Отвечать на обвинения митрополиту Филарету и боярину кн. В. В. Голицыну было сложно, так как об их тайных действиях говорилось без всяких доказательств. Поэтому послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» использовали аргументы общего порядка: «Как было на то Филарету митрополиту ростовскому и ярославскому и помыслити, что с патриархом Ермогеном о том, не пошедши с Москвы, говорити, чтобы быти на Московском государстве сыну ево великому государю нашему, а сам идет ото всего Росийского государства ко государю вашему в послех просити на государство сына ево Владислава королевича, того отнюдь никако не бывало». Отводились и подозрения в переписке послов с Лжедмитрием 11, находившимся в Калуге. Говоря об этом, приоткрывали значение и положение в Москве митрополита Филарета; по словам послов, он был «после патриарха на Москве первая власть». Ни ему, ни боярину кн. В. В. Голицыну, который «был в своей братье нам
114 Там же. Л. 515 об.—516.
115 Там же. Л. 516—516 об.


«Огонь и вода»
161
ровной и честен», не было необходимости действовать тайно. «Мочно то дело тогды ж поставити», — говорили послы о митрополите Филарете и боярине кн. В. В. Голицыне, а они «как есть прямо поехали с раденьем», чтобы исполнить договор о призвании королевича Владислава116.
Московские послы использовали еще один безотказно действовавший прием, связанный с переходом на личности. Главной мишенью таких обвинений обычно становился Александр Госевский, не терпевший упреков в свой адрес. В личную ссору было переведено и обсуждение вопроса о посольстве митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына. Послы подтверждали, что из-под Смоленска приходили письма от послов с обвинением королю Сигизмунду III, «што государь ваш сына своего дата на Московское государство не хочет, а Московское государство хочет прилучить к Польше и к Литве». «Хоти б и писали о том, — говорили послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, — и то б они не солгали, то дело правда». А дальше вспоминали, как Александр Госевский и его русские советники, «изменники Михаило Салтыков и Федька Ондронов с товарыщи на то приводили, чтоб нам целовати крест государю вашему мимо королевича, а королевичю у нас не бывать».
Московские послы, как им было предписано посольским наказом, стали говорить о действиях гетмана Яна Кароля Ходкевича (возможно, появившегося к тому времени на переговорах), который тоже пытался добиться передачи московского трона королю Сигизмунду III117. Послы дословно цитировали наказ и напоминали гетману Ходкевичу о его приходе в Москву в сентябре 1611 г.: «и ты нам всем бояром о том же говорил, чтоб нам быта под королевскою рукою, и ему крест целовати». Не забыли боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи», как гетман Ходкевич вернул с дороги из Можайска послов Боярской думы во главе с кн. Ю. Н. Трубецким, отправленных на сейм для подтверждения присяги королевичу Владиславу 11 сентября 1611 г.: «и изменников князь Юрья Трубецково, Ивана Грамотна, Василья Янова о том ты к нам посылал, воратя из Можайска, выкладываючи и говоря нам многими речми, штоб нам целовати крест королю, и быта под королевскою рукою к Польше и Литве»118.
116 Там же. Л. 516 об.—517.
117 См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 177 об.—178 об.
118 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 517 об.—518.


162
Глава 3
Дневник и материалы посольства от бояр к королю Сигизмунду III сохранились, эти источники подтверждают факт возвращения посольства бояр кн. Ю. Н. Трубецкого, М. Г. Салтыкова, М. А. Нагово и думного дьяка Василия Янова после встречи с гетманом Ходкевичем 19 сентября «в тридцати верстах за Можайском»119. Упомянутый вместе с послами дьяк Иван Грамотин в посольство Боярской думы на сейм не входил, но участвовал в его организации120. Позже Грамотин участвовал в другом посольстве, когда его вместе с полковником Александром Зборовским, Анджеем Млоцким и кн. Д. И. Мезецким посылали из Погорелого городища к Москве 28 октября 1612 г. для договора о приходе в Москву «двух государей» — короля Сигизмунда III и королевича Владислава121. В любом случае роль «изменника» Ивана Грамотина, ставшего «при Литве» печатником и служившего в Посольском приказе, виделась вполне определенно. Она была обозначена еще в посольском наказе, послам надо было говорить, что Грамотин действовал «по совету» с Александром Госевским и «печати боярские были у него, и вы писали, что хотели и печатали»122.
Подводя итог обсуждению статьи об обвинениях митрополиту Филарету и боярину кн. В. В. Голицыну, московские послы переходили уже в настоящее наступление. Они снова вспоминали нарушение договора и крестного целованья с гетманом Станиславом Жолкевским и обман Сигизмунда III, не исполнившего обещания, подтвержденного королевским листом «за своею рукою и за печатью». Говорили, обращаясь лично к Госевскому, о присылке «в уряд тебя Александра» и о задержании послов под Смоленском: «а послов розослали, что полонеников». Отказ от переговоров с посольством митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына привел к вымученной присяге королю Сигиз-
119 Dyaryusz poselstwa moskiewskiego wysłanego do Warszawy z końcem r. 1611 // Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie wieku XVII. Lwów, 1901. S. 339—340; Сборник РИО. T. 142. C. 266—289. См. также вариант этого «Дневника», написанный кириллицей, так называемую «Хронику Гридича»: Эйлъбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 246—247, 350—382.
120 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 546; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV—XVII вв. М., 1975. С. 129—130; Лисейцев  Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. T. 1. С. 89—92.
121 Dyaryusz poselstwa moskiewskiego wysłanego do Warszawy z końcem r. 1611. S. 361.
122 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 179, 218.


«Огонь и вода»
163
мунду III, пожару, разорению и грабежу Москвы: «всяких людей нудили целовати крест на его имя, и хотели прилучити Московское государство к Польше и к Литве, и царствующий град вместо успокоенья и береженья сами есте разорили и розграбили, и безчисленное множество невинных душ православных хрестьян розными смертми огнем пожгли, мечем посекли, ростреляли». «Не мните себе того от праведнаго суда божия даром минути», — угрожали послы. И снова задевали лично Александра Госевского, предполагая, что, если бы король Сигизмунд III дал своего сына на царство или, по крайней мере, «прислал на урядство из своее рады великого человека, а не тебя Александра, и не тех Московского государства изменников, и того бы не было ничего»123.
Московские послы добились своего многократными прямыми обращениями к Александру Госевскому. Он вынужден был защищаться: «то де все говорите неправдиве». Госевский снова повторил обвинение митрополиту Филарету и боярину кн. В. В. Голицыну, что они «никоторого добра делати не захотели, и захотели домогатца Московского государства на себя». «А государю нашему королю, — говорил Госевский, — били челом лукавством, и то им все стало от себя». Вступил в спор и гетман Ян Кароль Ходкевич, хотя он и не отказывался от того, что пытался склонить Боярскую думу к присяге королю Сигизмунду III, но объяснял свою агитацию собственным желанием, а не королевским распоряжением: «А гетман Хоткеев говорил: „яз де был прислан от государя своево короля к Москве не для того, что вас бояр и всяких людей на королевское имя ко кресту приводить, а то де я говорил вам собою, а не от короля, и вы де на то не позволили, и я вас к тому и не нудил“»124.
Признание гетмана Яна Кароля Ходкевича в том, что даже послушные во всем бояре в Москве вслед за посольством во главе с митрополитом Филаретом и боярином кн. В. В. Голицыным отказались менять условия договора о призвании королевича Владислава, очень важно. Оно подтверждается судьбой посольства бояр кн. Ю. Н. Трубецкого, М. Г. Салтыкова и дьяка Василия Янова. После «вторжения» Ходкевича в отправку посольства кн. Ю. Н. Трубецкого новый боярский совет и приговор состояли в посылке «к великим господарем», которые вместе должны были прийти в Москву. На аудиенции у короля Сигизмунда III в Вар-
123 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 518—518 об.
124 Там же. Л. 518 об.—519.


164
Глава 3
шаве 8 декабря 1611 г. послы просили, чтобы «великий господарь наияснейший король прежнее свое обещание ко всему Московскому господарству совершил, сына своего, великого господаря королевича Владислава на Московское господарство пожаловал, а господарь наш королевич Владислав, по отца своего изволению, пожаловал на свой царской престол, на Московское господарство вместе с отцом своим шол, не мешкая»125.
Во всех документах посольства кн. Ю. Н. Трубецкого в конце 1611 г. можно увидеть настойчивое повторение одной идеи будущего похода в Москву двух «великих государей», один из которых «пожаловал» сына московским престолом. Перед приходом короля Сигизмунда III и королевича Владислава в Москву должны были отправить «великую рать». О готовящемся приходе двух «господарей» извещали не только Боярскую думу во главе с кн. Ф. И. Мстиславским, но даже полки подмосковного ополчения кн. Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. Формально это могло выглядеть как продолжение договоренностей с гетманом Жолкевским о призвании королевича Владислава, но на самом деле было подготовкой перемен, обеспечивавших московский трон королю Сигизмунду III, о чем и говорили члены Великого посольства на переговорах в 1615 г.
В ответе московских послов на съезде 1 декабря 1615 г. обсуждались обвинения дворянам в Москве, которые, по словам Яна Гридича, «учали внове смуту заводить» и отказались выполнять договор о призвании королевича Владислава. В качестве примера приводились отъезды в Калугу «на третий день после крестного целованья» (т. е. 20 августа 1610 г.) сначала Михаила Боучарова, потом Федора Чулкова «с товарыщи», «а после их иные многие почали отъезжати»126. Обращает на себя внимание, что речь шла о выходцах из городового дворянства. Богучаровы и Чулковы служили по Туле127. Федор Данилов с. Чулков был пожалован в московские дворяне и известен своей службой царю
125 Dyaryusz poselstwa moskiewskiego wysłanego do Warszawy z końcem r. 1611. S. 344—345.
126 OP РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 519; АЗР. T. 4. № 209. C. 476.
127 В тульской десятке 1622 г. упоминались дети Михаила Боучарова — дворовый сын боярский Иван Михайлов с. Боучаров и его младший брат новик Никита Михайлов с. Боучаров, другие представители рода служили по Алексину. См.: Десятни Тульского края 1622 года. Вып. 1: Десятни Тулы и Епифани / Подг. M. Р. Беделев, И. Г. Бурцев, А. В. Дедук. Тула, 2021. С. 59, 137; «Подлинные» списки дворян и детей боярских 1627/28, 1630/31—1631/32, 1633/34 гг. из фонда Разрядного приказа, отложившиеся в материалах Севского стола / Публ.


«Огонь и вода»
165
Василию Шуйскому, он служил крапивенским воеводой во время царского похода на Тулу против Ивана Болотникова в 1607 г., возглавлял отряды рати боярина кн. М. В. Скопина-Шуйского. В Боярском списке 1610/11 г. имя Ф. Д. Чулкова было вычеркнуто и поставлена помета «изменил», как выясняется, связанная с его переходом на службу к Лжедмитрию II128. Особого значения для дальнейшего хода событий отъезды дворян и детей боярских во главе с Михаилом Боучаровым и Федором Чулковым к самозванцу в Калуге не имели, они лишь отражали несогласие с заключением договора о призвании королевича Владислава129. Между тем судьба Федора Чулкова — верного слуги царя Василия Шуйского, для которого предпочтительнее оказалась служба самозванцу, чем присяга королевичу, по-своему примечательна.
В речи посла Яна Гридича содержалась развернутая картина переговоров о вступлении в Москву гарнизона польско-литовских войск. Он настаивал, что гетман Станислав Жолкевский принимал решение о вводе войска в столицу, откликаясь на соответствующую просьбу семи бояр (той самой «семибоярщины»?) кн. Федора Ивановича Мстиславского, кн. Ивана Михайловича Воротынского (главы Великого посольства в 1615 г.), кн. Андрея Васильевича Трубецкого, кн. Андрея Васильевича Голицына, Ивана Никитича Романова (родного брата митрополита Филарета), Федора Ивановича Шереметева и кн. Бориса Михайловича Лыкова, действовавших «по совету» с патриархом Гермогеном и разными чинами. Московских бояр испугали продолжавшиеся отъезды к самозванцу в Калугу, поэтому для исполнения договора с гетманом Жолкевским «стояти» против Вора иноземное войско и было приглашено войти в Москву. Оно должно было стать гарантией того, что Лжедмитрию II и его сторонникам не удастся захватить столицу.
В войске гетмана Станислава Жолкевского понимали последствия размещения большого количества воинских людей в Mo¬
Л. Е. Шабаева // Российская генеалогия: Научный альманах. Вып. 13. М., 2023. С. 293.
128 Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113—7121 гг.). М., 1907. С. 12, 16; Боярский список 1610—1611 гг. // Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства. Вып. 2. М., 1908. С. 90; Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века: 1601—1608: Сборник документов. М., 2003. С. 140; Станиславский А. Л. Труды по истории Государева двора в России XVI—XVII веков. М., 2004. С. 237, 256, 333.
129 См.: Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 258.


166
Глава 3
скве. Речь шла о полках под командованием гетмана Станислава Жолкевского, подошедших к Москве после победы под Клушином 24 июня 1610 г. Полк Яна Сапеги, служивший ранее Лжедмитрию II, по настоянию гетмана Жолкевского отвели от Москвы и отправили «в Северскую землю» в сторону Калуги, где находилась ставка «Вора». Точно так же гетман отпустил из-под Москвы несколько отрядов в Можайск и Вязьму во главе с заметными полковниками, например будущим главой московского гарнизона, хмельницким старостой Миколаем Струсем, и «разослал на украину» запорожских казаков («черкас»). Говорилось и об отпуске «немецкого войска», служившего ранее царю Василию Шуйскому, хотя часть «немцев», перешедших под Клушином на королевскую службу, продолжала оставаться под Москвой.
Ян Гридич ссылался в своей речи на обсуждение гетманом Станиславом Жолкевским вопроса о вхождении воинства в столицу на совете с полковниками и ротмистрами, а потом и «в енеральных колах», т. е. войсковых кругах, с участием жолнеров: «и то промеж себя розсуживали: войти было гетману с великим войском в Москву, ино и на кормы было скудно, и в стоянью была б людем московским теснота, а за тым нелюбовь, незгода и ссора». Первоначально гетман Жолкевский, полковники и ротмистры его войска решили «немногих людей своих», 4300 человек, разместить в Новодевичьем монастыре и в московских слободах, а в столицу их «не вводити». Однако патриарх Гермоген не согласился на их размещение в монастыре, ссылаясь на трудности с выселением оттуда монахинь: «для того, штоб оттуль индей в манастырь черниц не перепроваживать». Боярская дума неоднократно пыталась убедить патриарха Гермогена дать свое согласие: «многие речью патриарха стречали». Запомнились переданные в речи Яна Гридича слова боярина Ивана Никитича Романова, образно говорившего о грозившей всем опасности: «надобе нам свои головы от вора оберегати». Только после того, как патриарху Гермогену и боярам были представлены статьи о «сыске и управе» по договору гетмана Станислава Жолкевского с воинством на генеральном круге, было дано согласие на ввод войска в столицу130.
Что же мог ответить прежний участник тех событий боярин кн. И. М. Воротынский на обвинение: «а только б будто мы бояря
130 АЗР. Т. 4. № 209. С. 476—478. См.: Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 259—262.


«Огонь и вода»
167
сами того не захотели, и гетману было с войском как в Москву войти»? Московские послы отвечали на этот трудный и имевший отдаленные последствия вопрос в соответствии с наказом. Побеги служилых людей «в Колугу к Вору» списывались на «разоренье» и уход к Лжедмитрию II прежних тушинцев. «Михалко Боучаров да Федор Чюлков с товарыщы» увлекли за собой только «мелких людишек», уезжавших «от гоненья» (как было показано, в отношении Ф. Д. Чулкова, всегда служившего царю Василию Шуйскому, это было не совсем так). Послы обвиняли гетмана в неисполнении договора с боярами «над вором промышляти». Напротив, гетман Станислав Жолкевский, «сослався с Сопегою, вора от Москвы отпустил здорова со всем». «А гетману вашему мы не бивали челом, штоб он шел в город с ратными людьми стояти», — говорили боярин кн. И. М. Воротынский и другие московские послы.
Отказывались послы от проведения общего совета бояр с патриархом Гермогеном о вводе ратных людей в Москву, снова видя козни Александра Госевского: «то слово затеял на патриарха, и на нас, бояр, ты, Александро!» «Умышляли», по словам послов, гетман Станислав Жолкевский с Александром Госевским и русские изменники, приехавшие «ис под Смоленска от короля Михайло Салтыков, да князь Василей Мосальской, да Федька Ондронов». Они «осилели на бояр, и делали, что хотели». Московские послы приводили другой пример, как к патриарху Гермогену приходили «Одоевские, и Долгорукие, и Борятинские, и Пушкины, и иные многие дворяне говорити, чтоб гетмана с ратными людьми в Москву не пущати, и вы тех дворян, имая, сажали в тюрьму и хотели их побить до смерти, и кому было в те поры против вас говорити». Московская сторона настаивала, что ввод войск в столицу произошел по самовольному решению гетмана Жолкевского: «всем Московским государством вы владели, а нашие боярские мысли на то не бывало, а гетману о том не бивали челом, и не говаривали»131.
В разговоре о пребывании в Москве иноземного гарнизона пришло время раскрыть упоминавшуюся московскими послами «книгу» деяний Александра Госевского. На съезде 29 ноября прежний правитель дел в столице оправдывался ссылкой на свое назначение «в гетманское место»: «расправу чинил меж польских
131 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 519 об.—520 об. См. наказ послам 31 августа 1613 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 181 об.—184.


168
Глава 3
и литовских людей», унимая их от «воровства». Не соглашался Госевский и с тем, что он находился на какой-либо должности по управлению Москвой: «а никаким урядником московским не бывал». На предыдущем съезде послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» отказались подробно отвечать Александру Госевскому, отложив спор с ним до будущих съездов. И 1 декабря исполнили свое обещание: «Того ты, Александро, как не стыдишся говорить», — начинали московские послы, вспоминая королевскую грамоту, согласно которой Госевский все-таки получил «уряд» в Москве, а Боярской думе было указано, «штоб тебя мы, бояре, во всем на Москве слушали». В подтверждение своих слов они упоминали другие листы короля Сигизмунда III Александру Госевскому на чин боярина и главы Стрелецкого приказа: «ты и сам стрелетцким боярином писался». Все документы по-прежнему хранились в Москве, и послы их привезли с собой под Смоленск: «те королевские грамоты на обличенье вам с нами»132. Согласно посольскому наказу, проговорив эти слова, послы должны были «казати им те королевские грамоты» и еще напомнить о том, как король Сигизмунд III писал Нижний Новгород «своею отчиною» до венчания на царство королевича Владислава133.
Цитаты дальнейшей речи, сказанной боярином кн. И. М. Воротынским, лучше привести целиком, чтобы представить настоящие эмоции одного из первых московских бояр во времена присутствия в Кремле иноземной власти. Кн. Воротынский сказал больше, чем было предписано посольским наказом. Он вспомнил картину шествия Александра Госевского из занятого им бывшего двора Бориса Годунова (сзади Успенского собора) в царский дворец: «А то ты, Александро, помнишь и сам, как пойдешь в Верх от своево двора, и ты хаживал, как есть, по государскому обычаю, головы и сотники стрелецкие перед тобою с батоги, а стрельцы по обе стороны многие з батоги ж, оберегают от челобитчиков, и не допустя до тебя никово. И как взойдешь на крыльцо, и ты велишь головам и сотником приимать челобитные. И наимав челобитных, придешь к нам бояром, и сядешь по челобитным указывать. А возле себя посадишь своих советников Михаила Салтыкова, князя Василья Мосальского, Федько Ондронова с товарыщы. И того нам не слышеть, што ты с своими советники говоришь и
132 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 522—522 об.
133 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 186.


«Огонь и вода»
169
пригавариваешь. И што велишь по которой челобитной, так и зде- лают»134. Московские послы еще раз напоминали о невысоком положении Александра Госевского в чиновной иерархии, даже среди комиссаров Речи Посполитой на переговорах под Смоленском он занимал отнюдь не первое место: «ты ныне, Александро, не во многих панех, в пятых прислан, и то не в радных, а на Москве ты был от короля правителем, ещо и королевича на Москве не было». Прежнее назначение Госевского к управлению столицей в соответствии с местническими представлениями закрыло дорогу и другим, более высоким по чину панам-раде в тот переходный период: «А Лву было Сопеге и иным радным паном как уж правителем на Москве быти?»135
На предыдущем, третьем, съезде 29 ноября Александр Госевский много говорил о себе и приводил примеры распоряжений о казнях воинов иноземного гарнизона, замеченных в совершении преступлений против священников и осквернении православных святынь. В ответ московские послы выговорили Госевскому, что тот пытался подменить обсуждение мирного договора разговорами о своей персоне: «И во всем ты сказывал свое оправданье, и оставя великие государственные дела, везде похваляешь себя». Они хорошо понимали показные мотивы распоряжений Госевского, казнившего только «худых людей», «для того, чтоб тебе тем дать к себе московским людям признатца, будто правдою и раденьем к ним, и обороною». Послы прямо говорили Госевскому: «а ты то все делал лицемерством»136.
Отвечая на обвинения, звучавшие на съезде 29 ноября, боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы обращались к делу стольника Василия Ивановича Бутурлина. Стольник Бутурлин первым был обвинен в измене присяге королевичу Владиславу. Основанием для подозрений стали переговоры с будущим организатором земского ополчения рязанским воеводой Прокофием Ляпуновым.
134 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 522 об.—523; АЗР. Т. 4. № 209. С. 481. В посольском наказе сказано более кратко об обращении к Александру Госевскому: «к бояром ты ходил, и челобитные приносил, толко пришод сядешь, а возле себя посадишь своих советников Михаила Салтыкова, князя Василья Мосалского, Фетку Ондронова, Ивана Грамотина с товарыщи, и того нам не слышить, что ты с своими советники говоришь и приговариваешь, и что велишь по которой челобитной зделать, так и зделают». Эти слова привлекли внимание С. М. Соловьева, процитировавшего их в своей «Истории России». См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 187; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. V. Т. 9—10. С. 42.
135 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 523—523 об.
136 Там же. Л. 524.


170
Глава 3
Дело Василия Бутурлина, как говорилось в речи посла Яна Гридича 29 ноября, началось сразу после ввода в Москву иноземного гарнизона. Отпросившись на время в свое рязанское поместье, он «зъезжался в Резани с Прокофьем Ляпуновым» и тайно договорился с ним о совместных действиях против польско-литовских людей в Москве. О разговорах и замыслах Бутурлина и Ляпунова стало известно после поимки посланца Прокофия Ляпунова «с листами смутными». Рязанского воеводу обвиняли, что он стремился чуть ли не стать царем, «сам на господарство замышляючи, и говаривал с своими советники: „да ведь же Борис Годунов, Василий Шуйской, или Гришко Отрепьев не лутшые за него были, а на господарстве сидели“». Стольник Бутурлин «в Москве, все вылазучивши, к Ляпунову на Резань отписывал, и перед изменою и смутою в Москве Немцов тайно подговаривал и на нас подкупал». Посланца Ляпунова казнили, а самого Василия Бутурлина бояре, «созвав дворян, старост и соцких, пытать велели». На этом розыске он якобы признался в умысле, «договоря Немцов» вместе с Ляпуновым «ночью» напасть («ударить и побить») на польских и литовских людей в Москве137. Как писал С. Ф. Платонов, «неизвестно, основательны ли были все подобные обвинения, но они привели к важным последствиям», связанным с захватом городовых ключей и фактическим переводом столицы на военное положение138.
История, видевшаяся по прошествии времени началом выступления против иноземного гарнизона в Москве, не была такой однозначной. Московские послы хорошо помнили дело стольника Бутурлина, тем более речь шла об умершем в 1614 г. зяте одного из послов — окольничего Артемия Васильевича Измайлова. Стольник В. И. Бутурлин был женат на его дочери Аграфене и земли в Рязанском уезде получил в приданое. Связи с рязанским воеводой Прокофием Ляпуновым у Бутурлиных и Измайловых в то время, конечно, существовали. Не случайно тесть и зять активно участвовали в делах Первого ополчения139. Однако послы не придавали такого большого значения первым контактам Бутур-
137 АЗР. Т. 4. № 209. С. 480.
138 Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVII вв.: (Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время). М., 1937. С. 367.
139 Павлов А. П. Думные и комнатные люди царя Михаила Романова: Просопографическое исследование: В 2 т. T. 1. СПб., 2018. С. 180, 341; Т. 2. СПб., 2019. С. 296, 390.


«Огонь и вода»
171
лина и Ляпунова, как это было сделано в речи польско-литовских послов. С одной стороны, московские послы признавали вину стольника В. И. Бутурлина: «Панове, без вора ни в которых государствах не бывает». Но с другой — списывали все на его молодость: «а Василей Бутурлин, что будет какое дурно и помыслил с молодости, и бояре сами Василья велели пытать». «С пытки» Бутурлин ни на себя, ни на кого другого, «ни в каком умышленье не говорил». Единственное, в чем он сознавался, — в переписке с Прокофием Ляпуновым «о том, что на Москве делаетца». Именно по этой причине бояре и приказали казнить посланца Ляпунова. «Да что про то и говорить, — заключали послы, — за тем было государю вашему роздумывати незачем, только б государь ваш сына своево скорее дал, то бы лутче и к унятию крови, и ничего бы того не было»140.
Опасный риторический оборот московских послов с признанием возможности воцарения королевича Владислава объяснялся всего лишь указанием на прошлые обстоятельства. При каждом удобном случае послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским пытались обвинить Александра Госевского, из-за действий которого не получилось исполнить договор с гетманом Станиславом Жолкевским. Одним из повторяющихся мотивов в разговорах послов стал грабеж московской казны Госевским: «Ино захотелось государю вашему Московским государством завладети самому к Польше и к Литве, а царскую казну видети в своей казне, а польским вашим и литовским людем захотелось царские казны себе, и нашими боярскими и всяких людей животы завладети, для того государь ваш сына своево вскоре не дал, а вы ему о том радели, штоб не дать. И по тому государя вашего, и по вашему умышленью, так и сталось». Как говорили послы, Госевского взяла «зависть», когда он увидел царскую казну, куда приходил вместе с назначенным королем Сигизмундом III казначеем Федором Андроновым: «Ты, Александро, с советником своим с торговым детиною с Федькою Ондроновым, государя своево с казначеем, походили в государей наших казне, и царское сокровище осмотрели, и тебя, на то смотря, взяла зависть, чего еси от роду не видал». Далее Госевский написал о казне к королю Сигизмунду III и «приятелю своему» Льву Сапеге, «а захотели есте царскую казну у себя видеть, потому вы так и чинили, и государя своево от того
140 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 524 об.—525. Ответ был дан по наказу послам 31 августа 1615 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 150 об.—151 об.


172
Глава 3
отвели, чтоб сына своево не дал, для того, чтоб вам самим тою царскою казною завладеть, от того и все зло учинилось».
С точки зрения московской стороны, управление столицей Александром Госевским и назначение вместе с ним в приказы «изменников недостойных» стали главными препятствиями исполнения договора с гетманом Жолкевским: «хотя сами обогатеть, тем вы сами и королевича от Московского государства отлучили». Несостоявшемуся воцарению королевича Владислава противопоставлялось наступившее время «Богом избранного» царя Михаила Федоровича, при котором все делалось по «милости и правде»: «А вашего над собою владенья не видим, и в летописец то будем для прежних родов писати»141. Где-то в этот момент, видимо, Госевский стал отвечать на высказанные ему обвинения и, как написали в своем отчете в Посольский приказ московские послы, «в те поры говорил сердитые и укорительные, непригожие речи про тебя великого государя, будто выбирали одни казаки»142.
Спор послов продолжился обсуждением агитации в пользу Лжедмитрия II в столице в конце 1610 г. Посол Ян Гридич вспоминал дело о поимке попа Харитона, приезжавшего в Москву «от колужского вора с смутными грамотами». Одновременно с этим польско-литовская сторона обвиняла посла боярина кн. В. В. Голицына, вступившего в переписку с самозванцем еще в то время, когда посольство из Москвы под Смоленск находилось в дороге, «будто про то ведал же, чтоб вору ис Колуги пришод к Москве, и вошод в город, тайно нас бояр, и тебя Александра и польских и литовских людей побита». В своем ответе послы подчеркивали, что сами настаивали на скорейшем приезде королевича Владислава в Москву, и писали об опасности, идущей от Лжедмитрия II: «про воровскую смуту объявляли». Из-за промедления «люди стали в сумнение, а вор прельщает».
Боярин кн. И. М. Воротынский считал, что все дело было «затеяно» и он безвинно пострадал вместе с боярином кн. А. В. Голицыным после расспросных речей приговоренного к казни попа Харитона: «а бояром, што вы велели, то они и делали, а того у меня и у князя Василья Васильевича, и у князя Ондрея Васильевича и в мысли не было, о чем нас спрашивали». Послы повторили слова о безропотном подчинении бояр, находившихся будто
141 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 525—526. Обвинения А. Госевского в грабеже казны основаны на тексте наказа послам 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 151 об.—152 об.
142 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 641—641 об.


«Огонь и вода»
173
в плену, приказам Госевского: «А терпели мы за посмех от тебя Александра, да не одни мы, про нас есте ко государю своему писали, а то и все бояре от вас были за сторожи, как есть в вязенье терпели». Боярскую думу оскорбляло, что после избрания королевича Владислава «он ещо и не бывал, а у нас у всех честь отнял».
Послы опять указывали на невысокий статус велижского старосты Александра Госевского на службе короля Сигизмунда III: «а прислал тебя, велел тебе государственные и земские дела всякие ведати в таком великом государстве, а у государя своево ты и по ся места в раде не бывал, только справуешь на одном Велиже». Завершался ответ послов буквально апофеозом местничества и обвинениями в нарушении этого основополагающего принципа службы: «А с тобою прислал Московского государства изменников, самых худых людей торговых и мужичьих детей, молодых детей боярских — обращались послы к одному Александру Госевскому, — а подавали им окольничества, казначейства, думное дьячество, уже и не было в худых никого, кто б государя вашего не думным звался»143.
Важнейшее влияние на события во времена узурпации власти в Боярской думе Александром Госевским и его сторонниками, получавшими свои чины и должности по королевскому указу, оказала позиция патриарха Гермогена. Польско-литовские послы очень подробно говорили о патриархе Гермогене в речи на съезде 29 ноября. По словам Александра Госевского, изначально у него не было никаких непримиримых противоречий с патриархом, они даже оказывали друг другу знаки внимания: «за подарок еству и питие присылывал; и я тоеж против делал, и сам у него бывал, навещал, чтил как на то пригоже». Но потом «наместнику гетманскому», как упорно продолжал именовать себя прежний правитель Москвы, пришлось убедиться, что патриарх Гермоген стал «держать на сердце гнев без причины» на королевича Владислава и «слуг» короля Сигизмунда III. В качестве примеров такого тайного недоброжелательства ссылались на донос на патриарха, якобы подговаривавшего свою паству «в гнев и ярость приводить» против иноземцев в столице. Госевский использовал и другие аргументы из доноса некого священника, говорившего о низком происхождении патриарха Гермогена и «прежних делах
143 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 526 об.—527. Ответ о «деле» попа Харитона был предусмотрен наказом посольству 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 147 об.—150.


174
Глава 3
многих патриярховых, как он в козаках донских и после попом в Казани бывал». Сделанная выписка из дел Приказа Казанского дворца также подтверждала много «злого». Патриарху Гермогену припоминали и вступление на престол при жизни двух других патриархов — Иова и Игнатия144.
Патриарх Гермоген получил патриарший престол в 1606 г. благодаря царю Василию Шуйскому. Новый царь тогда явно испугался избрания в патриархи ростовского и ярославского митрополита Филарета, поэтому выбор в патриархи Гермогена отражал еще и политические расчеты начала царствования Василия Шуйского. Их отражением могло быть сложное отношение и явное недоброжелательство к патриарху Гермогену у автора Хронографа 1617 г.: «Бысть же словесен муж и хитроречивъ, но не сладкогласен...» Про патриарха Гермогена говорили, что он «нравом груб», не умел распознавать людей, доверяя «лстивым, паче и лукавым». По этой причине «мятежники» смогли уговорить его свести с престола царя Василия Шуйского. И только когда стало совсем поздно, патриарх Гермоген начал действовать против «супостатов», что было похоже на зацветшее зимой миндальное дерево: «и во время лютыя зимы кляпышу [миндалю] процветати хотя»145.
О мужественных действиях патриарха Гермогена, отнюдь не молчавшего во времена появления в Москве иноземного гарнизона, известно давно. В покоях патриаршего дворца разыгрывались настоящие драмы с приходом боярина М. Г. Салтыкова и других сторонников королевича Владислава, безуспешно стремившихся склонить патриарха Гермогена к поддержке выгодных им решений146. Изолировать патриарха в это время не могли, иначе бы разрушилась вся, как отмечали послы под Смоленском, лицемерная политика Госевского, представлявшего себя защитником православия. Позиция патриарха Гермогена была особенно важна, так как без его благословения не состоялась бы отправка посольства митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына. Обвинить патриарха Гермогена в противодействии избранию королевича Владислава было выгодно польско-литовской стороне, чтобы отвлечь внимание от пункта договора о венчании королевича Владислава по православному обряду, на чем настаивали в Москве.
144 См.: АЗР. Т. 4. № 209. С. 481—482.
145 Библиотека литературы Древней Руси. Т. 14: Конец XVI — начало XVII века. СПб., 2006. С. 555—556.
146 См.: Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты... С. 361—369.


«Огонь и вода»
175
Ответ на «укорительные речи и грубые» о патриархе Гермогене начинался с упоминания о нем как о «святителе, новом страстотерпце и исповеднике». То есть о патриархе Гермогене уже тогда говорили в чинах святости, обозначавших праведную жизнь, страдания и мучения, принятые от других христиан. Поэтому заранее снималась возможность обсуждать деяния умершего патриарха иначе, чем в панегирическом, «житийном» ключе. Послы свидетельствовали, что «святейший Гермоген патриарх тебя Александра и всех изменников в ваших неправдах обличал, вам ни в котором воровстве не молчал, смерти и позору не убоялся». Московские послы настаивали, что он «обличал вас словом, за то и пострадал от вас, а по городом он никаких смутных грамот не писывал»147. Тем временем польско-литовские послы не только указывали, что патриарх вел такую переписку, но читали перед московскими послами «грамоту смутную» патриарха Гермогена, посланную в Нижний Новгород с Василием Чертовым 9 января 1611 г. Патриарха Гермогена обличали в лукавстве, потому что буквально накануне вместе с боярами он убеждал оставшихся сторонников убитого в Калуге Лжедмитрия II служить королевичу Владиславу148.
Патриарх Гермоген не мог открыто призывать к кровопролитию, но в то же время он явно не оставался в стороне от начавшегося противостояния с польско-литовскими силами в столице149. Упоминания об обращениях патриарха Гермогена по городам во время организации земского движения были проанализированы Л. М. Сухотиным. В числе других источников он использовал наказ московским послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским и речь Александра Госевского, приведенные в Посольской книге. Историк призывал доверять самому патриарху Гермогену, который не стал бы отрицать свое участие в составлении «призывных грамот», и считал, что таких грамот «не было вовсе». В то же время Л. М. Сухотин признавал влияние на события патриарха, принимавшего в Москве посланцев из Нижнего Новгорода в январе 1611 г.150 Существует и другая точка зрения, связанная со стремлением показать, что грамоты патриарха по городам
147 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 527—527 об.
148 См.: АЗР. Т. 4. № 209. С. 482
149 См.: Козляков В. Н. Герои Смуты. М., 2012. С. 53—56.
150 Сухотин Л. М. К вопросу о причастности патриарха Гермогена и князя Пожарского к делу Первого ополчения // Сборник статей в честь Матвея Кузьмича Любавского. Пг., 1917. С. 328—338.


176
Глава 3
все-таки существовали. Однако находка В. И. Корецким одного из посланий патриарха Гермогена не позволяет говорить, что оно было связано с действиями против польско-литовских людей в столице151.
Рассказ Александра Госевского о грамотах патриарха Гермогена, рассылавшихся по городам в начале 1611 г., разбирал в своем исследовании Б. Н. Флоря. Он попытался привлечь к анализу дополнительные материалы, в частности письмо Якуба Задзика из-под Смоленска 8 января 1611 г., в котором говорилось, что после получения известия о гибели Лжедмитрия II патриарх открыто заявил, что остался «один только в земле неприятель». Позже Якуб Задзик писал, что патриарх Гермоген «взбунтовал людей» из-за невыполнения королем Сигизмундом III своего обещания дать королевича на русский престол, поэтому «отпали» Нижний Новгород и Рязань. По мнению Б. Н. Флори, сделать это патриарх мог только через «посылку своих гонцов или своих грамот» (тем более что упомянутый Госевским посланец патриарха в Нижний Новгород, скорее всего, был патриаршим сыном боярским Василием Семеновым с. Чертовым)152. Могла существовать и другая возможность, что патриарх посылал не свои, а чужие агитационные грамоты, появлявшиеся в Москве153.
Вопрос о посланиях патриарха Гермогена и его причастности к организации Первого земского ополчения не может быть разрешен окончательно, пока не будут найдены его грамоты с призывом идти под Москву. В сохранившихся письмах Александра Госевского королю Сигизмунду III и гетману Станиславу Жолкевскому в январе 1611 г. нигде не упоминалось о связях московского патриарха с Ляпуновским движением154. На съездах под
151 Корецкий В. И. Послание патриарха Гермогена // Памятники культуры: Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник: 1975. М., 1976. С. 22—26.
152 Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 325—326, 362. Текст письма Якуба Задзика куявскому епископу Лаврентию Гембицкому см.: Эйлъбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 264.
153 Рыбалко Н. В., Дмитриева Е. Г., Малеева Е. С. Роль грамот патриарха Гермогена в организации земского ополчения 1611 г. // Вестник ВолГУ. Сер. 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т. 22. № 1. С. 41—52.
154 См.: Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции. С. 206—210. См. также известия Якуба Задзика об «универсалах Ляпунова»: Там же. С. 266—267.


«Огонь и вода»
177
Смоленском московским послам показали какую-то патриаршую грамоту, но они не признали ее подлинность и отвели аргументы Госевского ссылкой на подделку документа: «а что сказываете у себя его патриаршеские смутные листы за ево печатью, и тебе, Александр, всякое зло делати за обычей, как ты посылал с Москвы х королю листы, и ты и руку ево париаршую полисывать велел, а печать патриаршую зделать тебе мочно, а на вашу он кровь ни в чом посегатель не был». Не оставили послы без ответа и «безчестье» патриарха Гермогена в рассуждениях о его низком происхождении, напомнив о «рыбаре» апостоле Петре, «мытаре» апостоле Матфее, и намеренно противопоставили им апостола Иуду, который «отпал апостольского лика»155.
Московские послы отвечали в своей речи и на старые обвинения в «ызмене» Федора Иванова с. Погожего, говорившего сначала «в роспросе», а потом давшего и письменные показания на митрополита Филарета и патриарха Гермогена. «Злой завод и совет» высших иерархов случился, по словам Погожего, еще перед отправкой посольства под Смоленск, «чтоб королевичю вашему на Московском государстве не быть». Патриарх Гермоген будто бы обещал «всех людей к тому приводить», чтобы избрать на престол сына митрополита Филарета — будущего царя Михаила Федоровича. Все это повлияло на отношение к людям, служившим в иноземном гарнизоне в столице: «московские люди ваших поляков в Москве, тайно заманивая, побивали, и в воду сажали, и лаяли, и позорили, и скопы убивством грозили по вся дни, и в колокола у церкви били, и с Прокофьем Ляпуновым, и в городы ссылались, штоб они шли к Москве наспех»156.
155 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 527 об.—528.
156 Там же. Л. 528—528 об. Эти обвинения, свидетельствовавшие о большой розни между жителями столицы и воинами иноземного гарнизона, красочно описаны в речи польско-литовских комиссаров на съезде 29 ноября, видимо, имея источником какие-то конкретные дела, рассматривавшиеся в то время в Москве: «Везде наших Поляков и Литву, заманя на посад, в Деревяной-город и в иные тесные места, или позвав на честь, давили и побивали нехристиянским обычаем, чево и неверным делать не годится; и пьяных извощики приманя на сани, будто до двора отвезти, давили и в воду сажали. А торговые люди, помните, што над нами делали? На торгу нам живности, рыбы и мяса, все продавали дорожей вдесятеро: што Руским людем дати на рубль, а нашим людем ледво продадут на десять рублей и больши, и то в честь; а зверх того слуг наших и пахоликов налают и опозорят; и, скопясь, бывало, и в колокола били у церквей, грозячи нам убийством по вся дни. Ино то ль ваша Руских людей правда?» (АЗР. Т. 4. № 209. С. 483).


178
Глава 3
«Роспрос» и письменные показания Федора Погожева, по словам московской стороны, были инспирированы самим Александром Госевским, заставившим его под угрозой смерти оговорить бояр: «то вы, Панове, говорите неправдиво... и то Федор сказывал по твоему Олександрову с советники умышленью у смерти, хотели вы его напрасно казнити, и он, избывая смерти, говорил и писал». И если бы он этого не сделал, «и Федору было от смерти у вас не уйти». Послы бояре кн. И. М. Воротынский, кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов ссылались на побег Ф. И. Погожего: «только бы Федор Погожей, доброхотая вам, доводил правду, и он бы от вас не бежал, как было ему к нам появитца». Бояре отказались мстить Ф. И. Погожему, понимая его мотив «избывания» смерти: «што вам было надобно, всем вы владели, вы казнили и щадили»157. Московские послы повторили свои слова про митрополита Филарета как «первую власть» в Москве после патриарха и оправдывали его и боярина кн. В. В. Голицына тем, что им незачем было действовать окольными путями, так как они держались присяги и договора с гетманом Станиславом Жолкевским.
Напоминали послы и о несамостоятельном положении Боярской думы в Москве: «и нас бояр и всяких чинов людей учали держати в неволе, и в бесчестье, немногие наша братья жили на своих дворех, а то многих бояр и боярских жон, мужних и вдов, великих людей матерей и жон з дворов посослали, а учали жити польские и литовские люди, и животы и запасы их многими ещо в те поры завладели». Ущерб боярской чести, нанесенный такими действиями военного руководителя иноземного гарнизона, был очевиден: «а на что тово злее и бесчестнее, что с своих дворов честных людей сослати, где так в котором государстве ведетца? Можно ли у вас рядового шляхтича убогово великому пану сослати?» Логика посольского ответа опять приводила к разговору о действиях Госевского, оставленного в Москве гетманом Жол-
157 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 529—530. Оправдания московских послов в Статейном списке 1615—1616 гг. снимают вину с Ф. И. Погожего, известного своей службой в земских ополчениях 1611—1612 гг. и участием в избирательном земском соборе 1613 г. В «Родословной книге» кн. А. Б. Лобанова-Ростовского было сказано, что Ф. И. Погожий участвовал «на съезде между Смоленском и Острожками, в конце 1615, русских и польских уполномоченных», однако источник этих сведений неизвестен. См.: Лобанов-Ростовский А. Б. Русская родословная книга. Т. 2. 2-е изд. СПб., 1895. С. 105; Любомиров П. Г. Очерк истории нижегородского ополчения 1611—1613 гг. (Переизд.). М., 1939. С. 290.


«Огонь и вода»
179
кевским «по королевскому указу и по своему совету для московского разоренья, а не по нашему прошенью». В качестве примера послы вспоминали, где разместились в Кремле новые правители столицы: Александр Госевский, как уже говорилось, «учал жити на Цареве Борисове дворе, а Михайло Салтыков, мимо своево двора, на Иванове дворе Васильевича Годунова, а Федька Ондронов благовещенскаго протопопа на дворе, на котором николи нихто не стаивал, и не живал, а живали тут все благовещенские протопопы, а государевы духовники». Точно так же, заняв «чюжие дворы», поступили и другие московские «изменники» — «государя вашего рада»158.
Глава Великого московского посольства боярин кн. И. М. Воротынский вспоминал и о своем устранении от дел в Боярской думе по ложным, «составным» обвинениям: «меня, князя Ивана, да князя Ондрея Васильевича Голицына, да окольничего князя Олександра Федоровича Засекина и иных честных людей, учиня на состав, подавали за приставы». Это стало основанием для выступления патриарха Гермогена, обличавшего «изменников Михаила Салтыкова с товарыщы в их злых делах». В ответ Госевский, как говорили ему на переговорах, только усилил давление в столице, сосредоточив под своим управлением охрану Кремля и Китай-города: «ключи городовые всех ворот взял ты к себе, и наряд з большого з деревянного и с каменного города весь, и зелье, и свинец, и всякие пушечные запасы взял в Кремль, да в Китай, а иной на царев на Борисов двор, где ты стоял, и по воротам по всем городовым поставил сторожи своих польских и литовских людей, а московских стрельцов отослали прочь, и решотки у улиц посломали, и сторожей отослали».
По словам московских послов, было запрещено носить с собой сабли, топоры и ножи; существовал запрет даже на привоз «дров мелких», чтобы поленья не могли быть использованы для строительства баррикад или в качестве своеобразного оружия: «московским никаким людем с саблею не токмо при бедре, и купцом с продажными, и плотником с топоры ходити, и ножа на бедре никому носити не велели, и дров мелких на продажу крестьяном привозити не давали, а хто мелкие дрова привезет на продажу, и вы таких бивали, и лошади у них отымали». Снова вспоминали и все увеличивавшуюся рознь, вызванную насильственными дейст-
158 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 532—532 об. Посольские речи повторяли наказ 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 130—131.


180
Глава 3
виями польских и литовских людей в Москве: «и насильства злые учали делати, у мужей жон, а у отцов и у матерей дочерей имати на блуд, и по вечером всяких людей, хто улицею идет из двора во двор побивати до смерти и грабити. И к завтрене не токмо мирским простым людем, и священником ходити не давали, грабили их и побивали, и во всем всех изневолили»159.
Бояре в столице, «исполняя свое крестное целованье», хотя и знали о происходившем, не могли вмешаться, «все терпели» в ожидании исполнения договора о призвании королевича Владислава. Однако тем временем в Москве сложилась «параллельная власть», когда управление в основных приказах было передано от Боярской думы прежним сторонникам Лжедмитрия II, перешедшим на службу королю Сигизмунду III. Согласно посольскому наказу, послы должны были говорить о назначениях в приказы «кожевника» Федора Андронова, «овчинника» Степана Соловецкого, «замошника» Бажена, «суконника» Кирилла Скробовицкого, «поповича» Василия Юрьева и других «простых худых людей»160.
В «гонке» за званиями и чинами участвовали не только лица невысокого происхождения, но и вполне родословные люди, входившие в верхушку княжеских и дворянских родов. Как писал С. Ф. Платонов, «вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой думы начиналась политическая вакханалия меньшей „братьи“, желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвою путем унижения и раболепства перед иноверным победителем»161. Вспоминали об этом и под Смоленском 1 декабря 1615 г., перечисляя прежние назначения разных людей в московские приказы: «казначеем и думным дворянином» Федора Андронова, думным дьяком в Нижегородской чети Степана Соловецкого, думным дьяком «у денежных зборов» Василия Юрьева, «в Розряде думным первым дияком» Евдокима Витовтова, в Приказ Большого прихода кн. Федора Мещерского, в Пушкарский приказ кн. Юрия Хворостинина, в Панский приказ сторонника Лжедмитрия I Михаила Молчанова («ведомому вору, богоотступнику и еретику»), в Казанский дворец Ивана Салтыкова. «Да и во всех приказех, — говорили послы, — учинили худых
159 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 533—534. Ср.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 132 об.—133.
160 Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты... С. 321; Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 322.
161 Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты... С. 359.


«Огонь и вода»
181
людей, шишиморов, тому недостойных, которые природы своей и веры отверглись». Апофеозом таких назначений стала передача управления в Стрелецком приказе самому Госевскому, получившему боярскую должность: «А ты, Александр, по королевской ж грамоте, сверх всего в уряд на имя учинился боярином в Стрелетцком приказе... А ведаете сами, что в Стрелетцком приказе у великих государей наших бывают бояре из великих родов ближние люди»162.
Устранение от власти в приказах «отческих людей» виделось московским послам как одно из основных нарушений устоев Московского государства. Комиссаров Речи Посполитой даже обвиняли в «порушении» прав и вольностей, существовавших «при прежних великих государях». Одновременно говорилось о поругании православной веры и нарушении «гетманского приговору и крестного целованья». Не забыли послы упомянуть и об усилении налогов, связанных с обеспечением иноземного гарнизона жалованьем и кормами: «а сверх того есте на Москве и по городом многие зборы денежные и кормы немерные безспретани збирали, до смерти на правеж побивали». Снова начинали они и разговор о царской казне, отосланной к королю Сигизмунду III под Смоленск, «а иную многую по себе учали имати, и ратным людем в заслуженые велели давати, и учали царскую казну без остатку тощити». Далее говорилось об обращении «с великим прошеньем», которое писали «мы бояре, и воеводы, и чашники, и стольники, и стряпчие, и дворяне и всяких чинов люди» к Михаилу Салтыкову «с товарыщы» и Александру Госевскому, «чтоб вы от таких своих дел престали» и исполнили договор о королевиче Владиславе. Судя по всему, речь шла о какой-то челобитной от всех чинов, где было сказано: «нам безгосударным долгое время быти не мочно»163.
Споры послов подходили к важнейшим событиям восстания в Москве 19 марта 1611 г. Польско-литовскую сторону обвиняли в пожаре столицы: «царствующий град во всем Росийском цар-
162 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 534—535; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 133 об.—134 об. См. также составленный С. Ф. Платоновым перечень новых назначенцев, распределенных «листами на уряды» из королевского лагеря под Смоленском не позднее середины сентября 1610 г., где главой Стрелецкого приказа назван еще И. М. Салтыков, вскоре отправленный в Великий Новгород (Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты... С. 356).
163 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 535 об.—536; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 135.


182
Глава 3
стве первое место выжгли и людей посекли безчисленно душ православных крестьян нехристьянским обычаем». Говорилось об осквернении и разорении церквей и монастырей, поругании «многоцелебных мощей московских чюдотворцов», икон и рак святых. Послы указывали на свержение с престола и мученическую кончину патриарха Гермогена, убийство боярина кн. Андрея Васильевича Голицына и гибель многих людей. Бояр и дворян, захваченных в Кремле и в Китай-городе, «держали в неволи, а иных за приставы». В который раз вспоминая о преступлениях Госевского и бесчестье боярам от его «советника» Федора Андронова, послы снова приводили пример разграбленной казны: «а царскую казну многое собранье из давных лет прежних великих государей наших царей росийских и их царские утвари, царские шапки и коруны, и их всякое царское достояние, и чюдотворные образы ко государю вашему отослали, а лутчее все выбирая ты, Александро, имал себе втай, а достальную царскую казну и в церквах божиих, и монастырях и в домех и в лавках и в погребах многое неисчетное богатество московских всяких людей пограбя, по себе ж розделили». Вся посольская речь была оправданием бояр и всех московских людей, главная же вина за неисполнение договора возлагалась именно на Госевского: «и мы перед государем вашим, и перед ево сыном, ни в чем не виноваты, Александра королевича от Московского государства отженул многими своими неправдами и кроворозлитием»164.
Обвинение польско-литовской стороны в «московском разоренье» одновременно становилось и оправданием действий сил Первого ополчения во главе с Прокофием Ляпуновым, выступившего против иноземного гарнизона и сторонников короля Сигизмунда III в Москве. Имя рязанского воеводы уже вспоминали на переговорах под Смоленском, говоря о «деле Бутурлина». Ляпунов вместе со всеми присягнул королевичу Владиславу в 1610 г. и достаточно долго держался этой кандидатуры, даже во время начавшегося сбора сил ополчения165. Воевода Прокофий Ляпунов воевал со сторонниками Лжедмитрия II в рязанских городах и только после смерти самозванца открыто выступил против Боярской думы с призывом объединения разных сил для борьбы с иноземным гарнизоном в столице. Угроза его действий была принята очень серьезно, Александр Госевский постоянно писал о
164 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 536 об.—537 об.
165 Флоря Б. Н. Прокопий Ляпунов и Сигизмунд III // Славянский альманах: 2000. М., 2001. С. 42, 44—45.


«Огонь и вода»
183
действиях Прокофия Ляпунова королю Сигизмунду III под Смоленск и принимал меры, чтобы не допустить к Москве подхода сил ополчения166.
Московские послы на переговорах 1 декабря 1615 г. пытались показать, что инициатива сбора земских сил исходила от самого Ляпунова: «а Прокофей Ляпунов с Резани и из ыных городов воеводы и ратные люди пришли под Москву не по патриархову, и митрополита Филарета, и не по княж Васильеву писму». Действия рязанского воеводы стали ответом на события, происходившие в столице: «Прокофей Ляпунов и в ыных городех воеводы и всяких чинов люди, видя от вас всякое злое дело, что чините на Москве, и над ними хотите то ж делати, остерегались». Послы приводили малоизвестные сведения о собирании в городах своеобразных отрядов самообороны: «люди у них в зборе были для береженья от вас, а к Москве на вас не поехали, а ожидали королевичева приходу к Москву». Кроме того, говорилось и о направлении войск из столицы для борьбы с начавшимся земским движением: «вы с Москвы на Прокофья к Ярославлю своих людей воевать посылали». Возможно, учитывая дальнейшую роль Ярославля в истории земских ополчений, здесь были спутаны Рязань и Ярославль. Хотя состоялся другой совместный поход из Москвы русских и польско-литовских отрядов во главе с боярином кн. Иваном Семеновичем Куракиным. Под Владимиром войско во главе с боярином кн. И. С. Куракиным потерпело поражение и отступило к Александрове слободе. Остается предполагать, не было ли у этих сил, направленных из Москвы в Замосковный край, еще одной, не реализовавшейся тогда, цели похода на Ярославль.
Оправдание послами во главе с боярином кн. И. М. Воротынским действий Прокофия Ляпунова было связано с ответом на «московское разоренье». По словам московских послов: «А Прокофей и иные воеводы пришли к Москве, как вы Москву почали разоряти, чего уж было от вас ждати, пяти-шти человек на рубеже меж государств убьют, и то ссора, и за то живет война, а то такое великое государство за крестным целованием выжгли, и посекли, и до конца разорили, ино уж как было вам молчать?»167 И опять
166 Козляков В. Н. О начальной истории Первого ополчения: П. П. Ляпунов, И. Н. Сунбулов и бои под Пронском // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2019. № 2 (63). С. 7—14; Кирпичников И. А. Рязанская элита в Московском государстве: История интеграции. М., 2025. С. 454—463.
167 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 537 об.—538. Ср. наказ послам 31 августа 1615 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 142 об.—143 об.


184
Глава 3
послы подходили к уже неоднократно обсуждавшейся на переговорах теме о грабеже царской казны. На этот раз они применили другую тактику и противопоставили действия Госевского и Андронова порядкам, существовавшим при «прежних государях», тем более что ранее польско-литовская сторона пыталась обвинить царей Бориса Годунова и Василия Шуйского в тратах казны «против Ростриги», «против Петрушки», «против Тушинского вора и в наймех немецким и татарским войском». Польско-литовские послы упоминали также распоряжения Боярской думы и «урядников казенных» в Москве, «после царя Василья» плативших деньги «войску польскому и литовскому». Прямое обвинение в хищении казны было предъявлено московским дьякам, увозившим казенные деньги из столицы в полки подмосковных ополчений («таборы»): «а многую часть тое же казны, которые у тех дел приставлены были, будто роскравши за город в таборы вынесли»168.
Ответ московских послов не отличался дипломатическим тактом, попытка сопоставить времена правления Александра Госевского с ранее существовавшим порядком управления казной никак не могла быть ими принята. Выплаты вещами из казны, начавшиеся при царе Василии Шуйском, послы не считали чем- то значительным: «То Панове говорите не ведаючи, и оправдаете себя не делом. В Московском государстве царская казна была великая от древних лет прежних великих государей наших царей росийских, и которая казна была на Казенном дворе, и та в росход никуды не хаживала. А при царе Борисе и после ево при сыне ево царевиче Федоре, и при царе Василье служилым и всяким людем в жалованье давано ис приказов, да ис четвертей, ведаете и сами, что в Московском государстве денежные зборы на Москве и по городом до вашего разоренья были великие, было што царю Борису и сыну ево в росход давать и без Казенного двора. Ныне то вашим строеньем у государя нашего тои большая казна идет из Сибири, а ближние городы есте все запустошили, а при царе Василье, как ваши ж польские и литовские люди дороги заняли и денежных зборов из городов провозить не дали, и царь Василей служилым и всяким людем велел с Казенного двора давати жемчюгом и платьем немногое, да того было в такой великой казне и не знати, што из моря лошка воды убудет»169.
168 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 538—538 об.
169 Там же. Л. 538 об.—539.


«Огонь и вода»
185
Московские послы указывали, что даже после таких выдач оставалась еще «неисчетная казна», и продолжали разговор, как было указано в посольском наказе: «и говорити о казне и уличати их по тому, как в списке у них в казенном писано»170. Выданный послам «Перечневый список» отчасти был основан на показаниях Федора Андронова, но послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским и сами хорошо помнили обстоятельства того времени. Включенные в посольский наказ обвинения Госевскому и Андронову в «пересмотре» казны стали одним из самых ярких свидетельств бесправия Боярской думы во времена присутствия в Москве иноземного гарнизона: «а мы бояре и нихто из московских людей в казне были не вольны, владел ты, Александро, что есте хотели, то и делали...» Обвиняя Госевского и казначея Федора Андронова, послы говорили: «а вы лутчее выбирали и х королю посылали, а иное ночью к тебе к Олександру возили, и для прилики велели есте казну переписывать бояром, и у казны были ваши ж советники. И как бояре запечатают и придут опять в казну, а печатей боярских нет, печать Федьки Андронова». Александра Госевского обвиняли в расхищении казны, «а большое и лутчее узорочья иманы ис казны, и посыланы х королю тайно». И задавались риторическим вопросом: «И та казна в ево казне легла правдою ль?»171
Московские послы приводили и другие аргументы, чтобы показать, что царская казна в Москве использовалась в 1610—1612 гг. не «для прожитка», а грабежа. Они вспоминали события, связанные с избранием королем Сигизмунда III в 1587 г., когда, напротив, претенденты на трон должны были тратить свои капиталы. Например, у московского посла Степана Васильевича Годунова, представлявшего интересы царя Федора Ивановича, «просили себе на скорую оборону тотчас» 2000 рублей, а другой претендент на польскую корону — австрийский эрцгерцог Максимилиан «также от себя свои пожитки объявлял»172. Выбор кандидатуры королевича Владислава на московский трон в 1610 г. также объяснялся стремлением заключить выгодный союз, не подразумевавший перемещения казны из Москвы: «для того,
170 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 177.
171 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 539 об.—540.
172 С. В. Годунов возглавлял «великое посольство», отправленное на элекционный сейм 1587 г. См.: Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. М., 1978. С. 145—146, 206—214.


186
Глава 3
чтоб от него Московскому государству была прибыль и пожиток, и ото всех окрестных недругов оборона и защищенье, а не для того, что царские сокровищи государю вашему себе имать, и государство разорить». Вместо этого, как указывали послы, король приказал Госевскому прислать себе «царские шапки и венцы, а по вашему коруны, и диядимы, и крест животворящаго дерева, и всякие царские утвари, и образы чюдотворные с дорогими утварьми и соболи и всякую царскую дорогую казну». Упоминали послы и о раздачах сторонникам «Тушинского вора» Зборовскому, Млоцкому и Будиле173.
Посольства, приезжавшие от короля Сигизмунда III к боярам в Москве, оказывается, тоже требовали денег в уплату жалованья войску, находившемуся под Смоленском: «да государь ваш Жигимонт король сверх того ещо приказывал к нам бояром с послы своими и посланники, и с тобою Олександром, о коште и о накладе своем, что он стоял под искони вечною царского величества отчиною под Смоленском, и о заплате служилым своим людем, которые Московское государство разоряли и жгли». Обращаясь к польско-литовским комиссарам, московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским предлагали им самим «розсудить», что избрание королевича Владислава на русский трон привело к «великим убыткам», «бедам» и разорению казны вместо «прибыли и пожитку». После этого нельзя было «не узнати», что король Сигизмунд III «сына своево на Московское государство дати не хочет». Завершали послы разговор о казне в этот день уже совсем вопиющими примерами разорения православных святынь, что больше всего говорило о «неправдах» короля Сигизмунда III: «а государь ваш царское достояние все к себе велел прислать и царскую казну к себе велел без остатку ростощити, да сверх того уж образ Господня гроба, и с Петровы чюдотворцовы раки золото и образ, и иные многие чюдотворные образы и раки святых ломали, и разсекали, и поляком, и литве, и немцом в заслужилые деньги на разоренье Московского государства давали, хто такому государя вашему делу и неправде не подивитца. Как и свет встал ни в которых государствах, не токмо от крестьянских государей, ни от мусульманских государей такова насильства и разоренья ни в котором государстве не бывало, что государь ваш над Московским государством велел учинить»174.
173 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 540 об.—541 об.
174 Там же. Л. 541 об.—542 об.


«Огонь и вода»
187
Оставался еще один важнейший пункт переговоров, к которому московские послы также еще будут неоднократно обращаться, — судьба Смоленска, захваченного королем Сигизмундом III 3 (13) июня 1611 г. Польско-литовская сторона считала, что король «доступил» Смоленск по праву, считая этот город «королевскою искони вечною вотчиною». «И на то ответ», — традиционно начинали послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи», указывая: «то вы, Панове, говорите неправдиво». Дальше приводилась целая историческая справка с использованием летописей в обоснование принадлежности Смоленска Российскому государству: «шлемся на летописец и на все окрестные государства, что Смоленеск искони вечная отчина великих государей наших царей и великих князей росийских». Послы приводили генеалогические основания преемственности власти смоленских князей от великого князя Владимира Святославича, правда, спутав его с Владимиром Мономахом и соответственно удревнив историю самостоятельного Смоленского княжества: «князь великий Владимир Святославич посадил большого своего сына Мстислава на Смоленске, и был Смоленеск от великого князя Мстислава за его родом больши четырех сот лет до великого князя Юрья Святославича, а в лето 6903 взял Смоленеск князь великий литовский Витофт злым умыслом»175.
Ссылка в посольском ответе на первое «Смоленское взятье» 28 сентября 1395 г. сопровождалась упоминанием летописных обстоятельств прихода великого литовского князя Витовта к Смоленску обманом, после того как был распущен слух о походе на Темир-Кутлуя («Куклюя»). Упоминали послы и другое «взятье» — 26 июня 1404 г., когда Витовт «изгоном» взял Смоленск, надолго оказавшийся в составе Великого княжества Литовского176. В свою очередь Смоленск был отвоеван, как напоминали послы, отцом Ивана Грозного, великим князем Василием Ивановичем, названным послами «царем». После упоминания
175 Князь Мстислав Владимирович Великий получил права на Смоленск только после смерти своего отца Владимира Всеволодовича Мономаха в 1125 г. и посадил править там своего сына Ростислава Мстиславича, основателя династии смоленских Ростиславичей. См.: Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования). М., 2009. С. 59—60, 100—101, 175—176.
176 Подробно об этом было сказано в наказе посольству 31 августа 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 145 об.—147; см. также: Беспалов Р. А. Литовско-московские отношения 1392—1408 годов в связи со смоленской, черниговской и рязанской политикой Витовта и Василия I // Средневековая Русь. Вып. 12. М., 2016. С. 139—145.


188
Глава 3
известных событий 31 июля 1514 г. московские послы шли дальше и намекали на возможность встречных территориальных претензий: «а ино и с Киев, и Волынь, и Подолье по степени государей наших отчина. И вам, панове, чюжие земли государя своево отчиною называти не надобно». Послы обещали, что «и вперед... государю нашему Смоленска будет доступати»177.
От глубоких исторических экскурсов московские послы снова переходили к недавним временам. Они спорили с тем, как польско-литовские комиссары объясняли появление в Москве гетмана Яна Кароля Ходкевича в сентябре 1611 г., будто бы «для доброго дела». И указывали на чрезвычайные обстоятельства отсылки в этот момент посольства боярина кн. Ю. Н. Трубецкого к королю Сигизмунду III под Смоленск. «Панове, диво нам», — обращаясь к комиссарам Речи Посполитой, говорили московские послы. Акцент в речи послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским был сделан на сговоре Александра Госевского с московскими «изменниками», так как глава посольства боярин кн. Юрий Никитич Трубецкой приходился зятем главному советнику «Литвы» боярину Михаилу Салтыкову. Послы говорили, что само посольство было отправлено, когда патриарх Гермоген сидел в заточенье, а бояр «ис Кремля города» никуда «не пущают», и состояло оно из немногих людей: «а с ними всяких руских людей человек с тритцать, и те все умирают з голоду».
Посольство боярина кн. Ю. Н. Трубецкого не могло представлять общее волеизъявление, так как под Москвой находилось ополчение («а бояре, и окольничие, и дворяне, и всяких чинов, всяких людей, всех городов, всего великого Росийского царствия стоят под Москвою против государя вашего на польских и литовских людей»), где отказались принимать на русский престол королевича Владислава. Послы ссылались на отсылку агитационных писем из оставшегося под стенами Москвы ополчения во главе с боярином кн. Д. Т. Трубецким и И. М. Заруцким: «и безпрестанно о том в город ис полков к тебе Гасевскому, и к полковником, и к ротмистром писали». Странность в организации посольства подтверждалась и тем, что боярин кн. Ю. Н. Трубецкой и другие послы пошли «с Москвы х королю з женами и з детми». «И в послех так кто ходит, жены коли послуют», — возмущались московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским178.
177 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 542—544.
178 Там же. Л. 544 об.—545. Послы следовали наказу 31 августа 1615 г.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 212—217 об.


«Огонь и вода»
189
Вспоминались и действия гетмана Яна Кароля Ходкевича, шедшего к Москве с войском и по дороге встретившего в Можайске послов боярина кн. Ю. Н. Трубецкого. «И ты, смотрив у них наказу, с чем они х королю идут», — говорили московские послы на переговорах 1 декабря 1615 г. гетману Ходкевичу,  — «воротил» посольство кн. Ю. Н. Трубецкого к Москве, «а говорил, что наказ писан не гораздо, не так как королю и вам надобе». В Статейном списке 1615—1616 гг. приведены новые детали изменения содержания наказа под давлением гетмана Ходкевича. Он «призвав к себе бояр Федора Ивановича Мстиславского с товарыщы, говорил им от короля, чтоб им целовати крест королю мимо сына ево Владислава». Более того, от бояр потребовали, чтобы они писали об этом же и в полки ополчения: «и под Москву в полки к бояром и воеводам, и ко всяким людем велел о том же писати». Однако, несмотря на давление, «бояре о том отказали, хотя всем помереть, а королю креста не целовать».
Выясняется и роль Ивана Грамотина, которому было поручено написать новый посольский наказ, «как государю вашему и вам надобно, и чем бы Московского государства бояр с Землею ссорить». Иван Грамотен, по словам московских послов, писал этот наказ «у вас в таборех, по вашему веленью, что вы ему велели». Посольство кн. Ю. И. Трубецкого было отпущено заново гетманом Яном Каролем Ходкевичем «х королю от себя, из табор», и делали они, «что вам надобно было, а не бояром». Кроме того, «по совету» с Александром Госевским дьяка Ивана Грамотина отправили с боярской грамотой к королю Сигизмунду III. Дьяк самостоятельно составил ее текст, запечатал боярской печатью и с этим «поехал собою» под Смоленск. Однако по дороге Иван Грамотин был ограблен «ис полков», «и ту грамоту, которую было повез собою с Москвы х королю, будто от бояр, взяли». Несостоявшийся посланник дьяк Грамотин оказался в войске гетмана Яна Кароля Ходкевича, отошедшем в конце 1611 г. от Москвы для сбора кормов в Рогачев (под Дмитровом). «И он жил у тебя гетмана в Рагачове долгое время, — говорили московские послы, — да приехал в Можаеск, написал другую грамоту от бояр и от себе х королю, будто он послан от бояр, а бояре про то и не ведали»179.
Нарушения при отсылке боярских грамот к королю также были связаны с действиями Александра Госевского: «от него в послех пошли, и где хотят, тут и наказ, и грамоты пишут». Мо-
179 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 545—546 об.


190
Глава 3
сковские бояре, которые, по словам послов, «себе ожидали с часу на час смерти», не несли ответственности за то, что делалось за их спиной. «А то правду ли ж ставите, и Федька Ондронов с Москвы х королю з грамотою, будто от бояр, ездил, и у короля был, и короля к Москве звал на Московское государство разоренье, и тому верити ль, и то посол же ли от Московского государства?» — спрашивали послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи». Намекали послы и на известные им разногласия и даже интриги Госевского против гетмана Ходкевича: «пане гетман, и ты от него немало досады принял».
Московские послы стремились подчеркнуть, что существовало лишь одно главное, законное посольство во главе с митрополитом Филаретом и боярином кн. В. В. Голицыным, а с ними король Сигизмунд III «ни о чем делати не велел». Вместо этого «их, позоря и обезчестя, и ограбя, розослали в заточенье не как послов, как полоняников, вязней». Их судьба противопоставлялась участи других оставшихся на службе у короля послов — кн. Ю. Н. Трубецкого, М. Г. Салтыкова и дьяка Василия Янова: «живут, что и вы ж природные ево подданые, и поместья и вотчины им даны»180.
Польско-литовская сторона использовала посольство боярина кн. Ю. Н. Трубецкого, приглашавшее короля и королевича в столицу, для обоснования похода короля Сигизмунда III и королевича Владислава к Москве в ноябре 1612 г. Время их прихода под Волок совпало с временем освобождения Москвы от иноземного гарнизона во главе с полковником Миколаем Струсем. Поэтому комиссары Речи Посполитой представляли поражение своего войска в столице как еще одно свидетельство нарушения присяги королевичу Владиславу, показавшему свою готовность венчаться «царским венцом и диядимою»: «пана Струса с товарыщы, будтось за крестным целованьем взяли, и вшед в город многих пересекли, а достальных пана Струса с таварищи в темницы и в тюрьмы розослали, и королевича не приняли».
В приведенной аргументации комиссаров Речи Посполитой существовали заметные изъяны: одни события они умалчивали, а другие — односторонне трактовали для своего оправдания. Поэтому московские послы указывали на военный характер похода Сигизмунда III в конце 1612 г.: «А приходил государь ваш с сыном своим в Московское государство войною, как уже тому пора миновалось», когда все люди «от больших, и от простых, все о
180 Там же. Л. 546 об.—547.


«Огонь и вода»
191
том утвердились, и с крестным целованьем с проклятьем укрепились, что за многие неправды и грубости и за разоренье сына государя вашего на Московское государство отнюдь не хотеть». И если бы король Сигизмунд захотел «сына своево на Московском государстве посадити сильно», тогда все готовы были «битца, сколько милосердый Бог помочи подаст». Вместо того чтобы «идти на престол со всем добрым делом, смирно, милостивно, всех было довелось миловать и жаловать, и к своей государской милости призывать», король пришел «войною». Раньше Сигизмунд III не ответил на призывы из Москвы, королевича «не дал и Московское государство разорил». Поэтому, как заключали московские послы, «сам от тово отвел сына своево государь ваш, да правитель ево Олександро Госевской, и ныне и говорить о том не пригож, то уж давно бывшее, и давно государю вашему и вам отказано»181.
Говорилось на съезде 1 декабря 1615 г. об освобождении Москвы в 1612 г. и избрании на престол царя Михаила Федоровича. Послы указывали, что поражение столичного гарнизона во главе с полковником Миколаем Струсем случилось «не обманкою, то государя вашего люди сами ведают». Осада Москвы продолжалась долгое время, и осажденные сами попали в безвыходное положение, доведенные голодом до людоедства: «Китай город взяли есмя взятьем, а в Кремле государя вашего люди сели было, да видячи нас бояр и всего Московского государства людей жестокие приступы и промысл, что от нас не отсидетца. А се обнял голод, сами меж себя елися, что звери, что над государя вашего людьми за их неправды Бог показал, перед смертью души свои причащали кровью сродническою, боже, не дай того вперед слышети, не токмо видети. И государя вашего люди, видя свое изнеможенье, нам здались».
В речи московских послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» были упомянуты условия сдачи московского гарнизона 26—27 декабря 1612 г., включавшие размен послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына на «смоленский полон». Полковнику Струсю и остававшимся в столице польским и литовским людям бояре «веру дали», чтобы их не убить, «то и совершили». Московские послы признавали, что сама сдача Москвы происходила сложно, и проследить за всеми происшествиями было невозможно: «а которой будет убит гайдук или
181 Там же. Л. 547 об.—548 об.


192
Глава 3
дряб [драбант] мелкой человек, или хто ограблен, и то учинилось от таких же мелких от ратных людей, и то есть рать, а государя вашего люди добре грубны, а бояре от тое крови и от грабежю чисты»182.
Ответ московских послов, говоривших об избрании царя Михаила Федоровича, содержал полный обзор пунктов речи комиссаров Речи Посполитой. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским стремились отвести обвинения о нарушении присяги королевичу Владиславу по договору с гетманом Станиславом Жолкевским. Они снова вспоминали о задержании послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына, ссылались на грамоты короля Сигизмунда III к «бояром нашим», особенно грамоту «от себя» в Нижний Новгород, названный королем «своею вотчиною». «И те все королевские подлиные листы ныне с нами, и вам их покажем», — грозили послы. Не обошлось без упоминания о сожженной Москве и обвинений в «осквернении и разорении» монастырей и церквей, «обругании» мощей и чудотворных икон. Говорили о свержении с престола патриарха Гермогена, которого «в заточенье посадя, злою мучительскою смертью уморили», а также о смерти боярина кн. А. В. Голицына и других людей. Снова было сказано о разграбленной казне: «царскую казну многое собранье из давних лет... пограбя, по себе розделили, так то вы учинили над царствующим градом через крестное целованье, чево искони и от поган так не бывало, и нам было больши тово чево от вас ждати?» По словам московских послов, после этого было принято новое крестное целованье «с проклятьем», чтобы королевича Владислава «не хотети на Московское государство». И если бы король Сигизмунд III захотел «посадити сильно» сына своего, то все были готовы «битца, сколько милосердый Бог помочи подаст»183.
Говоря об избрании «великого и праведного государя царя и великого князя Михаила Федоровича», переходили на высокопарный стиль; послы подчеркивали его родство с прежними царями и упоминали, что он являлся сыном родного племянника царицы
182 Там же. Л. 549 об.—550. См. также: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 157.
183 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 550 об.—552. Речь о крестоцеловальной записи, принятой в Первом ополчении, однако бояре в Москве не поддерживали в тот момент действия земского ополчения и держались прежней присяги королевичу Владиславу. См.: Сб. РИО. Т. 142. С. 262—263; Флоря Б. Н. Прокопий Ляпунов и Сигизмунд Ш... С. 50.


«Огонь и вода»
193
Анастасии Романовны. Выбор царя связывался не только с династическими основаниями, в самой процедуре избрания должны были проявляться знаки божественного характера царской власти. Поэтому действие воли будущего царя Михаила Федоровича было сведено к минимуму: «едва ево великого государя нашего на то упросили через силу, и не хотящу убо на то ему великому государю, но жребий убо божий, царское достояние на него ж возложит Бог, на том и совершитца». Интересны эпитеты, использовавшиеся послами боярином кн. И. М. Воротынским «с товарищи» для рассказа о царе, чтобы показать ожидания от царской власти: «Благонадежный и богоизбранный» царь Михаил Федорович назван «премудрым, храбрым, дородным, счасливым, ко всем милосердым и во всем непорочным». Именно благодаря «государя царя правде и милости, его государским счастьем и храбростию, и к Богу верою и премудрым разумом и бодроопасным содержательством ото многих зол освободились есмя, не как при государе вашем сыне».
Говорили послы о контрасте наступившего царствования Михаила Федоровича с прежними временами осквернения церквей и разорения «городов, и мест, и сел, что были вашим успокоеньем запустели», теперь же они «полнятца и строятца по прежнему». Упоминали и о врагах, которые «смуту делали» и «государскими детьми назывались», также подчеркивая, что это уже осталось в прошлом, а «Бог их всех сокрушил». Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским завершали свою длинную речь на переговорах 1 декабря однозначным заключением: «а о королевиче вашем говорить и слушать не хотим, да и вам таким великим и честным людем говорить о нем не пригож, ведомо вам самим, что уже то дело минущее». Московская сторона требовала от польско-литовских комиссаров соблюдения порядка начатого обмена грамотами с именем царя Михаила Федоровича, чтобы они «против тех грамот к нам бояром писали и дела делали, и о королевиче своем говорити отставили». Продолжение обсуждения прав королевича Владислава на московский престол виделось как очевидная и намеренная помеха: «а ныне вы великие послы делаете то сами своим замыслом, неведомо для чего, как бы не хотя видети меж великого государя нашего и государя своево короля дружбы и любви, а меж их великих государств покою и тишины, и как бы желаете на большое кроворозлитие»184.
184 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 552—554 об.


194
Глава 3
Боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» стремились показать, что любые договоренности с упоминанием королевича Владислава как законного претендента на московский престол невозможны. Именно против этого выступали польско-литовские комиссары, но времени для подробного ответа на речи московского посольства на состоявшемся съезде 1 декабря не осталось: «И литовские послы, выслушав тех всех речей, говорили, ныне де уж поздо, а на те де мы ваши речи приготовим ответ к иному съезду». Дальше начались обычные для Великого посольства попытки «перебороть» и «переупрямить» друг друга, даже если они не давали никакого результата. Спор возник по поводу самого ответа польско-литовских послов, точнее, ответа на ответ, который захотели дать польско-литовские комиссары. Боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы говорили «мы вам ныне чли по писму ответ на ваши речи, что нам чли на третьем съезде, а не вновь вам даем речи». Они хотели отдать письменный вариант своих речей на съезде и продолжали наступать: «и вы у нас те речи возьмите, и тут все королевские и панов рад неправды и Олександрово разоренье и насильство и королевича вашего отлученье все объявитца»185.
Московские послы сделали вид, что забыли, как сами отказались принимать речь Яна Гридича на третьем съезде 29 ноября, и теперь польско-литовские комиссары потребовали сначала взять их письменные речи: «что чли де мы вам на третьем съезде, и вам де в те поры мы речи давали». Если «послы бояре» откажутся, тогда никакой обмен речами не состоится: «и будет вы того писма у нас не возмете, и мы де и вашего не возьмем». Попытки московских послов отговориться тем, что они «того письма слушали, и речи ваши выразумели», поэтому дают им письменный ответ «против всех статей», ни к чему не привели. В спор вступил впервые присутствовавший на переговорах гетман Кшиштоф Радзивилл, сославшийся на посольский этикет: «уж то де вам великим послом посольство не за обычей, потому на посольствах ведетца так, что де послы меж себя ни говорят, и они речам своим меж себя писмо дают». Гетман Радзивилл обещал: «и только де вы того нашего писма не возьмете, и мы де и вашего не возьмем, и слушати у вас речей никаких не хотим».
Пришло время и Александра Госевского, многократно уязвленного в посольских речах на съезде 1 декабря. Госевский об-
185 Там же. Л. 554 об.—555.


«Огонь и вода»
195
винил московских послов в стремлении скрыть доказательства прав королевича Владислава на царский престол. Госевский говорил «вслух, во все люди», что послы не берут у них письма намеренно; если о таком письме «сведают» сторонники королевича Владислава, они сразу добьют челом о «преступленье крестного целованья» и «вину свои принесут». Послы отвечали: «говоришь ты, Олександро, о королевиче своем напрасно» и даже предложили ему оригинальным способом убедиться в отказе всех людей Московского государства от кандидатуры королевича Владислава: прочитать самому письмо польско-литовских послов в полках московских ратных людей и увидеть, как они ему «откажут»186.
На разъезде посольского съезда 1 декабря 1615 г. снова не удалось ни о чем договориться, и это грозило разрывом всего посольства. Позиция московских послов была более чем определенной. Они продолжали говорить о законном царе Михаиле Федоровиче и состоявшемся крестном целованье всех чинов Московского государства «не хотети» королевича на царство. Согласно Статейному списку, требования послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским наглядно подтверждались полным отсутствием какого-либо почтения к титулам короля и королевича (в ответ на аналогичные действия комиссаров Речи Посполитой): «А как литовские послы в речах своих королевское и королевиче- во имя говорили, и они против королевского и королевичева имяни шапок не снимали». По сути, московские послы предъявляли ультиматум: «и будет вперед вы учнете о том говорити, и нам с вами на съезд нечево ездити»187.
Обе стороны стали переходить к угрозам; комиссары Речи Посполитой условием продолжения съездов сделали обмен посольскими речами, начиная со съезда 29 ноября, от чего отказывались московские послы, предлагавшие взять только их речи на съезде 1 декабря: «будет де вы у нас речем нашим писма не возьмете, и мы де с вами и съезжатца не учнем, и говорить с вами ни о чом не станем». Разрывать переговоры московским послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» было запрещено посольским наказом. Поэтому после небольшого совещания они все же согласились на размен письмами188, не
186 Там же. Л. 555—556 об.
187 Там же. Л. 560.
188 См. письмо литовских послов, полученное «на розъезде» 1 декабря, списанное «по руски»: Там же. Л. 562—600. Ср.: АЗР. Т. 4. № 209. С. 271—291.


196
Глава 3
преминув усилить свою позицию тем, что передали польско-литовской стороне обвинения против Госевского: «И послы бояре, поговоря меж себя, приговорили с литовским послы писмом розменитца, их прежние речи взять, а свои отдати им, для того, что в тех речах, которые литовским послом отдать, написаны Александра Гасевского все неправды, как он Московское государство разорил, и как царскую казну многую пограбил, и сам тем обогател, и для своей корысти Московское государство разорил, и королевича тем отлучил». Отголоском последних споров с Госевским стало предположение: «либо то писмо отвезут литовские послы на сойму в Польшу, и та Александрова неправда всем паном радам будет ведома». Московские послы даже просили гетмана Кшиштофа Радзивилла при передаче своих речей, «чтоб он тех речей Олександру не давал» и чтобы они обязательно дошли до панов-рад. Но гетман Радзивилл демонстративно «отдал» речи московских послов Александру Госевскому «тот же час».
Послам надо было договориться с комиссарами Речи Посполитой о следующем съезде, но до этого дело так и не дошло. Даже после обмена посольскими речами обе стороны продолжали спорить и упрекать друг друга в нарушении «опасных грамот» и отсутствии стремления к заключению мира. Московские послы не хотели слышать «непригожих речей» о праве королевича Владислава на русский трон, а польско-литовские послы отвечали, что в этом и состоит путь «успокоения» — «взять королевича на Московское государство». В обоснование своей позиции московские послы дополнительно ссылались на военные успехи под Псковом и разрушение «прегордых замыслов» шведского короля Густава Адольфа, когда «немецких людей побили, знамена, и набаты, и наряд весь поимали, и самого короля ранили». После чего «король с невеликим людьми ушол в Ругодев [Нарву] с великим стыдом» и «присылал, чтоб им сойтись вскоре и о мирном постановенье договор учинити». В противоположность этому московские послы говорили о намерении короля Густава Адольфа начать новую войну с Литвой и его желании «стоять на государя вашего, и на вас панов рад, и на вашу польскую и литовскую землю, за то, что умыслил де государь ваш в поморском городе в Шатыне [Штеттин, Щецин] быть съезду, будто о миру с свейским королем, а тут де на съезде быти послом цесаревым, и ишпанским, и аглинским и куфистров и поморских князей, а хочет государь ваш свейского Адольфа короля на том съезде перед теми послы розных


«Огонь и вода»
197
государей укоряти, и винити и от свейского королевства от- лучати»189.
Большего раздражителя для дипломатов из Польского королевства и Великого княжества Литовского, чем напоминание о спорах по поводу шведской короны Сигизмунда III, трудно было придумать. Слова о желании шведского короля Густава Адольфа «чести своей оберегати» попали в цель. Комиссары Речи Посполитой отреагировали на осведомленность московских послов в дипломатических планах Сигизмунда III новой бранью и личными выпадами в адрес царя Михаила Федоровича и его отца митрополита Филарета. По словам Статейного списка, «и литовские послы князь Богдан Окгинской, да Олександро Госевской говорили про великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии и про великого господина митрополита Филарета Никитича непригожие речи, и на них смотря, и все литовские послы говорили тож, изобрали де вы себе ныне государя Филаретава митрополича сына, а отец де ево государю нашему королевичу изменник, и ныне де он у государя нашего в руках»190.
После прямых оскорблений в адрес царя Михаила Федоровича московские послы тоже перешли на «шум и брань»: «говорите вы, послы, речи непригожие, за такие речи чинятца задоры, и вперед только вам такие непригожие речи говорить, и мы против того станем королю вашему и королевичю лаять, и тут какому меж нами добру быть, и мало в те поры задор не стался, да на том и розъехались». Александр Госевский использовал создавшуюся минуту, чтобы разом ответить на все звучавшие в его адрес обвинения, высказав затаенную угрозу. «А на розъезде говорил Александро Гасевской з грозами, — написали в Статейном списке, — любо де из своево горла кровь источю или пришод под Москву столицу вашю подпалю». Но московские послы не менее были изощрены в брани и смогли ответить: «И после бояре говорили, нечто ты Александро, по милости божией поспешишь туды ж, где ныне советник твой Федька Ондронов». Последнее слово на этом тяжелом съезде 1 декабря осталось все-таки за Госевским: «и Александро Гасевской говорил, сердитуя, дайте де срок, за день за один, да на том и розъехались»191.
189 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 557—559. См.: Замятин Г. А. «Псковское сиденье»: (Героическая оборона Пскова от шведов в 1615 г.) // Исторические записки. М., 1952. Т. 40. С. 196—197.
190 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 559 об.
191 Там же. Л. 559 об.—560.


198
Глава 3
За пределами переговоров послов остались разговоры с литовскими людьми, позволявшие еще лучше понять суть споров и разногласий с комиссарами Речи Посполитой под Смоленском. Посольский дворянин Игнатий Уваров и другой смоленский дворянин Иван Спасителев, стоявшие «у ослона» в охране послов, успели поговорить с литвином, оказавшимся пахоликом находившегося в московском плену пана Хотимирского. При встрече с не названным по имени литвином была затронута интересовавшая всех тема обмена пленниками. По его словам, польско-литовским послам было велено заключить мир и «вязней разменять», чему мешала только неуступчивость московских послов в отношении Смоленска. Другой литвин — пан Зенович (ротмистр, которого разменяли в числе других пленных перед съездом?) в разговоре «близко приговорного места» с кн. Федором Волконским поспорил о том, почему московские послы не брали посольских речей. Как и Госевский на переговорах, литовский дворянин говорил, что московские послы хотели скрыть сведения о королевиче Владиславе, иначе дворяне «похотят себе» его на государство. Кн. Волконский разубеждал своего собеседника: «королевич ваш нам на Московское государство не надобет»192.
Отчет о состоявшемся съезде послов 1 декабря, а также о проведении накануне «полонянинчной размены» был отправлен в Посольский приказ 2 декабря 1615 г., «в шестом часу дни», с новгородцем Борисом Страховым193. Рассказывая о состоявшемся съезде, боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» упоминали о наступлении на Госевского, его ответе про разграбленную казну, спорах и даже ругани с ним. Послы рассказывали, как говорили «в брань» и с «шумом», защищая царскую честь. По получении посольской отписки Боярская дума провела заседание и приняла приговор, изложенный в грамоте и отправленный послам под Смоленск 6 декабря. Деятельность Великого посольства была одобрена, послов по-прежнему наставляли действовать по наказу, «остерегательно, ни в чом не оплашиваясь», продолжая защищать царское имя и честь.
С разменом письмами послов на съездах в Посольском приказе вынужденно смирились, но запретили его проводить на будущее, чем существенно усложнили дела посольства: «ино было так лутче, их бы не имать, а своего не давать, говорити было
192 Там же. Л. 560 об.— 561 об.
193 Там же. Л. 561 об.—562; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 638—650.


«Огонь и вода»
199
словами. А вперед бы есте у них однолично никакова письма не имали, и им никакова письма не давали». Еще один запрет касался споров о королевиче Владиславе: «И о королевиче б есте им однолично отказали накрепко по нашему указу, и вперед с ними о королевиче ничего не говорили»194. Дополнительно к этой грамоте 6 декабря была отправлена и другая, касавшаяся действий в условиях опасности от «воинских людей», выезжавших вместе с польско-литовскими людьми, и о будущем съезде. Послы должны были стремиться к проведению новой встречи, но им запрещали самим «задирать» комиссаров Речи Посполитой и обращаться к посреднику — послу Эразму Гайделиусу. Только если они увидят, что создается угроза «доброму делу порухи и розрыву», тогда со всеми предосторожностями в охране царской чести, без «торопости» и «страхованья» разрешалось напомнить польско-литовским послам о необходимости съезда195.
Создавалась уже не лучшая традиция, когда грамоты Посольского приказа запаздывали и в них не учитывались менявшиеся условия переговоров под Смоленском. Послам оставалось только переписать грамоты в Статейный список и отчитаться о сделанном: «и против государевой грамоты литовским послом на всех съездех говорено»196. Опережая распоряжения Посольского приказа, послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» самостоятельно предприняли шаги и в организации нового съезда. Они 3 декабря отправили целую делегацию дворян для съезда и переговоров с дворянами комиссаров Речи Посполитой. Делегация составлялась по необычному принципу выбора послами представителей «дворян московских и из городов». В нее вошли «с Москвы» Григорий Одадуров и Андрей Змеев, тарушенин Тимофей Исканский, владимирец Григорий Зловидов, лихвинец Иван Сомов. Вместе с ними были отправлены и прежние посольские дворяне, обычно осуществлявшие контакты с представителями польско-литовских послов: Игнатий Уваров, Семен Родионов и Федор Скрябин, а также новгородец Ждан Тырков и подьячий Никифор Шипулин.
Расширенной дворянской делегации было поручено договориться об устранении волновавших обе стороны разногласий, связанных с присутствием на съездах большого количества рат-
194 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 650—656.
195 Там же. Л. 656—658 об.
196 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 601—604.


200
Глава 3
ных людей и наряда. Московские послы ссылались на поступок пана Зеновича, приезжавшего к московским посольским людям и бранившегося с ними: «а на нашу сторону ваши люди переезжали, и пан Зинович, приезжая к царского величества дворяном, говорил многие непригожие речи, и з дворяны бранился, да мало и задору не учинил» (впоследствии выяснилось, что пан Зенович был просто пьян). Происшествие на съезде 1 декабря касалось спора о королевиче Владиславе, которого якобы дворяне все еще могли принять на царство. Становится понятной и подготовка необычного представительного состава посольских дворян, поддержавших ультиматум московских послов о королевиче Владиславе: «и королевич ваш нам не надобе, и только будет вперед о том говорити учнут, и наши великие послы и на съезд не учнут ездити». Московские послы предлагали устроить съезд иначе — построить мост на реке Днепр или надолбы, чтобы посольским людям стоять отдельно, а съезжаться в овраге («бояраке»)197.
Обсуждать предложения, переданные московскими послами через дворянскую делегацию, выехал из Смоленска пан Щасный Вишель. Он объяснял действия польско-литовских послов присутствием большого наряда и людей в Духовском острожке и его близостью к месту съезда. Но главным препятствием, как и во встречах послов, оставался непримиримый спор о королевиче Владиславе. Пан Вишель говорил, «сердитуя»: «хоти нам рубашки свои с себя отдать, а тово слова не отступить, што нашим великим послом о королевиче не говорить, они де для того приехали». На это дворяне, представлявшие московских послов, отвечали: «хотя нам всем горла свои дать, а о королевиче вашем, не токмо говорить, и слышать про нево не хотим»198.
Пан Вишель, говоривший с московскими дворянами, настаивал, что польско-литовские послы не будут договариваться о других местах съезда («об реку ль, об надолбах или о бояраке»), а немедленно выедут для встречи, «хотя де ваши послы на съезд и не поедут». Действительно, польско-литовские послы предприняли такой же маневр, как и в начале переговоров, самостоятельно выдвинувшись к прежнему месту посольских съездов 3 декабря.
197 Там же. Л. 604—605 об.
198 Там же. Л. 606 об. В посольской отписке слова пана Вишеля, видимо, переданы точнее: «а что де вы отказываете о королевиче, и нам деи, хоти всем горла свои покласти и последнее платье на себе розодрать, а за королевича стоять» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 661 об.).


«Огонь и вода»
201
Они заранее предупредили, что намерены дать ответ на речи московских послов, произнесенные «третьево дни», т. е. 1 декабря, и других «никаких речей говорити не станут». Московским послам надо было срочно отреагировать, так как отказ от съезда грозил московской стороне обвинением в разрыве посольских дел.
Навстречу «литовским дворяном, которые на съезжее место приехали», были отправлены Федор Скрябин, Семен Родионов и подьячий Никифор Шипулин. Они предъявили встречные претензии московских послов, почему польско-литовские послы действуют «не сослався» и «не договорясь» с ними, а «хотят де ехать на съезд сами». Разговор продолжили Александр Селянка, Миколай Воронец, Григорий Богомолец и еще «два человека поляков». Представители комиссаров Речи Посполитой упомянули высказанное самими московскими послами на съезде 1 декабря пожелание встретиться «сево дни в неделю», т. е. в воскресенье 3 декабря. Литовские дворяне отказались говорить о королевиче, «про то де говорят меж себя великие послы»199. Становилось понятно, что ни одна из сторон другой не уступит.
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, судя по отписке в Посольский приказ, опасались «всякого дурна и зло- во умышленья» против них польско-литовских людей. Описывая выезд на съезд литовских послов 3 декабря, они сообщали в Посольский приказ: «и роты вывели многие конных и пеших людей, и наряд вывезли, а сами по прежнему выехали, урядясь в справе... своим произволом и упрямством, а не по договору». Послы знали о прибытии в Смоленск многих «прибыльных людей», часть которых под командованием «пана Кишки» тоже «вскоре» ожидали в городе. «Выходцы» из Смоленска сообщали, что во время прежних посольских съездов тайно, «в бояраках», были расставлены «роты заводные». Поэтому накануне, сразу после съезда 1 декабря, московские послы решили сами «розъезжать и смотрить места», чтобы установить, сколько людей было с польско-литовской стороны. И сведения о большом количестве польско-литовских войск около Смоленска подтвердились: «и по местам, государь, знатно, что стояли литовские люди на шесть полков, сокма (сакма, след. — В. К.) государь великая, опричь того, что у них уставлены были роты по розным местам, да в бояраках, государь, наехали сокму ж немалую ж, где у них были заводные люди». Из-за страха возможных «задоров» переговоры 3 декабря между
199 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 607—610.


202
Глава 3
дворянами закончились ничем. Московская сторона отказалась выезжать на посольский съезд, где польско-литовские послы хотели дать им письменный ответ на речи на четвертом съезде. Дворяне Александр Селянка «с товарищи» вынуждены были сказать: «и коли де уж ваши послы на съезд не поехали, и наши де послы пошли в город, а вперед бы де о съезде сослатца и приговорить, как быть съезду»200.
200 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 658 об.—664 об.


Глава 4
«ЗЕМЛЯ С ЗЕМЛЕЮ»
Надолбы
Организация нового съезда, по опыту четырех встреч московских и польско-литовских послов, была делом непростым и требовала много времени. Обе стороны оказались в сложной ситуации, все прежние аргументы были исчерпаны, а послы даже не приступили к обсуждению мирного договора, увязнув в спорах о событиях Смуты. Отказаться от продолжения переговоров они тоже не могли. От московских послов требовали осторожности, чтобы «не розорвать» с польско-литовскими послами, а комиссары Речи Посполитой должны были дать отчет о своих действиях на следующем сейме, назначенном на весну 1616 г.
После отказа московской стороны выехать на съезд в воскресенье 3 декабря 1615 г. польско-литовские послы ответили посылкой своих людей «на чату» в Смоленский и Дорогобужский уезды. 5 декабря состоялись переговоры через дворян, с московской стороны — Григория Одадурова и Игнатия Уварова, а с литовской — Миколая Воронца и еще одного дворянина, назвавшегося, как сообщали послы в Москву в своей отписке, князем Телятевским. Упреки о действиях «не по пригожу» и отсылке «многих ратных людей войною» в царскую «отчину» были отведены указанием на посылку «для консково корму», «и взять де им негде, а лошади з голоду померли». Снова обсуждался вопрос о съезде, но предложение о предварительном обмене письменными «крепостями» было поставлено польско-литовской стороной себе «в бесчестье», отказались они и от обсуждения съездов «на реке Днепре или о надолбах». Московские послы подозревали польскую сторону в злом умысле: «только услыша у них прежние речи, без задору чаем не розъехатца». Так в ожиданиях прошла вся неделя до 8 декабря, это время было использовано для установки «надолобов на прежнем же съезжем месте»1.
1 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 681—685.


204
Глава 4
Посольский приказ в своих грамотах под держивал послов, наставлял их говорить «смело и сердито», отказываясь от разговоров о королевиче Владиславе. В других делах московские послы должны были действовать по наказу, «жесточью и гладостью», пытаясь выведать «последние меры, на чем похотят миритца». Одностороннее завершение переговоров, без совета с царем Михаилом Федоровичем и боярами в Москве, было запрещено: «и не обослався с нами, с ними вам не розорвати, и уговаривали б есте их ко всякому доброму делу»2. Однако польско-литовская сторона больше не проявляла никакой инициативы; как сообщали московские послы в Посольский приказ, отправленные из Смоленска люди находились в Мстиславской слободке Дорогобужского уезда и вплоть до И декабря «литовские послы... ни о чем не присылывали».
В дело организации новых переговоров пришлось срочно вмешаться цесареву послу Эразму Гайделиусу. 10 декабря он передал через своего представителя короткое письмо московским послам: «всего строк з десеть, а написано по немецки, что он цесарев посол на подъеме, хочет идти к государю своему к цесарю». Несмотря на ультимативный характер послания, московские послы в тот же день выехали для разговора с имперским послом «на прежнем съезжем месте». Эразм Гайделиус приехал в сопровождении большой свиты, «человек с сорок», польских и литовских людей. Он известил московских послов о полученном им письме императора Матвея, где цесареву послу давали понять, что он «зажился долгое время», и требовали от него отчета о продвижении переговоров о мире. Представитель императора обвинял московских послов в случившейся задержке и спрашивал их: «зачем мы с литовскими послы о съезде не ссылаемся, и с ними не съезжаемся?»3
Обвинить московских послов в промедлении не удалось, они нашли, что ответить: «и то у нас дело вобчее, нам того у литовских послов не упрашивать, чтоб они на съезд ехали». Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским соглашались продолжать переговоры хоть «по вся дни». Препятствием была только «небытная статья» о королевиче Владиславе, московские послы отказались от любого дальнейшего разговора о нем: «и будет вперед услышим от них те ж речи о королевиче их, и мы с ними и
2 Там же. Л. 687 об.—688.
3 Там же. Л. 701 об.—703.


«Земля с Землею»
205
съезжатися не учнем». Они ссылались на отказ от кандидатуры королевича Владислава еще до того, как был выбран на престол царь Михаил Федорович: «коли мы все были и безгосударны, и та статья из мысли нашей давно вышла», и выражали готовность стоять за нового царя Михаила Федоровича «единодушно и единомышленно», «хоти во един час помереть».
Как и на переговорах с польско-литовскими послами, в разговоре с послом Эразмом Гайделиусом все остановилось на обсуждении кандидатуры королевича Владислава. «С обе деи стороны у вас жестокие речи, — говорил цесарев посол. — Вы де стоите за государя своего, а у литовских деи я послов слышал, что то у них и большое дело, что говорити о королевиче своем. А того де им никакими мерами отнюдь не отставливать». Эразм Гайделиус фактически поддержал польско-литовскую сторону, когда предложил «от себя»: «и вам деи то надобе разсудить, как вам того избыть, целовали вы крест королевичю, что кроме того иново государя не искать, и ныне деи окроме того, таких великих государств успокоити нечем». Именно в этой односторонности аргументов и упрекнули московские послы посредника на переговорах: «то говорят литовские послы, покрывая государя своего многие неправды и Московскому государству разоренье, а ему великого государя великому послу таких речей говорити было непригож»4.
Представителю императора Матвея приводили в пример действия английских («князя Ивана Мерика» — Джона Меррика) и голландских посредников на переговорах Московского государства с Швецией. Однако Эразм Гайделиус, оправдываясь повторением услышанного у литовских послов, предложил вообще отказаться от упоминаний имен царя Михаила Федоровича и королевича Владислава. Конечно, это было неприемлемо для московской стороны, поэтому послы «розъехалися», ни о чем не договорившись. Послы боярин кн. И. М. Воротынский с «товарищи» воспользовались присутствием свиты цесарева посла, состоявшей из польско-литовских людей. Обратившись к ним, московские послы снова говорили про отказ от разговоров о королевиче Владиславе, особенно ввиду успехов «свейского посольства»,
4 Там же. Л. 703—704 об. Как писал В. Ляйч, сказывалось особое отношение посла Эразма Гайделиуса к понятию «право»; он был убежден в том, что у королевича Владислава были права на престол, и не воспринимал справедливые аргументы московской стороны (Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 123—124).


206
Глава 4
потому что после заключения мира с Швецией «им литовским послом мириться тяжеле будет»5.
В этих условиях имел значение каждый новый поворот в обсуждении, и он случился, когда состоялся другой съезд московских послов с послом Эразмом Гайделиусом, 13 декабря. Выяснив, что в позиции московских послов ничего не изменилось, и они не откликаются на угрозы посредника покинуть место переговоров, Эразм Гайделиус предложил обсудить идею заключения мира напрямую между государствами, без упоминания имени королевича Владислава и царя Михаила Федоровича. Цесарев посол обратился к московским послам с вопросом: «мочно ли деи зделати то, что отставя с обе стороны государские имена, и миритца Земле з Землею?»6 Такой необычный компромисс явно отвечал интересам польско-литовских послов и, скорее всего, был согласован с ними. Это был шаг, который, по мнению цесарева посла, позволил бы уйти от немедленного разрыва. Но насколько такие предложения соответствовали реальным возможностям заключения мира?
Первый ответ на это предложение сразу же прозвучал в ответной речи московских послов. Он не был согласован с Посольским приказом, и его не рассматривали царь Михаил Федорович и Боярская дума, поэтому размышления послов представляют особенный интерес. Они отвечали на вопрос цесарева посла Эразма Гайделиуса: «Так делаетца в безгосударное время, коли в которой Земле государя не будет, а перемирные лета выйдут. И в такое время по ссылке Земля с Землею миритца». Вспомнив формальные основания подобных договоров, послы говорили о состоявшемся избрании на царство Михаила Федоровича, «за повелением» которого и были посланы из Москвы «говорити и становити о добрых делех». В рассуждениях послов приводилась ссылка на земский собор и челобитную от бояр и всех чинов Московского государства о разрешении вести переговоры о мире с комиссарами Речи Посполитой: «как бы меж тебя великого государя и меж государя их короля учинити дружба и любовь, а меж ваших великих государств тишина и покой, и кровь бы хрестьянскую на обе стороны уняти и пленными розменитись»7.
Московские послы сразу же дали понять, что главным для них остается вопрос о мире между избранным царем Михаилом Фе-
5 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 705—707.
6 Там же. Л. 711.
7 Там же. Л. 711 об.—712 об.


«Земля с Землею»
207
доровичем и королем Сигизмундом III: «и нам, не укрепя того начального дела, ни о каких делех не говаривать, то начало и глава у всех дел». Посол Эразм Гайделиус ссылался на то, что слышал «у литовских послов и у всей Посполитой Речи», что они высланы «ото всех соймовых станов и ото всей Посполитые Речи делати от Земли, и миритися Земле с Землею, а от короля де им приказу никакого нет, да на короля ничего и не делают». Конечно, эти слова были большим преувеличением, польско-литовские послы не могли игнорировать интересы короля на переговорах с Московским государством. Интересно, что в своем ответе послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским вспомнили о различиях в устройстве двух государств: «то литовские послы говорят по своему своевольству, а у нас Земля не своевольная, бес твоего государева повеленья ничего не делаетца». Они напоминали, что в грамоте от панов-рад к Боярской думе об отсылке «великих» польско-литовских послов говорилось, что это делается «за королевским позволеньем, а не своеволно». «А ныне они то замышляют собою», — отвечали на переданное цесаревым послом предложение договора «Земли с Землею»8.
Оставался еще один важный вопрос, ради которого посол Эразм Гайделиус приехал на съезд с московскими послами. Ему надо было выяснить, готова ли московская сторона выплатить какие-либо средства за отказ от присяги королевичу Владиславу: «целовали деи вы крест всем Московским государством королевичю, обрав его за государя, а ныне ево за государя приняти не хочете, и вам деи, чем его успокоити, и на чом ему прожити». По сути, это все равно было продолжением обсуждения прав королевича Владислава на московский престол; чтобы выполнить условия такой компенсации, надо было сначала признать, что он по-прежнему сохранял права на московский престол. Поэтому московские послы отвечали категорично и определенно: «у нас про то давно отказано, и вперед о том говорити и слушати не хотим, и в Московском государстве ему нигде места нет»9.
Посол Эразм Гайделиус, обвиненный московскими послами в «непригожих речах», оправдывался, что «говорил не собою, слыша у литовских послов». Встреча с ним закончилась так же, как и с польско-литовскими послами, обе стороны «розъехались», угрожая друг другу разрывом переговоров. Правда, как отмечали
8 Там же. Л. 713—71 Зоб.
9 Там же. Л. 714.


208
Глава 4
боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы в отписке в Посольский приказ, цесарев посол вел себя безупречно в отношении имени и титула царя Михаила Федоровича: «везде почитал, и шапку снимал, и сам говорил твое великого государя имя с полным именованьем». Передал он и предложение о новом съезде с польско-литовскими послами 16 декабря, «в суботу, назавтрее их празднества Рождеству Христову» (26 декабря по н. ст.), на что было отвечено согласием. На всякий случай московские послы написали и о вестях, полученных от литовских дворян, подтверждавших (или повторявших, что им было поручено), «что послы их посланы делать от Земли, ото всех соймовых станов, а государственных дел им не делывать, а будет де учнет миритца Земля з Землею, и послы деи их миритца учнут»10.
Поворот на переговорах с обсуждением «земских» дел прежде «государевых» потребовал вмешательства царя и Боярской думы. Бояре «слушали» посольские отписки о съездах с имперским послом Эразмом Гайделиусом 10 и 13 декабря и приняли свой приговор. Послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» похвалили и одобрили их ответы: «и цесарева посла на обеих съездах во всех статьях встречали делом». Прежний наказ, в соответствии с которым обязаны были действовать послы, был дополнен ответом на вопрос о договоре «Земли с Землею». Официальная позиция Великого московского посольства была изложена в грамоте Посольского приказа 21 декабря: «и вы б польским и литовским послом, и цесареву послу, говорили, сами они то могут разсудить, может ли то быти, что Земле з Землею миритца, на обеих государствах государи, и только мимо государей мир делати, и государем то на обе стороны не безчестно ли, что же их государство, коли мимо их Земля з Землею делают, и крепок ли тот мир будет, только которой государь с своей стороны похочет войну всчати, хто может против государя своево стояти, чтоб его не послушати». Разговор о таком мире был назван «нестаточным делом»: «тот будет не мир, большая ссора, и нам государем безчестье, только так учинити». Понятной была и конечная цель комиссаров Речи Посполитой: «да и говорят они, чтоб так учинити, для того, чтоб им и вперед о королевиче говорити, и то уж миновалось»11.
10 Отписка о встрече с послом Эразмом Гайделиусом 13 декабря была отправлена в Посольский приказ 14 декабря «в пятом часу дни», а получена в Москве 18 декабря. См.: Там же. Л. 714 об.—716 об.
11 Там же. Л. 718—719.


«Земля с Землею»
209
Как это уже неоднократно бывало в делах Великого посольства, одновременно с грамотой Посольского приказа, отправленной 21 декабря, в Москве получили отписку послов из-под Смоленска. Из нее выяснялось, что новый съезд, назначенный на 16 (26) декабря, не состоялся из-за спора о «надолобах», устроенных московской стороной у съезжего места. Поначалу дело складывалось благоприятно; накануне, в самый праздник Рождества Христова, отмечавшийся в Смоленске по григорианскому календарю, дворяне, высланные от московских послов, легко договорились с представителями польско-литовских послов о съезде на следующий день. Однако, «изготовясь» и «ожидая из городу выезду литовских послов во весь день», московские послы в итоге вынуждены были держать целую оборону от польско-литовских людей, высланных разломать надолбы, послужившие причиной «задора».
Ссора о надолбах случилась в присутствии цесарева посла, приславшего «за полтора часа до вечера» известие о выезде литовских послов на место съезда. Посредник на переговорах собирался выехать «наперед», чтобы «поговорити о добрых делех». Когда московские послы, «уредясь по посольскому обычаю» и расставив «по местом» охрану, были готовы выехать на переговоры, до них дошли другие вести. Оказалось, что приехавшие с цесаревым послом литовские люди (тридцать конных и двадцать пеших) стали «надолобы сечь, и розсекли сажень с шесть, а цесарев де, государь, посол тут же стоит». Для охраны надолбов московские послы немедленно выслали «голов с сотнями», остановивших самоуправство: «и головы, государь, болши того надолоб ломати не дали, и мало бою не учинили».
Далее последовали переговоры с цесаревым послом через дворян Игнатия Уварова «с товарищи», а также одного из послов — дьяка Алексея Витовтова. Они выяснили, что польско-литовские послы отказались съезжаться о «надолобах» (т. е. пока будут оставаться эти новые укрепления) и настаивали на соблюдении прежнего порядка съездов «за опасною грамотою, без крепостей». Московские послы защищали свою позицию, прежде всего ссылаясь на то, что несколько раз посольство было под угрозой срыва из-за действий польско-литовской стороны, выезжавшей не «посольским», а «воинским обычаем» с нарядом, поэтому такие дополнительные укрепления «для береженья» были оправданы. Когда посла Алексея Витовтова упрекнули, что в «опасных грамотах» ничего не говорилось о надолбах, он ответил достойно, что там


210
Глава 4
ничего не было сказано о том, чтобы выезжать на переговоры с нарядом. Однако выяснилось, что цесарев посол настаивал на соблюдении обычного порядка съездов: «говорит сердитуя, чтоб съезжатца без надолоб и без крепостей, по прежнему за опасною грамотою».
Видимо, сама идея съезда после рождественских пиров по поводу одного из самых больших церковных праздников изначально была мало продуманной. К концу дня 16 (26) декабря литовские послы выехали к съезжему месту, но снова в сопровождении артиллерии и многолюдной охраны в «справе». Как сказано в посольской отписке, «и учали, государь, приезжать к надолбам литовские люди многие пьяни, а за ними пешие с топоры, и учали надолбы ломати в другом месте». Посланные ранее московскими послами головы с сотнями детей боярских «ломати им не дали». К литовским послам выслали говорить дворян Игнатия Уварова «с товарищи», чтобы лишний раз указать на необходимость защиты посольских людей. Московские послы ссылались на свои неоднократные предупреждения о необходимости устройства надолбов в разговорах с представителями польско-литовских послов и с имперским послом (забывая упомянуть, что так и не получили согласия на их постройку): «И нам видя такие задоры, как с ними съезжатца, и каково доброго дела чаять?» Никакого компромисса достигнуто не было, комиссары Речи Посполитой «говорили сердитуя» и стояли на своем: «не розломав де надолоб, им не съезживатца, и ни о чом не говаривать, да и пошли в город». Опять больше всех проявил себя Александр Госевский, «грозил боем и говорил все на раздор». По мнению московских послов, если бы они выехали на съезд, «без бою розъехатца с ними» было нельзя12.
Согласно ответной грамоте Посольского приказа, отправленной 24 декабря 1615 г., послы должны были по-прежнему стремиться к проведению новой встречи с комиссарами Речи По-
12 Там же. Л. 721—729 об. Посольская отписка была отправлена в Москву 17 (27) декабря, в традиционное для отправки гонцов время, «в пятом часу дни». В ней подчеркивалась слабость охраны московских послов на несостоявшемся съезде 16 декабря и отсутствие у них, как и у воеводы боярина кн. И. А. Хованского, достаточного количества пищалей. Всего у кн. И. А. Хованского в остроге было «две пищали, одна в Духове монастыре, а другая в остроге в воротех». «А хотя б, государь, и наряд был, — говорили послы, — и от острогу его вдаль возить нельзя, потому что люди с нами выходят немногие». Соображения послов были приняты во внимание, и им обещали прислать дополнительную артиллерию. См.: Там же. Л. 730—730 об., 734.


«Земля с Землею»
211
сполитой, но «о съезде б есте сами литовских и цесарева послов не задирали». Если бы не удалось уговорить польско-литовских людей выезжать на съезд «без наряду и не во многих людях с обеих сторон», следовало показать силу и также выезжать «за надолобы» и ставить наряд в «приметных, крепких местех». Но говорить с послами все равно следовало «гладко и пословно, как вас Бог вразумит, а чтоб с ними не розорвать». Если разговор еще раз пойдет о королевиче Владиславе, послам следовало напомнить историю австрийского эрцгерцога Максимилиана, претендовавшего на польскую корону в 1587 г. Тогда «ему отказали, и на Польское королевство его не взяли, и его поймав, и за вязня держали, а после того Максимилиян и сам от того отступился, потому что то дело божье, силно того у Бога никому не взяти». Послы снова должны были изложить свое понимание царской власти и выборов в цари: «Царство — дар божий, ково Бог милует, и восхощет, и тем того и одарит». Цесареву послу следовало привести в пример действия другого посредника — имперского посла Эренфрида фон Минковича на русско-шведских переговорах по заключению Тявзинского мира в 1595 г., который наводил шведских послов «на всякое доброе дело» и «нашу вотчину Корелу в те поры ево раденьем свейские послы нашему государству отдали»13.
В ответ на известие послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» о несостоявшемся съезде 16 декабря царь Михаил Федорович и Боярская дума приняли приговор об отсылке грамоты от бояр напрямую польско-литовским послам, чтобы говорить с ними «о неправдах». Боярская грамота к панам-раде «духовным и светцким», послам епископу Кшиштофу Казимирскому и гетману Яну Каролю Ходкевичу «с товарыщи» имела целью показать, что никакого обсуждения кандидатуры королевича Владислава быть не может. В ней содержался подробный обзор прежних дипломатических контактов, начиная с миссии Дениса Аладьина в 1613 г. и кончая приемом гонца Максимилиана Каличевского, привозившего «опасную грамоту» на великое посольство во главе с боярином кн. И. М. Воротынским. Как подчеркивали бояре, нигде в документах не говорилось, что целью съездов будет обсуждение права королевича Владислава на русский трон: «хотя в одной своей грамоте написали или б речью, что с посланни-
13 Там же. Л. 731—737. Об имперском посреднике на русско-шведских переговорах 1595 г. см.: Селин А. А. Тявзино 1592—1595 гг.: Дипломатические игры на востоке Балтики. СПб., 2024. С. 11, 170—174.


212
Глава 4
ком своим приказали, что вас послов своих великих о королевиче посылают говорити, и нам было нечего с вами наших великих послов и на съезд посылати, и в те ж бы поры о том по прежнему отказали, только об них о том что объявилось».
В боярской грамоте перечислялись основные дела Великого посольства, начиная с приезда послов под Смоленск 29 октября 1615  г., долгих споров «о съезжем месте и о крестном целованье»: «а волоча долгое время, четыре недели, октября с ЗО-го числа ноября по 24-е число, приговорили только о съездном месте, а о крестном целованье по вашему приказу дворяне государя вашего отказали, что вы им того учинити не велели, а съезжатца б по опасным грамотам». Однако начиная с первого съезда 24 ноября и на других съездах, как говорилось в боярской грамоте, разговор шел только о королевиче Владиславе, «о чем давно вам отказано, да и сами паны-рада то давно отставили», и что могло привести только к продолжению кровопролития. «И говорите все с гордостью, з грозами, не посольским обычаем», — осуждали польско-литовских послов московские бояре, упоминая о «непригожих» словах в адрес царя Михаила Федоровича, «чего бы поганец мусульман молыти устыдился»14.
В грамоте Боярской думы говорилось о нарушении порядка ведения переговоров комиссарами Речи Посполитой: «и на съезд ездите все вы не по посольскому обычаю, не по опасным грамотам, как есть на бои, в справе, и наряд вывозите, и люди с вами на всех съездех бывают многие не по опасным грамотам, больши дву тысеч человек». Бояре упоминали и о происшествиях, когда «на одном съезде мало задору не учинили», приказав стрелять «из наряду» по людям, охранявшим московских послов. Протестовали они и против расстановки дополнительных рот «тайными месты, долами»: «велите людем своим великого государя нашего людей обходить тайно, и умышляете, как бы какою хитростью великого государя нашего людей оманути, и над ними какое зло учинити». Последний пример относился к 16 декабря 1615 г, в связи с посылкой польско-литовскими послами людей, которые «ломали и розсекали» надолбы, устроенные московскими послами у съезжего места «для того, чтоб от ваших людей задор не учинился». Упоминали бояре и о посылке «воинских людей» в «отчину» царя Михаила Федоровича — Смоленский и Дорогобужский уезды.
14 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 737—750.


«Земля с Землею»
213
В противоположность действиям польско-литовской стороны великие послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским соблюдали все договоренности: «Послы наши великие на съезд всегда выезжали по посольскому обычаю по опасным грамотам, и великого государя нашего люди с вашими людми на съезде задоров не чинят». В боярской грамоте ссылались на то, что никого «в войну по ся места в государя вашего землю» не посылали, потому что бояре просили об этом царя Михаила Федоровича, чтобы «порухи не учинити» переговорам о «добром деле». Если бы не отправка посольства боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи», как говорили московские бояре, война под Смоленском могла бы продолжиться. Не называя напрямую имени Александра Госевского, бояре призывали «не смотрити» на таких людей, которые ранее делали «зло и ссору» между государствами «для своей корысти, и ныне беспрестани того ж желают». То, что речь шла именно о Госевском, становилось ясно из намека на невысокое происхождение некоторых послов: «и отцы их и деды в такой чести не бывали, и никаких добрых дел на покой хрестьянской меж государей не делывали».
Завершалось письмо бояр к польско-литовским послам угрозой начать войну в случае продолжения разговоров о королевиче Владиславе и в ответ на посылку «воинских людей» в «великого государя нашего землю», нарушавшую «опасные грамоты». «И послом нашим великим с вами и делать нечего, — говорилось в грамоте московских бояр. — А прося у всемогущаго Бога помощи, за вашу многую неправду, будет вы розлития крестьянские крови хотите, битца готовы, и стоят против вас царского величества ратной боярин и воевода князь Иван Ондреевич Хованской, и в государя вашего землю царского величества ратных людей войною, потому ж как вы посылаете, посылати учнем, и больши того вам терпети не станем». Московские бояре обвиняли в возможном кровопролитии польско-литовскую сторону, «потому что вы меж государей и государств доброго дела и покою хрестьянского не похотели». При этом они объявляли, что сами по-прежнему желают «доброго дела» между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III, «а меж их великих государств покоя и тишины хотели, и ныне и вперед хотим»13.
13 Там же. Л. 750 об.—758. Текст боярской грамоты комиссарам Речи Посполитой, составленной около 22—23 декабря 1615 г.; см. также: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 7. Л. 1—15.


214
Глава 4
Не оставили без внимания в Посольском приказе и угрозы имперского посла Эразма Гайделиуса, говорившего московским послам о своей готовности уехать обратно к цесарю Матиасу, если не будет достигнуто никакой договоренности с польско-литовскими послами. Тем более он неосторожно высказался о судьбе остававшегося в Империи гонца — переводчика Ивана Фомина, который безуспешно пытался добиться отпуска домой. Царь Михаил Федорович «говорил з бояры о литовском деле», и на этом заседании Боярской думы было решено послать отдельную грамоту еще и к цесареву послу для передачи императору Матвею. Это также была пространная грамота «о неправдах» комиссаров Речи Посполитой с рассказом о «королевских прежних неправдах». В Москве стремились показать свою готовность к переговорам и обвиняли в возможном разрыве представителей Сигизмунда III. Было высказано и понимание общего интереса христианских держав, «чтоб мы все хрестьянские великие государи, укрепясь меж себя в докончанье и в соединенье, стояли заодин против неприятелей Креста Христова, которые хрестьянские государства разоряют»16. В другой грамоте императору Матвею говорилось о гонце Иване Фомине и принятых мерах, чтобы он смог скорее возвратиться обратно в Москву. Как только «слух учинился» о его задержании, было остановлено готовое к отправке по Волге имперское посольство в Персию Адама Дорна (он приехал в Россию вместе с переводчиком Еремеем Еремеевым, но был задержан еще в 1613 г.). Впрочем, в грамоте высказывалась надежда, что никакого «нелюбья» между сторонами по этому поводу не возникнет и все недоразумения после возвращения гонца Ивана Фомина разрешатся к обоюдному согласию17.
Одновременно с отсылкой грамот послам под Смоленск 24 декабря было получено известие о поражении войска Лисовского. Об этом сообщали «из полков» воеводы стольник кн. Федор Семенович Куракин, кн. Василий Иванович Туренин, что они вместе с «нововыезжим Аглинские земли воеводою князем
16 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 758 об., 788 об.
17 Там же. Л. 791 об.—799. Грамота Посольского приказа послам под Смоленск с наставлением, как говорить с цесаревым послом, была отправлена 24 декабря, а списки с грамот императору Матвею — 28 декабря 1615 г. См.: Там же. Л. 762 об.—764, 799. См.: Кошелева О. Е. Переводчик Адам (Иван) Дорн (вторая четверть XVII в.) // Переводчики и переводы в России до начала XVIII столетия: Материалы международной научной конференции. Вып. 3. М., 2023. С. 199—210.


«Земля с Землею»
215
Ортемием Астоном» «вора Лисовского сошли в Любитцкой волости и побили наголову». О действиях рати кн. Ф. С. Куракина, захваченных «знаменах и набатах», пленении более 300 человек в боях в Алексинском уезде поспешили известить послов под Смоленском18. Войско Лисовского, как и было ранее условлено с комиссарами Речи Посполитой, возвращалось после глубокого и опустошительного рейда, затронувшего города Замосковного края. Поражение Лисовского по-разному трактуется в источниках, но, несомненно, оно повлияло на дальнейшие планы участия лисовчиков в военных действиях. К началу января 1616 г. войско полковника Лисовского вернулось в Мстиславль19 и прежнего давления на дела московского посольства оказывать не могло. Наоборот, по словам грамоты из Посольского приказа, послы могли указывать на полный провал планов по использованию лисовчиков: «ходил по их умышленью и веленью в нашем государстве вор Лисовской с черкасы» и, потерпев поражение, «ушел у наших людей не во многих людях»20.
Послам под Смоленском пока приходилось действовать, не имея подробных указаний от Боярской думы. Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» по-прежнему стремились организовать новый съезд с комиссарами Речи Посполитой и справиться с новыми сложностями, идущими от посредника, имперского посла Эразма Гайделиуса, угрожавшего отъездом «к государю своему» императору Матвею. По инициативе цесарева посла новая встреча была назначена на пятницу 22 декабря 1615 г. В начале съезда Эразм Гайделиус обратился к московским послам с вопросом: «и нам бы ему сказати, мочно ль меж нас с литовскими послы какому сходству быти?» Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским традиционно отвечали, что ждут прекращения разговоров польско-литовских послов «о королевиче своем, про что мы им давно на всех съездех отказали». В этот момент имперский посол произнес давно ожидавшиеся и чрезвычайно обнадежившие московскую сторону слова, правда, как выяснится позже, совсем не отражавшие истинные намерения представителей Речи Посполитой: «слышал де он у литовских послов, — говорил Эразм Гайделиус, — что они, по нашему, хо-
18 Грамота послам под Смоленск о поражении Лисовского в Любуцкой волости Алексинского уезда была отправлена 26 декабря 1615 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 799—801 об.
19 См.: Зорин А. В. Лисовчики. С. 166—169.
20 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 801—801 об.


216
Глава 4
лопей твоих, отказу, о королевиче своем вперед говорити не станут». Вместо этого предлагалось снова обсудить компенсацию королевичу Владиславу за отказ от трона: «а хотят де говорить, чем бы успокоити государства, и кровь на обе стороны уняти, и чем бы за то наделить королевича, что он государства Московского отступитца»21.
Все опять пошло по известному сторонам порядку обсуждения, московские послы настаивали на необходимости сначала договориться об одновременном именовании «в речех и писме на обе стороны» царя Михаила Федоровича и короля Сигизмунда III, «то и начальное дело, и у всех дел глава». Только после решения дела с именами и титулами государей можно было переходить к обсуждению мирного договора. От какого-либо возмещения королевичу Владиславу московские послы полностью отказывались: «и наделу ему у нас никакого нет, то говорити через суд божий, Бог того не похотел, что ему нами владеть и государем быть». Тем более, указывали послы Эразму Гайделиусу, комиссары Речи Посполитой совсем не хотели обсуждать ущерб, нанесенный действиями короля Сигизмунда III и королевича Владислава: «за то ли ево наделяти, что он Московское государство разорил и выжег, и кровь христяьнскую многую пролил?».
Цесареву послу оставалось повторить еще один тезис предыдущего съезда о предложении польско-литовских послов «миритца Земля з Землею, а государей на обе стороны не поминать». Как и подозревали московские послы, это предложение снова увязывалось с обсуждением прав королевича Владислава. После заключения договора (без упоминания имени царя Михаила Федоровича), по словам Эразма Гайделиуса, следовало выслать послов от «бояр и всех станов московских» в «Литву, к паном раде и ко всем станом соймовым на сойм» и просить «панов рад и всю Речь Посполитую» обратиться с челобитной королевичу Владиславу, «чтоб он государства Московского отступился и титло с себя сложил». Обоснование такой сложной конструкции поражало прямолинейным отстаиванием интересов одного королевича Владислава: «и ему деи так будет честнее». Поэтому московские послы восприняли переданные им послом Эразмом Гайделиусом слова как повод к ссоре, которая может привести «к большой крови, а не к покою, что Земля з Землею помирить, а государей меж себя ссорить, как Землям быти в миру, только государи меж себя
21 Там же. Л. 803 об.—804.


«Земля с Землею»
217
в недружбе, то не слыханое дело, и зстатися не может, а чему не статца, о том говорить не надобно»22.
Отказ послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским («нам у литовского королевича упрашивать нечего») означал отсутствие у сторон хоть какой-либо согласованной повестки для следующего съезда. Имперский посол уже в открытую говорил, что это единственный путь для заключения договора: «только деи не миритца Земле з Землею, и меж деи вас покою никакого не бывать, а у литовских деи послов о том науки нет, что им государские имена именовать». Защищая позицию польско-литовских послов, Эразм Гайделиус ссылался на характер власти в Речи Посполитой: «король деи в Литве бес панов рад и безо всех соймовых станов ничево не зделает, коли деи будет Земля в миру, и королю деи Земля не даст никакие войны втсчинать». В ответ послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» напоминали о принципах устройства Русского государства и привели формулу, исчерпывающим образом определявшую суть царской власти: «у нас в Московском государстве того искони не повелось, чтоб без вашего государского указу земля что зделала и назначала, то в Московском государстве ведетца от прародителей ваших государских, от прежних царей российских, что владеют всем государством Росийским одни государи, кому Бог повелел, а бояря и вся земля без вашего царского повеленья не может ничего зделать»23.
Московским послам оставалось разобрать с послом Эразмом Гайделиусом последнее дело, связанное с отказом польско-литовских послов на просьбу выдать «опасный лист» на гонца к панам-раде «в Литву», переданную через боярина кн. И. А. Хованского: «а у них весь указ полной, и послом деи то за великое зло, что не веря им посылают гонцов мимо их». Прямая пересылка грамотами между Боярской думой и панами-радой рассматривалась комиссарами Речи Посполитой как причина для отказа от следующего съезда: «и за то де послы и съезжатца не хотят, а хотят идти в Литву, что им тем бесчестье чинят». Московские послы ссылались на незнание причин отсылки гонца и говорили, что «за то досадовать нечего, в таких великих государствах бывают многие розные дела о порубежных ссорах, и иные великие дела и опричь посольских дел». Если бы целью посылки гонца было обсуждение посольских дел под Смоленском, тогда бы они,
22 Там же. Л. 805—806.
23 Там же. Л. 806 об.—807 об.


218
Глава 4
конечно, знали об этом. Разъезжались послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским с Эразмом Гайделиусом, не достигнув согласия, поэтому договорились действовать прежним образом: «приговорили сослатца дворяны». Саму встречу с цесаревым послом в отписке в Посольский приказ оправдывали желанием узнать у него позицию польско-литовской стороны: «хотя от него выведать допряма, что мысль литовских послов, и на чом им делать по последней мере»24.
Получив отчет об этой встрече с послом Эразмом Гайделиусом 22 декабря, «по царскому указу и боярскому приговору» под Смоленск была прислана грамота с похвалой послам за их действия: «и вы то наши великие послы делаете гораздо, что о наших делех радеете, и против цесарева посла речей ответ ему делом чинили». И приводились новые аргументы для отказа от предложения договариваться без упоминания государей. Например, у короля Сигизмунда III, вопреки панам-раде, все равно бы осталась возможность начать новую войну «своею казною», наняв «иных государств людей». А в Московском государстве и без этого все делалось исключительно по воле царя: «А мы великий государь только так ж похотим войну всчати, и вам против нас как стояти, и нас не слушать? Сами они польские и литовские люди ведают, каковы мы великие государи на наших великих государствах самовластны, нихто нам великому государю в нашей царской воле ничем попрекословить не может, не токмо вас, бояр и воевод и всяких ратных людей с собою на войну взяти, хоти все домы и животы ваши велим на нас взяти, да тем ратных людей нанята, и вам и за то против нас великого государя ничего молвити не мочно. И тот мир без нас великих государей крепок ли?»25
На следующий день после встречи, 23 декабря, цесарев посол через своего представителя запросил новую встречу с московскими послами. Сразу после этого известия в Статейном списке была сделана запись о другой грамоте из Посольского приказа, полученной под Смоленском 24 декабря, с наставлением, как вести переговоры с имперским посредником. От послов требовали быть осторожными в контактах с послом Эразмом Гайделиусом: «во всем от него остерегаясь, и ни в чем на него не покладыватись, а говорити бы с ним против ево речей, о чем он станет говорити, смотря по делу и по ево речем, гладко и пословно, и ни
24 Там же. Л. 808—808 об.
25 Там же. Л. 810, 811 об.—812.


«Земля с Землею»
219
в чем его не оскорбляти». Помещение этой записи в контекст рассказа о встречах с имперским послом явно связано с желанием подчеркнуть исполнение полученных из Москвы распоряжений.
Цесарев посол приехал 24 декабря на съезжее место в сопровождении дворянина литовских послов Миколая Воронца, вместе с ними находилось «поляков человек с тритцать». Оказалось, что встреча понадобилась для разговора об устроенных надолбах, ставших препятствием к проведению нового съезда: «и литовские послы хотят де с вами съехатца и говорити о всяких добрых делех, только де они не едут за тем, что у вас поставлены надолобы, и им де то за бесчестье, что от них надолобы заставили, кабы де им не верите, а они де люди чесные, высланы ото всее Посполитые Речи для доброго дела по опасным грамотам, а дурна де вам от них никакова не бывало». Посол Эразм Гайделиус просил московских послов «сметать» надолбы, а с польско-литовскими послами говорить «смирно и пословно» и перестать «укоряти» Александра Госевского и «неправды ево вычитати»: «полно де ему и тово, что вы его на всех съездех укоряли и поносили, а Олександро де у них человек почтеной, пан радной».
Приехавший вместе с имперским послом дворянин Миколай Воронец поддержал имперского посла. По словам представителя литовских послов, они «съезжатца готовы, хотя по вся дни, только что послы их говорят про надолобы», поставленные «не по договору», и тоже просил их «розметать». Вслед за цесаревым послом Миколай Воронец просил снисхождения и для Александра Госевского, «больши того не укоряти», потому что «литовские великие послы покладываютца во всем на него и слушают ево», потому что гетманы Ходкевич и Радзивилл «оба люди воинские, а посольское дело им не за обычей, а ему де то дело за обычей, и пан у них радной, и от вас де, великих послов всегда ему позор и укорительные слова»26.
Московские послы согласились на компромисс с надолбами, подтверждая, что и они готовы к съездам для обсуждения «добрых дел» «хотя по вся дни». Дело о построенных укреплениях они представляли как не особенно существенное и предлагали выход: «и за то стоять не за што, как съедемся, и мы надолоб скинуть велим в том месте, где съедемся». Они повторяли свои прежние аргументы о строительстве надолбов только для необходимости предотвращения приездов людей с обеих сторон и «задоров»
26 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 709 об.—712 об.


220
Глава 4
между ними: «а бесчестья в том никому, ни вашим послом, ни нам не будет». Отказаться от обвинений Госевскому московским послам было тяжелее, так как значительная часть их аргументации строилась именно на его «неправдах, что учинил Московскому государству разоренье». С большими оговорками послы соглашались больше не говорить «укорительных слов», требуя от Александра Госевского «отставить всякие умыслы и безмерье», но обещали дать еще более сильный отпор, если Госевский «учнет по прежнему непригожие речи говорити»: «мы великие послы Олександровых неправд и злых ево дел не говорили ещо и половины».
Оставалось договориться о времени будущего съезда, но и здесь требовалось соблюсти определенные условности. На предложение «сослатца с литовскими послами» московские послы предложили первыми сделать это польско-литовской стороне, «чтоб они к нам весть прислали, которой день нам с ними съехатца, а мы де на съезд с ними готовы ж». Посредник на переговорах, имперский посол Эразм Гайделиус обещал поговорить с литовскими послами и известить московскую сторону о результатах, «да на том и розъехались». «И того ж дни в вечеру» приехал Миколай Воронец и через высланного ему навстречу «за острог» дворянина Игнатия Уварова сообщил о решении польско-литовских послов быть на съезде «декабря в 26 день, во вторник»27.
В самый день Рождества Христова по юлианскому календарю — 25 декабря никаких встреч послов, конечно, назначено не было. Но посольские дела не останавливались, в тексте Статейного списка записано о получении в этот день царской грамоты о присылке подарков, правда, не к самим послам, а неназванному информатору — «литвину, которой государю служит, и лазутчики к нему приходят»: «сорок соболей, сорок куниц, лисица черна, шуба соболья пупчата (шуба из дорогого, сделанного из «черев», нижнего меха. — В. К.)». Послов должна была обрадовать другая царская грамота, привезенная толмачом Федором Тыриным 25 декабря. В ней содержалось необходимое наставление московским послам о порядке действий: «будет литовские послы объявят, чтоб миритца Земля з Землею». Ответ Посольского приказа был однозначным и подтверждал сказанное ранее московскими послами Эразму Гайделиусу. Согласно тексту грамоты, литовским послам и посреднику на переговорах следовало говорить:
27 Там же. Л. 713—714 об.


«Земля с Землею»
221
«сами они то могут розсудить, может ли то быти, что Земле з Землею миритца, а на обеих государствах государи, и только мимо государей мир делати, и государем то на обе стороны не бесчесно ли, что ж их государство, коли мимо их Земле з Землею делать, и крепок ли тот мир?» Великим московским послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским оставалось только исполнить присланный им указ и говорить обо всем «против сее государевы грамоты»28.
Пятый съезд послов 26 декабря 1615 г.
Пятый съезд московских послов с польско-литовскими комиссарами состоялся 26 декабря 1615 г. К этому времени комиссары Речи Посполитой уже хорошо знали о требованиях московской стороны и записали их в четырех пунктах «жалоб или предложений»: «1. Мир между государствами и признание прав Михаила Федоровича на царский престол; 2. Освобождение Филарета, Голицына и других пленных; 3. Возвращение Смоленска; 4. Возвращение сокровищ, похищенных из Москвы, и возмещение военного ущерба». Судя по тому, что следом за ними в рукописи с польскими посольскими документами помещены доводы в пользу заключения договора «между государствами, а не между государями», эти Puncta conclusii posłow moskiewskich стали основанием для перехода комиссаров Речи Посполитой на переговорах к договору «Земли с Землею»29.
Перед началом съезда произошла новая встреча с цесаревым послом и дворянином Миколаем Воронцом. Ничего нового по сравнению с тем, что обсуждалось 24 декабря, они не сказали. Посол Эразм Гайделиус уверял, «что литовские послы на съезд будут тотчас, и говорити они учнут о добрых делах, а старых они никаких дел говорити не учнут». Московским послам предстояло очень скоро убедиться, насколько справедливыми были слова посредника, когда литовские послы в полном составе во главе с киевским епископом князем Кшиштофом Казимирским, гетма-
28 В Статейном списке сделана запись (правда, с путаницей очередности посольских съездов): «И по сей государевой грамоте литовским послом говорено на шестом съезде декабря в 26 день, и писано подлинно в том числе» (Там же. Л. 715—716 об.).
29 Цит. по: Żojdź К. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 91. Ср.: ОР РНБ. Ф. 958. F.IV.167. Acta publica rerum Polonicarum... Л. 248 об.—249 (по старому счету л. 486—487).


222
Глава 4
ном Яном Каролем Ходкевичем, Миколаем Глебовичем и гетманом Кшиштофом Радзивиллом приехали на съезд. Сначала послы «съехались на лошадех о надолобах»; оказалось, что по приказу литовских послов в месте съезда уже успели «скинуть шесть прясел». Вероятно, для того чтобы они успели это сделать, и была организована, по сути, бесполезная предварительная встреча с цесаревым послом и Миколаем Воронцом. В отписке в Посольский приказ послы умолчали, по чьей инициативе были «скинуты» столь важные для них укрепления; главное, что московским послам удалось настоять на своем, защитив себя от «воинских людей», выезжавших вместе с комиссарами Речи Посполитой. Переговоры состоялись «на прежнем съезжем месте, за надолбами», а съезжались послы опять верхом «на лошадех»30.
Литовские послы, вопреки обнадеживающим речам Эразма Гайделиуса, стали обсуждать вопрос о договоре «Земли с Землею». По сообщению отписки московских послов в Посольский приказ об этом съезде, начало переговоров превратилось в обмен претензиями и повторение ряда обвинений, звучавших на предыдущих четырех съездах. Московская сторона пыталась добиться начала обсуждения мирного договора, но как только послы напомнили об отправке «войною» людей в Смоленский и Дорогобужский уезды, разговор немедленно перешел на повышенные тона. Гетман Ян Кароль Ходкевич оправдывал свои действия принадлежностью Смоленского уезда к Смоленску, называя их «королевской вотчиною», а также говорил о посылке польско-литовских людей за кормом, «для того, что у них голодно». С военной прямолинейностью гетман упоминал о своих распоряжениях: «а людей никово побивать и в Дорогобужской уезд ездити не велел». «Сердитуя», как и гетман, к спору о принадлежности Дорогобужа подключился Александр Госевский. Он расширительно обозначал позицию польско-литовской стороны по поводу спорных территорий: «и Дорогобуж со всем Смоленском же уезд, а Смоленск деи искони вечная отчина государя их королевская».
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским были подготовлены к ответу про Смоленск и говорили по заранее составленному посольскому наказу. С их точки зрения, Смоленск, напротив, принадлежал царю Михаилу Федоровичу: «искони вечная государева вотчина». Город был взят Сигизмундом III в наруше-
30 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 717—718 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 815 об.—816.


«Земля с Землею»
223
ние мирных договоренностей, «за душею», по причине внутренних неустройств, которыми воспользовался король, «усмотрев в Московском государстве смуту и рознь от ево ж королевские неправды». Московские послы предупреждали представителей Речи Посполитой, «того они себе в находку не ставьте», и были уверены, что «то Бог, по милости своей, исправит по прежнему». Ответили послы Госевскому и про Дорогобуж, указав, что Смоленск и Дорогобуж вместе со своими уездами находились в царской вотчине, «а Александро в ней рубежи уставливает напрасно к большой ссоре, а не к миру, а нам за Смоленеск хоти всем помереть, а Смоленска тебе, великому государю, доступать»31.
Как одной стороне нельзя было ничего говорить про королевича Владислава, так другой — о принадлежности Смоленска. Новые претензии касались действий рати боярина кн. И. А. Хованского, посылавшего воевать своих людей «по дорогам, которые ездят из за рубежа купецкие люди с товары и их полские люди из своих именей к ним со всякою живностью». Польско-литовские послы указывали, что отосланные кн. Хованским «ратные люди» действовали «воровским разбойным обычаем, ходячи в шишех [разбойниках], не ратным обычаем побивают, и в полон емлют», и что все это делалось якобы с ведома московских же послов. Они же, в свою очередь, оправдывали действия рати боярина кн. И. А. Хованского: «и то он делает правду, против вашего задору»32.
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским решили, что пришло время использовать аргумент о контактах польско-литовских послов с Александром Лисовским. Как сказано в Статейном списке, послы обратились к гетману Ходкевичу: «а ты, пане гетман, послал в государя нашего землю вора Лисовского, и всегда с ним ссылаешся, и Лисовской ходит и кровь крестьянскую проливает по твоему указу». Эти обвинения повторяли давно высказанные обвинения Ходкевичу, но с одним дополнением — ссылкой на слова перебежчика ротмистра Рышкевича. По его показаниям, гетман Ходкевич действовал «по королевскому веленью, а безо всей земли ведома» и писал Лисовскому, чтобы тот действовал в Северской земле и «стоял подо Брянском, и воевал государя нашего землю, где мочно».
31 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 718 об.—721; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 816—819.
32 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 721—722; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 819 об.


224
Глава 4
Послы высказались и по поводу известных в Москве споров на сейме перед отправкой комиссаров Речи Посполитой для договора с Московским государством: «а на сойме король паном раде говорил, чтоб ему дали побор з земли на ратных людей, а он хочет войну всчать на великого государя нашего землю за то, что будто ево обесчестили, королевича на Московское государство не взяли, и паны рада королю вашему все отказали, что он сына своево на Московское государство сам не дал во время, как ево просили, а ныне на Московском государстве великий государь наш царь и великий князь Михаило Федорович всеа Русии, а он хочет кровь всчать изнова». Согласно полученным в Москве сведениям, «а приговорили всею землею Польша и Литва с великим государем нашим царем и великим князем Михаилом Федоровичем всеа Русии миритца». Поэтому московские послы недоумевали, почему комиссары Речи Посполитой не хотели исполнить волю «поспольства польского и литовского», желавшего мира, «и на сойме то приговорили всею землею»33.
Гетман Ходкевич защищался от обвинений в поддержке полковника Александра Лисовского, называя его «вольным человеком», действовавшим по собственному усмотрению: «а ходит де Лисовской в вашей земле своею волею, потому что он вольной человек, куды хочет, туды идет». Тем более что государства были с собою «не в миру». Отказывался гетман и от поддержки посланного на помощь Лисовскому ротмистра Рышкевича, тоже действовавшего как «вольной человек», обвиняя его в воровстве и называя «лотром» [мошенником] и изменником. Он пытался дезавуировать сведения перебежчика ссылкой на его личность, отказывая Рышкевичу как «нерадному пану» в знании подробностей споров между королем и панами-радой. По словам гетмана Ходкевича, Рышкевич говорил «про сойм, умысля воровски, чтоб ему чем жалованье выманить», высказывая недоверие его словам. Однако с изложенной московскими послами картиной споров на сейме в начале 1615 г. гетман не спорил, тем самым признавая существование противоречий между королем Сигизмундом III и представителями Речи Посполитой по поводу договора о мире с Московским государством.
Особенно задела гетмана угроза московских послов о посылке войска боярина кн. И. А. Хованского «за рубеж, войною» в ответ на действия Лисовского. Война была стихией нетерпели-
33 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 722—723 об.


«Земля с Землею»
225
вого Яна Кароля Ходкевича, и он обещал дать ответ на действия московской рати: «ныне де в вашей земле ходит Лисовской, а на весну мы будем и все воевать... и только де Хованскому на наших людей за рубеж посылать, и мы де станем против посылать, и в Дорогобужской, и в Вяземской уезд и в ыные места, и за то де будет литца крови много, и учали сердитовать, и сердитуя, прима- ли за сабли». В условиях «великого шума» перевести разговор на обсуждение условий мира было невозможно. Гетмана Ходкевича поддержал Александр Госевский, снова, несмотря ни на какие предупреждения, выступив одним из главных зачинщиков ссоры между послами. Он грозил послам «боем» и говорил: «нам де всем за то горла свои дать, и никому вам не молчать»34.
«И за то, государь, у нас с ними была брань великая, и с обе стороны примались за сабли», — отчитывались послы в Москву. Гарцуя на конях и держа в руках сабли («противу» польско-литовских послов), они высказывали свою готовность воевать: «боем де вам грозити не надобе, ратью Бог владеет, бо и мы с вами знаем, ещо и под Москвою, как вы приходили на выручку Струсу». Московские послы напоминали, что пришли говорить «о добрых делах», но желание поквитаться с Александром Госевским пересиливало все остальное. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, как и обещали, стали обвинять Госевского: «а такова врага и разорителя, и меж государей ссоршика нет, что ты, Александр».
Перечисление преступлений Александра Госевского начинали издалека, с поддержки самозванца Григория Отрепьева при царе Борисе Годунове. Рассылку агитационных писем Госевского «во все порубежные города» для призыва людей к «царевичу Дмитрию», оказывается, помнили и более десяти лет спустя. Обвиняли Госевского и в действиях в более позднее время, в царствование Василия Шуйского: «и при царе Василье всякую смуту меж государей ты, Александр, делал». Но больше всего говорилось о разорении им Московского государства в 1610—1612 гг.: «и казну государей наших, из давных лет собранную, имал, и монастырские казны розграбил, и раки чюдотворные, златые и серебряные, так и оклады с образов, обломал, и тем ты, Александр, забогател один». Московские послы обвинили и других польско-литовских комиссаров в покрытии преступлений Госевского: «к ево Олександровым неправдам, не видав сами того ни-
34 Там же. Л. 723 об.—724 об.


226
Глава 4
чего, приобщаетесь и за него стоите, и ставите ему то в похвалу напрасно». Присутствие Александра Госевского на переговорах становилось препятствием к заключению мира: «и только тут с вами Олександру вперед быти, и меж государей дружбы и любви, а меж великих государств покою и тишины не бывать».
Показывая стремление Госевского действовать в своих интересах, московские послы иронизировали, что он мог бы под Смоленском также «всякое добро делать», как он действовал при царе Василии Шуйском: «мимо всей Коруны Полские и Великого княжества Литовского, похотя добра одному себе, город свой Велиж с великого государя нашего вотчиною з городом с Торопцем замирил, проча себе одному, а такие великие государства хочет видети в ссоре». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» делано «двивились», что «за такую ссору тебе Олександру терпят». Последний аргумент, видимо, достиг цели, как сказано в Статейном списке: «и гетманом Хаткееву и Радивилу то слово стало в сомненье, и учали меж собою усмехатца, а Олександру Гасевскому стало в стыд великой, и в лице переменился, и говорил Александро, сердитуя, город Велиж королевской ж, а замирили де ево торопецкие мужики»35.
Переговоры на пятом съезде 26 декабря 1615 г. оказались сорваны. Имперскому послу Эразму Гайделиусу пришлось вмешиваться, чтобы послы не перешли от словесных к настоящим поединкам. «И как, государь, мы с литовскими послы шумели и бранилися, — отчитывались московские послы, — и цесарев, государь, посол нас с ними на обе стороны рознимал». Оставалось понять, что же делать дальше, когда обе стороны не могли перешагнуть через взаимные претензии друг к другу. Как написали послы в Москву, «а шумев, государь, литовские послы, и бранясь, и розъезжалися с нами меж себя думать».
Вернувшись к переговорам, комиссары Речи Посполитой говорили уже более спокойно, «пословно», о требовании выдать «опасный лист» для гонца от Боярской думы к панам-раде, переданном через боярина кн. И. А. Хованского: «и им деи великим послом, то большой позор». Более того, в случае посылки такого гонца они угрожали немедленным отъездом из-под Смоленска: «и пойдут де они все в Польшу тотчас». В соответствии с присланной грамотой из Посольского приказа московские послы отговаривались неведением и предполагали, что поводом для
35 Там же. Л. 724 об.—726; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 821—822 об.


«Земля с Землею»
227
такого запроса могли стать пограничные споры: «нечто который случей учинился в порубежных естех в ыных городех, а не о нашем посольском деле»36.
В ответ на призыв говорить об условиях мира польско-литовская сторона наконец-то сформулировала ту самую «последную меру», на которой еще можно было договориться с московскими послами. Однако это было отвергнутое московскими послами предложение, «чтоб де помирить на обе стороны Земля з Землею Московское государство с Коруною Полскою и с Великим княжеством Литовским, а государей бы де с обе стороны не именовати». Главным препятствием оставались претензии королевича Владислава на московскую корону: «а о королевиче де у них от панов рад и ото всее Речи Посполитые науки никакие нет, что им у него московское титло отставить». Московским послам удалось добиться хотя бы небольшого продвижения на переговорах. После обсуждения ультиматума о возвращении королевича Владислава на московский трон польско-литовская сторона стала говорить об условиях его почетного отказа от титула: «о том бы де послать с Москвы бояром к паном раде на сойм послов, чтоб королевич московское титло с себя сложил, и тем бы де ему учинити почесть»37.
Великие послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским не имели возможности хоть в чем-то отступить от посольского наказа и продолжали осуждать «несхожие речи» польско-литовских послов: «о королевиче вашем у нас давно вам отказано, до того нам и дела нет, и упрашивать нам у него того нечего, не изволил Бог, что ему быти на Московском государстве. Царство — дар божий...» Далее следовала разработанная система аргументов, связанная с тем, что любая договоренность «мимо государей» может быть нарушена в случае объявления войны сторонами: «хто может против государя своего стояти, чтоб его не послушати». «Нам того и подумати не мочно», — говорили послы, чтобы «прекословити» царю или «царской воли и хотения не исполняти». И добавляли, признавая разницу государственного устройства Московского царства и Речи Посполитой: «а у них в Польше и в Литве, хотя и повольнее, и им паном радам нельзя ж против государя своего в том устоять будет». Смысла в таком
36 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 726—727; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 822 об.—823 об.
37 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 727 об.—728; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 824—825.


228
Глава 4
договоре не было еще и потому, что на престол был избран царь Михаил Федорович, а в переписке московских бояр и панов-рад об организации переговоров везде упоминалось царское имя. Польско-литовские послы стояли на своем и «говорили с великою клятвою, что у них о мирном постановенье, опричь того, что помирить Земля з Землею иные никакие науки от панов рад нет». Они также ссылались на порядки в Речи Посполитой, где «король деи мимо поспольство ничего не может учинить», в том числе и войну. Однако московские послы возражали, что в «опасном листе», выданном комиссарам Речи Посполитой, говорилось об их посылке «за повелением государя своего короля, а не своею повольностью»38.
Польско-литовские послы говорили, что главные решения принимались на сеймах и были обязательными для короля: «а король де мимо поспольство ничего не может учинити». При обсуждении особенностей политической системы Речи Посполитой было приведено несколько исторических примеров, опущенных в посольской отписке в Москву. Отвечая на упоминание московскими послами попытки избрания «на польское и на литовское королевство» эрцгерцога Максимилиана (брата императоров Рудольфа II и Матвея) в 1587 г. и посылку к нему послов, «чтоб он титло королевское с себя сложил», польско-литовские послы подчеркивали, что король Сигизмунд III в тот момент «королевским титлом не писался, а мы де ныне государя своево сыну королевичю Владиславу ищем тое ж чести». Посол Александр Госевский обосновывал возможность договора «Земли с Землею» другой ссылкой на времена великого княжения Василия Дмитриевича (1389—1425) и великих князей литовских Ольгерда (1345—1377) и его брата Кейстута (1381—1382): «и в те поры деи меж Коруны Польские и Великого княжества Литовского и меж Московского государства были послы для мирного постановенья, и они де в те поры пословали, и закрепляли послы с обеих сторон своими душами, мимо государей»39.
Комиссары Речи Посполитой однажды уже ссылались на договор великого князя Ольгерда во время споров о месте съезда послов, речь тогда шла о московско-литовских войнах в правление московского великого князя Дмитрия Ивановича. Московские послы не стали вдаваться в исторические детали и оспари-
38 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 728—730 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 825 об.—828 об.
39 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 730 об.—731.


«Земля с Землею»
229
вать заключение совместных договоров Польши и Литвы с московскими великими князьями при Ольгерде и Кейстуте в XIV в. Они лишь обращали внимание на принятый в более раннее время порядок заключения договоров через крестное целование послов: «в прошлых летех, при прежних великих государех было так, что послы за государей крест целовали, только с повеленья государей ж своих, потому что тогды так велось, что в никоторых государствах государи сами креста не целовали».
Боярин кн. И. М. Воротынский и другие послы не дали использовать прецедент с эрцгерцогом Максимилианом при обосновании отсылки посольства к королевичу Владиславу о сложении им титула, как предлагала польско-литовская сторона40. «Нашие неправды перед королевичем вашим ни в чом нет», — говорили послы. Напротив, «он же именем своим Московское государство разорил и выжег, и кровь многую крестьянскую пролил, и нас от него Бог переменил великим и праведным государем нашим царем и великим князем Михаилом Федоровичем всеа Русии самодержцем». Отказавшись «упрашивать» и «бить челом» королевичу Владиславу, послы отводили и исторический пример с выборами эрцгерцога Максимилиана на польский трон. Посылать послов к несостоявшемуся претенденту «довелось» по причине того, «что он вам никоторого лиха не учинил, вы ему учинили бесчестье, и Максимилиян за то против воли божьи не постоял, титло вашему королевичю с себя сложил. А нам х королевичю чрез волю божью бить челом за ево разоренье не довелось»41.
Другой пример договора «Земли с Землею» приводил гетман Ян Кароль Ходкевич, ссылавшийся на заключенное им перемирие с Швецией, о чем уже шла речь на третьем посольском съезде 29 ноября. На этот раз гетман подчеркивал саму форму заключения договора 20 января 1614 г. — «мимо государей». «И по ся место, — не без гордости говорил гетман Ходкевич, — у нас то перемирье с Свейским государством стоит твердо, и ничем непоколебимо по посольскому договору, я де сам гетман Хоткеев в те поры на том посольстве был, и мирил Землю з Землею». По его мнению, это был единственный способ «миритца», иначе «кровь литьца не перестанет».
40 Подробная инструкция великим послам, как говорить про выборы эрцгерцога Максимилиана в 1587 г, вошедшая в грамоту Посольского приказа 24 декабря 1615 г., была еще в пути и оказалась под Смоленском, когда съезды 26—27 декабря завершились. См.: Там же. Л. 751—753 об.
41 Там же. Л. 731 об.—732.


230
Глава 4
Московские послы начинали разговор о текущем перемирии между Речью Посполитой и Швецией с осознанием своей силы, зная о начавшемся движении к заключению договора между царем Михаилом Федоровичем и королем Густавом Адольфом. «Панове великие послы, таким вам безмерьем и гордостью самим на себя, и на всю свою землю, гнев божий навести», — начинали московские послы. Они ссылались на общеизвестное стремление польского короля Сигизмунда III овладеть шведской короной и согнать со «ссвейского» престола «Адельфа короля». Знали московские послы о рассылке «больши ста грамот смутных», подтверждавших намерения короля Сигизмунда III и отосланных в том числе «в Норведцкую землю». По их словам, шведский король Густав Адольф получил эти сведения от своих «думных людей», еще находясь под Псковом в 1615 г. После чего принял решение о заключении мира и союза с Московским государством: «И ссвейской король ныне хочет с великим государем нашим миритца вскоре на всей государя нашего воле, и хочет стояти на вашего польского короля з государем нашим заодин».
Как и во время споров «на розъезде» после переговоров на четвертом съезде 1 декабря 1615 г., московские послы снова вспоминали об умыслах польского короля Сигизмунда III, «чтоб свейскими людьми в поморском городе Штатыни быть съезду, будто для миру, а тут быть на съезде послом цесаревым, и шпанским, и аглинским и иным. А хочет король ваш на том съезде свейского Адольфа короля, и отца ево, перед теми послы розных государей укоряти, и винити, и от свейского королевства отлучати. И свейской король хочет себя очищати, и за то на короля вашего хочет стояти». Показали московские послы свою осведомленность во внутренних противоречиях в Речи Посполитой, например, упоминая о столкновении мятежных отрядов со сторонниками короля Сигизмунда III «в Прусех», спорах с королем по поводу его желания «денежные доходы собрать со всее земли вдруг на четыре годы». «Да и то ведаем, — говорили московские послы, — что польские и литовские люди ныне не в соединенье, и никоторые помочи королю не хотят чинить». Подробно послы рассказывали о противостоянии с королем Сигизмундом III поморских городов «Елвига» (Эльбинга, Эльблонга), «Торни» (Торуня) и «Гданеска» (Гданьска)42.
42 Там же. Л. 733—735 об.; Ochmann S. Seimy z lat 1615—1616. S. 14, 125—126.


«Земля с Землею»
231
В рассказы о «крепком» перемирии с Швецией московские послы не поверили. В дипломатическом треугольнике — Московское государство, Швеция и Речь Посполитая — не надо было преувеличивать добрые намерения сторон: «а вы и сами свейского короля всегда поносите, называете иво Сшведом, и бранные многие и укорительные речи про него говорите, и государю своему недругом ево зовете, и неприятелем, и на него всегды злитеся, и хотите наступать, ино то ли то крепкой мир?» Более того, послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским предполагали, что замирение «Землями» завершится еще большим кровопролитием: «знатно, что ныне вы хотите также зделать, Земли помирить, а государей ссорить. И вперед мирное время то умышлять, и в том учнет кровь крестьянская литца больши прежнево, вам того отнюдь и подумать не уметь, что мирить Земля з Землею, а государей не именовать, и то будет не мир большая ссора и Смута». Польско-литовские послы не могли равнодушно слушать обвинения королю Сигизмунду III и говорили в ответ: «больши того ведаем, что у вас в земле всякие смуты и рознь многая, с шведом де у нас никакие брани и розмирья нет»43.
Польско-литовские комиссары, «розъезжаясь, и опять съезжаясь» с московскими послами, готовы были поклясться, что мир «Земля с Землею» сулит выгоду для обоих государств и после его заключения «король де и королевич Московскому государству дурна никакова не учинят», а заключат перемирие «на полгода или на год». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» вынуждены были сообщить в Посольский приказ о готовности литовских послов завершить переговоры и уйти «к себе в Польшу на сойм», если не будет дано согласие на обсуждение их предложения. Тем более у них давно «приговорено», что сроком окончания переговоров должно было стать воскресенье 31 декабря, «а больши деи им того не ждать, потому что у них сойм блиско».
Перемирие на таких условиях, да еще на столь короткий срок, московские послы обсуждать не стали. Они могли лишь повторить сказанное ими ранее: «и королевича отставите, и вперед ево не именовати, а нам до него давно дела нет, и бес твоего государева имени никоторому делу у нас не бывать». Гетманы Ян Кароль Ходкевич и Кшиштоф Радзивилл, Александр Госевский и все другие литовские послы говорили «с великою клятвою», «что
43 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 736—736 об.


232
Глава 4
с ними того науку нет, и титла деи Московского тебе великому государю написати, а с королевича сложити нельзя», и риторически вопрошали московских послов: «вам деи то мочно ли учинити, чего у вас в наказе не написано». Другой оказавшийся неразрешимым вопрос о принадлежности Смоленска тоже обсуждался «в розговорех» на пятом съезде 26 декабря, но из этого ничего не последовало, кроме очередного ультиматума польско-литовской стороны, «что им Смоленска никоторыми мерами не поступыватца, то деи вотчина государя их». Московские послы предлагали польско-литовским послам обратиться для «полной науки» к «паном раде и ко всей Посполитой Речи». Но они отказывались от дальнейших переговоров: «что им за тем жить здесь долго нельзе, будут все на сойму, а писати о том не хотят, да на том, государь и розъехались». Выбора московским послам не оставляли: «и розъезжався, государь, с нами, и опять съезжался, то ж говорили, будет деи, государь, мы похотим доброго дела и покою хрестьянского, ино бы деи помиритца Земля з Землею»44.
Подобное завершение переговоров 26 декабря угрожало скорым разрывом, о чем послы немедленно сообщили в своей отписке в Москву, испрашивая указаний, как действовать дальше: «и тебе б государь велеть о том нам, холопем твоим, указ учинити вскоре, как нам с литовскими послы делать. А стоянья, государь, их большого никак не чаем». Речь шла уже о возможной опале самих великих послов, не сумевших договориться с комиссарами Речи Посполитой: «А в твоих государевых во всех грамотах написано к нам, холопем твоим, что с литовскими послы однолично, бес твоего государева указу, ни в чем не розорвать. И только, государь, литовские послы поедут, а к нам, холопем твоим, твоего государева указу вскоре не будет, и нам бы, холопем твоим, в том от тебя, государя, в опале не быть»45.
Отписка московских послов о съезде 26 декабря 1615 г. и Статейный список одинаково рассказывали о состоявшемся «разъезде» и об отказе польско-литовских послов дополнительно обращаться к панам-раде. Но, оказывается, в отписке в Посольский приказ послы умолчали о важном письме литовских послов, отданном кн. И. М. Воротынскому. Причиною новой ссоры, как обычно, стали действия Александра Госевского, которому пору-
44 Там же. Л. 736 об.—738; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 828 об.—829.
45 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 830—831. Отписка послов отослана в Посольский приказ 27 декабря 1615 г., «в четвертом часу дни», со смоленским дворянином Афанасием Зубовым.


«Земля с Землею»
233
чили передать ответ польско-литовских послов на посольские речи на четвертом съезде 1 декабря, «что де вы нам говорили на четвертом съезде и дали речем своим писмо, а мы де вам в те поры против дали писмо ж. И в том де вашем писме на ваши речи не на все ответ был написан. А ныне де вам ответ на те ж ваши речи на достальные, и вы де то писмо возмите».
Обмен письмами с речами послов на съездах под Смоленском, как было показано выше, проходил трудно, с большими спорами и претензиями друг к другу. И в этот раз московские послы пытались отказаться и ссылались на то, что на четвертом съезде они сами давали ответ на речи польско-литовских послов на третьем съезде 29 ноября, «а не вновь». «И вам какой ответ давати, — спрашивали польско-литовских послов, — мы вам сами на ваше писмо дали ответ против всех ваших статей». Московские послы, конечно, лукавили, они нарушили порядок обмена посольскими речами, отвечая на статьи по собственным записям, а не письму польско-литовских послов. Поэтому Александр Госевский и настаивал на необходимости дополнительного ответа на речи московских послов: «которое де они дали писмо, и в том де их писме против ваших речей не весь был ответ написан, и вы де то у них письмо возьмите на прежние свои речи ответ».
Дело быстро дошло до нового противостояния. Госевский говорил: «а не возмете де того писма, и мы де у вас никакого писма имать не учнем». Комиссары Речи Посполитой так и не смогли уговорить принять их ответ, поэтому передали свое письмо в руки посредника, цесарева посла Эразма Гайделиуса. Только после этого боярин кн. И. М. Воротынский «то писмо у цесарева посла взял», но рассмотреть более пристально полученные бумаги не мог из-за наступившей темноты. В Статейном списке записали: «а посмотреть было того писма в те поры нельзя, что уж стало поздно». Оказалось, что московские послы не зря не хотели брать в руки письмо польско-литовских послов. Рассмотрев документ, они увидели, что в нем снова шла речь о нарушении присяги королевичу Владиславу, действия московской стороны представлялись как главная причина продолжения кровопролития. Поэтому «бояре приговорили» вернуть предложенный им письменный ответ на следующем съезде и выговорить литовским послам, «что в том писме писаны прежние ж их несхожие речи, о чом им давно на всех съездех отказано. И то их писмо не надобе»46.
46 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 738—739.


234
Глава 4
Оставалось только дождаться этого нового съезда, чтобы переговоры не завершились переданным боярину кн. И. М. Воротынскому 26 декабря предложением «совершити» крестное целованье королевичу Владиславу. Московские и польско-литовские послы покинули место съезда, даже не договорившись о новой встрече, но ждать ее оказалось совсем недолго.
Шестой съезд послов 27 декабря 1615 г.
Шестой съезд великих московских послов и комиссаров Речи Посполитой состоялся под Смоленском уже на следующий день, 27 декабря (когда в Москву была отправлена отписка о только что прошедшем пятом съезде). Предложение провести новый съезд было послано польско-литовской стороной через посредника, цесарева посла Эразма Гайделиуса, просившего московских послов выехать на съезд «не замешкав». Традиционно послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, «урядясь по посольскому обычаю, вышли за острог», послав впереди себя дворян Игнатия Уварова «с товарыщы», чтобы объявить послу Гайделиусу, «что они великие послы на съезд к нему, и к литовским послом идут». Под охраной тридцати выборных дворян «из городов», смоленской сотни с головою Василием Монастыревым и пятидесяти человек стрельцов стрелецкого головы Михаила Рчинова послы приехали на съезжее место. Спешившись («ссели с лошадей»), послы встретились с «вышедшим из ослону» имперским послом, который «с ними витался, и, вшод в ослон, сели по местом». Такая предварительная церемония должна была открыть новый съезд для переговоров о «добрых делах», так как накануне «ничего не договорили».
В ответ на уверения посла Эразма Гайделиуса, что «литовские де послы доброго дела ради, а задорных бы речей вам меж себя никому не говорити», московские послы подтвердили свою готовность к переговорам. Но они сразу объявили о своем намерении заключить договор только между царем Михаилом Федоровичем и «литовским королем» и заранее отказались от обсуждения предложенного польско-литовской стороной договора «мимо государей»: «а говорят то, что и простым людем в разум не вместитца, чтоб помирить Земля за Землею, мимо государей, а государей б ни в чем не именовать, и то схожее ль дело, чево от зачатия света не бывало ни в которых государст-


«Земля с Землею»
235
вах»47. Цесарев посол отказался вмешиваться в этот спор и «отводить» польско-литовских послов от обсуждения «несхожих речей», предложив сторонам договариваться самостоятельно.
27 декабря 1615 г. шестой съезд послов все-таки начался, к съезжему месту приехали послы (в том порядке, как они перечислены в Статейном списке) Миколай Глебович, Кшиштоф Радзивилл, Александр Госевский, кн. Богдан Огинский, Кшиштоф Харлинский и Ян Гридич. Глава посольства епископ Кшиштоф Казимирский по неизвестной причине «не доехал немного до съезжево места, воротился назад». Отсутствовали на съезде гетман Ян Кароль Ходкевич и Самойло Горностай. Охрана литовских послов составляла около пятидесяти человек, приехавших с ними к съезжему месту; на небольшом отдалении находились «большие люди, стояли полком на прежнем месте, а с ними было наряду четыре пушки больших». Споры о присутствии «воинских людей» и артиллерии рядом с местом съезда уже не возникали, московские послы добились того, что их разделяли с литовскими послами укрепления, убиравшиеся на время переговоров: «и послы бояре, вышедчи из ослону, сели на лошеди и съехались с литовскими послы в надолбах, скинув в том месте надолбы»48.
Начало переговоров 27 декабря, несмотря ни на какие слова и протесты московских послов, оказалось продолжением обсуждения нарушенной присяги королевичу Владиславу. Первым говорил гетман Кшиштоф Радзивилл, предложивший московской стороне: «вы де нам объявите, как вам избыть тово крестного целованья, что целовали государю своему королевичю, а целовав крест, на государство ево не приняли». Реакция московских послов была ожидаемой, шестой съезд сразу начался с «шума и брани». Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским пытались устыдить литовских послов и напомнить им о высказанном ранее отказе от обсуждения призвания королевича Владислава на русский трон: «как вам, великим послом, таких несхожих речей не стыдно говорити, такие вы великие люди, сказываете, что пришли для доброго дела и для покою крестьянского, и чтоб кровь крестьянская унять, а говорите повородчиво, и слова своево не помните. Вчерась на съезде говорили, что королевича было вам не поминать, а ныне вы, вымысля такие несхожие речи, чево
47 Там же. Л. 739 об.—741 об. (в рукописи 740-й номер листа ошибочно пронумерован 640-м, а 750-й — 650-м).
48 Там же. Л. 742—742 об.


236
Глава 4
мы слушати не хотим, говорите опять о королевиче своем, про што вам давно на всех съездех отказано, чево отнюдь и в мысли нашей нет».
Как известно, лучшая оборона — нападение; воспользовавшись поводом, московские послы заговорили о возвращении переданного им накануне письма: «а сказали, что на наши речи ответ, и мы то писмо вычли, и в нем писано многие непригожие и укорительные речи, и нам то письмо не надобет, да писмо послы бояре с товарызщи и отдали литовским послом». Тем болезненнее должно было восприниматься, что разговор от имени комиссаров Речи Посполитой вел гетман Кшиштоф Радзивилл, ранее убеждавший московских послов в необходимости такого обмена письменными речами в соответствии с посольским обычаем. Но московских послов было не остановить, они решили показать всю серьезность своих намерений: «и учали было послы поворачиватца от них назад»49.
Происходившее было похоже на соревнование послов — кто сможет достичь преимущества для своей стороны, предъявив ультиматум дипломатическому противнику. Когда не получилось напрямую повернуть переговоры к обсуждению прав королевича Владислава, гетман Радзивилл вернулся к договору «Земли с Землею». Как и предполагали послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, такой договор увязывался с правом королевича Владислава на русский престол. Сына польского короля противопоставляли царю Михаилу Федоровичу, упоминавшемуся к тому же без царского титула. «А вы де своево государя имени не пишите, — говорил в своей речи гетман Кшиштоф Радзивилл, — потому что де у вас, у Московского государства, два государя: прежней государь ваш королевич, кому де вы крест целовали, а другово де ныне вы у себя именуете государя своево Михаила Федоровича, а тово де нихто не ведает, как он у вас учинился государем, и в том де крови и вперед не унятца». Новым в речи Радзивилла было предложение послать к королевичу Владиславу на сейм в более короткий срок, «сее зимы», послов с челобитьем, «чтоб он титло московское сложил». В дело опять вмешался Александр Госевский, дополнивший условия польско-литовской стороны предложением отдать королевичу Владиславу Новгород и Псков: «а Олександро Гасевской говорил, чтоб де вам королевичю поступитца Нова города, да Пскова, а Нов город деи
49 Там же. Л. 743—743 об.


«Земля с Землею»
237
и Псков исстари бывала к польскому и к литовскому государству, у нас де в летописцех то описует»50.
При словах о царе Михаиле Федоровиче московские послы сразу переходили на высокопарный тон и объявляли польско-литовским послам «правильное» вступление на царский трон Михаила Федоровича. Оно произошло «по племяни» с царем Федором Ивановичем «и по избранию всяких чинов людей всех государств Росийского царствия». Царь Михаил Федорович венчался «царским венцем и диядимою по древнему царскому чину и достоянью». Для извещения об избрании Михаила Федоровича на царство («государство свое обестить и государя вашего короля неправды... объявить») были посланы послы и посланники к цесарю Матиасу, английскому и датскому королям, «галанским владетелем». Везде представители Московского государства были приняты и отпущены «честно и любительно». Подтверждалась готовность быть «в дружбе и любви» с царем Михаилом Федоровичем, «как и с прежними росийскими государи», что означало признание его власти.
Московские послы обращались к комиссарам Речи Посполитой с явным нравоучением: «и вам великим послом про то было говорить не довелось, а преж сего государи цари росийскии к вам спрашиватца ни о чом не посылывали»51. Требования отдачи Новгорода и Пскова и лукавая ссылка Александра Госевского на летописи тоже не осталась без ответа. Московские послы показали, что подобные разговоры между соседними странами лучше даже не начинать, потребовав в ответ Киев и другие земли, включая Белую Русь и Брест: «А про Новгород, да про Псков, только вам говорити, и мы с вами меж себя соседи, ведаем как изстари Польша и Литва с великими Росийскими государствы бывала. И нам у вас по старине доведетца взять к Росийским государствам Киев, Волынь, Подолье, Белая Русь, Берестье. И вы нам и поступитесь!»52
Отвечая на возобновление гетманом Кшиштофом Радзивиллом разговора о заключении мира «Земли с Землею», московские послы повторяли аргументы о невозможности такого договора. Отказывались они и от посылки послов к королевичу Владиславу: «а то и по готову дело несхожее, что послать бояром х королевичю и к паном раде послов, и о том упрашивать, то у него Бог отнял, нам тем на себя нечево гнева божья наводите». Напо-
50 Там же. Л. 743 об.—744.
51 Там же. Л. 744 об.—745 об.
52 Там же. Л. 745 об.


238
Глава 4
минали послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» и о состоявшемся накануне («вчерась на съезде») обсуждении избрания в польские короли «цесарева брата Максимияна арцы князя Аустрейского», которого «на королевство не взяли, и не видя от нево никакова разоренья». Взаимные упреки опять привели к ссоре; московские послы говорили «с шумом», показывая свою непримиримую позицию и нежелание обсуждать «несхожие речи».
Польско-литовские послы тоже «говорили сердитуя с шумом, что им от панов рад наука та, что замирить Земля з Землею, и короля де и королевича мы замирим, что они в то перемирье, на сколько мы великие послы меж себя положим, никакие войны на Московское государство чинить не учнут». Маленькая уступка с предложением московским послам обсудить сроки перемирия была совсем незаметна, когда разговор шел на повышенных тонах и не было достигнуто согласия по главным вопросам. Литовские послы считали невозможным для себя не упоминать о московском титуле королевича Владислава и, напротив, писать с ним имя Михаила Федоровича: «а титла де московского нам с королевича сложити нелзя, и вашему де государю написати титла никакими мерами нельзя ж, науки де у нас о том от панов рад никак нет»53.
Московским послам, по их словам, «и подумать было немочно», чтобы не писать в договоре имя царя Михаила Федоровича или в чем-либо «прекословить» ему или «не послушать». Они предупреждали польско-литовскую сторону о последствиях возможного разрыва: «а будет вы великие послы к доброму делу сходства не покажете, а за тем кровь хрестьянская учнет литца с обе стороны». И заранее отводили от себя вину: «И то видит Бог свыше, что та кровь льетца от вашего безмерья, и взыщет ее Бог на вас, а мы от того будем чисты». Все это означало одно: переговоры по-настоящему зашли в тупик, выхода из которого не было.
Последнюю точку на быстро завершившихся переговорах шестого съезда 27 декабря поставили польско-литовские послы. Они говорили «сердитуя, з бранью» (т. е. даже больше, чем «с шумом»): «та де кровь льетца от вас, а не от нас, и взыщет де ее Бог на вас, мы де вам больши того говорити ничего не учнем, и на съезд к вам не будем, и пойдем де в Польшу». Подчеркнутое нежелание московских послов соглашаться на предлагавшийся «земский» договор, возвращавший к временам до 1613 г., не было
53 Там же. Л. 746—748.


«Земля с Землею»
239
принято во внимание комиссарами Речи Посполитой: «сколько де мы с вами ни съезжались, и у вас де все одни речи, говорите вы, что без того вам делати нельзя, что не именовать государей. А у нас де король и давно на королевстве, уж тритцать лет, и мы де и короля отставливаем, и поминати ево ни в чем не учнем, чтоб учинити мир Земле з Землею. И вы де того не хотите, и мы де больши того ждати не учнем, пойдем в Польшу, и учали розъез- жатца»54.
По возвращении с переговоров 27 декабря послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» получили новые грамоты из Посольского приказа. Среди них была прислана «к литовским послом о их неправдах от бояр грамота», которую послам надо было «отослати к литовским послом, с кем пригож или самим на съезде литовским послом отдати». Требовалось сделать это «вскоре» и немедленно написать в Посольский приказ, «что к ним против того отпишут или прикажут, и они б, по тому смотря, ответ учинили». Боярская грамота, подробно освещавшая прошедшие до пятого и шестого съездов 26—27 декабря посольские съезды под Смоленском и подтверждавшая отказ Боярской думы обсуждать кандидатуру королевича Владислава (выше уже говорилось о ее содержании), оказалась спасительной для продолжения фактически прерванных переговоров. Комиссары Речи Посполитой не могли проигнорировать обращение московских бояр и обязаны были дать свой письменный ответ. Хотя даже передать грамоту Боярской думы в Смоленск было непросто, потому что у представителей литовских послов было распоряжение не принимать никаких документов от московских послов. С таким отказом столкнулись дворяне Игнатий Уваров, Семен Родионов и Федор Скрябин, высланные 28 декабря для передачи грамоты Боярской думы. Навстречу московским дворянам из Смоленской крепости выехали дворяне Григорий Селькович и Григорий Богомолец. Они согласились отвести переданный им документ, только убедившись, что подпись на грамоте от московских бояр, «а иных де никаких речей з дворяны литовские дворяне не говорили»55.
Оставалась надежда на посредничество имперского посла Эразма Гайделиуса, который смог бы уговорить вернуться к переговорам комиссаров Речи Посполитой. 29 декабря 1615 г. московские послы боярин кн. И. М. Воротынский, кн. А. Ю. Сицкий
54 Там же. Л. 748 об.—749.
55 Там же. Л. 751—754 об.


240
Глава 4
и окольничий А. В. Измайлов «с товарищи» приняли свой «приговор» о съезде с цесаревым послом, «для того, чтоб ему вычести литовских послов неправды, что они ищут розорванья». Послы ссылались на переговоры на пятом съезде, когда с ними «говорили пословно» о заключении мира, «и сказывали, что будто о том радеют со всею правдою, а после того на шестом съезде говорили прежние ж свои речи, что и на прежних съездех, о королевиче, о чом им давно отказано». Московские послы просили посла Эразма Гайделиуса «литовских послов от разорванья поудержать», пока они не получат царского указа.
Съезд с цесаревым послом состоялся на договорном месте в «опчем ослоне» в тот же день, 29 декабря. Эразму Гайделиусу напомнили, что по его «сказке» польско-литовские послы должны были разговоры о королевиче Владиславе «отставити, и говорити о мирном постановенье и об ыных делах». Вместо этого литовские послы, как жаловались послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, «осердясь, и розъехались с нами, с шумом и з бранью». Как видел сам Эразм Гайделиус, комиссары Речи Посполитой обещали, «что вперед на съезд к нам не будут, а идут в Польшу», в то время как московские послы по-прежнему были «ко всякому добру сходительны» и готовы к продолжению переговоров. Поэтому они просили рассказать о «литовских послов неправде» императору Матвею.
Разговоры с цесаревым послом дословно повторяли прозвучавшие на съездах 26—27 декабря 1615 г. аргументы обеих сторон, московские послы снова вспомнили про выборы эрцгерцога Максимилиана на польский престол. Однако они не встретили понимания у цесарева посла, подчеркивавшего, что брат цесаря королевский титул «не собою то с себя сложил, то де зделалось за великим прошеньем». Как и во время переговоров с литовскими послами, послы подчеркивали разницу этих случаев, отсутствие своей «неправды» перед королевичем, разорившим Московское государство, состоявшуюся перемену на московском престоле: «а у него нам упрашивать нечево». Посол Эразм Гайделиус, напротив, оправдывал представителей Речи Посполитой: «литовским де послом без того с вами не делывать, они де люди великие, а сказывают, что пришли для королевичевы чести. А толко б деи для перемирья, и для иных каких дел, и из Литвы б де послали и помоложе их, да и не с такими ратьми».
В этой фразе невольно прозвучало местническое оскорбление московских послов, приехавших именно для обсуждения пере-


«Земля с Землею»
241
мирия, и они сразу же ответили, обвинив литовских послов, что те «замышляют собою»: «а высланы они для того, чтоб от таких давных лет такие ссорные дела к умирению и к доброму концу привести». Обиженный глава Великого московского посольства произнес (видимо, в сердцах) фразу, образно подчеркивавшую самый высокий статус московского посольства: «а из Московского государства преж того Воротынские в послех не бывали ж!» Исполняя только что полученные инструкции Посольского приказа, послу Эразму Гайделиусу напоминали о роли другого имперского посредника на переговорах в Тявзино в 1595 г., который «свейских послов на всякое доброе дело наводил». В ответ цесарев посол клялся, что «Бог де видит, что рад всякому добру, и желает того, чтоб меж ваших великих государств учинити покой и тишину». Эразм Гайделиус решил показать свою опытность в дипломатических делах. Он объяснял, что сам «напросяся в послех пошел, преж деи тово он, Эразмус, учинил перемирье государю своему цесарю с турским царем, а ныне де он о том же жедает».
Московские послы, по словам отписки в Посольский приказ, попросили посла Эразма Гайделиуса, чтобы он объявил, «на чом по последней мере литовские послы с нами холопи твоими делати хотят». Правда, ответ их не удовлетворил, надежды на обсуждение других договоров, кроме как «Земля с Землею», не оставалось: «А твоего государева имени им написати, и с королевича титла сложите никакими мерами нельзя». На этом московская сторона и цесарев посол разъехались. Хотя Эразм Гайделиус и обещал видеться вскоре с московскими послами, полученные сведения были неутешительными: «литовские де послы, устроя осаду в Смоленске, хотят идти в Польшу», поэтому и цесареву послу дальше для посольского дела «жити не зачем же». Послы просили о срочном указе, как им поступить, если комиссары Речи Посполитой действительно покинут место переговоров, чтобы «в том от тебя государя в опале не быти». Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским так спешили с отправкой отчета, что сделали это глубоким вечером в день самого съезда с цесаревым послом56.
События под Смоленском снова опережали действия Посольского приказа. Отписка послов о пятом съезде 26 декабря была получена только 30 декабря в субботу, «в четвертом часу дни».
56 Там же. Л. 755—755 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 858—863 об. Отписка московских послов в Посольский приказ 29 декабря 1615 г. о встрече с послом Эразмом Гайделиусом была отправлена «в четвертом часу ночи».


242
Глава 4
Правда, думные дьяки реагировали не просто быстро, а очень быстро! Свой ответ они отправили уже через два часа, «в шестом часу дни». Послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским полностью поддержали в их действиях: «и о нашей чести, и о земском деле радеете, и послов встречаете, и говорите с ними во всем делом». Им предлагали также «обослаться» с цесаревым послом, но говорить с ним «гладостью». Ни о каком согласии на договор «Земли с Землею» не могло быть и речи, московским послам было дано распоряжение, чтобы они «отговаривали» и «стояли о том накрепко», «разъезжалися и съезжалися». Главное, чтобы «до нашего указу с ними в том не разорвали», говорилось в грамоте из Посольского приказа, «а наш указ о том к вам будет вскоре». Эти сведения послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» должны были сохранить в секрете: «а сее б есте нашу грамоту держали у себя тайно, чтоб однолично про нее нихто не ведал»57.
Тогда же, 30 декабря, в Посольском приказе решили подкрепить позицию Великого посольства, сделав доклад Боярской думе о требованиях комиссаров Речи Посполитой заключить договор «Земле с Землею» и о судьбе Смоленска. Это оказалось тем более вовремя, потому что 31 декабря была получена еще одна отписка послов о шестом съезде 27 декабря, и стало ясно, что сложилась настоящая угроза разрыва и отъезда польско-литовских послов в Польшу58. Так появился Тайный наказ послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, отправленный под Смоленск 1 января 1616 г. В истории Великого посольства наступал новый этап. «Большой» наказ Великого посольства 31 августа 1615 г. составлялся только исходя из общих представлений о возможном ходе переговоров. Шесть посольских съездов за сорок дней, с 17 ноября по 27 декабря, достаточно прояснили цели и позиции сторон, чтобы увидеть, каким мог быть будущий договор о перемирии между Московским государством и Речью Посполитой. Но не было ли упущено время под Смоленском, и оставался ли еще шанс на мир?
57 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 831 об.—837 об.
58 Текст отписки, полученной в Москве 31 декабря 1615 г., не вошел в Посольскую книгу, но она сохранилась в приказных делах: Там же. Л. 464—465.


Глава 5
«ПОСЛЕДНЯЯ МЕРА»
Тайный наказ 1 января 1616 г.
Отправной точкой для решения о выработке Тайного наказа стало известие великих послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским: «литовские послы отказали накрепко, с крепкими клятвами, что им того не наказано, что им делати мир меж государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии и государя их Жигимонта короля, а наказано делати меж государств». Появилась ясность и относительно судьбы Смоленска, польско-литовская сторона твердо была намерена удерживать его и дальше: «а Смоленска де им никак же не поступыватца». Поэтому в Посольском приказе предлагали, чтобы царь принял решение о дальнейших действиях: «а будет потому, государь, не зделают, и они идут на сойм тотчас, а ждати больши того не хотят». Именно эти статьи посчитали «последними мерами», на которых польско-литовские послы соглашались договариваться, поэтому было принято решение отправить Тайный наказ Великому посольству под Смоленск «как с литовскими послы делати... на самой последней мере»1.
Формула составления Тайного наказа — царь «указал» и «бояре приговорили» — говорит о совместном обсуждении этого посольского документа царем Михаилом Федоровичем с Боярской думой. Обычный порядок совместных обсуждений царя и бояр в Думе состоял в представлении заготовленной заранее «выписки» или доклада с предложением ответить на вопросы, которые приказы самостоятельно решить не могли2. Обобщая высказанные мнения, думные дьяки на обороте или против отдельных статей документа делали черновые пометы, тщательно записывая царские резолюции. Боярский приговор переписывался набело и от-
1 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 838—838 об., 856 об.
2 См. материалы обсуждения Тайного наказа на заседании Боярской думы: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. 1615 г. Д. 4. Л. 466-496.


244
Глава 5
сылался для сведения приказным дьякам. Подлинность Тайного наказа, отосланного послам под Смоленск, удостоверялась царской печатью. Послам предлагалось соблюдать особые меры предосторожности, чтобы хранить в секрете содержание присланных документов: «А сей государев указ и боярский приговор послом ведати одним самим послом, а иной бы нихто отнюдь сего государева указу не ведывал, держать его всегды за своею печатью»3.
Наказ определял, что делать в случае разных ситуаций, связанных с переговорами, когда действовать далее послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским было уже затруднительно. Сразу же был дан ответ на угрозу польско-литовских комиссаров покинуть место съезда под Смоленском, если не будет заключен мир «Земли с Землею». В Посольском приказе это интерпретировали как противопоставление договора между государствами соглашению между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III: «Будет литовские послы упрямятца, меж государей делати миру не похотят, и уговорити будет их на то никакими мерами не мочно, а захотят затем розорвать, а похотят делати меж государств...» В этом случае московские послы должны были следовать прежним наказам и грамотам, стремясь к достижению мира исключительно между государями: «И государевым послом то у литовских послов отговаривати по государеву наказу и по государевым грамотам всякими мерами на то, чтоб мир зделали меж государя и короля».
Условие sine qua non — договор между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III — определяло дальнейший ход обсуждения главных вопросов о мире, начиная с судьбы Смоленска: «И будет литовские послы на то сойдут, меж государя и короля мир зделати похотят, а учнут просити Смоленска со всем уездом, и похотят по тому делати на докончанье...» И в этом случае Тайный наказ предлагал московским послам придерживаться прежней бескомпромиссной позиции: «без Смоленска на докончанье не делать». Если же вдруг «милостию божиею, и государевым счастьем, а государевых послов раденьем и службою» польско-литовские послы согласились бы договариваться «меж государей, а Смоленска в государеву сторону поступятца», тогда послы должны были действовать «по тому, как у них о том в государеве в большом наказе написано» (т. е. в соответствии с документом, полученным при отправке Великого посольства).
3 См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 853 об., 855 об.


«Последняя мера»
245
Первые пункты Тайного наказа касались возможного заключения «докончания» с комиссарами Речи Посполитой; в наказе были продиктованы ответы, что делать со Смоленском: «А будет литовские послы похотят делати меж государя и короля на перемирье, а учнут просити на перемирье Смоленска со всем же уездом». В этом случае, при соблюдении главного условия о мире «между государей», московские дипломаты могли оставить Смоленск на время за Речью Посполитой. Но в целом послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским следовало отстаивать принадлежность города Московскому государству: «и говорити с литовскими послы накрепко, чтоб Смоленска поступились в государеву сторону и на перемирье»4.
Московские послы ранее предупреждали Посольский приказ, что литовские послы категорически отказывались говорить о возвращении Смоленска. Поэтому в Тайном наказе признавалась возможность такой уступки: «да будет на то не уговорятца, и стояв, и говоря о том накрепко», то «делати с ними на перемирье и без Смоленска». Условием компромисса был большой срок перемирия, «лет на десеть, и на деветь и меньши». Хотя допускалось и снижение перемирных лет: «а по самой по последней мере на четыре годы». Послы должны были проследить, чтобы не было дополнений в титулатуре польского короля, что закрепляло бы Смоленск в составе Речи Посполитой: «смоленского б титла в обеих записях не писать» и «однолично б» не писать короля Сигизмунда III «смоленским»5.
При составлении Тайного наказа продумали и другой, менее благоприятный, вариант действий в случае угрозы полного разрыва с литовскими послами, которые «похотят делать меж государств, и за тем розорвут, и станут из Смоленска подыматца, о том послы проведают подлинно». Московские послы должны были настаивать на продолжении переговоров: «по самой по конечной мере послов о съезде задирати». Правда, делать это не любой ценой: «смотря по тамошней мере, как бы государеву имени к чести, а земскому б делу не к убытку». В Москве считали, что у послов будет время «выговорити» польско-литовской стороне, что «присланы они на обе стороны от великих государств вели-
4 Пункты Тайного наказа 1 января 1616 г. были кратко перечислены А. А. Савичем, но по какой-то причине он написал: «О Смоленске и других русских городах, захваченных поляками, в этом наказе мы уже не находим упоминаний» (Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. С. 67).
5 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 838 об.—841.


246
Глава 5
кие послы, и великие честные люди, каковы николи... в послех не бывали». Подчеркивая свое желание предотвратить кровопролитие, послы могли начать обсуждение мира между «государствами», но при обязательном упоминании «государей» в договоре: «и они б им объявили, как меж государств мир делати, и на чем делати, и как государевы имена с обе стороны в записи писати, как их государей на обе стороны закреплять, и на чем послом на обе стороны крест целовать»6.
В любых условиях послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским должны были добиваться максимального результата и отстаивать свои позиции. Например, при возвращении к предложению польско-литовских послов заключить перемирие примерно на год с требованием «от Смоленска государевых людей всех отвести, и Смоленска б поступитца в их сторону» послы снова должны были «отговариваться, чтоб мир зделать меж государей». Потом им можно было согласиться обсудить условия мира «меж государств», сделав вид, что они действуют на свой страх и риск: «и они то царского величества бояр и всего великого Росийского государства великие послы, мимо наказу, емлют на свои шеи». Правда, условием такого мира должно было стать возвращение Смоленска в состав Московского государства: «для покою хрестьянского мир зделают на том, чтоб они Смоленеск очистили в государеву сторону, и людей бы своих из Смоленска всех вывели». Не могли послы отступить и от самого важного положения — о включении в договор имени и титула царя Михаила Федоровича: «а государевы имена писати в записях с обе стороны в начале с полными имены и титлы». Московские послы должны были требовать заключения перемирия на как можно больший срок, начиная с десяти лет. «По последней мере» — на четыре года. Если же случится так, что будет предложено перемирие «больше того», можно было согласиться, «а что больши перемирных лет зделают, то лутче»7.
Предусмотрели в наказе и действия в случае неудачи и разрыва переговоров Великого посольства: «и будет литовские послы и потому делать не похотят, и откажут накрепко и розорвут». Впервые послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» разрешалось обсудить возможный раздел территории Смоленского уезда по принципу «за кем, что ныне, и хто чем ныне владеет».
6 Там же. Л. 841—843.
7 Там же. Л. 843—844 об.


«Последняя мера»
247
Фактически речь шла о заключении мира на условиях временной потери Смоленска. Правда, договор следовало представить исключительно инициативой самих послов, действовавших во избежание «кроворозлития» и «божья гневу»: «хоти им от царского величества и в опале быть, а от своей братьи царского величества бояр в ненависти, и ото всех государств Росийского царствия в нелюбви и в позоре, мимо наказу, и то емлют на свои шеи» — должны были сказать послы. Тем самым создавались условия для будущих споров о принадлежности города и уезда, так как ничто не помешало бы потребовать возвращения Смоленска под предлогом нарушения послами царской воли.
Каким же виделся возможный раздел территории Смоленского уезда в случае готовности комиссаров Речи Посполитой заключить мир, но отказа «очистить» Смоленск? «Они из города владей к Оршанскому рубежу всего Смоленского уезду половину», — говорилось в Тайном наказе; не исключено, что при передаче царских слов слишком уж точно были донесены особенности устной речи. И такие слова о потере Смоленска мог произнести только царь Михаил Федорович. «А государевым бы людям владети, — по словам наказа, — к Дорогобужскому, и к Бельскому, и к Рословскому, и к Серпейскому, и к Мещерскому8 рубежу половиною ж всего Смоленского уезду». Цена такой уступки — признание избрания царя Михаила Федоровича на русский престол: «а государевы имена в начале в обеих в договорных записях пи- сати ж». В случае предложения литовских послов можно было заключить перемирие на тех же условиях, немного снизив его срок, «на том делать по последней мере и на три годы»9.
Составители Тайного наказа возвращались к требованию литовских послов о заключении мира «меж государств» (т. е. «Земля с Землею») при уступке Смоленска и всего Смоленского уезда, но с важной оговоркой о возможном согласии комиссаров Речи Посполитой написать «государевы имена в обеих записях в начале». И не просто имена царя Михаила Федоровича и короля Сигизмунда III, а «с полными титулы, как преж того писывали, опишут, опричь Смоленского титла, а с Смоленским титлом записи взять не похотят». Новую дипломатическую партию московским послам расписали очень подробно, начиная с известного вступления: «Панове, сами вы люди великие и разумные, можете
8 Так в подлиннике, надо: Мещовскому.
9 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 844 об.—846.


248
Глава 5
себе розсудити...» Вежливость такого зачина на переговорах была обманчивой, за нею следовала, как правило, ссылка на непреодолимые для московских послов обстоятельства. В этом случае речь шла об отсутствии путей решения судьбы Смоленска с уездом — «искони вечной великого государя нашего отчины» — без царя Михаила Федоровича. «И ныне его вы просите в государя своего сторону, — должны были сказать московские послы, — а мир хотите делать меж государств, а не меж великого государя нашего и государя своего короля, и тот мир надолго ль крепок?»
Сначала послы должны были отказаться от заключения мира «меж государств» из-за невозможности «такова великого города Смоленска, бес повеленья великого государя нашего поступитися». Им разрешалось настаивать на своем в резких выражениях: «и вперед нам уж о чем с вами и говорити», «никако нам того учинити не мочно», «и в мысль нашу того не войдет», «никакого сходства к доброму делу не покажете, стоите на одной мере, и говорите то, чему статись не мочно». Все эти фразы предваряли вынужденное согласие московских послов (для польско-литовской стороны создавалась видимость самостоятельных действий, «мимо и наказу, взяв то на свои шеи») на написание Смоленска и Смоленского уезда «в перемирных грамотах в государя вашего сторону».
Послы должны были подчеркнуть, что эта уступка не относится к заключению мирного договора напрямую между Московским государством и Речью Посполитой: «а на тот мир, что меж государств, никако нам Смоленска со всем уездом поступитися не мочно». Для утверждения этой мысли московским послам разрешалось использовать сильные дипломатические приемы: «да говорити о том с литовскими послы розъезжаясь, и опять съезжался, всякими мерами накрепко по государеву наказу и по грамотам». Для убеждения комиссаров Речи Посполитой можно было также подключить цесарева посла Эразма Гайделиуса, чтобы он «привел на то, чтоб ныне мир учинить меж государей, а не меж государств»10.
Образ будущего мирного договора, восстанавливаемый из содержания Тайного наказа, вполне очевиден. Ожидания дипломатов Посольского приказа были связаны с достижением главной задачи — утверждения и признания имени и царского титула царя Михаила Федоровича. В зависимости от этого решался вопрос о
10 Там же. Л. 846—848 об.


«Последняя мера»
249
продолжении войны за Смоленск. Ради заключения мира по возможности на большой срок, до десяти лет и больше, царь и Боярская дума готовы были пойти на определенные уступки. При заключении перемирия между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III (и при соблюдении определенного протокола записи их имен в тексте договора) можно было даже говорить о временной уступке Смоленска и уезда. Однако обсуждать отказ от этих территорий при требовании заключить перемирие только «меж государств» прямо запрещалось.
В Тайном наказе записали, что делать Великому посольству, если не будет достигнуто согласия ни на одно из предложений («отнюдь на то не уговорятца»), а польско-литовская сторона будет настаивать на своих жестких условиях: «а похотят, таки делать мир меж государств, и Смоленского уезду ничего не посту- пятца» (про сам Смоленск здесь не упоминалось). Предложения послам на этот случай плохо учитывали реалии переговоров под Смоленском: «по государеву указу и по боярскому приговору» предлагалось «с ними на перемирье... лет на десеть или и мень- ши делати, и записи договорные пописати, и крест целовать, как в государеве большом наказе о том написано». Но в Посольском приказе должны были помнить, что там всюду говорилось о заключении договора с упоминанием имени и титула царя Михаила Федоровича! А от послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским потребовали еще и прямо упомянуть в договоре об отказе королевича Владислава от претензий на московский престол: «а в записи б написати имянно, с обе стороны, что королевичю на Московское государство ныне и вперед не хотети, и никакими его обычаи, ныне ж и вперед, никакими умыслы не доступать»11.
Ожидать отказа польско-литовской стороны от поддержки прав королевича Владислава на московский престол после того, что было сказано на всех шести съездах Великого посольства под Смоленском, не приходилось. Тайный наказ всего лишь перечислял возможные повороты в переговорах и устанавливал границы, дальше которых послы не могли двигаться, чтобы не нанести ущерба царской чести. Понимая, что комиссары Речи Посполитой, скорее всего, не согласятся на предложение о королевиче Владиславе, составители наказа предусмотрели, как реагировать на их действия: «а буде литовские послы того в своей записи писати не похотят, и за то упрямятца, и для того похотят
11 Там же. Л. 848 об.—849.


250
Глава 5
розорвать». В Посольском приказе сделали уточнение, отвечавшее более реалистичному взгляду на позицию литовских послов, всегда отстаивавших права королевича Владислава на русский трон. Составители Тайного наказа предполагали, что перемирие будет возможно хотя бы с условием отказа от войны на это время: «а похотят писати, что в те перемирные лета, на колько лет зделают, королевичю сколь Московского государства не доступати». В этом случае после долгих обсуждений и прений «по всем по тем мерам, по которым указано делати, говоря о том много, поступитца в их записи». В наказе были продиктованы точные слова, которые следовало включить в договор о перемирии: «потому писати, что королевичю в перемирные лета Московского государства никакими мерами и умыслы не доступать»12.
Составляя Тайный наказ, в Посольском приказе готовились и к возможному завершению переговоров из-за отъезда послов на сейм Речи Посполитой без заключения мирного договора. В Москве надеялись, что это не будет означать окончательного разрыва и переговоры продолжатся. При выезде литовских послов на сейм из-под Смоленска московским послам следовало договариться о возвращении к переговорам и соблюдении временного перемирия: «а с ними послы приговорят и записи попишут, и крест целуют на том, что они с сойму опять съедутца в то ж место с ними великими послы о добрых делех и о покое хрестьянском говорити и становити, а войне бы на обе стороны в то время не быти».
В выдаче крестоцеловальной записи о возвращении к переговорам прежде всего была заинтересована московская сторона, и в этом была слабость ее позиции. Поэтому в наказе пытались предотвратить провал Великого посольства во главе с боярином кн. И. М. Воротынским еще и другим способом. Предлагалось организовать пересылку послов с обеих сторон, соответственно с Варшавой и Москвой, через особых гонцов для обсуждения посольских дел, «о которых у них науки нет»: «чтоб они о том послали на сойм к паном раде гонца, а сами б дожидались от панов рад указу в Смоленску, а они царского величества бояр и всего великого Росийского государства послы учнут того дожидатца в остроге, а к бояром о том от себя гонца ж пошлют».
Оставалось понять, что же делать послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, если комиссары Речи Посполитой согласятся заключить только временное посольское перемирие и
12 Там же. Л. 849 об.—850.


«Последняя мера»
251
«укрепитца», чтобы «на обе стороны войне не быти, покаместа они на сойм сходят». Как ни нужен был мир в Москве, великим послам было предписано вполне определенно: «о задоре и о съезде не крепитца, а говорити им, коли они идут на сойм, и бояря к паном раде за ними тотчас шлют посланника»13. В этом случае у Посольского приказа оставалась единственная возможность для возвращения к переговорам после приезда посланника от московских бояр к королю Сигизмунду III и сейму Речи Посполитой. Но весь процесс с выдачей «опасных грамот», достижением договоренностей о составе посольств и месте съезда пришлось бы начинать заново. И то при условии, если бы удалось удержаться от продолжения войны, к которой обе стороны были очень близки.
В Тайном наказе московским послам любыми способами предписывалось избежать полного разрыва переговоров по одной главной причине: от их исхода зависела судьба удерживаемого в Речи Посполитой царского отца митрополита Филарета. Даже если бы послам не удалось ни о чем договориться, они все равно должны были предложить отпустить послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына, а также разменяться пленными «на обе стороны». Для этого следовало использовать государев наказ, выданный в начале Великого посольства. Если бы послам удалось договориться об обмене пленными, они должны были немедленно известить царя Михаила Федоровича: «и о том отписати ко государю тотчас наскоро». Ради этого сразу бы выпустили всех польско-литовских людей, удерживавшихся после освобождения Москвы в 1612 г.
Не исключали в Посольском приказе и другого поворота событий: «а буде польские и литовские послы объявят какую иную меру меж государств и о государских титлех, чего в сем государеве указе не написано». Это могло означать новые предложения комиссаров Речи Посполитой, не предусмотренные в Тайном наказе. Послы обязаны были дожидаться царского указа, а не действовать самостоятельно. Им предписывалось начать переписку с комиссарами Речи Посполитой: «с послы приговаривати на обсылку, а сроки откладывати подале, как бы мочно от государя указу дождатца»14.
В самом конце текста Тайного наказа, где обсуждался обмен пленными, послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи»
13 Там же. Л. 850—851.
14 Там же. Л. 851 об.—852.


252
Глава 5
было дано распоряжение добиваться возвращения деревянного образа Николы Можайского, увезенного из Можайска «в Литву» в 1612 г., и «говорити о теле царя Василия». В первом случае послы должны были сказать: «взят из Можайска в Литву Николы Чюдотворца образ, и они бы паны рад тот Николы Чюдотворца образ прислали, чтобы ему быти на своем месте. А им в том корысти никоторые, что его у себя держат, кроме греха, и они бы того греха на своих душах не держали». Послам следовало настаивать на своем «накрепко, чтоб однолично Николы Чюдотворца образ взяти». Произойдет это чуть позже, согласно одному из пунктов Деулинского перемирия 1618 г., но показательно, что шаги по возвращению образа Николы Можайского были предприняты во время этих переговоров под Смоленском15.
Другая история была связана с останками царя Василия Шуйского, умершего в Гостынском замке под Варшавой 12 (22) сентября 1612 г. Над местом его общего захоронения с братом боярином кн. Д. И. Шуйским в Варшаве была устроена «московская каплица», зримый символ победы Сигизмунда III в войне с Московским государством16. Как выясняется, в Посольском приказе очень рано задумались о необходимости возвращения из своеобразного «плена» тела царя Шуйского, включив пункт об этом в Тайный наказ 1 января 1616 г. Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, свояком царя Василия Шуйского (оба были женаты на сестрах, дочерях боярина кн. Петра Ивановича Буйносова-Ростовского), принимавшим самое непосредственное участие в сведении Шуйского с престола, должны были сказать польско-литовским послам: «ведомо им самим, что царь Василей по челобитью Московского государства бояр и московских людей государство отставил, и постригся в Чюдове монастыре». Несмотря на то, что позднее сам царь Василий Шуйский считал свой постриг насильным и недействительным, послы официально подтверждали факт его иночества.
15 В настоящее время деревянный образ Николы Можайского находится в собрании Государственной Третьяковской галереи. См.: Сидоренко Г. В. Скульптура «Никола Можайский» в собрании ГТГ: Опыт музейной каталогизации // Древнерусская скульптура: Проблемы и атрибуции: Сборник статей. Вып. 2. Ч. 1. М., 1993. С. 69—91; Государственная Третьяковская галерея: Каталог собрания. T. 1: Древнерусское искусство X — начала XV века. М., 1995. № 92. С. 196—199.
16 Цветаев Д. В. Царь Василий Шуйский и места погребения его в Польше: 1610—1910 гг. Т. 1. М.; Варшава, 1910.


«Последняя мера»
253
Далее излагалась история выдачи царя Василия Шуйского «в Литву»: «и его Михайло Салтыков с товарыщи, утая всех бояр, которые в те поры были на Москве, отдали гетману Станиславу Желковскому, и гетман его, и з братьею его отвел к государю их к Жигимонту королю, и судом божиим царя Василия в Литве не стало». Послы должны были взывать к снисхождению и говорить о желании похоронить тело царя вместе с его родственниками (многие из которых упокоились в суздальском Рождественском соборе): «а ныне по нем беспрестани плачет царица его, что тела его не ведает». Поэтому панов-рад просили, чтобы они «царицу его от слез избавили, и она б его тело погребла, где их лежат родители, а прибыли и славы в том государю их и им нет никоторые, что телу царя Василья быть у них». При этом подчеркивалось, что царь Василий Шуйский не был пленен при военных обстоятельствах: «взяли они царя Василья за крестным целованье не на деле, не в городе за крестным целованьем, не на деле и в городе в осаде, отдали его изменники пострижена. И государь бы их, и они паны рада, того на душах своих не держали, и царицы его слезы утолили, и тело его велели отдать»17.
Царская грамота, сопровождавшая присылку Тайного наказа, была «отпущена» с Федором Протопоповым 1 января 1616 г. «в шестом часу дни». В ней содержалось наставление послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским заключить договор «меж нас и Жигимонта короля, за что б Вам от Бога милость, а от нас великого государя наше царское жалованье получити». Если же послам «за грех наш на то не уговоритца», тогда им следовало действовать по присланному Тайному наказу18.
17 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 852—853 об. Понадобилось еще около двадцати лет, чтобы возвратить тело царя Василия Шуйского, так как при жизни короля Сигизмунда III сделать это было невозможно. Возвращение останков царя Василия Шуйского и их погребение в Архангельском соборе Московского кремля случится только 11 июня 1635 г., после неудачной Смоленской войны 1632—1634 гг. и заключения Поляновского мирного договора с новым королем Владиславом IV. См.: Козляков В. Н. Василий Шуйский. М., 2007. С. 222—227, 256—261.
18 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 857 об.


254
Глава 5
Переписка Боярской думы с польско-литовскими послами
Первого января 1616 г., примерно в то же самое время, только «в четвертом часу дни», когда в Москве готовили к отправке Тайный наказ, послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским переслали в Посольский приказ ответ на грамоту московских бояр. Лист комиссаров Речи Посполитой был привезен «на сторожу» дворянином Миколаем Воронцом накануне, «в вечеру» 31 декабря: «Список с листа, что писали литовские послы князь Хриштоп Казимирский бискуп киевский с товарыщи». Документ, адресованный «бояром и всем думным [лю]дем братьи нашей», был составлен еще 29 декабря (грамота датирована по новому стилю — 8 января). Если Тайный наказ оставлял какую-то надежду на продолжение переговоров, то лист польско-литовских послов, адресованный Боярской думе, может рассматриваться как своеобразный манифест о завершении посольских дел с обвинениями московской стороне в их провале.
Комиссары Речи Посполитой не сдерживали себя в упреках и высказывали ответные обвинения на полученное сразу после окончания посольских съездов 26—27 декабря 1615 г. письмо. «Дню вчерашнего (т. е. 28 декабря. — В. К.) отдан нам есть лист ваш, а в листу утом писали есте к нам великим послом, — начинали свой ответ польско-литовские послы, — будто многие неправды и разоренье Московского государства за государей ваших Бориса, князя Василья и в ыные времена мимо крестное целованье з нашие стороны учинены, и иные многие ссорные дела на королевское величество государя19 нашего милостивого на его великие государства и на нас великих послов коруны Польские и Великого княжества Литовского вкладаете». Лист польско-литовских послов содержал болезненные выпады в адрес «бояр и всей думы Московского государства»: «какими мерами вы... прошлые дела и неправды, которые з вашие стороны сталися, и ныне деетсе, как бы покрывая... взновляете, а того как бы видети не хотите, что разоренье и все зло сталось государству Московскому от Бога за грех кривоприсявства»20.
19 Слово написано сокращенно, под титлом; вероятно, имелось в виду более привычное в польско-литовской традиции «господаря», а не «государя». При цитировании содержания листа комиссаров Речи Посполитой (как и их речей на посольских съездах) используется условно-однозначная передача титула «государь», принятого в Московском государстве.
20 Там же. Л. 870—871 об.


«Последняя мера»
255
Объясняя свою позицию, комиссары Речи Посполитой подчеркивали внутренние причины и нарушение прав престолонаследия, приведшие к печальному состоянию дел в соседней стране. После пресечения династии «великих прироженых государей ваших, властные ж Московского государства подданные мимо государских сынов, а кровных сродичев прежних государей своих на государский престол дерзнули, и для укрепленья панованья своего многих ваших отцов, дядей и братью в заточенье посылали, и мучительскими неповинными смертми поморили, кровь их невинную проливали, и з вами самими многими много зла, и кривженья, и утесненья чинили». В приведенном фрагменте содержалась явная отсылка к временам Бориса Годунова и Василия Шуйского, не случайно ранее названных кратким именем, без отчеств (кроме того, московские «государи» нигде не упоминались с царским чином). После такого начала польско-литовские послы сразу переходили к современным обстоятельствам, видя в них продолжение прежних дел и наказание за грехи: «и за то все гнев божий взыскалсе, и ныне сами подлинно ведаете и видите, что тому всему в Москве не конец, а королевское величество, государь наш, и весь народ наш, в том во всем перед Богом и перед всем вашим московским народом прави».
Польско-литовские послы под Смоленском не случайно выбрали один главный мотив нарушения порядка престолонаследия, он позволял им вернуться к обсуждению прав королевича Владислава на московский престол. Отвечая на велеречивые упоминания в грамоте Боярской думы об отсылке гонцов и посланников к Сигизмунду III, они указывали на поддержку королем прав своего сына на московский трон в прежней переписке панов-рад с боярами21. Продолжением состоявшихся дипломатических споров стало и впервые прямо сформулированное обвинение «Михаилу Федоровичу» (названному только по имени и отчеству, без титула), что он целовал крест королевичу Владиславу, как и другие подданные: «во всех тых ответех до вас бояр и всее думы братьи своее про великого государя королевича его милость Владислава Жигимонтовича, которому есте всею землею крест целовали, писали и приказывали, а Михаила Федоровича, которо-
21 Действительно, упоминание права королевича Владислава на русский престол присутствовало в письме панов-рад московским боярам 25 марта 1615 г., присланном с Ф. Г. Желябужским: «А на успокоенье государств сына своего королевича Владислава его милости Жигимонтовича хотел и топерь хочет дати» (Сборник РИО. Т. 142. С. 554).


256
Глава 5
го вы мимо колько кроткое первое крестное целованье ныне государем у себя почитаете, и которой сам таков де как всякой зван королевичю его милости Владиславу, и вперед его государским детем, на верное подданство крест целовал, завсегды панове рада приказывали ж»22.
Титул нового московского государя нигде не упоминался в официальных переговорах о подготовке Великого посольства, о чем польско-литовские послы тоже не преминули напомнить: «А посланцов и гонцов ваших приимаючи, и к вам отпускаючи, николи им титла государского при именью Михаила Федоровича мовити не допускали и слушати того не хотели». Ссылаясь на миссию Федора Желябужского и «подьячего, который з ним был», повторяли высказанные ранее и переданные через них совершенно неприемлемые для московской стороны слова, «что Михайло Федорович не государем московским, але по своему кресному целованью подданным и холопом великого государя королевича его милости Владислава есть, и знати бы ему свою меру, а на государский престол не дерзать, и крови во крестьянстве тем большое не воздвигать, то вы и сами от посланника и от подьячего своего ведаете»23.
Комиссары Речи Посполитой намеренно усиливали в своем письме московским боярам аргументы против кандидатуры царя Михаила Федоровича, чтобы обосновать свою позицию на переговорах под Смоленском. При этом польско-литовские послы
22 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 871 об.—872 об.
23 Там же. Л. 872 об.—873. Посланник Федор Желябужский и подьячий Семен Матчин действительно передавали на своем приеме у панов-рад в Посольской палате 12 февраля 1615 г. грамоту не от царя Михаила Федоровича, а от московских бояр во главе с кн. Ф. И. Мстиславским, которую у них взяли с особыми предосторожностями: «и сошлися паны-рада все вместе и смотрели на грамоте подписи и печатей». Однако с упоминанием избрания на царский престол Михаила Федоровича, согласно отчету Ф. Г. Желябужского, тогда спорил только литовский канцлер Лев Сапега. На отпуске московского посольства не говорилось категорически о «подданстве» царя Михаила Федоровича, лишь иронично было сказано о «двух государях» — один в Москве, а другой в Варшаве. В наказе великим послам под Смоленск, предвидя возвращение к спорам о «холопстве» королевичу Владиславу, записали: «Да как, Панове, не стыдно вам таких гордых высоких слов и говорити, и то ваша правда ли, говорите, что учинились были у государя вашего сына в холопстве вовеки, а вы и сами государю своему холопми не зоветеся, зоветесь подданными, а нас называете холопьми, хто такую вашу гордость может терпети. Благодарим Бога, что нас Бог от такого зла от государя вашего сына и от ваших справ свободил». См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 161—161 об.; Сборник РИО. Т. 142. С. 560—561, 570.


«Последняя мера»
257
ссылались на наказ сейма действовать ради подтверждения прав королевича Владислава на московский престол, в то время как об этом говорилось в инструкции, выданной им панами-радой: «потому ж шлючи и нас великих послов братью свою на съезд с вами великими послы о добром деле о покое крестьянском, то нам в наказе дали, и к тому уговором посольским все то великое дело провадити велели, чтоб вы бояре, вся дума, и все государство Московское в своем крестном целованье исправилися, а великого государя своего королевича его милости Владислава Жигимонтовича на государство приняли, и тем милость братерскую, покой и тишину во веки неподвижную меж нашим и вашим нарадом зделали и совершили»24.
Польско-литовские послы говорили о своих искренних намерениях и действиях «с щирым серцом», подтвержденных скорым отъездом на переговоры: «и мы послы вси, от першаго и до остатнего, щире и правдиве покою во крестьянстве жедаючи, а згоды межи нашим и вашим государством видети хотечи, на съезд и договор посольского поспешили, и еще в месяце июле о том к вам бояром и братьи нашей отписали». И предъявляли упреки московской стороне, так как извещенный ими о выезде на переговоры глава московской рати под Смоленском боярин кн. И. А. Хованский по-прежнему продолжал воевать, нанося ущерб посольским людям: «а потом из Копысы писали к воеводе ко князю Ивану Ондреевичю Хованскому с товарыщы, что мы на съезд посолской идем, и они б под нас и людей наших не подсылали, зацепки никоторые, а за тым затрудненья и порухи доброму делу не чинили. Але воеводове ваши князь Иван Ондреевич Хованской с товарыщи, умысль не доброму делу поруху чиничи, из острошков людей высылая, многие задоры, шкоды и убытки в людех и в запасех наших посолских учинили, и ныне безпрестанку чинят».
Далее в ответе Боярской думе послы приводили примеры таких «зацепок» ратных людей из армии боярина кн. И. А. Хованского, вспоминая об их походах под Оршу и Дубровну и взятых там в плен людях. Случилось это еще до прихода послов под Смоленск, но в то время, когда они были уже в пути. Комиссары Речи Посполитой вспоминали, что когда они пришли в Василевичи (по дороге на Красное), то уже встречали посланных боярином кн. Хованским «из острошков людей». Другое нападение произо-
24 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 873 об. Ср. инструкцию от панов-рад комиссарам Речи Посполитой, опубликованную по тексту из Литовской метрики: Сборник РИО. Т. 142. С. 584.


258
Глава 5
шло «на Лубне», недалеко от Смоленска: «на купцов и на машталеров» (т. е. кучеров), «и на иных нератных людей надпавши, шкоду в людях и в животах учинили». Эти происшествия едва не привели к ответным действиям, как писали авторы листа московским боярам, среди которых были гетманы Ян Кароль Ходкевич и Кшиштоф Радзивилл: «хотели мы гетманы против слать людей воинских и сами потом той стороны острошков табором стать и людей ваших в острошку осадить... и зносить». Фактически это означало использование сил, присланных для охраны посольства в войне под Смоленском, и говорило о воинственном настрое самих гетманов. В отличие от других членов польско-литовского посольства, удержавших их от начала войны, «и мы послове гетманом то отговорили, людей посылати острошков осажать, и промыслов над ними делати и крови проливати, не допустили». Обошлось одним «злобным», по словам самих польско-литовских комиссаров, посланием «к Хованскому про те его неправды, да и про то, чтоб он людей наших посолских неправдою на дорозе побраных выпустил, и усправедливился, штоб тым поруха доброму делу не была».
Объясняя приход и расположение «на стану» у Смоленска желанием предотвратить столкновения воинских людей и их «зацепки» друг с другом, послы приводили еще одно обвинение боярину кн. И. А. Хованскому — в нападении на людей «польного гетмана» Кшиштофа Радзивилла, отпущенных «до дому» уже из-под самого Смоленска. Послы считали, что, согласно «опасной грамоте», им ничего не угрожало. Однако гетманских людей во главе с «шляхтичем добрым» паном Чижом «побили насмерть и животы побрали». Люди боярина кн. Хованского нападали и на других посольских людей под Смоленском: «и под станы наши украдом подославши, наших власных посолских людей, которые траву носили и дрова рубали, посекли, а иных самих в полон побрали, и коней много пограбили». Попытка обсудить прекращение подобных нападений на людей, обеспечивавших деятельность посольства, была сорвана: «и Хованский и в ту пору место розговору, выславши людей, под стеною острошков драку учинил». О «тех неправдах Ховансково», как говорили послы, они извещали с гонцом от московских великих послов Д. Хириным и «з нашим гонцом» К. Космовским, отправленными из Смоленска 2 октября 1615 г.25
25 См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 874—876.


«Последняя мера»
259
Польско-литовские послы обвиняли в своем листе и московских послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, ничего не сделавших со времени их приезда для предотвращения таких нападений на посольских людей, отправлявшихся «в волость Смоленскую для кормов». Немало об этом говорилось и на посольских съездах, но в обращении комиссаров Речи Посполитой к боярам прямо подчеркивалась принадлежность не только Смоленска, но и соседних городов — Дорогобужа, Белой и их уездов (названных не так, как было принято в административном делении Московского государства — «волостями») — королю Сигизмунду III: «за ким ныне город Смоленеск, за тым и волость Смоленская, а волости Смоленские, Дорогобужское и Бельское и иных, кои искони века по докончалным грамотам к Литве належат, про што нашим людем воевать своего государя отчины и места, а то што Смоленеск, Дорогобуж, Белая и иные городы з дедов, прадедов, над прадедов его королевского величества государа нашего были, и ныне суть готови есмо ваших же прироженых великих государей докончальными записьми и вашими московскими книгами показать»26.
Недовольство послов вызывал и срыв договоренности о возвращении людей, взятых в плен со времени начала переговоров под Смоленском: «и приговорив з нами, что было наших посольских людей в нынешнее время посолского о покое крестьянском съезду, и мовы от Хованского с товарыщи непригоже побранных, всех отдати, того не учинили, людей наших не вернули». Московским послам припомнили их промедление с приездом на переговоры под Смоленск: «а и сами они здесь под Смоленском по нашем приходе не борзо приехали, долгий час погодный напрасно зволокли», а также дальнейшие долгие споры о месте съездов, задержавшие начало посольских встреч. Хотя стремление польско-литовской стороны отодвинуть место переговоров вглубь Московского государства было очевидным, комиссары Речи Посполитой объясняли свои действия поиском более безопасного места: «как учали с нами ссылатца о месце на съезд, и мы хотели на стороне от города и острошков в поле чистом съезжатца, чтоб на обе стороны никакие оманы не было, але иж ваши великие послы того не похотели». Согласие на выбор московской стороны трактовалось как уступка, которая была не оценена: «мы и на тое месцо, где они сами хотели блиско
26 Там же. Л. 877—877 об.


260
Глава 5
острошков людей ваших и народу мимо опасные грамоты позволили есмо».
В листе послов, адресованном Боярской думе, подробно было сказано обо всех спорных ситуациях, возникавших из-за действий послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи». Можно сопоставить перечень этих претензий с тем, что уже было сказано выше о деятельности Великого посольства под Смоленском, и увидеть, что каждый раз, когда московская сторона пыталась добиться преимущества своими действиями, это становилось основанием для острого недовольства литовских послов, считавших их нарушением согласованного ранее порядка переговоров. Сначала речь шла «в прибавку закладов или кресного целованья дворянского с обеих сторон, будто для безпечнейшего нашего посолского съезду домогалые». Польско-литовские послы тогда не согласились на такую «речь неслушную, и не на добрую» о дополнительных предосторожностях, но время было потеряно, московским послам «по немалой зволоце» пришлось «по опасным грамотам съезжатца»27.
После первого и второго съездов (17 и 19 ноября 1615 г.), вспоминали послы, «через десеть дней потом ничего не делали, одва по десети днях намыслилисе в третие на съезд выехати» (о причинах промедления, связанных с ультиматумом об обмене пленных, не вспоминали). Третий съезд (29 ноября 1615 г.) не устроил послов самим порядком проведения: «мимо прежнии свои уговор и начало посольского дела, не в буде, где перво з нами говорили, але на конях посолское дело отправовати вымыслили». Это было воспринято как «явное упрямство» московских послов и «новая прибавка». Всего оскорбительнее для комиссаров Речи Посполитой было то, что глава их посольства Кшиштоф Казимирский, несмотря на духовный сан и преклонный возраст, вынужден был подчиниться требованию московских послов проводить переговоры верхом: «але теж мачючи меж собою старшого посла, товарыща нашего, особу духовную, бискупа и сенатора великого, и в летех старых подошлого, не годилось было позволяти». Уступка, сделанная «для сходительства к доброму делу», была не единственной, литовские послы также «терпеливе слухали» «укорительные и неправдивые» речи послов и письма их.
Комиссары Речи Посполитой запомнили, что с четвертого съезда 1 декабря 1615 г., ставшего кульминацией переговоров,
27 Там же. Л. 877 об.—878 об.


«Последняя мера»
261
«розъехавшися в любви», хотя, по посольским документам, съезд завершился бранью с Александром Госевским и его угрозой спалить Москву. Очевидная подмена фактов понадобилась, чтобы обвинить московских послов в нарушении данного обещания «на третей день зьехатсе». Тогда действительно польско-литовские послы выезжали на место переговоров, проигнорировав предложения послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским о мерах для более безопасного порядка съездов. Поэтому новый съезд не состоялся, о чем и писали комиссары Речи Посполитой, предъявляя обвинение в листе к московским боярам: «и они, явне показуючи гордость свою, мимо посолской звычей, не исполняючи слова своего, на съезд с нами в тот час неведомо для чего не выехали, а приказали к нам з дворяны гордостью, как бы повеливая нам, не знаючи своее меры, чтоб нам з меньшими людьми выезжать, и наряду, и оружья воинского никакого с собою не брать». Польско-литовские послы высказывали свою обиду на московских послов, потому что они высказали все, что хотели о королевиче Владиславе на съезде 1 декабря, и требовали больше «ничего не мовити и не вспоминати» о присяге ему «всем государством»28.
Комиссары Речи Посполитой приводили примеры компромиссов, на которые им приходилось идти, чтобы переговоры продолжались и дальше. Они настаивали, что охрана их посольства в 2000 людей не превышала числа, установленного «по опасным грамотам»: «а часом и меньше на съезд с собою берем». С обеих сторон высылались дворяне, чтобы «розсматривати и считывати людей». Вызывавший самые большие споры вопрос о наряде, по словам литовских послов, тоже мог быть решен, если бы московские послы согласились на предложение убрать пушки, стоявшие «при церкви Святого Духа», и не держать там тайно своих людей (как об этом говорили «их же выходцы»), а съезжаться на открытом месте. «А мы с своее стороны, — писали послы боярам, — также без пушек съезжатца призволили, на остаток и в петидесять человека или меньши на съезд съезжатисе, одно не так блиско острошков их, и в ровине, а не межи печищами и ямоми хотели есмо, нижли и на то послы ваши не призволили, а в упрямстве своем стоечи, час напрасно зволокали». Обсуждалось (точнее, осуждалось) послами устройство «надолобов, на том месце, где съезд наш бывал», что стало препятствием для про-
28 Там же. Л. 878 об.—879 об.


262
Глава 5
ведения нового съезда, согласованного через имперского посла Эразма Гайделиуса. Оказывается, московские послы приказали огородить укреплениями «буду опчую посолскую, где есмо на посолских съездех заседали в свою сторону надолобами огородили, и нам с собою через надолобы говорити велели, явне чинечи то на зневажене и безчестье наше»29.
Рассказ о состоявшихся накануне «четвертом и пятом съездах» (т. е. 26 и 27 декабря 1615 г.) позволяет сделать вывод, что лист польско-литовских послов отчасти был продиктован гетманами Яном Каролем Ходкевичем и Кшиштофом Радзивиллом. В обращении к московским боярам однажды даже была использована прямая речь: «Я, Криштоф Радивил, гетман польный». Говорилось в посольском письме и о готовности дать «наш гетманской опасной лист», и о получении грамоты от бояр — «дошел до нас обеих гетманов лист», хотя в остальном тексте используется общий оборот «мы, великие послы». Очевидно, гетманы Ходкевич и Радзивилл играли решающую роль при отправке этого послания московским боярам. Тем более, когда в листе, направленном Боярской думе, стали говорить о последних съездах, где обсуждался договор «Земли с Землею»: «а потом, и съехавшисе с нами четвертый и пятый раз, прямого к доброму делу сходительства с себя не объявили». Речь шла об отказе обсуждать право королевича Владислава «сесть на его государском престоле Московского государства».
Московские послы отвергли предложение об отправке посольства к королевичу Владиславу во время краткого «перемирья» между государствами. «Или то великое дело, — риторически спрашивали комиссары Речи Посполитой, — ныне с честью его великого государа королевича его милости Владислава до его государя самого отложити, и вашими послы к нему государю отослати, а межи государства Коруною Польскою и Великим княжеством Литовским и меж Московским государством до короткого времени перемирье учинити, чтоб кровь крестьянская не лиласе». Гетман Кшиштоф Радзивилл сам объявил о такой возможности «закрепити» заключенное перемирие «записми и кресным целованьем нашим посольским» на съезде 27 декабря. Но послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским отказывались обсуждать любой договор между государствами, а не государями: «а при том толко упорне стали, чтоб нам меж государем нашим
29 Там же. Л. 879 об.—880 об.


«Последняя мера»
263
королем его милостью, а меж Михаилом Федоровичем, назвав его вашим государем московским, дружбу и любовь» утвердить.
Комиссары Речи Посполитой стремились любой ценой показать, что у них не было полномочий отказываться от прав королевича Владислава на московский престол. В одном случае они ссылались на необходимость действовать «по нашей посольской и нынешней от панов рад и всее Речи Посполитые мове» (наказу) и во исполнение договора гетмана Станислава Жолкевского, подтвержденного «записьми и крестным целованьем». А в другом — говорили о невозможности нарушить условия присяги королевичу и инструкции сейма: «наказ от Речи Посполитой, нам даный». Литовские послы подчеркивали, что не могли самостоятельно решить за королевича Владислава вопрос о его правах на трон: «потому что мы здеся не от государя королевича его милости, але от братьи нашие панов рад и от всее Речи Посполитые в посольстве присланы говорити и становити о покое крестьянском». По словам послов, королевич Владислав «сам в том волен, чем от Бога подарован», и только он мог освободить от присяги или оставить в подданстве того, кого в Москве называли государем: «и вашего ему государя от данного подданства и кресного целованья в божье и в его государской воле совершенье или оставленье, и отказанье, а не в нашей». «А мы и народы наши, — писали польско-литовские послы московским боярам, — чего есмо ему государу не дали, брати у него государя не можем»30.
Ко всем обвинениям московских послов в «доброго дела зволоце» была добавлена история с присылкой через боярина кн. И. А. Хованского грамоты московских бояр для выдачи «опасного листа» на московского гонца к панам-раде в Речь Посполитую. Согласно посольским документам, просьба эта была воспринята польско-литовскими послами на пятом съезде 26 декабря 1615 г. ревниво и с обидой. Они посчитали ее позором для себя и даже угрожали отъездом из-под Смоленска. Совершенно иначе комиссары Речи Посполитой трактовали казус с «опасным листом» в письме московским боярам — по их словам, они готовы были выдать такое разрешение на проезд в Варшаву, если им назовут имя гонца: «и мы гетманы ко князю Хованскому отписали, что вашему гонцу к паном радам путь чист, и наш гетманской опасный лист дата готовы, скоро нам именно известити, кого вы бояре к паном радам в гонцех отпустите».
30 Там же. Л. 880 об.—882.


264
Глава 5
Подходя к текущему состоянию дел под Смоленском, комиссары Речи Посполитой извещали, что постоянное нежелание московских послов вести переговоры без утверждения прав своего государя, а также угрозы войною заставили их принять решение об отъезде из Смоленска: «мы великие послы, видя великих послов ваших такую явную зволоку и упрямство, да и отказ их, што вжо они опроче Михаила Федоровича, называючи его своим государем, доброго дела унятия крови, покою и тишины до времени меж обоими государствы нашими и вашими чинити не хотят, и войною нам грозят, и не чаячи вжо покою с вашими послами застановить, мы вси великие послы, что до войны не належим, прочь есмя тотчас Змоленска отъехати, и на сейм к братье нашей поспешити се хотели».
Все это было похоже на заготовленную декларацию о причинах отъезда польско-литовских послов из-под Смоленска. В основном комиссары Речи Посполитой стремились обвинить послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским в нежелании продолжать переговоры. Отводились и ответные упреки московский стороны, особенно намек на невысокое происхождение некоторых участников переговоров, из-за которых не удавалось договориться о мире (в боярской грамоте имелся в виду Александр Госевский): «А в том нам дано от вас сесь теперешний лист ваш, в котором при инших укорительных многих словесех и то написано, что на тых бы нам не смотрите, которые будто попреж сего всякое злое дело и зсору меж великих государств Коруною Полскою и Великим княжеством Литовским и государством Московским делали для своей корысти. И ныне будто безпрестанно того желают, от чего бы опять крестьянское кроворозлитье всчати, покрываючи будто многие неправды свои. И отцы их и деды в такой чести не бывали, и никаких добрых дел на покой крестьянский меж государей не делывали».
Показательно, что из всего письма московских бояр польско- литовские послы выделили именно этот пункт для ответа, задевавший лично Александра Госевского, и старались подчеркнуть высокий статус всех комиссаров Речи Посполитой: «и нам тые слова ваши в великом подивленье, про которых вы к нам так грубе, укорительне и не пригоже пишете, и гды ж меж нами в посольстве от Коруны Польское и Великого княжества Литовского здеся прислаными вси суть люди отеческе, чесные, учстивые, старожитных, зацных, шляхецких родов». Литовские послы с большим чувством описывали добродетели, достоинства и службу своих


«Последняя мера»
265
предков: «не токмо отцы, деды, но искони вечные прародители от колькусот лет, добре, значне и славне государем и отчизне своей в великих земских делех заслужены были и на высоких месцах сидели, яко о том не токмо польские, но и окрестных государств кроники свидетельствуют».
Ссылка на хроники неоднократно использовалась во время переговоров, это был один из излюбленных приемов дипломатов с обеих сторон. Но польско-литовские послы не остановились на этом и продолжили наносить болезненные удары московской стороне, возвращая обвинения в невысоком статусе послов: «да и не ведется то в народе нашем, чтоб к таким великим делам государским и земским людей пулных, недостойных припускали, как по грехом у вас ныне на Москве повелось, что люди простые, страдники и поповские дети и резники (мясники, явный намек на Кузьму Минина. — В. К.) негодные мимо многих княжаческих, и боярских, шляхетцких родов именитых  отеческих людей, чесных и достойных, не по пригожю к великим к государственным и земским, и к посолским делам припущены бывают». Они готовы были продолжать и развивать тему участия недостойных людей в управлении Московским государством, но ограничились такими же общими намеками, как и в боярской грамоте: «и ведаем сами таких, и могли б есмо их вам имянно считать, а не только отцов, дедов, но и самих их свежие воровства выписати». Разговор был остановлен у опасной черты, как представляли дело польско-литовские послы, из уважения к боярам: «нежели остерегая, кождый из нас своего отечества, и на вас братьи нашей честь покладая, то на сторону откладаем, и слов укорительных в листе нашем на сей час не пишем»31.
У комиссаров Речи Посполитой были более серьезные предметы для спора, чем обмен личными выпадами. В конце своего письма они ответили на угрозы в грамоте московских бояр начать войну, если под Смоленском не удастся договориться о мире «между государями», и высказали готовность к военным действиям против московской рати во главе с боярином кн. И. А. Хованским: «а что есте при том же написали, грозячи нам ратным своим воеводою князем Иваном Хованским и ратными московскими людьми, што хочете стояти за Михаила Федоровича, и в землю государа нашего войною посылать и кровь проливать, и нам грозьба ваша, и ваш тот ратной воевода, и ваша рать мо-
31 Там же. Л. 882—884.


266
Глава 5
сковская, по милости божии и по нашей правде нам не страшна». Московским боярам напоминали прежние столкновения ратных сил с обеих сторон, особенно поражения русского войска в конце правления царя Василия Шуйского: «вжо есмо некоторые з ними во многих месцах на делех бывали, да и князь Иван Хованский з нами на деле под Белою и на Клушине и инде бывал же и изведал...» Все это должно было показать готовность к противостоянию: «але вы упрямством учнете стояти, и мы всем государством, прося у Бога милости, против вас учнем теж крепко стояти, землю вашу стояти»32.
Обеим сторонам было хорошо известно, что любые враждебные действия могли отразиться на судьбе пленников, прежде всего царского отца митрополита Филарета. С самого начала Великое посольство боярина кн. И. М. Воротынского имело целью освобождение прежних послов к королю Сигизмунду III под Смоленск, увезенных «в Литву». Но одно дело, когда обсуждение судьбы пленников рассматривалось в дипломатическом наказе, и совсем другое, когда польско-литовские послы перешли к прямой угрозе устроить суд над митрополитом Филаретом. Судьями в этом случае должны были выступить сам король Сигизмунд III и «великий государь» (московский титул) королевич Владислав. Возможный процесс рассматривался не только как спор между Речью Посполитой и Московским государством, о его проведении должны были широко известить правителей других стран во главе с императором Священной Римской империи: «сослався з великим государями хрестьянскими, перед их великими послы учинити суд с Филаретом митрополитом».
Возможность суда над отцом царя Михаила Федоровича, видимо, заранее обсуждалась в Речи Посполитой, внесение этой угрозы в текст письма комиссаров Речи Посполитой московским боярам не могло быть экспромтом. Как и во время переговоров, польско-литовские послы ссылались на грамоты патриарха Гермогена, допросы смоленского воеводы боярина М. Б. Шеина и другие свидетельства «подыскивания» митрополитом Филаретом царства для своего сына. Измена государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу грозила отцу московского царя смертной казнью: «и показавши то на него листами патриарховыми, Шеиным живым и иными многими свидетельствы и людьми, и письмом, чего маем у себя достаток, что он под всим Московским государ-
32 Там же. Л. 884—884 об.


«Последняя мера»
267
ством и под прироженым истинным государем и великим князем своим Владиславом неправду и измену явную чинил, и под ним государем своим, на сына своего Михаила государства Московского неправдою по[д]искивал, и по тых делах его над ним скончать».
Опасения, довлевшие над семьей Романовых со времени избрания Михаила Федоровича на царство в 1613 г., становились реальностью. Продолжая свое наступление, комиссары Речи Посполитой объявляли о возможном походе королевича Владислава на Москву и прямой войне за трон с сыном митрополита Филарета: «а против сына его з войски до столицы московское великий государь королевич Владислав поспешит, а уповаем крепко на милость божью, что он всемогущий Бог помазанцу своему великому государу королевичю Владиславу Жигимонтовичю против его государских подданных супротивных помочь и победу даст». Поход королевича Владислава, как писали послы, мог бы снова вернуть ему поддержку бояр и принести желанное успокоение Московскому государству: «а вас зацных и всех добрых московских людей сердца и мысли по прежнему к нему государу прироженному повернет и им великим государем вскоре Московское государство успокоит, церквам божиим взвыше прежнего красоту, а добрим всим мир, радость и веселье привернут»33.
Риторический поединок с угрозами продолжить войну, как и в послании московских бояр, все-таки завершался изъявлением готовности договариваться друг с другом. Однако ни одна из сторон не могла согласиться на предложенные условия перемирия. Боярская дума в конце своей грамоты твердо выражала намерение заключить договор только между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III. В своем ответе польско-литовские послы предлагали заключить договор между государствами и отдать вместе со Смоленском новые города и волости: «ино и мы, не для грозьбы, але для тых слов ваших, таковож щире и правдиве добра и покою хотячи, а только ваши великие послы похочют безо всякое дальшое зволоки перемирье меж государствы во времени з нами приговорити, а к Смоленску иные городы и волости вси, которые описаны в докончалных записях, тотчас Речи Посполитой нашей уступити и вернути... и мы то великие послы совершать как будет пригож готовы». Это были единственные условия, ради которых комиссары Речи Посполитой были готовы задержаться
33 Там же. Л. 884 об.—885.


268
Глава 5
под Смоленском, иначе, как они уже и объявляли об этом через посла Эразма Гайделиуса, «на сойм к братьи своей отъеждием»34.
Царь Михаил Федорович «слушал» с Боярской думой послание литовских послов и принял приговор: «против той их грамоты послати бояром от себя еще грамоту». Ее текст был составлен 8 января и на следующий день отправлен послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» под Смоленск35. Боярский ответ, сохранившийся в Посольской книге вслед за помещенным «для ведома» листом польско-литовских послов, стал еще одним ярким документом Великого посольства 1615—1616 гг. Грамота начиналась с полного титула, в котором были перечислены все царства и земли, подвластные царю Михаилу Федоровичу, и на одном из первых мест стояли слова «великого князя смоленского». Письмо было отправлено от «его царского величества думных людей братье нашей коруны Полские и Великого княжества Литовского духовных и свецких великим послом» и содержало ответ на полученный в Москве 5 января «лист ваш, которое есте прислали против нашие грамоты». «И мы тот лист вычли и выразумели», — писали бояре польско-литовским послам. Вслед за сдержанной констатацией — данью общему порядку дипломатической переписки — сразу начиналось наступление московских бояр: «И в том своем листу писали есте к нам многие непригожие, и неправдивые, и гордые, и укорительные слова». Первый главный упрек состоял в пропуске царского титула: «великого государя нашего, Богом избранного и Богом дарованного царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца помазанника божия пишете простым именем Михаилом Федоровичем, чего было вам чесным людем не токмо про такова великого государя так писати или говорити, и мыслити было того стыдно и непригоже».
Общая мысль полученного в Москве послания польско-литовских послов прочитывалась Боярской думой как попытка оправдания короля Сигизмунда III: «и себя в своих неправдах, которые неправды и разоренье Московскому государству, и многое безчисленное крестьянское кроворозлитье от ваших польских и литовских людей, и от урядников государя вашего, которые присланы были от государя вашего к Москве на уряд, через многое государя вашего самого и послов его и посланников крестное це-
34 Там же. Л. 885 об.—886.
35 Там же. Л. 869, 886, 903—905 об.


«Последняя мера»
269
лованье учинилось». Другое обвинение касалось действий самих комиссаров Речи Посполитой, нарушавших условия ведения переговоров: «и которые неправды и кроворозлитье крестьянское за опасными грамотами от вас самих великих послов великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца отчине в Смоленском и Дорогобужском уезде учинилися, и ныне делаютца, и в своем несходстве к доброму делу и к покою крестьянскому».
Московские бояре сразу отводили обвинения как в свой адрес, так и в адрес великих послов, говоря о готовности самим говорить о «неправдах» польско-литовской стороны: «и нам было мочно государя вашего и ваши неправды вам ныне в сей нашей грамоте подлиннее и шире вам объявити, и в ваших неправдах вас обличите». Но бояре откладывали обмен «укорительными словами» в интересах заключения мира, о чем и объявляли комиссарам Речи Посполитой: «писати есмя ныне к вам о том отставили». Московские послы стояли на другом, что «неправды» короля Сигизмунда III не требуют никакого доказательства и известны всем: «Бог наш всемогущий, от него же ничто же утаитися не может, великого государя вашего и ваши все неправды видит, и все великие государи и их государства подлинно ведают, оправдати вам государя своего, и сына его, и себя в своих неправдах никак никоими обычаи не мочно, хоти многословно, и умысленне неправедно пишете»36.
Вступительный оборот — «а что есте писали в своем листу» — входил в привычный формуляр обмена ответами в листах и грамотах. Боярская дума начинала предметный ответ на все главные пункты послания польско-литовских послов. И первым был разговор о правах на Смоленск и другие города: «искони вечную отчину от его государских прародителей город Смоленеск, и Дорогобуж, и Белую называете государя своего королевскою отчиною, будто к Литве належат, и будто прежних великих государей росийских грамотами докончальными, и нашими московскими книгами хотите показать». Названные, условно говоря, «источниковедческие» аргументы в территориальных спорах не имели конкретики, чем и воспользовались бояре: «и какие будет у вас на то книги московские есть, того мы не ведаем, а в нашом Руском царского величества летописце, потом и во всех летописцех, свидетельствует, и сами мы подлинно ведаем, да и в окрестных
36 Там же. Л. 886 об.—889.


270
Глава 5
государствах то ж подлинно ведомо, что Смоленеск, и Дорогобуж, и Белая, и Северские городы...» И здесь московские бояре переходили в настоящее наступление.
Боярская дума показывала, сколь далеко могли простираться ответные претензии московской стороны в случае предъявления территориальных претензий: «...да не токмо Смоленеск, и Дорогобуж, и Белая, и Северские городы, и Киев, и Волынь, и Подолье, и Белая Русь вся, и Лифлянская вся земля искони вечная отчина великих государей наших царей и великих князей росийских, искони от прародителей их великих государей наших царей и великих князей росийских, на то у нас есть истинные многие свидетельства, а за государей ваших позашли те места незгодами великих государей наших». Предъявление прав на наследие Древней Руси превращалось в целую программу войны: «и великому государю нашему его царскому величеству, прося у Богам милости, под государем вашим тех городов, которые государь ваш ныне держит за собою неправдою, доступать, сколко милосердый Бог помочи подаст»37.
Следующим пунктом ответа московских бояр было обсуждение действий великих послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, «что будто послы наши великие ни на котором съезде с вами сходительства с своей стороны не объявили». Предъявляя эти претензии, комиссары Речи Посполитой имели в виду отвергнутое московскими послами предложение передать подтверждение прав на русский престол королевича Владислава на его собственное усмотрение: «или то великое дело, ныне с честью до него самого отложити, и наши бы послы к нему о том слати», — близко к тексту пересказывали московские бояре лист польско-литовских послов. Упоминалось и другое предложение «меж государств до коротково времяни перемирье учинити, чтоб кровь хрестьянская не лилась». Главным обвинением московской стороне стало упорное желание заключить договор между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III.
Московские бояре использовали прием деланого удивления, который иногда применяли в своих речах и послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» под Смоленском: «И мы вам Панове удивляемся, пишете, что будто наши великие послы сходства к доброму делу не объявят, ано от вас никакого сходства к доброму делу нету». Боярская дума требовала отставить обсуж-
37 Там же. Л. 889—889 об.


«Последняя мера»
271
дение «минувших дел», куда входила и отмененная ходом событий присяга королевичу Владиславу: «Судьбам божиим противитися, — обращались бояре к комиссарам Речи Посполитой, — говорите послом нашим великим о минущем деле, чего у нас и в мысли нет, о государя своего королевиче, о чем давно государю вашему, и сыну его королевичю, и вам всем от нас и ото всего великого Росийскаго государства отказано еще до обиранья великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца не в одно время». Бояре поддерживали отказ великих послов от обсуждения прав королевича Владислава, считая продолжение разговоров об этом на посольских съездах препятствием к заключению мира: «все люди великих Росийских государств, от мала и до велика, все единомышленно крепко уложили и кресным целованьем и клятвами утвердились, что государя вашего и сына его, за их многие грубости и неправды, на Московское государство отнюдь не хотети, и не думати о том»38.
Оставалось еще трудноустранимое для людей той эпохи препятствие, связанное с присягой стольника Михаила Романова королевичу Владиславу. Была ли она вообще, и если была, то кто мог снять с вступившего на престол царя Михаила Федоровича прежние клятвы? Московские бояре вышли из положения новой ссылкой на «судьбы божьи», недвусмысленно подтверждая состоявшуюся некогда присягу юного Романова в подданство. Однако королю Сигизмунду III предъявляли встречные обвинения в нарушении «крестного целованья» и стремлении к узурпации престола Московского государства: «что он великий государь наш государя вашего сыну королевичю сам крест целовал, и то делалось судьбами божьими, а государь ваш Жигимонт король сам же многое свое, и послов своих, и посланников крестное целованье преступил, и на смуту, и на ссору, и на кроворозлитье хрестьянское умыслил, хотячи Московским государством сам завладети»39.
Для оправдания царя Михаила Федоровича, «самодержца и помазанника божия», московские бояре ссылались на действие высшего промысла. Всем был памятен ритуальный отказ от избрания на царство, который современники видели сначала при избрании Бориса Годунова в 1598 г., а потом и Михаила Романова в 1613 г. Все это делалось для того, чтобы показать, как мало
38 Там же. Л. 889 об.—891.
39 Там же. Л. 891 об.


272
Глава 5
значила воля самого человека, подчинявшегося «воле божьей». У будущего царя Михаила Федоровича имелось и много других оснований для отказа от трона, связанных с боязнью повторить судьбу прежних царей времен Смуты. Избрание стольника Романова на трон прямо угрожало его отцу — митрополиту Филарету, находившемуся в плену «в Литве». Поэтому, как говорили московские бояре, у царя Михаила Федоровича «не токмо хотенья, но и мысли на то не было, что было ему быти на Московском государстве великим государем царем и великим князем всеа Русии самодержцем». Но при этом имелись в виду и видимые современникам проявления божественной воли.
Выбор в цари Михаила Федоровича стал ответом на кровопролитие, грабеж государства и порушение православной веры королем Сигизмундом III и польско-литовскими людьми. Именно поэтому на московский престол был избран наследник по «племени» прежних «великих государей»: «всемогущий, в Троице славимый Бог наш того похотел, видячи от государя вашего Жигимонта короля, и от сына его, и от полских и литовских людей Московскому государству конечное разоренье, и вере нашей греческаго закона поруганье, и церквам божиим опустение и осквернение, и многое невинное крестьянское кроворозлитие, и всякое насильство и утесненье, и во всем православным крестьяном конечное от ваших людей погубление и разточение, и возрев на их бедные слезы, и услышав их многой плач и рыдание, по своему человеколюбию послал во всех людей всех великих Росийских государств от мала и до велика в серца Дух свой святый, изобрати на те великие Росийские государства государем от прежних великих государей наших царей и великих князей Росийских племени и по его святой воле и хотенью изобрали его великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца всеми великими Росийскими государствы от мала и до велика»40.
Многократное повторение утверждения о родстве Михаила Романова с последним царем из династии Рюриковичей привело к появлению канонического определения его родственных отношений как «племянника» царя Федора Ивановича. «То вам и самим ведомо», — говорили бояре в грамоте польско-литовским послам. Именно такое основание «государского прирожения» стало решающим для принятия царского титула Михаилом Фе-
40 Там же. Л. 891 об.—892 об.


«Последняя мера»
273
доровичем: «А он, великий государь наш, видя над собою волю божью, повинуяся его святой воле и хотению... за многим слезным прошением всех великих Росийских государств людей, нрав милости своей преклонил, учинился нам всем православным християном блаонадежным великим государем царем и великим князем всеа Русии самодержцем». Правильность выбора в цари Михаила Федоровича подтверждалась восстановлением страны и поруганной веры: «и им великим государем нашим всемилостивый Бог наш от толиких нас бед свободил, и в церквах божиих, которые было запустели от строенья государя вашего и сына его урядников неколко тысяч церквей, опять в них имя божье славитца, и в прежнюю лепоту облеклися, и православные крестьяне все свет им великим государем увидели»41.
После обоснования прав на престол Михаила Федоровича московские бояре говорили об окончательном отказе от кандидатуры королевича Владислава на московский трон: «а государя вашего сын на Росийском государстве не бывал, и вперед было ему не быти ж». И причиною тому были действия короля Сигизмунда III, желавшего получить московскую корону для себя: «Росийскаго государства доступал под себя к Польше и к Литве сам государь ваш король». Бояре, как и комиссары Речи Посполитой, знали, о чем шла речь. В этом разделе грамоты переходили на личное обращение к гетману Яну Каролю Ходкевичу, вспоминая его приход в Москву в конце сентября 1611 г. и агитацию Боярской думы в пользу короля: «и с тобою Яном Каралем Хоткеевичем з гетманом великим Великого княжества Литовского о том государь ваш к бояром к Москве приказывал, чего тебе самому в том заперетися стыдно». Точно так же и договор с гетманом Жолкевским о призвании королевича Владислава на царство был отменен действиями польско-литовской стороны, приведшими к «разорению Московского государства и кровопролитью». Бояре ссылались на свои прежние грамоты и речи великих послов под Смоленском, напрямую обвиняя комиссаров Речи Посполитой: «как вам не стыдно о государя своего сыне, видечи самим их неправда, и говорити»42.
Одной из главных угроз польско-литовской стороны стали слова из листа послов о возможном суде над митрополитом Филаретом. Боярская дума любыми мерами стремилась отвести
41 Там же. Л. 892 об.—893.
42 Там же. Л. 893 об.—894.


274
Глава 5
такую опасность, используя все возможное красноречие. «И на то вам ответ, — начинали московские бояре, — надобеть было вам всемогущего Бога побоятися, и от окресных государей и их государств, и от своей совести устыдитися, и прежние свои неправды покрыта правдою, а не вновь неправды всчинати». Далее в грамоте Боярской думы напоминали об отправке митрополита Филарета во главе посольства «за крестным целованьем» и отсутствии в его действиях «неправды» по отношению к королю Сигизмунду III и его сыну королевичу Владиславу. В Москве считали, что письма патриарха Гермогена времен отправки посольства во главе с митрополитом Филаретом никоим образом не могли быть использованы в качестве доказательства его «измены»: «и патриарховы грамоты на него ни в чем не свидетельствуют». Бояре прямо говорили, что митрополит Филарет не предпринимал никаких шагов, чтобы возвести своего сына Михаила Романова на престол: «и сыну своему великому государю нашему он государства не подискивал, и на мысли того у него не бывало, то зделалось судом божиим, к избаве от вас Росийскому государству»43.
Разговор превращался в повторение одного и того же, но предмет спора о прежних великих послах к королю Сигизмунду III под Смоленск — митрополите Филарете и боярине кн. В. В. Голицыне — был очень важен для московской стороны, а высказанная угроза царскому отцу слишком серьезной. Боярская дума продолжала ссылаться на аргументы, звучавшие в текущих переговорах с комиссарами Речи Посполитой под Смоленском. Главным образом это касалось несовместимости высказанных обвинений в «измене» с целями посольства. Если бы митрополит Филарет не поддерживал решение о призвании королевича Владислава, у него были бы другие возможности помешать заключению договора с гетманом Жолкевским. «А митрополит Филарет был в те поры на Москве власть под патриархом большая, — писали члены Боярской думы, — а братья его и племянники бояре большие ж, толко б того похотели, и они б в те ж поры з гетманом то дело портили, и на то не произволили. И в послех бы ото всего Московского государства ко государю вашему не пошел. И сына бы своего великого государя нашего тут в Москве с вашими полскими и литовскими людьми не оставил».
43 Там же. Л. 894 об.—895.


«Последняя мера»
275
В подтверждение своих слов бояре напоминали, что Михаил Романов во время «сидения» в Москве польско-литовских людей фактически был «в вязнех». И если бы тогда возникли какие-либо подозрения в отношении митрополита Филарета, то это немедленно бы отразилось на членах его семьи, оставленных в Москве: «и вы б ему великому государю замолчали ль?» Как говорилось в боярской грамоте, расправы по малейшим подозрениям в сопротивлении власти польско-литовских людей в Москве были скорыми и могли закончиться смертной казнью: «на которых вы не по правде мнили, и вы тех за приставов давали и пытали, а иных и смерьтми казнили, боярина князя Ондрея Васильевича Голицына, и иных многих, до смерти убили». При упоминании о московском «разоренье» нельзя было обойтись и без очередных упреков Александру Госевскому. Бояре указали, что раньше Госевский обвинял в «подискивании» царства не митрополита Филарета, а воеводу Прокофия Ляпунова, стоявшего во главе ополчения земских сил. Именно подход к столице сил Первого ополчения и стал поводом для побоища и пожара в столице, устроенных Госевским 19 марта 1611 г., когда погиб кн. А. В. Голицын.
Непоследовательность польско-литовской стороны подчеркивалась и сходным обвинением другому главе посольства, боярину кн. В. В. Голицыну, в грамоте панов-рад, присланной с гонцом Денисом Аладьиным в 1613 г. «А ныне вы пишете, — объявляли бояре польско-литовским комиссарам, — что будто митрополит Филарет сыну своему великому государю нашему царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии Московского государства подискивал. И то, Панове, сами есте своим писмом в том себя обличаете, и неправдивое писмо ваше на вас в том свидетельствует, не ведаете сами меж себя, какое лукавство на кого неправедное на праведного возложити». Понимая, что митрополит Филарет оставался в руках короля Сигизмунда III, «и мочно вам над ним учинити, что захотите», бояре тем не менее призывали «побоятца всемогущего Бога» из-за преследования послов «ото всего Росийскаго государства», которых «разоря, за вязня и по ся места держите»44.
Серьезность намерений царя Михаила Федоровича подчеркивалась угрозой войны для защиты своего отца: «будем против государя вашего стояти, и той всей неправды мстити». «Вы будете з государя вашего на конех, — говорили бояре, — а царь Миха-
44 Там же. Л. 895—896 об.


276
Глава 5
ил Федорович и мы его царского величества подданные на конех же». Боярская дума отвергала утверждение польско-литовских послов, что «нас, зацных и всех добрых московских людей серца и мысли к государя вашего сыну по прежнему повернутся, и им Московское государство вскоре успокоитца». Они уже высказывались с горькой иронией о «строении» государства королем, королевичем и их «урядниками». Теперь бояре повторили эти слова и написали еще и об «успокоении», приводя счет пустых и сожженных храмов в Москве и по всей стране: «и мы государя вашего сына в Московском государстве успокоенье, и церквам божиим красоту и строенье, и себе радость и веселье, от него видели, опричь иных городов и уездов, в одной Москве каменных церквей государя вашего и сына его и их урядников строеньем и успокоеньем пустых без пенья стояло больши двусот, да созжено древяных больши пятисот храмов, а в ыных городех Росийскаго государства, и в уездех, безчисленно церквей божиих государя вашего сыном и его урядников строеньем разорилось и запустело».
Бояре описывали прошлые времена, связанные с грабежами «урядниками» королевича Владислава монастырей и церквей: «а чем были монастыри и церкви украшены прежних великих государей наших царей и великих князей росийских их государским даянием золотом, и серебром, и жемчюгом, и каменьи дорогими, и гробы чюдотворные златые и сребреные, то все урядники государя вашего и сына его розграбили». В грамоте Боярской думы не стеснялись никаких преувеличений, говоря о сотнях тысяч жертв: «и нас бояр и отческих детей, и всякого народу неколко сот тысеч людей погибло, толко бы ещо государя вашего сына имя в Росийском государстве именовалось, и мы бы уж все без остатка погибли, такую нам радость и веселье государя вашего сын подал». После таких обвинений московским боярам оставалось только объявить об освобождении от всех зол через «единомышленную» и «непоколебимую» поддержку царя Михаила Федоровича «Богом избранного помазанника божья»45.
Обращаясь последовательно к пунктам адресованного им листа польско-литовских послов, бояре продолжили разговор о «простых людях», якобы допущенных «ныне на Москве» в управление государством, «мимо нас многих княжих и боярских, именитых отческих чесных и достойных людей». В ответ
45 Там же. Л. 897—899.


«Последняя мера»
277
на оскорбительное для новой власти царя Михаила Федоровича утверждение бояре напоминали: «и то ныне недавно учинилось у вас» (имея в виду присылку разных людей королем Сигизмундом III в «уряды» на Москву в своей прежней грамоте). В грамоте Боярской думе подчеркивали контраст наступившего порядка с временами польско-литовского присутствия в Москве. И это стало еще одним доказательством преемственности власти от прежних государей к царю Михаилу Федоровичу: «в его царского величества думе и во всяких чинех, и в приказех, отческие дети, хто чего достоин по своему отчеству, и по разуму, и по службе, потому ж, как бывало при прежних великих государех наших царех и великих князех росийских при предкех ево царского величества из давных лет, а недостойных царского величества и к земским делам нет нигде никого». Снова упомянув имена «кожевника» Федора Андронова и других «изменников», устроенных «по всем приказом», бояре обещали, что великие послы «королевские грамоты за его печатью о том покажют». Правда, разговор об этих людях уже не имел значения: «толко ныне тех воров худых людей никого нет, учинен им указ по их достоинству и службе, хто чего по своей службе довелся, и вам, братье нашей, надобно розсудив о том к нам писать»46.
Завершалось письмо Боярской думы так же, как и начиналось, — утверждением о Смоленске как «искони вечной отчине великих государей наших, царей и великих князей росийских». Бояре выражали удивление требованием польско-литовских послов об «уступке» Смоленска и других городов и волостей как условии заключения мирного договора: «И мы царского величества бояре тому вашему писму подивилися, что вы так пишете гордо и похвално, забыв воли божьей». Не соглашались они и с предложением «учинити» мир «на время меж государств», повторяя слова об избрании царя Михаила Федоровича, «а государь ваш на своих государствах, и мимо их великих государей как мир Земле з Землею делати, и крепок ли тот мир вперед будет». Московские бояре категорически отстаивали принадлежность Смоленского уезда: «и пяди земли не поступыватца». Они говорили, что «в Смоленске сидят в стенах государя вашего люди, взяв за крестным целованьем неправдою, а великого государя нашего люди живут тут же в своих городех, и Смоленским уездом всем владеют, для его чего поступатца?»
46 Там же. Л. 899—900 об.


278
Глава 5
Для продолжения переговоров о мире Боярская дума использовала аргумент о необходимости общей борьбы христианского мира с «басурманами»: «а те б все силы крестьянские оборочены были на неприятеля Креста Христова на бусульман». Ради этого польско-литовских послов призывали, чтоб они «несходство к доброму делу отставили, а поискали лутчево». Бояре изъявляли желание действовать «прямым крестьянским серцем» ради «дружбы и любви» меж государями и «покою и тишины» между государствами. Все дело будущего договора было «положено» на послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским: «и послы наши великие с вами делати и становити готовы безволокитно, как будет пригоже». Но для этого надо было перестать обсуждать прошлое, «и вперед бы нам с вами о прежних минущих делех писмом не ссылатися», а действовать ради «мира и покоя» и унятия «кроворозлития»47.
При отсылке грамоты Боярской думы 9 января 1616 г. послам приказали немедленно передать этот документ комиссарам Речи Посполитой: «отослать тотчас, как будет пригоже». В случае, если бы польско-литовские послы «пошли из Смоленска», надо было послать ее за ними: «а чтоб та бояр наших грамота одно- лично до полских и литовских послов пошла вскоре». В Москве придавали большое значение обращению Боярской думы, показавшей твердые намерения и высказавшейся в защиту царского отца митрополита Филарета: «а покаместа прежних послов не отпустят, и до тех мест никак послом к ним ходити не мочно, и верити нечему»48.
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, получив грамоту Боярской думы, попали в сложное положение. Они обратили внимание на признание в грамоте московских бояр факта присяги стольника Михаила Романова королевичу Владиславу. Это противоречило позиции московских послов на переговорах и создавало преимущества польско-литовской стороне. Послы решили медлить с исполнением указа об отсылке боярской грамоты и сообщили в отписке 20 января 1616 г. в Посольский приказ, что не могут отдать боярскую грамоту без проведения нового съезда с литовскими послами. Из Москвы, напротив, подтверждали требование ее немедленной отсылки «с кем пригоже»49. Как станет ясно из ближайших событий, время для обсуждения прежних
47 Там же. Л. 901—903.
48 Там же. Л. 903 об.—905 об.
49 Там же. Л. 929 об.—930 об.


«Последняя мера»
279
исторических обстоятельств присяги в Москве в 1610 г. ушло, комиссары Речи Посполитой уже начали разъезжаться из Смоленска. Ни прочитать, ни ответить на новое послание Боярской думы они уже не могли. Московским послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским оставалось любой ценой выполнять цели Великого посольства. Единственным их помощником в этом оказался имперский посредник.
Обсуждение «мирного постановленья» на съездах с послом Эразмом Гайделиусом
Московские послы узнали об отъезде в Польшу главы посольства епископа Кшиштофа Казимирского и гетмана Кшиштофа Радзивилла на съезде с цесаревым послом Эразмом Гайделиусом 3 января 1616 г. Он объявил им, что и другие литовские послы «сождався с чаты с людми своими за ними ж пойдут тотчас». В отписке в Посольский приказ послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» извещали о подробностях разговора с Эразмом Гайделиусом, сокрушавшимся, что ему не удалось ничего сделать: «и он де о том скорбит, что ему ко государю своему к цесарю появ[л]ятца не с чем, а литовских деи послов по ся места держал он, а ныне де их больши того держати не может». Ответом ему стал много раз повторявшийся отказ «оставя государей, мириться Земле з Землею».
Сравнение порядков Речи Посполитой и Московского государства позволило московским послам афористично выразить суть царской власти: «и которая то честь государем будет, они то литовские послы делают з гордости по самовольству своему, что у них земля своевольная, и король у них ни за што, а у нас то изначало в Росийском государстве повелось, что из вашие великих государей воли вся земля не выступит (курсив мой. — В. К.), и нам на такое дело и мыслить не уметь». Имперский посол Эразм Гайделиус высказывал уважение к царскому имени и титулу. По словам московских послов, он «говорил с нами, холопи твоими, пословно и гладко, и тебя великого государя в речи почитал, и против твоего государева имени шапку снимал, и нам, холопем твоим, говорил, то дело великое, что вы за государя своего стоите и чести ему государю ищете, я де того не хулю»50. Однако на той встрече удалось договориться только о возможном съезде с оста-
50 Там же. Л. 907а—908, 909 об.


280
Глава 5
вавшимися в Смоленске гетманом Яном Каролем Ходкевичем и другими послами.
Великих послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским похвалили за их переговоры с имперским послом и еще раз напомнили об отсылке 1 января 1616 г. наказа за царской печатью, «как вам с литовскими послы делати и становити». Послам следовало продолжать переговоры: «и вы б с литовскими послы съезжались, и о наших делех с ними говорили и становили по тому нашему наказу, и смотря по тамошнему делу, чтоб нам с ними отнюдь не розорвать, и наше дело по наказу делати». В Москве должны были хорошо понимать всю сложность поставленной задачи послам, снова получившим однозначное требование «не розорвать» с польско-литовскими послами. Небольшим облегчением их положения стало то, что Посольский приказ разрешил изменить наступательную манеру переговоров (но только в том случае, если раньше московские послы уже высказали польско-литовским послам все, что было положено): «будет сего вы им против их безмерья и гордых слов государя их королевские и панов рад все неправды и о разоренье нашего Московского государства выговорили». В интересах исполнения нового наказа 1 января послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским разрешалось вести переговоры не в такой резкой манере, как было до сих пор: «и вы б ныне с литовскими послы на съездех говорили глатко и пословно, а не все сердито», и стараться достигнуть согласия сторон без превращения переговоров в обмен выпадами, но и не оставляя без ответа «укорительные, досадные, розвратные слова»51.
Московским послам приходилось действовать под Смоленском с повышенной осторожностью. Следом за отъездом «к себе в Литву» киевского епископа князя Кшиштофа Казимирского и гетмана Кшиштофа Радзивилла, как сообщали послы в Посольский приказ, «литовские люди, которые были в Смоленском и в Дорогобужском уезде, пришли все в город». Тревогу вызывал и выход из Смоленска «литовских людей четыреста человек конных на московскую на большую дорогу». По полученным сведениям, целью ратных отрядов «литовских людей» были обозы, снабжавшие рать боярина кн. И. А. Хованского под Смоленском: «под запасы, которые государь идут с Москвы под Смоленеск в остроги». Об опасностях на дороге от Дорогобужа до Смоленска свидетельствовала и задержка с доставкой Тайного наказа мо-
51 Там же. Л. 912, 913.


«Последняя мера»
281
сковским послам. Подьячий Федор Протопопов, привезший его под Смоленск 6 января «в третьем часу ночи», рассказывал, что он «в дороге измешкал за подводами и за провожатыми»52. Однако «посольские» люди и военные отряды из рати во главе с воеводою М. А. Вельяминовым сумели нанести поражение «полковнику Тумашевскому» (ротмистру Миколаю (?) Томашевскому53), вышедшему из лагеря под Смоленском 11 января «на Бельской дороге». Всех послов и участников военных действий, захвативших в плен 200 человек «ротмистров, поручников и шляхты» вместе с «знаменами и литаврами», наградили, прислав под Смоленск дворянина для раздачи золотых54.
Восьмого января у послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» состоялся новый съезд «на съезжем месте в опчем ослоне» с имперским послом. Встреча с Эразмом Гайделиусом, впервые после получения московскими послами Тайного наказа из Посольского приказа, давала надежду на продолжение переговоров с комиссарами Речи Посполитой, даже несмотря на то, что позиция польско-литовских послов, согласных только на условие «миритца Земле з Землею», оставалась непримиримой. Посол Эразм Гайделиус передавал их слова: «будет мы холопи твои станем говорити о миру меж государств, и они деи миритца станут, а будет деи, государь, мы на ту меру не сойдем, и они деи и на съезд к нам не будут»55.
Аргументы цесарева посла тоже были почти исчерпаны; видимо, поэтому он обратился к историческим прецедентам, вспомнив переговоры бывшего «на государстве много лет» царя Ивана Грозного с польским королем Стефаном Баторием при посредничестве папского посланника Антонио Поссевино в 1581 г.56 Обвинив московских послов в неуступчивости, посол Эразм Гайделиус привел им в пример судьбу Лифляндских земель, которыми бывший царь Иван Васильевич пожертвовал ради заключения
52 Там же. Л. 913 об—914 об.
53 Przepiórka A. G., Żojdź К. Dwa komputy wojska Wielkiego Księstwa Litewskiego z pierwszej połowy 1615 roku. S. 278; Żojdź K. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 93.
54 РИБ. T. 28. Стб. 785—786.
55 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 914 об.—915 об., 919 об.
56 См.: Лихачев Н. П. Дело о приезде в Москву Антония Поссевина. СПб., 1903; Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.) / Пер., вступ. ст. и коммент. Л. Н. Годовиковой. М., 1983; Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013. С. 548—556.


282
Глава 5
мира: «а как деи мирился с Стефаном, и в те деи поры был меж государя вашего и короля Стефана папин посол Антон Посевинус, и государь деи ваш для покою крестьянского поступился Стефану королю в Лифлянской земле многих городов, и титла деи своего уступил». По словам представителя императора, «и та деи перемирная запись и ныне с литовскими послы есть».
К такому повороту разговора московские послы оказались готовы и отвечали, что война за Лифляндию еще впереди: «против перемирные записи князя Дмитрея Елецкого, что было на Запольском Яму, что великий государь наш блаженные памети царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии поступился Лифлянских городов на перемирные не на многие годы для покою крестьянского, а Лифлянская земля искони вечная вотчина государя нашего, за кем она ни будет, и тебе великому государю ее доступать». Тем более что в Ям-Запольском мирном договоре, заключенном окольничим кн. Д. П. Елецким в январе 1582 г., была заложена возможность продолжения такой войны, так как из его текста были исключены упоминания о ливонских городах, находившихся во владении Швеции. Не согласились московские послы и со словами имперского посла об изменении титула Иваном Грозным: «а титла... не поступывался»57. Это были отголоски давнего и нерешенного спора во взаимоотношениях Московского государства и Речи Посполитой о царском титуле, с которым Иван Грозный упоминался только в русской копии договора.
Тень Грозного царя и связанные с ним упоминания о временах большой войны возникли в момент фактической остановки переговоров под Смоленском. Посол Эразм Гайделиус «говорил с клятвою, что литовские послы отнюдь на ту меру не сойдут, за что мы холопи твои стоим», и передавал слова комиссаров Речи Посполитой, «что они идут в Литву, а болши того ждать не хотят, а войско деи хотят оставить в Смоленске». В этом случае и посреднику на переговорах не оставалось ничего другого, как возвратиться к императору Матвею: «а он деи Еразмус идет ко государю своему, а больши де тово литовских послов держати ему не мочно, и самому ему жити незачем». Несмотря на столь недвусмысленное указание на скорый разъезд оставшихся польско- литовских послов из Смоленска, московские послы попытались удержать их и предложили устроить новый съезд 9 января.
57 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 916—917. Послы могли справиться с текстом документа прямо на месте, потому что с ним была «прежняя перемирная запись Заполского Яму». См.: Там же. Л. 971 об.


«Последняя мера»
283
Посол Эразм Гайделиус отказался принимать решение о проведении съезда за комиссаров Речи Посполитой, настаивая на предварительном исполнении их условий: «толко деи со мною того не прикажете, на чом с ними сходство будет. И они деи за тем об ыных ни о каких делех не говорят». Речь шла о прежнем желании польско-литовских послов получить предварительное подтверждение готовности заключить «мир меж земель». Остается удивляться находчивости московских послов, продолжавших добиваться проведения нового съезда. Они ссылались в разговоре с цесаревым послом на необходимость личной встречи с польско-литовскими послами: «такое великое дело через людей не делаетца, то знатно, что не хотят к доброму делу приступи- ти»58. Подчеркивая свою готовность к переговорам, московские послы заранее отводили от себя обвинение в их провале. Последнее дипломатическое преимущество, которое могла получить московская сторона, было связано с обвинением комиссаров Речи Посполитой в отказе от переговоров.
Целый день 9 января 1616 г. московские послы безуспешно прождали нового съезда с польско-литовскими послами (даже задержали ради этого отсылку своей отписки в Посольский приказ). Ожидание встречи с комиссарами Речи Посполитой стало испытанием их выдержки, пока «вечере в последнем часу дни» не приехал хорошо знакомый московским послам представитель Эразма Гайделиуса «немец» Юрий Людвиг. Он объяснил причину отказа польско-литовских послов ехать на съезд. Комиссары Речи Посполитой любым способом стремились получить подтверждение (лучше письменное) согласия московских послов договариваться о мире на продиктованных ими условиях: «будет де прикажем мы, холопи твои, или отпишем к цесареву послу, все меры, на чом миру быть, и литовские деи послы съезжатца учнут». В случае непринятия этого предложения «литовские деи послы хотят идти в Литву, а на съезд не едут». Московские послы, напротив, настаивали на необходимости личных встреч послов: «будет литовские послы похотят для доброво дела с нами с нами съехатца, и мы, холопи твои, учнем с ними о добрых делех говорити сами же собою, а через людей нам такова великова дела делати нельзя»59. Свою отписку в Москву о переговорах с цесаревым послом великие послы боярин кн. И. М. Воротынский
58 Там же. Л. 917—918.
59 Там же. Л. 919—919 об.


284
Глава 5
«с товарищи» смогли отправить только вечером 10 января («в первом часу ночи»), объясняя, что «замешкали», так как послали ее «с вожи, объезжими дорогами на лыжах».
Отписка московских послов о съезде с цесаревым послом Эразмом Гайделиусом 8 января и безуспешном ожидании съезда с литовскими послами 9 января была доставлена в Москву 16 января. Ответ был подготовлен немедленно, царь и Боярская дума вынужденно дали согласие на заключение мира «меж государств». Содержавшиеся в грамоте, отправленной послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским под Смоленск, ссылки на просьбу представителя императора Матвея и на «самостоятельные» действия послов, вопреки выданному им наказу, не отменяли факта значительной уступки с отказом от предварительного обсуждения обязательного включения в документы о мире имени и титула царя Михаила Федоровича. Если бы такое согласие было получено раньше, возможно, это значительно изменило бы ход переговоров Великого посольства под Смоленском.
Царь и Боярская дума предписали московским послам говорить следующим образом: «что вы великие послы, хотячи видети во крестьянстве покой и тишину, и для его великого государя цесарского величества посла прошенья, хоти вам от нас великого государя быти и в опале, а ото всего нашего великого Росийскаго государства всяких людей быти в ненависти, емлете то мимо всего Московского государства наказ на свои шеи, учнете с ними делати мир меж государств»60. В изменившихся обстоятельствах менялась и тактика проведения переговоров. Послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским разрешалось отставить на время обсуждение имени и титула царя Михаила Федоровича, чтобы лучше узнать условия мирного договора, предлагавшиеся польско-литовской стороной: «о том бы с есте с ними сперва не говорили, чтоб их больши в дело втянуть, чтобы они к делу пристали, и проведати бы у них всяких мер». И только когда дело дошло бы до составления перемирных записей, следовало возвратиться к обсуждению включения в них имени и титула царя Михаила Федоровича.
Посольский приказ опоздал с принятием этого решения. На следующей встрече с цесаревым послом 14 января московские послы стояли на прежних позициях о невозможности заключения мира «меж Земель». Отвечая послу Эразму Гайделиусу на его
60 Там же. Л. 920 об.—921.


«Последняя мера»
285
речи, они, как и раньше, говорили: «то никакими мерами статися не может, что землям быти в миру, а государем в недружбе». Дело дошло уже практически до ультиматума и отказа имперского посла дальше удерживать литовских послов в Смоленске, если ему не будет объявлено «последнее» — «делать ли нам с литовскими послы мир меж земель или не делать». Посол Эразм Гайделиус говорил «сердитуя» о своем «бесчестье»: «приезжаю де к вам об одном деле многижда, а вы де мне ничего не объявите». И обещал уехать из Смоленска: «и больши де такова бесчестья терпети не могу, еду ко государю своему и то все ему скажю».
Позиция Посольского приказа в отношении переговоров с послом Эразмом Гайделиусом столько раз менялась, что московские послы в своей отписке специально оговаривались, что они «цесареву послу по последнему твоему государеву наказу ничего не объявили». Единственным оружием московских послов, с помощью которого можно было удержать посредника на переговорах, оставалась вежливость: «а розговаривали ему всякими мерами пословно и гладко». Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским ссылались на необходимость прежде «съехатца с литовскими послы», где будет присутствовать и цесарев посол. Но посла Эразма Гайделиуса, как он уже неоднократно объявлял, это не устраивало: «на всех съездех кленуся вам Богом за присягою, ведая подлинно, что литовским послом того зделати не уметь, о чом у них от панов рад и ото всей Посполитые Речи науки нет, а наука де у них, что делати мир меж Земель»61.
Похоже, это была особая тактика ведения посольских дел, доведения их до крайности и высказывания угроз прекращения дальнейших съездов. В таких искусственно созданных обстоятельствах послы начинали говорить об условиях договора без боязни, что их обвинят в уступке позиций. Пограничная ситуация, близкая к отмене переговоров, давала возможность узнать «самую последнюю меру», т. е. условия, не предполагавшие дальнейшего отступления и изменения позиций. Московские послы смогли добиться раскрытия позиций польско-литовской стороны на встрече с цесаревым послом 14 января. Эразм Гайделиус передал возможные условия комиссаров Речи Посполитой при согласии на заключение мира между государствами: «будет де учнем мы, холопи твои, делати с ними мир меж земель, и им де писати в запись, что в перемирное время королю и королевичю их Вла-
61 Там же. Л. 923 об.—925.


286
Глава 5
диславу по гетманскому договору, и по обоему крестному целованью Московского государства, войною не доступати». Правда, перемирие, по словам посла Эразма Гайделиуса, не могло отменить права королевича Владислава на московский престол: «а как отойдут перемирные лета, и королевичю деи их Владиславу права своего Московского государства целое и ненарушеное заставать маеть, и то деи у них слово в науке написано».
Изложенные имперским послом условия не могли быть приняты московской стороной, о чем послы сразу же и сказали, снова обвинив литовских послов: «замышляют своим безмерьем, а то все несхожее дело... и они не хотят видети во хрестьянстве покою и замышляют то, чему не статца». Обсуждение «иных статей» все равно было продолжено, тогда и выяснилось, на какую еще новую уступку могла пойти польско-литовская сторона. Посол Эразм Гайделиус вспомнил, как московские послы раньше «отказали» на предложение о посылке отдельного посольства к королевичу Владиславу или к панам-раде «о титле», и обнадежил их: «и того деи они поступятца». Но на этом отказе от требования отсылки нового московского посольства к королевичу Владиславу компромиссы закончились; следующий, особенно волновавший московских послов, вопрос о Смоленске и Смоленском уезде не подлежал обсуждению. Более того, литовские послы предъявили новые территориальные требования на города Северской земли: «А Смоленска де и Смоленского уезда никаки им не поступыватца, что де у них приговорено крепко, да говорить деи им о Сиверских городех».
Удалось московским послам узнать у цесарева посла о намерениях польско-литовской стороны в отношении судьбы пленных послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына: «как мир станетца, отдадут на розмену». Радость от возможного освобождения царского отца омрачалась замечанием посла Эразма Гайделиуса: «а так их не отпустят, а зовут деи их не послами, и зрадцы», т. е. изменниками. Кроме того, он настаивал на том, что комиссары Речи Посполитой не поедут на новый съезд, не узнав намерений московских послов: «то де он ведает подлинно, что, не выведав литовские послы тех мер, на чом миритца, через него цесарева посла, никак на съезд не поедут». Московским послам было запрещено обсуждать все эти вопросы с послом Эразмом Гайделиусом, поэтому они не могли ему «объявити» о своем ответе, а лишь обещали послать дворян «в город» для организации нового съезда. У послов во главе с боярином кн. И. М. Воротын-


«Последняя мера»
287
ским складывалось впечатление, что комиссары Речи Посполитой намеренно затягивают время в ожидании подвоза запасов и подкреплений: «а чаем, государь, что литовские послы проволачивают, и с нами холопи твоими не съезжаютца для того, что запасают в Смоленеск запасы и ожидают Кишки, а живут за тем, чтоб им не мешали в город из Литвы запасов провозить»62.
Ответ на эту отписку о съезде с цесаревым послом, посланную московскими послами в «час ночи» 15 января и доставленную в Посольский приказ 20 января, был отослан из Москвы 25 января, а доставлен под Смоленск 29 января63. В приказе подготовили целые четыре грамоты послам и поручили их доставить тому же подьячему Федору Протопопову, который привозил под Смоленск Тайный наказ 1 января. Предложение Посольского приказа «и вы б их о съезде задрали, чтоб они для доброго дела и покою крестьянского с вами съехались» уже не имело смысла, оно пришло на следующий день после завершающего съезда с польско-литовскими комиссарами. Хотя именно в этих грамотах содержалось распоряжение о смене тактики ведения переговоров под Смоленском: «а сперва б есте с литовскими послы говорили о делех, а как наше имя писать, о том бы есте говорили с ними после, чтоб их болши в дело втянути, чтоб они к делу пристали, и проведывали б есте у них всяких мер». «Попроволочить», как рассчитывали в Посольском приказе, до того времени, как другие послы во главе с окольничим кн. Д. И. Мезецким заключат договор с представителями шведского короля Густава Адольфа, чтобы объявить литовским послам об успехах на переговорах со шведами, московские послы тоже уже не могли64.
Боярин кн. И. М. Воротынский и другие великие послы, как и обещали послу Эразму Гайделиусу, попытались самостоятельно, «через дворян», организовать съезд с литовскими послами 17 января, но из этого снова ничего не вышло. Однако настойчивость послов, стремившихся продолжить переговоры, возымела свое действие, потому что на следующий день, 18 января, к послам приехали представитель имперского посла «немчин» Юрий Людвиг (в сопровождении «литвина» Миколая Воронца), «чтоб нам
62 Там же. Л. 925—927. Парнавский староста Януш Кишка участвовал в доставке запасов в Смоленск в феврале—мае 1615 г. См.: Przepiórka A. G. Liczebność i organizacja załogi Smoleńska w latach 1613—1618. S. 815—816.
63 См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 927, 929; ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 948.
64 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 928—928 об.


288
Глава 5
с ним съехатца». Участие в вызове на съезд с послом Гайделиусом представителя литовских послов могло означать что-то важное, поэтому московские послы согласились на такую встречу: «и мы, холопи твои, опасаясь от литовских послов разорванья, съезжались с цесаревым послом на съезжем на договорном месте».
Посол Эразм Гайделиус объявил московским послам, что «выехал» к ним на съезд «в последние» с одним вопросом: «будет деи нам делати мир меж земель?» В этом случае переговоры с литовскими послами могли возобновиться, но предложенная ими повестка совсем не устраивала московскую сторону: «говорити о Смоленске и о Сиверских городех и как королевича написать в договорных записях». Московские послы вежливо, «пословными и гладкими розговоры» не соглашались с цесаревым послом, пытаясь узнать у него, «чего хотят литовские послы и зачем не съезжаются». Посол Эразм Гайделиус предложил свой компромисс в случае согласия московских послов на «мир меж земель». Он говорил, что ему удалось убедить польско-литовских послов («одва деи привел на то») согласиться на отдельное упоминание имен и титулов царя Михаила Федоровича и короля Сигизмунда III в договорных записях: «чтоб им написати в своей записи королевское имя и титло сполна, а нам бы деи, холопем твоим, в своей записи написать твое великого государя имя и титло сполна, а литовские послы такую запись возьмут с твоим государевым именованьем и с титлом».
Все это не означало отказа от позиций комиссаров Речи Посполитой по главным вопросам — о праве королевича Владислава на московский трон и принадлежности Смоленска и Смоленского уезда. Требования польско-литовской стороны не менялись: «а о королевиче деи, что после перемирных лет право его вцеле в Московском государстве заставати мает, тово деи они никакими мерами не отставят. А Смоленска деи им со всем уездом отнюдь не поступыватца». Поэтому московские послы продолжали расспрашивать цесарева посла об условиях перемирия. И просили его «выведать допряма» у литовских послов: «на чом у них по самой конечной мере доброго дела чаять... чтоб его нынешняя такая великая волокита не на тще была». Посол Эразм Гайделиус пообещал «выведать на одну меру, как им делать, и, написав, прислати к нам»65.
65 Там же. Л. 931—933 об.


«Последняя мера»
289
Письмо литовских послов об условиях договора, датированное 18 (28) января 1616 г., было доставлено к московским послам уже на следующий день представителем имперского посла «немцем» Юрием Людвигом. Впервые послы под Смоленском, пусть и через посредника, дошли до обсуждения письменных условий будущего мира. Правда, московские послы сразу же определили, что в листе польско-литовских послов содержались «несхожие статьи». В другое время они действовали бы более решительно, но здесь решили тянуть время и не объявлять о своем отказе. Как объясняли послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским в отписке в Посольский приказ, они не отослали обратно это письмо, чтобы цесарева посла «тем от себя не отогнать». Описку должен был привести отправленный из-под Смоленска 19 января «в шестом часу дни» подьячий Федор Протопопов, выполнявший самые ответственные поручения Посольского приказа (и, вероятно, передававший устные сведения о делах Великого посольства)66.
Столь долго ожидавшееся обсуждение конкретных статей будущего договора начиналось не в лучших условиях. У московских послов на руках оставалась грамота Боярской думы литовским послам 9 января 1616 г., и они колебались, не видя возможности переслать этот документ в Смоленск. Категорический тон обращения московских бояр к польско-литовским послам и одновременно уступка с признанием присяги стольника Михаила Романова королевичу Владиславу ставили под угрозу будущий договор. Сохранялась и напряженность, связанная с военными действиями; как сообщали послы в Москву, прямо во время их съезда с послом Эразмом Гайделиусом «из города многие литовские люди пошли на чату в Смоленской и в Дорогобужской уезд отнимати дорог»67.
Литовский лист, присланный послом Эразмом Гайделиусом, сохранился в переводе в Посольской книге. Согласно заголовку, он содержал «Статьи от панов послов Коруны Польские и Великого княжества Литовского, писаны к послом Московского государства на уложенье мирново постановенья». Первая статья содержала согласие на упоминание послами имени государей во время переговоров: «чтоб послы государства Московского под титлою именованного государя своего перемирье с Коруною
66 Отписка была доставлена им в Москву 23 января 1616 г. См.: Там же. Л. 931.
67 Там же. Л. 933 об.—934.


290
Глава 5
Польскую и с Великим княжеством Литовским кончали по приговору крепкому нынешнего государя своего». «Паном послом» полагалось «под титлою его королевской милости делать тишину с государством Московским, укрепився покоем». Однако эти намерения увязывались с подтверждением на время перемирия права королевича Владислава на московский престол: «а о королевиче его милости, и об ево деле, против постановенья, учиненово от пана гетмана Жолковского, тово ни в чем с стороны нашей не нарушаючи, также и от нево, покамест перемирье будет, покоем укрепляем». Последнее условие отменяло значение всего возможного договора для московской стороны и не могло быть принято.
Вторая статья возвращала стороны к прежним многократно обсужденным позициям: «чтоб послы государства Московского, не вспоминаючи государя своего, только б от земли покой становили». И «паном послом» также следовало «от земли покой становити». В этом пункте тоже содержалась ссылка на «дело» королевича Владислава и предлагалось «положитца на розсуд цесаря его милости крестьянского, по правде ль королевич его милость доступает или нет» московского престола. Решение императора Матвея должно было быть окончательным («безо всякого пере- говору пологать») и подтверждаться особым «уложением», имевшим одинаковую силу для обеих сторон. Передоверить решение вопроса о праве королевича Владислава на московский престол императору Матвею отвечало интересам посла Эразма Гайделиуса, уже говорившего о такой возможности московским послам. Но он должен был знать и об отношении боярина кн. И. М. Воротынского и других послов к его предложению, немыслимому после избрания на царство и присяги в подданство царю Михаилу Федоровичу.
Третья статья, видимо, должна была подтвердить слова имперского посла Эразма Гайделиуса на встрече 18 января о согласии комиссаров Речи Посполитой на написание имени и титулов царя Михаила Федоровича и короля Сигизмунда III в разных экземплярах перемирной записи: «чтоб послы государства Московского под титлою именованного государя своего покой делали с Коруною Польскою и с Великим княжеством Литовским, и от государя своего, и от всего государства, мир и тишину укрепили. А Панове послы Коруны Польские и Великого княжества Литовского под титлою короля его милости также б делали». Хотя в заголовке документа говорилось «статьи от панов послов», в них


«Последняя мера»
291
хорошо виден интерес имперского посла Эразма Гайделиуса; не случайно у листа была «подпись латинская», гласившая «последние статьи мирново постановенья к послом государства Московского», и «припись — Эразмус»68.
Именно как письмо «великого государя Матьяша цесаря Римского посла его» и был воспринят этот документ в ответной грамоте от царя и Боярской думы 25 января 1616 г. Послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» отсылали «список на образец, как вам ответ от себя против того писма к цесареву послу послати». Московских послов наставляли по-прежнему защищать царское имя во всех делах и особенно подчеркивали, что не надо ничего писать о праве королевича Владислава на московский трон: «в запись того писати нечего, что королевичю по перемирных летех Московского государства доступать, как перемирные лета выйдут. А толко будет вновь доброво дела и покою крестьянсково в перемирные лета не приговорят и не постановят, ино и без записей война». Также не следовало вспоминать договор с гетманом Станиславским Жолкевским: «а гетманской договор миновался, порушен з государя их и сына его стороны, ныне о том не токмо писати или говорити, и мыслити непригож». На будущее, в случае повторения присылки от цесарева посла или литовских послов какого-либо «письма, на чом похотят мир делати», такой документ следовало принять и подготовить ответ, ориентируясь на посольские инструкции и текущую ситуацию под Смоленском: «и вы б у них то писмо принимали, и против им ответ чинили по нашим наказом, и смотря по тамошнему делу, как которым делом будет быти пригож, а безответном писма к ним не отсылали»69.
Двадцатого января к московским послам приехал представитель имперского посла «немчин» Юрий Людвиг, чтобы договориться о новой встрече с Эразмом Гайделиусом. Хотя у боярина кн. И. М. Воротынского, конечно, еще не могло быть на руках развернутого ответного послания о «мерах» из Посольского приказа70, московские послы выехали на переговоры. Цесарев посол приехал за ответом на лист со «статьями» и объявил, что «приехал де я к вам последнее на съезд». Грамота царя и Думы, разрешавшая послам сначала говорить о договоре между «государствами», а потом о царском титуле, к моменту этой встречи все еще
68 Там же. Л. 934 об.—936.
69 Там же. Л. 936—937а об.
70 См.: Там же. Л. 938—941 об.


292
Глава 5
не дошла до послов. Поэтому, несмотря на ультиматум цесарева посла, позиции московских послов оставались прежними — вести переговоры напрямую с комиссарами Речи Посполитой.
Посол Эразм Гайделиус повторял «под клятвою» главные пункты, которые «всегда» слышал у литовских послов: во-первых, «имени и титла» царя Михаила Федоровича «в своей записи не писывать»; во-вторых, «миритца деи меж Земель и говорить о городех» (Смоленск считался «готово за ними», но к нему собирались «просить городов Белые, Торопца, Дорогобужа»); в-третьих, сохранить право королевича Владислава на московский престол даже после окончания срока мирного договора, «что после перемирных лет ему вцеле Московское государство заставать, тово де никак не оставят». Единственная перемена в позициях польско-литовских послов касалась их же предложения «о послех, чтоб послать с Москвы бояром х королевичю послов на сойм в Литву, чтоб он титло с себя сложил».
От гипотетической возможности мирного разрешения спора о присяге королевичу Владиславу московские послы отказались раньше, но идея отсылки посольства от бояр из Москвы оказалась привлекательной для посла Эразма Гайделиуса. По его словам, литовские послы после заключения перемирия «меж Земель» согласились бы на отсылку московского посольства к императору Матвею. В свою очередь император Священной Римской империи становился арбитром, по его просьбе королевич Владислав мог бы «титла московского уступить», а с посольством от цесаря в Москву приехал, «напросяся от государя своего» сам посол Эразм Гайделиус. Очевидно, что это была далекая от реалий умственная конструкция, не учитывавшая главного — состоявшегося царского выбора в Московском государстве71.
Московские послы не увидели ничего нового в переданных им статьях и перешли в дипломатическую атаку, защищая «искони вечную вотчину» Смоленск и обещая его «доступать». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» осудили территориальные претензии на Торопец, Белую и Дорогобуж: «всчинают
71 Из отчета посла Эразма Гайделиуса выясняется, что это была его собственная идея. В. Ляйч невысоко оценивал этот, возможно, единственный «оригинальный» вклад имперского посредника, считая, что он «вряд ли может служить рекомендацией его фантазии и ловкости», так как подобное предложение противоречило намерениям императора Матвея, «с дружелюбной улыбкой на обе стороны искавшего реалистичного разрешения конфликта» (Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 144).


«Последняя мера»
293
литовские послы новое безмерье». Также резко они отреагировали на предложение «про послов, что послать к цесарю о королевичеве титле»: «и то все дело несхожее, королевичю у нас давно отказано, того и слушати не хотим». Царю Михаилу Федоровичу, по словам московских послов, «упрашивать ни у кого нечего». Обращаясь к послу Эразму Гайделиусу, его наставляли, чтобы он «приказ государя своего исполнял» и «сам порадел, литовских послов на всякое добро приводил, и розговаривал им, чтоб они приступили ко всякому добру». За этими витиеватыми формулами скрывалось прежнее стремление убедить польско-литовских комиссаров снова, «без проволоки», приехать на съезд в присутствии имперского посла.
Посол Эразм Гайделиус не отступал от своего и напоминал, что приехал в последний раз, угрожая возвратиться домой в Империю, если московские послы не переменят своих позиций. Убедить цесарева посла, чтобы он рассказал императору Матвею о переговорах под Смоленском в выгодном для московской стороны свете, «видя нашу правду, и ко всякому доброму делу сходство», не удавалось, даже несмотря на обещание послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским описать «раденье и правду» посла Гайделиуса, когда состоится отсылка посланника царя Михаила Федоровича к императору. Более того, представитель императора Матвея стал оправдывать литовских послов и поддержал их в необходимости упоминания претензий королевича Владислава. «Можете то и сами розсудити, — говорил посол Эразм Гайделиус московским послам, — как им того про королевича не писать, они такие великие послы паны радные и честные для того и пришли, что королевичу своему искати чести, а для перемирья меж земель выслали из Литвы ото всее Посполитые Речи и моложе тех».
В который уже раз во время переговоров под Смоленском все упиралось в разговор о праве королевича Владислава на московский трон. Одна сторона должна была непременно заключить перемирие от имени царя Михаила Федоровича, а другая сторона — обязательно в договоре «написать про королевича». Польско-литовские послы опирались на присягу давно миновавшего 1610 г., а послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским говорили о ее отмене в результате случившегося кровопролития в Москве из-за действий польско-литовских людей и разорения Московского государства: «и то несхожее дело, от чего кровь льетца, того не писать и не закреплять». Разъехались послы со слабой надеждой на новую встречу, так как посол Эразм Гайделиус обещал им


294
Глава 5
прислать свое «писмо» на следующий день, 21 января. Однако ни в этот день, ни 22 января до «восьмого часу дни», когда была отправлена отписка в Посольский приказ, никаких известий от него не было.
Московские послы предполагали, что причина промедления состояла в ожидании подкреплений в Смоленске. Тем временем возникли трудности со снабжением острогов, где стояли московские войска, о чем послы откровенно написали в отписке в Посольский приказ: «А чаем, что проволачивают нароком, ожидают людей, а то слышат, что у нас в острогех ратным людем скудость, и многие стрелцы и казаки почали есть кобылятину». Из разговора дворян Игнатия Уварова, Семена Родионова и Федора Скрябина с «поляком» Халевским, человеком находившегося в московском плену полковника Миколая Струся, выяснилось, что обмен пленными тоже откладывался. Виною тому было нежелание польско-литовских послов заключать договор, особенно упорствовал Александр Госевский, который «все пущее делает, толко проволакивает, а миру не хочет»72.
Посол Эразм Гайделиус все-таки исполнил свое обещание и прислал со своим представителем «писмо, писано по немецки». Оно было доставлено «в вечеру поздо» 22 января, когда послы уже успели отправить в Москву отчет о состоявшейся накануне встрече с цесаревым послом. Согласно переводу этого письма от 22 января (1 февраля) 1616 г., сохранившемуся в Посольской книге, в нем лишь подтверждалось, что имперский дипломат рассказал литовским послам о ходе переговоров с «господами послами Росийского государства». После объявления этих речей комиссары Речи Посполитой по-прежнему обвиняли московскую сторону в нежелании идти на уступки: «что вы никоторыми делы, ни на
72 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 3 0. Л. 941—947 об. В ответной грамоте из Посольского приказа 28 января 1616 г. повторялось разрешение московским послам «говорити и становити о миру меж государств», чтобы «не розорвати» с польско-литовскими послами. В Москве, как оказалось, хорошо помнили Халевского, отправленного вместе с «ротмистром Родваном» от «товарищества» московских пленников по челобитной полковника Миколая Струся. После исполнения своей миссии в Литве Халевский и Радован должны были возвратиться в Москву, только забыли о своей присяге. Теперь одному из них предлагалось известить о причинах промедления мира и задержки с обменом пленных не только «приятелей Струсовых», но и сейм. В ответ на известие о нахождении митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына «в Городне» (Гродно) в Посольском приказе объявляли, что до заключения договора также никого «не отпустят» (Там же. Л. 948—951 об.).


«Последняя мера»
295
которую меру прямую не положитеся, чтоб годно было мирному постановенью, как они хотят, а от того б его цесарское величество не прочь бы был».
Иными словами, обмен упреками в нежелании вести переговоры продолжился. В письме 22 января содержалось новое обвинение московским послам в том, что они «в слове своем не постояли» и нарушили обещание не отсылать «всех наших полоненников к Москве». Поэтому польско-литовские послы категорически («никоторыми такими мерами») не соглашались на проведение нового съезда. Посол Эразм Гайделиус готов был встретиться с московскими послами для получения «изустного ответа» о пленниках, отправленных боярином кн. И. А. Хованским в Москву. В случае отказа от обсуждения требований комиссаров Речи Посполитой посредник на переговорах извещал об отказе от дальнейшего участия в них: «а что будет после тово зделаетца, худо или добро, и тому все время укажет»73.
Таким образом, почти весь январь 1616 г. прошел у послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским во встречах с послом Эразмом Гайделиусом. Они состоялись 3, 8, 14, 18, 20 января и привели к обсуждению первых, записанных на бумаге, возможных условий договора о перемирии. Дважды, 9 и 17 января, московские послы пытались организовать съезды с польско-литовскими комиссарами через посылку своих дворян, но каждый раз получали отказы. Фон переговоров оставался тревожным, шла война на дорогах вокруг Смоленска. Она была достаточно успешной для царской рати и закончилась крупным поражением польско-литовских войск, но все равно стали возникать сложности со снабжением московских острогов.
Начиная с отсылки Тайного наказа 1 января, Посольский приказ постоянно стремился контролировать ход переговоров, однако в Москве опаздывали с наставлениями послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи». В приказном делопроизводстве все выглядело как последовательная процедура: отписки московских послов рассматривались на заседаниях царя и Боярской думы, после чего Посольский приказ отсылал свои грамоты великим послам. Но такая правильная организация дела разрушалась тем, что послам приходилось до двух недель ждать ответа на свои отписки. Отстаивать свои позиции им приходилось, ориентируясь на необходимость признания имени и титула царя Ми-
73 Там же. Л. 952—954 об.


296
Глава 5
хайла Федоровича, что московским послам на переговорах под Смоленском делать было все труднее.
Полученное первоначально из Посольского приказа указание говорить при встречах с послом Эразмом Гайделиусом «гладко и пословно» мало чем могло помочь московским послам. Грамота Боярской думы польско-литовским послам 9 января (которую им даже не могли передать!) тоже не способствовала ведению переговоров. На всех встречах с цесаревым послом от московских послов требовали предварительного согласия на заключение мира «меж Земель», но они не могли принять это предложение без санкции царя и Боярской думы. Наконец 16 января Великому посольству, хотя и с оговорками, все-таки разрешили заключить договор между «государствами».
Потребовалась почти неделя, прежде чем грамота о состоявшемся приговоре царя и Боярской думы, открывавшая, как того требовали комиссары Речи Посполитой, путь к заключению перемирия между государствами, дошла до московских послов. Грамоты Посольского приказа привез переводчик Софон Огарков, отправленный обратно из-под Смоленска в Москву «в третьем часу дни» 24 января74. Шаг навстречу требованиям комиссаров Речи Посполитой позволил московским послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским во время следующей встречи с цесаревым послом начать обсуждение «образцового листа» — своеобразного «рамочного» документа будущего договора.
74 Там же. Л. 952 об.


Глава 6
РАЗРЫВ
«Образцовый» договор
Новая встреча в «общем ослоне» с имперским послом Эразмом Гайделиусом произошла 24 января 1616 г. В условиях, когда каждый предшествующий съезд с ним объявлялся последним, надо было придумывать объяснения, чтобы оправдать продолжение переговоров. Цесарев посол объявил о приезде к нему 23 января гонца от императора Матвея с повелением возвращаться в случае уже состоявшегося заключения мирного договора. Имперский дипломат просил прямо объявить ему решение московских послов, чтобы вернуться в Империю: «и нам бы де ему цесареву послу ныне последней отказ объявити, а больши де тово он на съезд не будет». Однако вина за разрыв посольских дел возлагалась на боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи», «что будто мы холопи твои ему задержанье чинили, и тем его безчестили, все государю своему цесарю роскажет». Эразм Гайделиус, напротив, оправдывал комиссаров Речи Посполитой, с которыми постоянно находился в Смоленске: «а литовские де послы перед нами во всем прямы учинили».
Тактика московских послов, вопреки обстоятельствам близкого разрыва, основывалась на прежнем стремлении удержать посредника на переговорах и привлечь его на свою сторону. Пришел момент объявления о согласии на заключение договора между государствами. Послу Эразму Гайделиусу сначала откровенно льстили за поведение на съездах, называя его «ближним думным человеком» императора Матвея: «на всех съездех дружбу свою и приятельство нам оказал». Но ему следовало оставаться настороже, так как одновременно цесарева посла поучали, отказывая ему в навыках третейского судьи: «а ныне говорит такие речи, чево и простому человеку говорити стыдно, невинных ничем винит, а полских и литовских послов, видя многие неправды, во всем правит». По мнению московской стороны, Эразм Гайделиус должен


298
Глава 6
был действовать, «розсмотря правда, услыша с обе стороны, меж великих послов по их речам». Тем более что «великие послы его великого посла по ся места во всем почитали, и против ево одново на съезд к нему все ездили».
Все это была прелюдия к объявлению решения о согласии на заключение мира на главном условии о мире между «Земель», продиктованном польско-литовскими послами. Московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским объясняли, что они откликались на «прошенье» посла Эразма Гайделиуса, и говорили, что, «хоть быть в опале», они готовы принять такое требование: «учнем делати мир меж государств». Вынужденная перемена позиций, как говорилось, ни в коем случае не была импровизацией послов, они специально оговаривались в своей отписке в Посольский приказ, что действовали в соответствии с грамотой, присланной с переводчиком Софоном Огарковым. Поэтому слова московских послов «а объявляем то ему великому послу для ево прошенья, мимо наказ, и емлем то на свои шеи, мимо царского величества бояр и всей земли приговору» не стоит воспринимать буквально. Они были лишь риторическим поворотом в большом дипломатическом споре и были обусловлены необходимостью решения главного для московской стороны вопроса о судьбе находившегося в плену царского отца митрополита Филарета. Не случайно московские послы сразу заговорили об освобождении пленных, «которые ныне в Литовской стороне злую и горькую нужу терпят и которые у нас в Московском государстве»1.
Оказалось, посол Эразм Гайделиус только и ждал такого согласия: «то де вы учинили добро, что хочете делати мир меж государств». Он давно был готов к продолжению обсуждения условий мирного договора и немедленно озвучил требования комиссаров Речи Посполитой. Польско-литовская сторона настаивала на сохранении права королевича Владислава на московский престол и отдаче не только Смоленска, но и «городов Смоленского княжества» Белой, Дорогобужа, Торопца «по прежнему, как замирено было вечным докончаньем при короле Казимире с великим князем Васильем Васильевичем московским» в 1449 г., «а после того с великим князем Иваном Васильевичем». От московской стороны дополнительно требовался вывод людей из острожков, где располагались ратные люди, осаждавшие Смоленск, также предлагалось «очистити» Смоленский уезд. Великие послы во главе с
1 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 955—957 об.


Разрыв
299
боярином кн. И. М. Воротынским никак не могли согласиться на эти ультимативные требования, как они ранее и говорили цесареву послу, а он продолжал излагать позицию одной польско-литовской стороны.
Создается впечатление, что посреднику на переговорах продиктовали условия договора, который можно было заключить с позиции силы. Комиссары Речи Посполитой не слышали аргументов московской стороны, пытавшейся показать, что ход событий отменил прежние договоренности о призвании королевича Владислава в Москву. Вместо ответа на упреки в разорении царской казны польско-литовские послы выдвинули требование о якобы полагавшейся им по договору с гетманом Станиславом Жолкевским 17 августа 1610 г. выплате «двадцати легионов грошей». В письменном договоре требование уплаты таких денег войску гетмана (20 легионов = 2 миллиона) отсутствовало, трудно даже представить, чтобы оно могло обсуждаться в 1610 г., кроме самых общих обещаний жалованья за помощь в борьбе с самозванцем. Но польско-литовские комиссары всерьез рассчитывали, что имеют право потребовать эти деньги2. Интересовавший же московскую сторону разговор о судьбе пленных послов подменялся требованием обмена недавними «вязнями». В довершение всего короткий срок перемирия на год и шесть месяцев, «а больши деи государь тово литовские послы перемирья делати не хотят», совсем не отвечал целям Великого посольства. Однако, по словам посла Эразма Гайделиуса, литовские послы соглашались выехать «к докончанью» только в случае принятия их требований. Как ни хотели московские послы продолжить переговоры, им ничего не оставалось, как проговорить цесареву послу: «то он всчинает несхожие речи, чему сстатися нельзе»3.
Послам боярину кн. И. М. Воротынскому «с товарищи» оставалось только повторять прежние аргументы. О королевиче Владиславе, говорили послы, «давно отказано», на московский престол избран царь Михаил Федорович, «а иного государя нам вперед приговаривать нечево». О «Сиверских городах», добавлен-
2 Об этом требовании упоминалось в «Протестации» комиссаров Речи Посполитой: «выплатить сумму денег Речи Посполитой Коронной и Великому Княжеству Литовскому за то, что их рыцарство защищало их от самозванцев, согласно обязательствам, выраженным в соглашении пана гетмана коронного» (Nagielski М. Protestacja komisarzy Rzeczypospolitej przed posłem cesarskim o zerwaniu rokowań pokojowych z Moskwą w lutym 1616 roku. S. 83).
3 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 958—958 об.


300
Глава 6
ных к требованию Смоленска и уезда, отвечали, как было предписано Большим наказом: «изначала искони вечная вотчина твоя великого государя, а за великих литовских князей зашли прежних государей наших незгодами». Ссылка на прежние «докончанья» была уточнена упоминанием посольства Станислава Глебовича к московскому великому князю 1508 г.,4 а также указанием на «польские кроники», согласно которым великий князь литовский Витовт добывал города в Северской земле «со многим трудом», а великий князь московский Иван Васильевич «отыскивал» их «малым часом». В этих исторических разысканиях московские дипломаты быстро дошли до времен Владимира Святого, «праотца вас великих государей наших», чье государство было в Киеве, «ино было х Киеву Волынь и Подолье все и Белая Русь, а Бересть была за Ярославом Святополчичем внуком Изяславлем, правнуком великого князя Ярослава». Поэтому литовским послам, указывали послу Эразму Гайделиусу, «о сиверских городех говорити не пригоже, тебе великому государю своей искони вечные отчины никому не поступыватца».
Более чем достаточно было сказано на всех посольских съездах и о судьбе Смоленска. Имперскому послу напоминали, что́ говорили об этом «на прежнем съезде», и «писменые речи дали», что «тебе государю за Смоленеск всегды стоять, и не поступыватись никому». Упомянутые «острожки» стояли «на государевой земле», поэтому речи об их освобождении тоже не было. Новый мотив о «заслуженных грошах» — компенсации жалованья королевскому войску за службу в Московском государстве — сильно удивил московских послов. Вопреки очевидным фактам польско-литовские послы, по сути, потребовали уплаты контрибуций. «А заслуженые гроши нам королевским ратным людем за што платити, мы их на разоренье Московского государства не наймовали», — справедливо возмущались послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским и обещали продолжить разговор о казне на следующих съездах: «А как за повеленьем королевским пол- ские и литовские люди Московское государство разорили и пожгли, и царскую казну розграбили, и они заслуженые свои гроши имали своею волею и вдесетеро. И о том розграбление и о царской казне, что собрано было из давных лет многие и безчисленные сокровища царские утвари и всякие дорогие узорочья златые
4 Послы несколько ошиблись в датах, говоря, что оно состоялось «по ся место сто пять лет»; видимо, к этому прецеденту обращались еще в 1613 г., так это и зафиксировалось в посольских документах.


Разрыв
301
и серебреные и каменье дорогое и жемчюг, и монастырские многие и церковные многие казны, и боярские и всяких богатых людей животы, и о том будем говорити с польскими и с литовскими послы при нем же цесареве после»5.
Первая часть переговоров 24 января завершалась обращением к польско-литовским послам, «чтобы они съезжались к доброму делу, не изволачивая». Согласившись на заключение договора «между государствами», московские послы показали, что готовы отстаивать свои позиции. Поэтому разговор с послом Эразмом Гайделиусом снова вернулся к вопросу о праве королевича Владислава на московский трон. Цесарев посол постоянно говорил об этом, ссылаясь на позицию представителей Речи Посполитой: «не поставя де на мере о королевиче, как ево в перемирные записи писать, литовские послы на съезд никак не будут, а договоритца бы де о том с ним с цесаревым послом». Тогда московские послы применили новую тактику: «отговаривали по твоей государеве грамоте: договорные записи дело последнее». Боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» пытались сначала обсудить статьи договора, а потом уже говорить «о записях, как их писати».
Такой поворот в ведении переговоров сначала мало повлиял на посла Эразма Гайделиуса; он, «сердитуя», отказывался приезжать на новый съезд с московскими послами. Как говорил цесарев посол, если сразу не договориться, «как про королевича написать», тогда литовские послы совсем откажутся от переговоров: «и они де, не утвердя тое статьи, иных дел делати через ту статью не станут». Но у имперского посредника было достаточно времени, чтобы убедиться в непримиримости сторон, поэтому он сделал то, что мог бы сделать раньше, но ожидал согласия московских послов на мир «меж государств». Эразм Гайделиус наконец-то объявил «обрасцовый лист по статьям, как литовским послам писать перемирные записи». Оказалось, что этот документ давно был с ним: «а сказал возит де он тот лист с собою на все съезды». Впервые переговоры Великого посольства дошли до обсуждения текста возможного соглашения между Московским государством и Речью Посполитой6.
«Образцовый лист» был прочитан московским послам, а они «велели, выслушивая всех статей, подьячему писати». Это был
5 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 960 об.—961.
6 Там же. Л. 961—962.


302
Глава 6
готовый черновик документа с перечислением сторон, заключавших договор. Составленная запись предложений литовских послов показывает, что они стремились оставить все по-прежнему и не учитывали никаких возражений московских послов: «А в листе, государь, у него написано сперва королевское имя и титло сполна, а под Киевом в королевском титле написан Смоленеск. А под королевским титлом их посолские имяна, а под их имяны написано по ссылке бояр и всее думы Московского государства с паны рады Коруны Польские и Великого княжества Литовского духовными и светцкими, приехавши они на съезд с великими послы... съезжаючись под Смоленском, над рекою Днепром, говорили о тех делех...»
Перечень дел сразу начинался со ссылки на договор с гетманом Станиславом Жолкевским (почему-то неверно датированный 1609 г.) о выборе на Московское государство королевича Владислава, «и крест королевичю их целовали всею землею, что ему служити, и прямити, и добра хотети во всем». Говоря об отсылке посольства митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына, обвиняли их в создании препятствий в осуществлении присяги королевичу Владиславу: «и тому делу поруха и проволока сталася теми же послы, и иными московскими людми, которые такой завод учинили, чтоб на Москве и в ыных местех людей королевских всех побита и государя их королевича на Московское государство не допустити». Поэтому на них и лежала вина за кровопролитие «с обеих сторон» и разорение московской казны «в опчей войне».
Следуя логике польско-литовских послов, московским боярам прежде всего следовало исполнить прежний договор с гетманом Жолкевским: «и ныне бы бояром и всяких чинов людем Московского государства договор и крестное целованье свое справити, а королевича Владислава на Московском государстве государем и великим князем имети, и все статьи в договорных записях по гетманскому договору описаные исполнити». Делая своеобразную уступку московским послам, в «образцовом листе» кратко перечисляли содержание споров «о старых делех» с великими послами Московского государства. Но все для того, чтобы в последующем написать о несправедливости обвинений короля Сигизмунда III в нарушении договоров с «государями их» Борисом Годуновым и Василием Шуйским, а также с гетманом Станиславом Жолкевским. Упоминались и другие главные претензии московских послов к королю, ставшие причиной войны: «а будто похотел сам Московским государством к Полше и к Литве завла-


Разрыв
303
дети, и город Смоленеск мочью взял, послов Филарета митрополита с товарыщи задержал, и для будто тех причин люди московские войною против короля их стояли, и столицу московскую взяли, и посланником своим Денисом про королевича отказали, что уж будто королевича государем своим мети не хотят, а после того будто они выбрали на Московское государство тебя великого государя»7.
Упоминание царского титула старательно обходилось, как написали послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» в своей отписке, «а написано без твоего государского именованья Михаилом Федоровичем». Суммируя речи московских послов, в «образцовом листе» было записано о стремлении восстановить «любовь» между королем Сигизмундом III и «Михаилом Федоровичем», «а меж государствы покой и тишину учинити». Видимо, это был единственный компромисс с записью имени правителя Московского государства, который могли себе позволить комиссары Речи Посполитой. Но договор все равно заключался между государствами. В проекте договорной записи были отведены и другие главные требования московской стороны: «Филарета митрополита с товарыщи тотчас в Москву отпустить, Смоленеск со всем к Москве поступить, казну в Москве разобраную, и во всем государстве шкоды починеные, поплатить». Послы Речи Посполитой записали, что они «многими мерами слушными, и доводами ясными, через писмо, короля их панов рад и всю Речь Посполитую оправдали».
Далее декларировалась невиновность короля Сигизмунда III по всем пунктам обвинений московских послов: прежних договоров «не преступал», «разоренья столицы, казны и всего Московского государства ничем не виноват», а «город Смоленеск назад отыскал слушне и справедливе, яко свой власный», т. е. собственный. Упоминалось в «образцовом листе» и об обсуждавшихся во время посольских съездов территориальных спорах, имевших глубокие исторические корни: «да говорили есмя при том о давно зашлых обидах, о городех, и о волостях, и о землях, которые государи их прежние московские мимо докончалные вечные записи и крестные целованья свое от Речи Посполитые нашие несправедливые к Москве оторвали и завладели». Дипломатический документ не мог быть праздным упоминанием старых войн за земли и волости между Русским государством и Литвою, напротив, сказа-
7 Там же. Л. 962—964 об.


304
Глава 6
но об этом было намеренно, чтобы иметь предлог возвратиться в будущем к требованию новых территорий.
В «образцовом листе» содержалась констатация неудачи общих переговоров о мире: «о постановенью вечного покою и тишины на обе стороны, нижли обои великие послы о тех всех делех много говоривши, ныне не совершили». Вместо «вечного мира» с обязательной оговоркой об остающемся в силе договоре с гетманом Станиславом Жолкевским («але ничим договору гетмана корунного с нашие стороны не нарушаючи») предлагалось заключить перемирие между сторонами на полтора года. Внимательные к деталям упоминания титулатуры московские послы сразу отметили: «да тут написано титло все королевское и з Смоленском». Договор заключался «меж государств»: «Владимирским, Московским, Ноугородцким, Казанским, Астараханским, Сибирским, Псковским, Тверским, Югорским, Пермским, Вяцким, Болгарским и иных»8.
Посол Эразм Гайделиус гордился достигнутым результатом: «делал то у литовских послов в великую честь, что такова обрасцового листа добился», одновременно отвечая на прежние требования московских послов объявить «последнюю меру» польско-литовских представителей. Понимал ли он всю неприемлемость озвученного им «образца» для московских послов? Определенно можно сказать, что ультиматум с согласием на заключение мира меж «Земель» (или государств) сменился новыми, не подлежащими обсуждению требованиями. Цесарев посол просил объявить, «годно ли нам так с литовскими послы делать», иначе литовские послы «пойдут в Польшу, а болши тово ждати не учнут».
Положение московских послов, согласно их отписке в Посольский приказ, было сложное. Согласиться на объявленный имперским послом «образцовый лист» было невозможно, оставалось снова и снова перечислять неприемлемые пункты. Это касалось предложенного перемирия на полтора года, упоминания договора с гетманом Жолкевским, чтобы сохранить в неприкосновенности («ничем не нарушиваючи») крестное целованье королевичу Владиславу, полного оправдания во всех действиях короля Сигизмунда III. «А нас невинных винят», — обижались московские послы. Их общий приговор в отношении только что услышанных ими статей «образцового листа» был вполне определенен: «и то
8 Там же. Л. 964 об.—966.


Разрыв
305
литовские послы всчинают опять новое безмерье, как бы не хотя к доброму делу приступить».
Московские послы переходили в наступление, указывая, что польско-литовские послы сами просили «прежние речи отставити». Если только написать в записи то, что предлагалось, объясняли послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, «и нам в свою в перемирную запись писати против все королевские и панов рад неправды». Тогда в договорной записи пришлось бы снова возвращаться к обсуждению событий Смуты, чему были посвящены первые съезды с комиссарами Речи Посполитой, снова говорить о нарушении перемирий королем Сигизмундом III, поддержке им «Гришки» — самозваного царевича Дмитрия, событиях «после Ростригина убивства», приходе польского короля с войском к Смоленску, о его желании «прилучить» к себе все Московское государство, о разорении Москвы, судьбе патриарха Гермогена.
Московская сторона подчеркивала обвинения Александру Госевскому в пожаре Москвы и грабеже казны: «пограбя, Олександро Госевский себе поймал, и полские и литовские люди, которые были с ним, по себе розделили». Особо была упомянута и судьба послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына, которых Сигизмунд III «поймав, и ограбя, в заточенье в Польшу и в Прускую землю отослал». Напомнив о всех этих обстоятельствах, великие послы, по сути, сразу отвергли «образец», прочитанный имперским послом: «и толко те все прежние статьи с обе стороны в записех писати, и за то у нас доброму делу по прежнему сходства не будет, нам королевичевым именем и с смоленским титлом, и с тем словом, что написано гетманского договору и крестного целованья не нарушаючи, записи взяти нельзя»9.
Подготовленный триумф цесарева посла откладывался, начавшееся во второй части переговоров 24 января обсуждение «образцового листа» было важной вехой, но документ, прочитанный московским послам, учитывал требования только одной стороны. Разочарование посла Эразма Гайделиуса было неподдельным, и он больше не откликался на просьбу убедить литовских послов выехать на новый съезд. Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» сообщали в Москву: «и цесарев, государь, посол о том сердитовал, а говорит все на литовских послов сторону. И мы, хо-
9 Там же. Л. 966 об.—969 об.


306
Глава 6
лопи твои, ево уговаривали всякими мерами, и он, государь, ставит себе все во зло».
Обиженный имперский посол перешел к последнему пункту заранее объявленной им в письме 22 января повестки встречи с московскими послами и стал говорить о «вязнех», отосланных боярином кн. И. А. Хованским в Москву. Информация об этом, попавшая в Смоленск от перебежчика, только усугубила конфронтацию на переговорах. По словам имперского посла, «то деи полским и литовским послом за великое зло, за то деи они и надежу сложили, что миру не бывать, коли так делаетца». По-настоящему московскую сторону интересовала судьба только одних пленных — царского отца митрополита Филарета и других членов Великого посольства под Смоленск 1610 г. «Вязни» же были не столь существенным предметом переговоров, поэтому послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским говорили: «в Московском государстве и не столько литовских вязней есть» и обещали приготовить их «к розмене», когда будет готов текст договора. Они отказывались брать на себя ответственность за отправленных по приказу боярина кн. И. А. Хованского из-под Смоленска в Москву пленников, «а нам до тово и дела нет».
Разъезд с цесаревым послом закончился на плохой ноте; оскорбленный отказом, он продолжал говорить «сердитуя», но больше ничего не обещал, кроме того, что все передаст литовским послам. Он заранее был уверен, что польско-литовские послы не поедут на съезд из Смоленска и пришлют отказ. Однако сама необходимость для посредника передать речи московских послов позволяла продолжать контакты. Эразм Гайделиус просил прислать ему «письменные речи»10, выделив два пункта: «что с ним говорили о Сиверских городех, и о заплате грошей». В отличие от московских послов, ведших протокольную запись, цесарев посол все воспринимал на слух, «а наизусть де он литовским послом сказати тово не упомнит», поэтому пообещал прислать своего «немчина» на следующий день, 25 января. Письменные речи имели важное значение, потому что предполагали ответ противоположной стороны. Отправив отчет в Москву о съезде с цесаревым послом и обсуждении объявленного им «образцового
10 Подобные документы, отосланные послами во главе с боярином кн. И. М. Воротынским от 10 (20), 17 (27) и 19 (29) января 1616 г., сохранились среди документов дипломатической миссии Эразма Гайделиуса в Венском государственном архиве. См.: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 145—146.


Разрыв
307
листа», посол боярин кн. И. М. Воротынский попросил прислать аналогичный документ: «и у нас, государь, холопей твоих, образцового списка нет». Требовался им и царский указ о такой пере- мирной записи, «чтоб литовских послов не отпустить»11.
25 января послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским готовили ответ на «образцовый лист» и «запросы» польско-литовской стороны. Одновременно лазутчик Федор Прокофьев привез вести о нахождении остатков отрядов Александра Лисовского в Мстиславле (с ним «желныр» 250 человек, «да руских казаков 150 человек»)12. Послы знали о прежних планах совместных действий гетмана Яна Кароля Ходкевича с полковником Александром Лисовским и должны были опасаться такого поворота событий. Из Смоленска пришли известия о возвращении из Орши «з запасы» одного из послов гетмана Кшиштофа Радзивилла. Об этом московские послы сообщали в конце своей отписки в Посольский приказ о съезде с цесаревым послом 24 января, отправленной рано утром, «в другом часу дни» 26 января 1616 г., с смольнянином Федором Дементьевым13.
Отписка послов в Москву завершалась просьбой о присылке им «образцового списка» ввиду возможных переговоров с польско-литовскими комиссарами: «и толко, государь, литовские послы учнут с нами, холопи твоими делать, и похотят объявлять про то дело, что написано было у цесарева посла в образцовом их списке, и у нас, холопей твоих, образцового списка нет». Послы ссылались на присутствие с ними «прежних» перемирных записей — Ям-Запольского договора 1582 г., договора с канцлером Львом Сапегой 1601 г. и договора 1608 г., заключенного с Николаем Олесницким «с товарыщи», но оговаривались, что «к тем про нынешние дела примеритца не к чему». Ответ на посольскую отписку, полученную 30 января, затянулся до 4 февраля, когда были составлены и отосланы послам под Смоленск «образцовые списки, как им, государевым послом, писати с литовскими послы, будет пойдет на зделку договорные записи». Текст московского «образцового списка» показывает, что и в нем не содержалось никаких уступок в главных пунктах, на которых настаивала московская сторона. После констатации неудачи заключения мирного договора послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским должны были обсудить условия перемирия (в тексте «образцо-
11 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 970—971 об.
12 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 874 об.
13 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 971 об.


308
Глава 6
вого списка» было даже оставлено место для указания срока, о котором договорятся две стороны). До обсуждения текста «образцового списка» 4 февраля 1616 г. под Смоленском дело не дошло, сохранился только его текст, включенный в Посольскую книгу14.
Была и другая, отдельная отписка московских послов, которую повез в Москву Федор Дементьев 26 января. Боярину кн. И. М. Воротынскому требовался царский указ по вызвавшему разногласия среди послов вопросу о присяге королевичу Владиславу, в которой некогда участвовал стольник Михаил Романов. На руках у послов оставалась боярская грамота 9 января 1616 г. с признанием факта этой присяги (под Смоленск ее привез толмач Степан Никифоров 14 января). Грамоту Боярской думы, адресованную польско-литовским послам, долго не могли передать из-за отсутствия съездов с ними. Однако обсуждение «образцового листа» в переговорах с послом Эразмом Гайделиусом опять заставило послов сомневаться в самой необходимости отсылки грамоты Боярской думы. От цесарева посла, объявлявшего «образцовый лист, как записи быть», они услышали, как он «чол про королевича, что целовали ему крест всею землею, а про тебя государя о крестном целованье ничево не написано»15.
Отражением споров послов стала отдельная отписка, отосланная боярином кн. А. Ю. Сицким матери царя «государыне великой старице и иноке» Марфе Ивановне 21 января 1616 г., чтобы остановить отсылку боярской грамоты с упоминанием присяги ее сына королевичу Владиславу. Боярин кн. А. Ю. Сицкий пытался воспрепятствовать дальнейшей передаче грамоты Боярской думы польско-литовским послам, чтобы содержавшееся там признание о присяге стольника Михаила Романова не стало аргументом в дальнейших переговорах с Речью Посполитой. Как объяснял посол кн. А. Ю. Сицкий, «станутся оне тем править, и в государствах объявлять, и к цысарю сказати пошлют», и обнадеживал мать царя, со ссылкой на слова имперского посла Эразма Гайделиуса, якобы сказанные им еще на переговорах 20 января: «а о королевиче отставлено, а о правде о крестном целованье отставят же»16.
Слова боярина кн. А. Ю. Сицкого, конечно, обратили на себя внимание царя и вызвали сначала переписку с великими послами,
14 Там же. Л. 971—972. Публикацию текста московского «образцового списка» см. в приложении.
15 Там же. Л. 983—984.
16 РГАДА. Ф. 79. Дела. 1616 г. Д. 3. Л. 1—3, 8—10.


Разрыв
309
а потом и рассмотрение дела второго посла, где выяснилось, что боярин кн. А. Ю. Сицкий все же выдавал желаемое за действительное и преувеличил готовность польско-литовских послов отказаться от упоминаний в документах о присяге королевичу Владиславу. Послу боярину кн. А. Ю. Сицкому устроили выговор, с деланым недоумением упоминая о противоречиях с другими грамотами послов: «а в их во всех отписках со всех съездов к государю того не написано, что цесарев посол им то говорил, что о королевичеве праве о крестном целованье Желковского литовские послы отставят. И он государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии тому подивились, какими обычаи отписки их не сходятца, они ли боярин князь Иван Михаилович да окольничей Ортемей Васильевич с товарыщы того про- памятовали написать или з боярином со князем Алексеем Юрьевичем с одним цесарев посол о том говорил, и одному ему то сказал»17.
Поворот к обсуждению денежных требований, состоявшийся сначала на переговорах с цесаревым послом 24 января, когда он упомянул о «легионах» грошей, неуплаченных королевскому войску, заставил великих послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским сделать сильный ответный ход; 26 января они записали свой письменный ответ — «речем своим, что говорили с цесаревым послом о Сиверских городех, и о Киеве, и о Волыни, и о Подолье, и о Белой Руси, и о Бересте, и о разграбленой вашей царской казне писменые речи». И приложили к тексту посольских речей на съезде с послом Эразмом Гайделиусом копию выданного им в Москве «Перечневого списка» утрат московской казны в 1610—1612 гг. Как сообщали послы в отписке в Посольский приказ, они отослали список «с перечневово сыскново списка, что поимали польские и литовские люди, будучи в Москве, из вашие царские казны, и отослали х королю и х королеве, и что имали по себе и давали на роты, и что взял себе Олександро Гасевской и давал московским изменником, и что вышло на ево Олександровы дворовые росходы»18.
17 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 980 об.—981. А. А. Савич обращал внимание на особую роль боярина кн. А. Ю. Сицкого, считая его включение в состав посольства обусловленным «исключительно родственными отношениями к воцарившей династии», и упоминал о данных ему особых поручениях. См.: РГАДА. Ф. 79. Дела. Д. 6. Л. 1—15; Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. С. 68—71.
18 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1005. Текст «Перечневого списка» см.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 884—913.


310
Глава 6
Текст ответа цесареву послу о «запросах» польско-литовской стороны на уступку Северской земли, Смоленска, Белой, Дорогобужа, Торопца, выводе людей из острожков у Смоленска и из всего Смоленского уезда, уплате «двадцати легионов грошей» королевскому войску, о ненарушении договора с гетманом Станиславом Жолкевским о присяге королевичу Владиславу, написании в титуле короля Сигизмунда III «смоленским», обмене «вязнями» и предложенном сроке перемирия в полтора года сохранился в составе Статейного списка. Как видим, все это точно повторяло содержание переговоров во время съезда 24 января с цесаревым послом, когда он прочел «образцовое письмо», полученное у литовских послов19. Ответ московских послов дошел до комиссаров Речи Посполитой; в письме королю Сигизмунду III 5 февраля (26 января ст. ст.) 1616 г. они сообщали о том, что боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» почти откровенно «надсмехались над ними», требуя уступки «киевского, волынского, подольского, Белой Руси и Берестья Литовского»20. Удивительно, но в Посольском приказе серьезно рассчитывали, что можно предложить королю Сигизмунду III в обмен на Смоленск Ливонские города, находившиеся под властью шведского короля, а в запись о перемирии вписать условие «не зацепляти города Киева»!21
Посол Эразм Гайделиус неожиданно для московских послов сразу ответил на их финансовые претензии, правда, совсем не так, как они могли ожидать. 26 января он прислал «на сторожу с немчином своим с Юрьем Людвихом» документы о возмещении утрат иноземных купцов, «запечатав в листу, семь листов». Ранее этот вопрос уже возникал в дипломатических делах между Московским государством и Речью Посполитой. Речь в основном шла о товарах иноземных купцов, утраченных во время московского восстания, и гибели самозваного царя Дмитрия 17 мая 1606 г. Претензии за пропавшие товары и деньги были предъявлены еще московским посланникам кн. Григорию Константиновичу Вол-
19 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 876—884.
20 Цит. по: Żojdź К. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 93. О неуступчивости московских послов говорилось и в «Протестации» польско-литовских комиссаров: «В своей грубой надменности и как бы в насмешку они требуют к Московии Киевское, Волынское, Подольское княжества, Белую Русь, Брест Литовский и Лифляндскую землю — исконные провинции нашей Речи Посполитой» (Nagielski М. Protestacja komisarzy Rzeczypospolitej przed posłem cesarskim o zerwaniu rokowań pokojowych z Moskwą w lutym 1616 roku. S. 85).
21 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 248 об.—249 об., 979 об.


Разрыв
311
конскому и дьяку Андрею Иванову на приеме в Кракове в конце декабря 1606 г. Посланники на переговорах с панами-радой пытались отговориться незнанием «про купецких людей и про товары»: «мы того не ведаем и не слыхали, есть ли ваши на Москве или нет». Но требование освобождения купцов, приезжавших на свадьбу к «Дмитру» — царю Дмитрию Ивановичу, было включено в выданный им 5 января 1607 г. «ответ» короля Сигизмунда III: «и купцов, за розными листы того Дмитра надежных, с товаром их розбили, и поймали, и самих переграбили и до вязенья посажали». Отдельно паны-рада говорили московским посланникам об отпуске и возмещении утраченных товаров, «убытков и накладов» «купцов чюжеземских», называя имя «Целяря Голпиена».
Вопрос о возмещении убытков купцам обсуждался на переговорах в Москве с польско-литовскими послами во главе с малогощским каштеляном Николаем Олесницким в марте  —  апреле 1608 г. Тогда было перечислено значительно больше имен торговых людей, приезжавших с товарами к Москве, в том числе тех, кто представлял интересы надворного маршалка Николая Вольского и надворного подскарбия Матвея Войны, пустившихся в рискованные операции с продажей товаров в казну царя Дмитрия Ивановича: «Амброжий Целярий, Медыолянчик», королевский ювелир Николай Семирадский из Львова, «Сымон Андриагович Менчук», а также «купцы цесара его милости» Андрей Натан «з Авшпурку» (из Аугсбурга) и «факторы» (торговые представители) другого аугсбургского купца, «неякого Олыбана»22.
Посол Эразм Гайделиус действовал во исполнение грамоты императора Матвея 9 октября 1615 г., видимо, доставленной в Смоленск с приехавшим накануне гонцом от цесаря. В переданном цесаревым послом архиве содержались грамота императора Матвея, «четыре листа купецких людей товарные, с ценою» — перечни утраченных купцами и неразысканных в московской казне «клейнотов» (драгоценностей). Один «лист полской» был дан московским посланцам в Кракове «о долгех же», а другой «лист королевский», адресованный главе Боярской думы боярину кн. Ф. И. Мстиславскому, содержал распоряжение Сигизмунда III: «велено бояром за тех товары заплатити на Москве из государевы казны товаром каким или деньгами».
Согласно переводу грамоты императора Матвея, купцы и «дворовые люди» императора Филат Хольбейн, Якуб Бехлерн,
22 Сборник РИО. Т. 137. С. 297—298, 343, 356, 615—618.


312
Глава 6
Юрий Перлин, Андрей Натан и другие, используя начавшиеся переговоры «меж польских и руских людей» при посредничестве представителя императора, подали челобитье, чтобы возвратить утраченные в Москве товары (некоторые долги восходили еще к временам Ивана Грозного), «чтоб им свое дошло, что у них, пока войне было, взято». В просьбе купцов содержались скрупулезные подсчеты стоимости утрат товаров и других трат, не было забыто и взыскание ежегодных 5 % с «убытка» в 39 642 золотых, сосчитанных с 1606 по 1613 г., «блиско осми лет, те деньги нам не дошли, и не владели ими, считаем от 100 по 5 золотых на год росту от осми лет, и меньшово в скупе сочтены будут 15 856 золотых». Добавлены были и 500 золотых «проторей», безрезультатно потраченных Андреясом Ковнацким и Андреем Натаном во время приезда для взыскания долгов «к Москве» в 1612 г. Часть товаров была отдана назад еще в 1608 г., при отправке послов во главе с Николаем Олесницким, поэтому их стоимость изъята из суммы общих подсчетов. «И во всем счете» оказалось 54 523 золотых («без того, что после станет московской проезд, туда и сюда, и с ыными протарьми, и то надобеть было написать»). Как говорилось в грамоте императора Матвея, эти деньги (сумма которых намного была меньше итоговых подсчетов «Перечневого списка») «и исправедливе заплачено быть мочно»23.
Московские послы в тот же день отреагировали на действия посла Эразма Гайделиуса, не к месту, еще до завершения главных переговоров, предъявившего требования «о купецких о старых долгех» московской стороне. Главой ответной боярской комиссии в 1608 г. был боярин кн. И. М. Воротынский, и он использовал в своем ответе послу Эразму Гайделиусу документы посольских переговоров при царе Василии Шуйском. От долгов, восходящих к временам царя Ивана Васильевича и «прежних великих государей», отказались сразу: «и за те товары тем всем торговым людем тогды ж из казны и деньги поплачены». Отдельно говорилось о долгах «цесарских и литовских купецких людей», которые «пришли со своими товары к Ростриге к Москве». Их обвиняли в том, что они «стали за того Ростригу не купецким обычаем, учели московских людей побивать». Товары в казну принимал польский секретарь самозванца «пан Бучинской с товарыщи», «и те товары Рострига отсылал в Польшу и в Литву», а другие товары были
23 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 987—987 об., 989—1000. Текст листов сохранился также в Статейном списке. См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 913—927.


Разрыв
313
отданы сандомирскому воеводе Юрию Мнишеку и его родственникам. Резюмируя старые споры, московские послы передавали послу Эразму Гайделиусу, что ему «тех прежних листов в старых долгех, о чем давно отговорено, посылати... стыдно»24.
На повестке дня оставался вопрос о съезде с польско-литовскими послами. Отсылая свой ответ цесареву послу, московские послы напоминали о необходимости съезда с литовскими послами «безо всякие изволоки». Боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» обещали приступить к обсуждению условий договора: «как у литовских послов увидим сходство к доброму делу, в те поры и о перемирных летех договор меж собою учиним». Для этого надо было, чтобы литовские послы объявили им «последние меры». «И мы им потому ж, — говорили московские послы, — последние меры объявим»25.
Седьмой съезд послов 28 января 1616 г.
Московские послы 27 января приговорили послать дворян Игнатия Уварова, Семена Родионова, Федора Скрябина и подьячего Никифора Шипулина для встречи с дворянами литовских послов под Смоленском. Такая полная дворянская комиссия должна была показать серьезность намерений московской стороны. Целый месяц великие послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским встречались только с посредником — послом Эразмом Гайделиусом. Поэтому они потребовали прямой встречи для обсуждения договора о мире: «а коруны Польские и Великого княжества Литовского великие послы на съезд не едут, кабы не хотя к доброму делу приступить, а пересылаютца цесарского величества послом, и цесарев посол никоторого сходства к доброму делу от польских и литовских от великих послов не объявит».
24 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 987 об.—988 об. Ходатайство императора Матвея за иноземных купцов, пострадавших в 1606 г., все-таки было принято. В архиве Посольского приказа в 1626 г. хранился «лист о купце цесаря крестьянского и о литовских купцех Ондрея Натана (в публикации документа его имя написано искаженно — Ондреяна Така. — В. К.) и Филипа Гольбена, велено товары их, что поимал у них Рострига, и что будет ныне есть в казне и чего в казне нет, сыскати и прислати под Смоленеск, да и роспись тем таваром прислати». См.: Сборник РИО. Т. 137. С. 14; Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1.С. 118.
25 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 883 об.—884.


314
Глава 6
Посольские дворяне должны были сказать о прекращении переговоров «пересылкою, через люди». Для этого, как говорили послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи», им «не надобно» было «из Москвы ходить», а «им великим послом — ис Польши». Достаточно было отсылать «гонцы и писмом с Москвы в Польшу, а ис Польши к Москве». Поэтому московские послы предлагали устроить новый съезд. Если польско-литовская сторона прямо объявит о своем нежелании делать «доброе дело» и съезжаться с московскими великими послами, тогда они «больши тово ждать не учнут и пойдут к Москве»26.
Встреча с представителями литовских послов Кашпиром Глушинским и Миколаем Воронцом состоялась, они выслушали речи московских дворян и поехали обратно в Смоленск, пообещав все передать литовским послам: «и их де великие послы против тех их речей пришлют с отказом тотчас». Однако ответ послам «на сторожу» привез представитель цесарева посла Юрий Людвиг. Он объявил, «что завтра де, генваря в 28 день, цесарев посол, да из литовских послов два посла будут на съезд, а хто имянем литовских послов на съезд будут, того не сказал». Решение о давно ожидавшемся съезде не могло не порадовать послов, если бы оно не было половинчатым и не создавало новой проблемы с определением его состава. Московские послы предпочли согласиться на его проведение, хотя им пришлось думать о своем представительстве, так как польско-литовская сторона до последнего не объявляла, кто приедет на съезд с московскими послами.
28 января «к стороже из города» приехал дворянин Миколай Воронец, объявивший о готовности к съезду посла Эразма Гайделиуса и двух литовских послов. Выслав вперед «за острог» охрану из дворян и стрельцов, расположившихся на прежнем месте, послы решили, в свою очередь, сократить посольскую комиссию («а сами послы меж себя говорили, чтоб им также не всем ехати, для того, что литовские послы своею гордостью и безмерьем на съезд сами не едут, а делают пересылкою через цесарева посла, а ныне на съезд будут с цесаревым послом всего из них два, а не все едут») и приговорили «для чести великого государя... также ехати не всем». Глава посольства боярин кн. И. М. Воротынский в седьмом съезде не участвовал, но остальное представительство было по-прежнему высоким, так как в переговорах должны были
26 Там же. Л. 929 об.—930.


Разрыв
315
участвовать второй и третий посол, которых писали по именам в царских грамотах, — боярин кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов. Кроме них в московскую посольскую комиссию вошли еще два посла — Е. Г. Телепнев и дьяк Иван Болотников. Остальные послы выехали «из острогу», но «стояли от съезжево места далече»27.
Только съехавшись «на конех» и «витаясь» с послом Эразмом Гайделиусом и двумя литовскими послами, узнали имена представителей Речи Посполитой, выехавших для встречи с московскими послами. Это были кн. Богдан Огинский и Самойло Горностай. С первых же слов кн. Богдана Огинского стало ясно, что польско-литовские послы видели свою задачу всего лишь в подтверждении выбранной позиции переговоров через посредника. В отсутствии договоренностей они обвиняли московских послов: «и вы де все на съездех говорите и вычитаете государю нашему королю и паном раде неправды, чему государь наш и паны рада невинны». И также говорили о «неправдах» от боярина кн. И. А. Хованского, разбивавшего отряды, посылавшиеся из Смоленска для запасов: «поймал у нас за опасными грамотами на дровех и на траве многих людей, лошадей». Как и упоминал раньше посол Эразм Гайделиус, это стало причиной остановки съездов: «и за то де польские и литовские великие послы к вам великим послом и на съезд не едут». Польско-литовские послы подтверждали желание вести переговоры исключительно через цесарева посла, «а наши де послы во всем положились на него, и хотели де мы всякие дела» делать «через нево».
Посол кн. Богдан Огинский обратился к приехавшим московским послам с прямым вопросом «о последнем отказе», согласны ли они составить «перемирную запись» по объявленному им «образцовому листу». Он повторил все пункты письма, который «вывозил» к московским послам Эразм Гайделиус: «что гетманского договору и королевичева крестного целованья с их сторон ничем не нарушиваючи, и к Смоленску смоленского княжества городов Белые, Дорогобужа, Торопца, Вязьмы поступаетесь ли, и из острошков людей тотчас выведете ли». И потребовал немедленного ответа от московских послов «на те на три меры», после чего, в случае согласия, «и послы наши с вами великими послы учнут делати на перемирье, на колько лет приговорят». В зависимости от заключенного перемирия решалась и судьба
27 Там же. Л. 932 об.—934.


316
Глава 6
«вязней», обмен которых после всего предлагали устроить «на границе»28.
По сути, это было принуждение московской стороны к самым невыгодным для нее условиям, включая немедленный снос «острожков», где располагалась рать боярина кн. И. А. Хованского («а острошки бы однолично свести тотчас»). Польско-литовские комиссары не могли не понимать бесперспективности таких требований, но продолжали их предъявлять, чтобы снять с себя ответственность за разрыв переговоров: «а будет так не делать, и литовские послы пойдут в Польшу тотчас, потому что у них сойма приспела, и им де больши того ждать не мочно». Посол кн. Богдан Огинский закончил свою речь декларацией об отказе от рассмотрения других условий: «а то де мы вам объявляем свои последние меры, иного де у нас приговору, окроме того, отнюдь не будет, то приговорено по самой... конечной мере»29.
Послы во главе с боярином князем А. Ю. Сицким и окольничим А. В. Измайловым защищали свою позицию на переговорах под Смоленском и пытались показать, что «изволока доброму делу от вас, а не от нас». Перечисляя прежние съезды, они напоминали о промедлении «в три недели» с самого начала приезда великих московских послов под Смоленск, об отсутствии полного состава представителей Речи Посполитой на переговорах, где польско-литовская сторона стремилась обсуждать только право королевича Владислава на русский трон: «а ваши великие послы на съезд не ехали, а как учали съезжатца и они съезжались шестья, а никоторово сходства к доброму делу не показали, только говорили и ныне говорите все одни речи о королевиче своем, про что мы вам на всех съездех отказывали, и ныне отказываем».
Следующим пунктом значительных разногласий, о которых вспоминали московские послы, стал отказ заключать договор напрямую между царем Михаилом Федоровичем и королем Сигизмундом III: «и на последних съездех объявили нам, что пришли они делать мир меж земель, и мы вам сказываем с клятвою, что у нас той науки нет, чтоб мир учинити меж земель». В результате «ваши великие послы за то с нами розъехались, осердясь, и
28 О предъявлении московской стороне «трех способов» для заключения перемирия объявлялось и в «Протестации» польско-литовских комиссаров после завершения переговоров. См.: Nagielski M. Protestacja komisarzy Rzeczypospolitej przed posłem cesarskim o zerwaniu rokowań pokojowych z Moskwą w lutym 1616 roku. S. 83—85.
29 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 934—936.


Разрыв
317
с декабря в 27 день по ся места целой месяц с нами не съезжаютца», а вместо этого «пустошат» царскую вотчину Смоленский и Дорогобужский уезды. Поэтому московские послы обвиняли польско-литовских послов в «безмерье» и кровопролитии «на обе стороны».
Боярин кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов упоминали и о последних съездах с послом Эразмом Гайделиусом: «и после того съезжались мы с цесаревым послом многижда, а цесарев посол говорит нам от них великих послов, чтоб нам им объявити, делать ли нам мир меж земель и на чом делати, чтоб ему сказати все меры». Московские послы представляли свои действия как стремление к «сходству»: «взяли то на свои головы, мимо государя своево указу, и мимо боярской и всей царского величества думы приговору». Речь шла о вынужденной уступке с согласием «делать мир меж государств», о чем пришлось объявить цесареву послу, после чего началось обсуждение договора.
На все пункты «образцового листа», присланного от литовских послов, московские послы дали свой отказ. В первую очередь они не желали возвращаться к договору гетмана Станислава Жолкевского о королевиче Владиславе: «а что говорят ваши великие послы, чтоб королевича их писати в записи по их образцовому листу, каков лист прислали к нам с цесаревым послом, чтоб и гетманского договору ничем не нарушаючи, и то несхожее дело, да ныне о том и говорити нечево, ныне б говорити о добрых делех, на чом миру статьца, и на колько лет перемирье учинити». В соответствии с распоряжениями Посольского приказа московские послы пытались затянуть польско-литовских послов в перего́воры, чтобы вернуться к другим сложным делам с упоминанием в договоре королевича Владислава и титула царя Михаила Федоровича: «а как приговорим о всяких делех, и тогды учнем о записех говорити, как великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии имя и титло отписать, и государя вашего короля и королевича закрепляти». Категорически не соглашались послы на отдачу Смоленска, Дорогобужа, Белой, Торопца и Вязьмы и немедленное освобождение «острожков», снова указывая, что это «несхожее дело»30.
Послы кн. Богдан Огинский и Самойло Горностай вопреки ожиданиям не стали вступать ни в какие обсуждения, им достаточно было знать, что московские послы отказались от их пред-
30 Там же. Л. 936—938.


318
Глава 6
ложения, чтобы потом использовать это как предлог для окончания переговоров. Они «трожды» спрашивали московских послов: «таки ль допряма той отказ, что вам в запись королевича не писати, и Смоленску, Белые и Дорогобужа, и Вязьмы, и Торопца не поступыватца, и острошков не сводить, и ратных людей из острошков не вывести». При этом литовские послы заранее предупреждали, что «больши того говорити ни о чом не учнут, на то де мы с совету всех великих послов и выехали с самыми последними мерами». Отказ московских послов от принятия условий польско-литовской стороны означал разрыв: «и только де вы на те меры не позволите, и мы де за опасными грамотами на том и розъедемся, за свидетельством цесарева великого посла».
Положение московских послов боярина кн. А. Ю. Сицкого, окольничего А. В. Измайлова, Е. Г. Телепнева и дьяка И. Болотникова было тяжелым, согласиться на объявленные им условия они не могли, а обсуждения никаких других аргументов представители литовских послов даже не хотели слышать. Последней возможностью удержать переговоры от близкого конца стало указание на нарушение их порядка. Московские послы напоминали о своей готовности продолжать переговоры и обвиняли польско-литовских послов, что они стремятся «такое великое дело делати через люди», «мимо себя, а сами на съезд не едут, и к доброму делу не приступают». Аргумент о нарушении «опасных грамот» тоже отводился, потому что по ним послам следовало «говорити и становити самим, а не пересылкою и не через люди». Московские послы указывали на нарушение посольского обычая: «такова посольства ни в которых государствах не бывает, что их великие послы хотят такое великое дело зделати через люди, и не всеми послы».
Польско-литовские комиссары говорили, что они представляли Речь Посполитую под Смоленском все вместе «за один человек» и «высланы» на съезд «с совету всех своих великих послов для последнего договору о трех статьях». Единственное, что их устраивало, — принятие московскими послами условий польско-литовской стороны: «и бес того де у них миру не будет». И тогда московские послы во главе с боярином кн. А. Ю. Сицким и окольничим А. В. Измайловым, похоже, потеряли терпение, потому что начали заведомо конфронтационный разговор, повторяя высказанные ранее обвинения королю Сигизмунду III в нарушении договора с гетманом Станиславом Жолкевским. «И вперед нам до королевича ни в чем дела нет», — твердили послы. Но.


Разрыв
319
если бы они на этом остановились, далее же ими были произнесены и явно задевающие посольскую честь другие слова: «а искать бы вам, великим послом, королевичю своему государства в ыных государствах, где ево мало знают, а мы от него успокоенье приняли, да мало не все перевелись». Послы указали на избрание на царство Михаила Федоровича, который в случае нежелания договариваться о мире готов начать новую войну: «прося у Бога милости, учнет против государя их короля и королевича стоять, сколько милосердый Бог помочи подаст»31.
Начинать разговор о войне было ошибкой; первый, кто произнес это слово, неизбежно оказывался виноват независимо от контекста. Польско-литовские послы воспользовались этим и «учели» на московских послов «являти цесареву послу и всем людем на обе стороны вслух», говоря о нарушении перемирия и преступлении крестного целованья «с московские стороны, с царя Борисова, и с царя Васильева царства, и по ся места». В разговор намеренно, кроме послов, вовлекалась их свита из «государевых» и «литовских дворян», именно на них были рассчитаны слова об отсутствии у московской стороны желания «приступать к доброму делу». Попытка личного обращения послов к посреднику — «пане Эразмус» — для подтверждения своей правоты оказалась неудачной. Посол кн. А. Ю. Сицкий вспоминал про уступку представителю императора, когда согласились на «мир меж государств». Но у цесарева посла оставались собственные счеты к московским послам, и он отвечал «сердитуя», что надо было посылать к императору Матвею, чтобы королевич Владислав «московского титла уступил, и вы де того на цесарской роз- суд не положили, и государя ево тем обезчестили».
Послы боярин кн. А. Ю. Сицкий и окольничий А. В. Измайлов еще и поссорились с послом Эразмом Гайделиусом: «такой чесной и разумной человек, а говорит не дело, а чесному всякому человеку неправдивых речей говорити непригоже». Они явно устали повторять очевидные вещи об отказе говорить о праве королевича Владислава на русский трон, судьбе Смоленска и других городов: «хоти б мы и безгосударны были, и мы б королевича их на Московское государство государем не хотели, и гетманской договор ныне нам не надобет». Все обсуждения превратились во взаимные обвинения, московские послы настаивали: «и во всем мы перед литовскими послы правы, а нарушенье всякому добро-
31 Там же. Л. 938—940.


320
Глава 6
му делу чинитца, и несходство, от литовских послов». Случилось неизбежное, как лаконично сказано в записи Статейного списка: «и цесарев посол и литовские послы поехали в город»32.
Видимо, только тут до послов во главе с боярином кн. А. Ю. Сицким дошло, что же они сделали, нарушив царский наказ «не розорвать» с литовскими послами. И они явно заметались, потому что ничего еще не было сделано и по другому, Тайному наказу 1 января 1616 г., чтобы обсудить обмен митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына. Как отмечали послы в отписке царю Михаилу Федоровичу о состоявшемся 28 января съезде, «бояся твоей царские опалы, и видя литовских послов розорванье», они послали дворян возвратить цесарева посла и литовских послов, чтобы «ещо с ними поговорить о добрых делех». Однако обратно приехали к месту съезда только польско- литовские послы, а Эразм Гайделиус «не воротился, поехал в город»33.
Московские послы уже почти смирились с состоявшимся разрывом и стали обсуждать, что будет в случае неудачи переговоров о мире и отъезда комиссаров Речи Посполитой «в Литву на сойм». Они обещали, что «царского величества бояре на сойм к паном раде тотчас за ними пошлют посланника», и это оставляло надежду, что будет принято решение о продолжении переговоров. И если уж пока не удалось договориться о «добром деле», тогда отпустили бы прежних послов митрополита Филарета Никитича и боярина кн. В. В. Голицына «с товарыщы» и «пленными на обе стороны розменилися». Литовские послы прекрасно понимали значение этого вопроса для московской стороны и отвечали отказом: прежним послам «отпуску не будет, а и вперед де они в посольском отпуске не вольны». Польско-литовская сторона считала послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына не пленниками, а подданными королевича Владислава: «живут де они не в неволе, живут де у государя своево королевича, присланы де они ото всего Московского государства ко государю их королю просить на Московское государство государя королевича, и признав ево за государя своево, крест ему целовали, и учинились в подданстве государю своему королевичю». Остальным же
32 Там же. Л. 940 об.—944.
33 Как отмечали сами московские послы в своей отписке в Москву, они «розговаривали» цесареву послу, поэтому ссора с ним не прошла бесследно. См.: ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 944 об.; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1012 об.—1013.


Разрыв
321
пленным, как говорили литовские послы, «только мир не станет- ца, розмены не будет».
Еще одной попыткой удержать переговоры от завершения стало предложение московских послов дополнительно обсудить посольские речи с обеих сторон с остальными послами, не присутствовавшими на съезде 28 января. И после этого встретиться для обсуждения «добрых дел» в полном составе. Но намерения польско-литовских послов были очевидны, они уже готовы были покинуть Смоленск, ссылаясь на необходимость отъезда на сейм: «мы больши того никакими мерами жити не хотим, потому что у нас приспела сойма, и мы идем на сойм, а не быти нам на сойме нельзе». Слова эти были сказаны, когда литовские послы второй раз натянули поводья своих коней, чтобы уехать со съезда с московскими послами. В Статейном списке 1615—1616 гг. осталась фраза посла Самойла Горностая, сказанная им «поворотясь» (обернувшись) в сторону московских послов: «ныне де вы за Смоленеск стоите, а иногды де дождетесь и пущи того, да поехали в город».
И «вдругие» московские послы «поворотили» литовских послов, чтобы использовать изложенное в Тайном наказе разрешение действовать любыми мерами для освобождения из плена царского отца, даже если бы для этого на время пришлось пожертвовать самим Смоленском. Боярин кн. А. Ю. Сицкий обещал в случае отпуска прежних послов — митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына — «без задержанья» и согласия на договор о «большом перемирии» обсудить судьбу Смоленска с царем Михаилом Федоровичем. Московские послы просили дать им срок «с месяц» для «обсылки» с Москвою, так как следовали легенде, продиктованной из Посольского приказа, что они действовали на свой страх и риск. Но из этой попытки затягивания времени переговоров ничего не вышло, дальнейший разговор превратился в откровенный торг. Польско-литовские послы повторяли, что они «ждать не учнут» и идут «в Польшу на сойм». Московские послы в ответ снижали планку своих требований о необходимом им сроке с одного месяца до трех недель или даже, по последней мере, двух недель34. Не случайно, когда в Москве узнали об этом съезде, написали послам в ответной грамоте из Посольского приказа: «и вы то учинили слабостью, некрепко объявили про Смоленеск на обсылку, не дождався у них у самих
34 ОР РНБ. Ф. 5 50. F.IV.101. Л. 944 об.—946 об.


322
Глава 6
больших поступок, и не большим послом, и ворочели их сами двожды, как бы им добивая челом»35.
В последние минуты съезда московские послы вспомнили еще об одном нерешенном вопросе — о возмещении убытков царской казны. Они проговорили послам кн. Богдану Огинскому и Самойлу Горностаю: «послали мы к вам с цесаревым послом список прежних великих государей наших царей росийских царской казне, которую казну розграбили в Московском государстве литовские люди, и вы нам ту царскую казну заплатите». Начинать такой серьезный разговор на разъезде послов, когда совсем не оставалось времени, конечно, не следовало. Литовские послы легко смогли отвести эти претензии ссылкой на подданство московских людей королевичу Владиславу: «тогды де у вас был об- раной государь королевич Владислав, и крест вы ему все целовали, и он и вами всеми владел, и во всем Московском государстве был волен, и казну свою, кому хотел, тому давал, и о том де и вперед нечево говорити».
Московские послы боярин кн. А. Ю. Сицкий и А. В. Измайлов нашлись, что ответить в адрес королевича Владислава, но им оставалось только настаивать на продолжении рассмотрения вопроса о компенсации разграбленной царской казны на дальнейших переговорах: «то королевича их правда ли, сам и Москвы не видал, а государство все велел выграбить, будет ныне тому платежу не будет, и мы то и в перемирную запись напишем, что нам и вперед о том стояти и платежу просити». Никакие угрозы на уезжавших литовских послов уже не действовали, про казну они говорили, «что дело минувшее, о том и мы говорити не хотим, да на том и розъехались»36.
На разъезде послов было получено обещание кн. Богдана Огинского и Самойла Горностая передать посольские речи другим комиссарам Речи Посполитой и снова сослаться «дворянами». Но седьмой съезд послов 28 января 1616 г. оказался последним. Оставшиеся польско-литовские послы вскоре уехали из Смоленска, а вместе с ними засобирался в дорогу и посол Эразм Гайделиус. Обсуждать присланный вскоре послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским «образцовый» мирный договор, составленный на условиях московской стороны, оказалось не с кем.
35 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1017.
36 ОР РНБ. Ф. 5 5 0. F.IV.101. Л. 946 об.—947.


Разрыв
323
Завершение Великого посольства
В Посольском приказе в Москве не были готовы к произошедшему разрыву послов под Смоленском. Напротив, думные дьяки Петр Третьяков и Савва Романчуков прилагали все усилия, чтобы направить процесс переговоров в нужном им направлении. Грамоты великим послам боярину кн. И. М. Воротынскому продолжали отсылаться чуть ли не каждый день, и в них подробно прорабатывалось, что им говорить, какой тактики придерживаться на переговорах, какие документы отсылать от себя литовским послам и цесареву послу. 29 января, как записано в Статейном списке, толмач Федор Тырин привез четыре грамоты: в одной говорилось о продолжении переговоров, «а сперва б с литовскими послы говорить о делех, а как государево имя писати, о том бы с ними говорити после, чтоб их больши в дело втянуть, чтоб они к делу приступили». В другой напоминали о необходимости отсылки литовским послам грамоты Боярской думы (если она еще не была отослана). В третьей была сформулирована позиция относительно размена «полонянников»: «без государево указу, отнюдь не постановя большово дела, меняти не мочно». И, наконец, четвертая грамота содержала наставления о том, как защищать царское имя в переговорах37.
Другой толмач, Иван Есипов, 1 февраля привез отдельную грамоту, как проводить съезд с цесаревым послом. Великим послам боярину кн. И. М. Воротынскому предписывали почитать посла и обнадеживать его «государским жалованьем», как ранее было указано в грамоте, присланной с Софоном Огарковым, где говорилось о разрешении начинать переговоры между государствами. Цесарева посла следовало привлечь на свою сторону, чтобы он изложил ход переговоров императору Матвею, подтверждая готовность московской стороны к миру: «великих послов сходство к доброму делу объявил». В Посольском приказе заботились о продолжении дипломатических контактов с Империей, поэтому наставляли послов, как им говорить в разговоре о посланниках между странами. Отвечали и на сообщавшиеся ранее в Посольский приказ вести о разговорах с человеком полковника Миколая Струся. В грамоте говорилось, что, пока не будет достигнут «мир и покой», «до тех мест Струса не отпустят». То есть обмен
37 Там же. Л. 947 об.—953 об.


324
Глава 6
главными пленниками в Москве тоже ставился в зависимость от достижения перемирия38.
В тот же день, 1 февраля, «к стороже» приехал представитель цесарева посла Юрий Людвиг с приглашением от Эразма Гайделиуса увидеться на съезжем месте «в последние» перед его отъездом в Империю к «цесарю Матьяшу». Готовившийся отъезд посредника на переговорах стал еще одним ударом, надежды на продолжение съездов с комиссарами Речи Посполитой больше не оставалось. Цесарев посол приехал на прощальную встречу не один, а в сопровождении дворянина Миколая Воронца и «поляков человек сорок». Посол Эразм Гайделиус вспомнил основные вехи своей посреднической миссии и констатировал неудачу переговоров: «и то де ныне вижу прямо, что де меж вас, великих послов, доброе дело не сталось, и мне де уж жити нечево для, еду де к великому государю своему Матьяшу цесарю утре рано». Объяснял он это тем, что гетман Ян Кароль Ходкевич тоже должен был уехать «в Польшу сее ж ночи или утре рано». Поэтому посол Эразм Гайделиус «приехал проститца».
Московские великие послы все-таки попытались в последний раз изложить свою позицию, больше заботясь о том, как будет рассказано о переговорах императору Матвею. Боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» напоминали о своей уступке послу Эразму Гайделиусу с согласием делать мир между государствами, а также жаловались, что столкнулись с «безмерьем» польско-литовских послов (на дипломатическом языке того времени неприемлемые для одной из сторон требования). На требования соблюдения гетманского договора о королевиче Владиславе и новых городов, составлявших царскую «отчину», московским послам никак нельзя было согласиться: «И то они говорят, замышляя своим безмерьем, чему статись не мочно, и то он цесарского величества великой посол литовских послов безмерье и несходство к доброму делу все видел».
Цесарев посол обращался к послам во главе с боярином кн. И. М. Воротынским как к «приятелем своим», но порадовать их своим ответом не мог. Эразм Гайделиус говорил про польско-литовских послов: «то де у них крепко уложено, будет королевича закреплять, ино де и гетманской договор об нем писать, что ево ничем не нарушивать». Вариант «будет королевича не закреплять» тоже существовал, но еще неизвестно, устроила бы эта
38 Там же. Л. 953 об.—956 об.


Разрыв
325
«другая статья» московских послов. Условием отказа от упоминания в перемирной записи королевича Владислава была уступка городов: «а по другой де статье будет королевича не закреплять и за него им не присягать, а написать де в записях мир и меж государств вам великим послом в своей записи государя своево царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии с полным имянованьем и с титлою, а литовским де послом в их записи государя их короля описати и закрепити потому ж, а королевича не именовать, и за него не присягать, ина деи по той статье литовские послы без городов не помирятца».
В конце концов вопрос о принадлежности Смоленска и других городов стал определяющим: «а без тех городов никак им отнюдь не миритца, да и на съезд де без тово к вам не поедут, и ждати больше тово не хотят, а идут в Литву». Жалоба московских послов о новом «безмерье» польско-литовских послов касалась только Дорогобужа, Торопца и Белой. И хотя они упомянули еще одно требование, «к тому ещо припрашивают Вязьму», про Смоленск здесь не было сказано ни слова, что давало возможность дополнительно обсудить его судьбу. Посол Эразм Гайделиус ссылался, что говорил «от себя, по добродетели, что слышу у литовских послов, без чево им не делывать». И с сожалением говорил о своем предстоящем отъезде из Смоленска: «коли де уж не стало на доброй мере, то де Бог видит»39.
Московские послы все-таки использовали последнюю возможность в разговоре с цесаревым послом, чтобы напомнить о своих предложениях о Смоленске на последнем съезде 28 января. Согласно Тайному наказу, у них была возможность согласиться на временное оставление Смоленска ради отпуска прежних послов митрополита Филарета и боярина кн. В. В. Голицына. Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» повторили свое предложение: если царского отца и других членов его посольства «отпустят», «а станет об одном Смоленске», тогда московские послы просили время «на обсылку», чтобы решить этот вопрос вместе с царем Михаилом Федоровичем. Оговариваясь, что они действовали «сверх наказу, жалея о крестьянской крови и о пленных с обе стороны, и опасаясь гнева божья»40, несмотря на воз-
39 Там же. Л. 956 об.—961.
40 Текст в Статейном списке в этом месте обрывается на полуслове из-за сбоя при переплете тетрадей. См.: Там же. Л. 961 об., 970. Полное изложение этой части речей московских послов сохранилось также в их отписке в Посольский приказ: «а коли уж литовские послы безмерьем своим, хотя розорвать, и


326
Глава 6
можную опалу «ото всего его царского величества бояр и ото всего Московского государства», московские послы в разговоре с цесаревым послом пошли еще дальше и предложили «о Смоленске говорить и без обсылки, как пригож».
Таким способом московские послы хотели, чтобы литовские послы «замирили государя своево короля и сына его королевича», чьи имена могли быть включены в запись о перемирии. Но при отказе от права королевича на русский трон «а права его по гетманскому договору, что не нарушивать, тово б в запись не писать». Ответ цесарева посла расставлял все по своим местам, лишая надежды на последний компромисс. Эразм Гайделиус говорил «с клятвою»: «на которой де мере ни говорить вам с литовскими послы, а за одним де им Смоленском не миритца бес тех городов», т. е. еще без дополнительной уступки к Смоленску Дорогобужа, Белой, Торопца и Вязьмы. Имперский посол обещал передать это предложение литовским послам, но окончательный разрыв уже был очевиден41.
Дальнейшие переговоры происходили тайно. Воспользовавшись тем, что московские послы отошли «в ослоне» в сторону, цесарев посол отослал находившихся «блиско» польско-литовских людей и «своих немец». Посол Эразм Гайделиус хотел доверительно объяснить московским послам, что действовал «прямым сердцем», стремясь «службу свою объявить» царю Михаилу Федоровичу, «и говорил царское имя, сняв шапку», как он делал это и ранее во время переговоров. Он также предупреждал их о возможном нападении: «и видя де вашу великих послов к себе добродетель, польские и литовские люди на вас готовы, и вы де от них берегитеся».
Московские послы опасались такого развития событий, но опровергали слова цесарева посла: «какое наше безсилье литовские послы увидели, что грозят нам ратью и боем». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» сами угрожали ответными действиями и говорили о слабости польско-литовского войска: «ещо на них такое разоренье, как они Московскому государству
обсылки нашей дождатца не хотят, и они б ныне с нами съезжались, и о добрых делех говорили. А мы то и сверх наказу, жалея о крестьянской крови и о пленных с обе стороны, и опасаясь гнева божия, хоти будет от тебя великого государя и в опале быти, возмем то на свои головы, учнем с ними и о Смоленске говорити и без опсылки, как пригоже, чтоб однолично кровь крестьянская уняти, а нам бы тем милость божия получити» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1030 об.—1031).
41 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 970—970 об.


Разрыв
327
учинили, не бывало, а ратных людей панов знатных шляхты добрые, и всяких польских и литовских рыцерских людей, в нашем государстве и у них на границе от Турского и от крымских людей побито безчисленно много». Цесареву послу подробно рассказали о хорошо известных послам обстоятельствах военных действий крымского царя Джанибек-Гирея против короля Сигизмунда III со ссылкой на гонцов крымского царя, приезжавших к царю Михаилу Федоровичу, и на письма русского посланника в Крыму Исака Спешнева. Особенно подробно говорилось о боях в Ян-Кермене — новой турецкой крепости в устье Днепра и походах крымских и турецких людей «на Литовскую землю».
В противоположность войне с крымским царем «в Литве», продолжение которой ожидалось к весне, московские послы рассказывали о присяге Ногайской Орды царю Михаилу Федоровичу: «а Больших Нагай Иштерек князь и все Заволжские нагаи учинились в государеве Цареве и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии в жалованье, и в повеленье во всей ево царского величества воле в прямом холопстве на веки неотступные». Послы не умолчали о прежних сложностях с враждебными действиями ногаев, но приписали это тому, что «поворовали были в безгосударное время» Иван Заруцкий и «прежних воров жена», дочь сандомирского воеводы Марина Мнишек, бежавшие из Москвы в Астрахань: «И Иштерек князь, подавал был заклады Ивашку Заруцкому детей и племянников, а от Московского гсоударства был отступил, для того, что ему была от Астараханы теснота». После нанесения Заруцкому поражения войсками правительственной рати во главе с боярином князем Иваном Никитичем Одоевским князь Иштерек «з братьею своею, и з детьми и с племянники на куране шерть учинили». Подробно было сказано и о присылке послов из другой части Ногайской Орды — «Казыева улусу», и о принятии их «под свою царскую руку»42.
Такие избыточные для времени завершения переговоров с цесаревым послом сведения о взаимоотношениях царя Михаила Федоровича с Крымом и Ногайской Ордой объявлялись не случайно (они заранее были прописаны в посольском наказе). Московские послы использовали возможность донести до императора Матвея нужные им сведения о замирении с крымскими и ногайскими татарами. Кроме того, говорили они и об изобилии в Сибирском
42 Там же. Л. 970 об.—974. См.: Трепавлов В. В. История Ногайской Орды. М., 2020. С. 500—502.


328
Глава 6
царстве, остававшемся по-прежнему «в государеве жалованье и в повеленье», и что «казна ныне большая идет ис Сибири, па- таму как Московское государство было в смуте, и меж людей в безгосударное время была рознь, и от окольных государей было утесненье и разоренье, а Сибирь ни в чем не поколебалась, от Московского государства не отстала, и в ней меж людей никакие смуты, и рати, и войны не бывало, только в Сибири всякие люди наживали и богатели». Помимо богатств, Сибирь, по словам послов, помогала и войском: «а ныне царское величество из Сибири ожидает многих ратных людей с огненным боем и татар, чаем и пришли к Москве». Сказано это было, чтобы показать готовность к возможной войне. «Сами мы на кровь хрестьянскую не жалаем, и всчинати ее не хотим», — говорили послы. Но содержание их речей не оставляло сомнений, что они чувствовали за собою силу и правду царя Михаила Федоровича.
В конце встречи с послом Эразмом Гайделиусом послы обсудили желание императора Матвея быть «в брадцкой дружбе и в любви» с царем Михаилом Федоровичем и обещание писать в Москву «с царским полным имянованьем и с титлою». Московские послы отвечали пространно, высказывая похвалу готовности императора Матвея сохранять «братскую дружбу и любовь» с царем Михаилом Федоровичем, и вспоминали о прежних посольствах, включая посланников Степана Ушакова и дьяка Семово Заборовского. Они также просили об отпуске задержанного в Империи гонца Ивана Фомина «со всем добрым делом вскоре»43.
Послы приступили к прощальным церемониям, Эразм Гайделиус «говорил любительным обычаем» и спрашивал их: «будет ли де от вас великих послов какое писмо к великому государю ево к Матьяшу цесарю, с чем бы де мне было приехать». Царские грамоты императору Матвею были заготовлены заранее, с распоряжением послу боярину кн. И. М. Воротынскому отдать их при отъезде цесарева посла из Смоленска. К удовлетворению московских послов грамоты были «приняты с честью», посол Гайделиус, «приняв те грамоты, целовал». Он просил на него не «подосадовать», что «на съездех говаривал с вами не пословно, и сердитуя», и обещал донести императору, «что не сталось доброе дело от упрямства литовских послов». Эти слова московские послы очень хотели услышать, знал об этом и посол Эразм Гай-
43 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 974 об.—977 об. Здесь завершилась 124-я тетрадь рукописи, а дальше с л. 978 продолжается текст о переговорах посольских дворян Игнатия Уварова (его начало см. л. 969 об.).


Разрыв
329
делиус, прямо заговоривший о подарках: «и он де чаял себе государева жалованья».
Московские послы, «поговоря меж себя», объявили послу Эразму Гайделиусу царское жалованье в «сорок соболей», только просили, чтобы об этом не узнали оставшиеся в Смоленске польско-литовские послы. Обещали, что награда была бы еще больше, если бы состоялся договор о мире: «а только б ево раденьем доброе дело зделалось, и ему б было государева жалованья и не столько». Но у цесарева посла оставалась возможность «и вперед» получить «великое жалованье», в случае, если он приедет в послах от императора Матвея к царю Михаилу Федоровичу, рассказав о провале переговоров из-за «несходства» литовских послов. Эразм Гайделиус, по словам московских послов, о государевом жалованье «порадовался» и «бил челом» послам, выражая свою готовность «служити и прямити» царю Михаилу Федоровичу «всем сердцем»44. Встреча с цесаревым послом оставила у московских послов хорошее впечатление, позже они упоминали в отписке в Посольский приказ, что представитель императора «прощался с нами, холопи твоими, любительно, и говорил пословно и глатко»45.
Полученные цесаревым послом в подарок «сорок соболей» пришлось оставить на время, чтобы не вызвать подозрений у польско-литовской свиты. Эразм Гайделиус продолжил разговор с московскими послами о судьбе «немецких людей», попавших в плен «на бою под остроги, как шли литовские люди с чаты». Однако он затронул слишком больную тему, и, несмотря на общий любезный тон разговоров с цесаревым послом, ему снова напомнили о многих «задорах» и военных действиях польско-лиовских людей в Смоленском и Дорогобужском уездах. Самостоятельно, без царского указа, решить судьбу пленников послы не могли: «а без ево государева указу нам великим послом с ними полоненики на обе стороны, о больших делех не договорясь, меняти никторыми обычаи не мочно». Поэтому они предложили договариваться об участвовавших в таких «задорах» и боях «немецких людях» отдельно, когда в Москву приедет посольство от императора Матвея. Так завершились встречи с послом Эразмом Гайделиусом, составившие значительную часть дел великих послов под Смоленском: «да на том и розъехались».
44 Там же. Л. 962—964.
45 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1052.


330
Глава 6
Случились еще разговоры с цесаревым послом «на розъезде». Московские послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским пытались узнать, кто из литовских послов «идет в Польшу, и которые оставаютца». Про давно состоявшийся отъезд главы посольства епископа Кшиштофа Казимирского им было известно. Посол Эразм Гайделиус рассказал, что гетман Кшиштоф Радзивилл покинул Смоленск в тот самый день 28 января (7 февраля н. ст.), когда московские послы встречались с послами кн. Богданом Огинским и Самойлом Горностаем. Интересно, что буквально накануне своего отъезда из Смоленска он написал письмо канцлеру Льву Сапеге, где кратко и образно подвел итог переговоров: «чем дальше в лес, тем больше деревьев»46. Вскоре собирался уйти из Смоленска гетман Ян Кароль Ходкевич «и иные послы», а с ними и сам посол Эразм Гайделиус.
Цесарев посол оставил на съезжем месте своего верного человека, «немца» Юрия Людвига, поручив ему привезти подаренные меха. Посольские дворяне Игнатий Уваров, Семен Родионов, Федор Скрябин и подьячий Никифор Шипулин выехали в полном составе для передачи соболей, оцененных «по ярлыку» в «пятьдесят рублев». Посольских дворян инструктировали, чтобы они отдали меха «на съезжем месте в ослоне, чтоб литовские сторожи ниоткуды не увидели» и представитель Эразма Гайделиуса мог их тайно отвезти в Смоленск. Все так и произошло, московским послам оставалось сообщить о прощании с представителем императора, но сделать это удалось только через день, 3 февраля, «в другом часу дни». Как написано в Статейном списке, «а вскоре не отпустили, потому что польские и литовские люди пришли из загонов в Смоленск»47.
Суббота 3(13) февраля стала днем отъезда почти всех оставшихся польско-литовских послов и имперского посла Эразма Гайделиуса. Напоследок состоялась еще одна встреча с «немцем» Юрием Людвигом, оказавшим немало услуг московским послам во время переговоров. Он приехал «к стороже» и вызвал посольских дворян «поговорить». Навстречу ему в сопровождении толмача Романа Романова были высланы посольские дворяне Игнатий Уваров, Семен Родионов, Федор Скрябин. Московские послы встретили представителя цесарева посла в съезжей избе, урядившись в «чистое платье» и расставив для встречи московских и
46 «Że im dalej w las, tym więcej drzew». Цит. пo: Żojdź K. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła... S. 90.
47 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 964—966 об.


Разрыв
331
городовых дворян. Оказалось, что Юрий Людвиг был прислан передать благодарность посла Эразма Гайделиуса («велел поклонитца и о здоровье спросити»), а также ответ на переданные им предложения московских послов, сказанные «на съезде третьево дни». Все осталось без изменений; по словам цесарева посла, «и литовские де послы ни на которую меру к доброму делу не сойдут, стоят на прежних своих речах, а говорят, что им королевичева титла никак не поступыватца, да просят де у вас городов Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, Белые Торопца». Эразм Гайделиус объявлял о своем отъезде вместе с литовскими послами: «а жить де не хотят нисколько, идут де все литовские послы в Польшу, и он цесарев посол с ними ж». В Смоленске продолжал пребывать единственный из послов — «Глебович» (т. е. Миколай Глебович), и то «на время, для рыцерства, которым де побыть в Смоленске».
Московские послы могли лишь повторить слова, сказанные перед этим самому послу Эразму Гайделиусу, чтобы в посольском отчете о переговорах под Смоленском было показано нежелание мира комиссарами Речи Посполитой: «что мы доброму делу были ради и ко всякому доброму делу были сходительны, а литовские послы с нами не делали своим безмерьем, не хотя видети во хрестьянстве покою и тишины, и желая на новую кровь хрестьянскую». Послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи» ответно «велели поклонитца» Эразму Гайделиусу и завершили официальную часть встречи с его представителем. Впрочем, у «немца» Юрия Людвига тоже была своя отдельная, личная просьба, он вправе был рассчитывать на компенсацию своих услуг информатора московских послов, поэтому «бил челом» и просил жалованья себе и другому своему товарищу «Яктору». «И с волокиты де они погибли и объелись донага», — говорил Юрий Людвиг и просил пожаловать им «за их волокиту что-нибудь». Просьбу послы удовлетворили и выдали им «два пары соболей»48.
Одновременно со встречей представителя цесарева посла 3 февраля послы получили и записали в Статейный список «вести». Лазутчик Иван Лехов (раньше он уже ездил в такую разведку) совершил скорую поездку в Мстиславль, выехав «в середу генваря в 31 день» и поговорив со своими «сходники», сообщившими ему сведения о литовских послах. Подтвердились известия
48 Там же. Л. 966 об.—968 об.


332
Глава 6
об уходе из Смоленска гетмана Кшиштофа Радзивилла, состоявшемся еще 28 января. Лазутчик узнал, что гетман «пришел в Магилев». Другой гетман, Ян Кароль Ходкевич, тоже готовился к отъезду и «писал из Смоленска к урядником своим в Быхов и Шклов» о скором возвращении: «будет тотчас». Представляли интерес и переданные послами в Посольский приказ разговоры разных людей, осуждавших гетмана Яна Кароля Ходкевича за отсутствие мира. По словам лазутчика Ивана Лехова, «да про гетмана ж де говорят за рубежом во всех литовских городех шляхта и посадцкие люди з бранью». Гетман Ходкевич и другие послы были отправлены с надеждою на заключение мира, «и он де стоит за королевича и за свою честь», говоря «гетман де Жолковской нашол королевичю честь, а мне де то, как потерять».
Лазутчик Иван Лехов сообщал, что «в пограничных городех» Могилеве, Орше и Мстиславле «шляхта и посадцкие люди миру были рады». И приводил новые сведения о действиях остававшегося в Могилеве «Кишки», чей приход ожидали в январе в Смоленске. Оказалось, что существовал целый спор между парнавским старостой Янушем Кишкой и смоленским воеводой Миколаем Глебовичем: «Кишка говорит, как де идти на битву против неприятелей московских, и они де посылают ево Кишку, а как де быть в Смоленске на воеводстве, и тут де велят быть Глебовичю»49. Важным было известие о программе будущего сейма, куда уезжали польско-литовские послы: «а сойм де у них заложен от турка, да о московской рати», по причине войны как с одними, так и с другими. Сообщил Иван Лехов и известия о бесславном конце ветеранов знаменитого похода полковника Лисовского в земли Московского государства в 1615 г. Вернувшись домой, они «розбрелись по городом врознь» из-за голода и болезней: «потому что голодни, а иные де, идучи, познобили уши и ноги»50.
Четвертого февраля великие московские послы бояре кн. И. М. Воротынский, кн. А. Ю. Сицкий, окольничий А. В. Измайлов «с товарищи» в последний раз попытались добиться прямого ответа литовских послов, если вдруг они еще оставались в Смоленске. Несмотря на полученные сведения об отъезде послов,
49 После прихода польско-литовских комиссаров в Смоленск парнавский староста Януш Кишка, несколько раз до этого привозивший продовольствие в смоленский гарнизон, в начале ноября 1615 г. был назначен его военным руководителем — «капитаном». См.: Przepiórka A. G. Liczebność i organizacja załogi Smoleńska w latach 1613—1618. S. 818.
50 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV. 101. Л. 968 об.—969 об.


Разрыв
333
московские послы предприняли какую-то уж совсем отчаянную попытку узнать о предложениях, высказанных ими на переговорах «четвертово дни», т. е. 1 февраля, с цесаревым послом. Снова к городу были отправлены Игнатий Уваров, Семен Родионов и Федор Скрябин с наказом вызвать для разговора «литовских дворян». Послы надеялись хоть как-то остановить отъезд польско-литовских послов и предлагали им встретиться для продолжения переговоров: «и их бы великие послы, не учиня с ними мирново постановенья в Польшу не ходили».
Навстречу представителям московских послов снова выехал «литовских послов дворянин» Миколай Воронец, только на этот раз было уточнено, что он еще и «Миколая Глебова страшник» (в обязанности стражника входила защита стен крепости под руководством командующего гарнизоном, которым из-за отсутствия Януша Кишки к моменту отъезда комиссаров был назначен смоленский воевода Миколай Глебович)51. Ничего утешительного московским послам Миколай Воронец сказать не мог и лишь повторил последний отказ польско-литовских послов: «их де послы на ту меру не сошлись, без королевичева де титла и без городов, которых де у ваших послов просили, миритца не похотели, и пошли де их послы все в Польшу вчерась в 3 день». Представителей московских послов явно больше не ждали в Смоленске: «и вперед де вам дворяном ездити нечево, посольство де отошло, и ссылатца вашим великим послом неким», кроме оставшегося в Смоленске «для ратново дела» воеводы Миколая Глебовича52.
Необходимость обратиться к смоленскому воеводе и бывшему послу Миколаю Глебовичу возникла очень скоро. Пятого февраля к послам пришла царская грамота с выговором за то, что они не отослали, как им было предписано, грамоту Боярской думы польско-литовским послам («о боярской грамоте, зачем к литовским послам не послана и о государском крестном целованье»)53. От послов требовали, чтобы «вперед бы государевых указов во всем слушали», поэтому отдать грамоту надо было немедленно.
51 Przepiórka A. G. Liczebność i organizacja załogi Smoleńska w latach 1613—1618. S. 819.
52 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. JI. 969 об., 978—978 об. В изложении известия об этом на л. 969 об. произошел сбой из-за ошибки в переплете тетрадей (внизу проставлен 125-й номер тетради, оказавшейся перед 124-й тетрадью). Посольскую отписку о встрече с «немчином» Юрием Людвигом 3 февраля и о разговоре посольских дворян с Миколаем Воронцом 4 февраля см.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1042—1043 об.
53 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 979.


334
Глава 6
Московские послы вновь отправили к Смоленску дворян Игнатия Уварова, Семена Родионова и Федора Скрябина, и они опять встретились с Миколаем Воронцом и «паном Глушинским», пообещавшими, что «тое боярскую грамоту» смоленский воевода Миколай Глебович «за послы пошлет тотчас»54.
В Москве ничего не знали об отъезде польско-литовских послов и действовали в интересах продолжения переговоров. В Посольском приказе не только настаивали на исполнении указа об отсылке боярской грамоты, но и одновременно послали еще и вторую грамоту самим московским послам, чтобы показать неприемлемость самостоятельных действий боярина кн. А. Ю. Сицкого, обращавшегося с отдельной отпиской к матери царя. Как было указано в этой грамоте, если бы действительно цесарев посол говорил на съезде с послами об отказе от дальнейших разговоров о присяге королевичу Владиславу, «а то дело доброе», надо было «наскоро» сообщать об этом ото всех послов в приказ «с нарочным гонцом»55.
Вслед за грамотой о действиях боярина кн. А. Ю. Сицкого (ее текст сохранился только в Статейном списке) 7 февраля пришла новая царская грамота, и в ней опять высказывалось недовольство действиями послов. Это был ответ на отписку послов о последнем съезде с двумя послами, кн. Богданом Огинским и Самойлом Горностаем, 28 января 1616 г. Великих послов, как уже говорилось, обвинили в слабости их позиции на переговорах и наставляли, как надо действовать: «и они б вперед делали не слабо, а крепостью, выжидая и выведывая у них поступок и последние меры, будет только доброе дело не делаетца, розорвут. А о Смоленске поступку услыша, и вперед уж на то будут надежны, то уж у них найдено, и они б делали по государеву наказу, каков в ним государев наказ прислан с подьячим с Федором Протопоповым, и за Смоленеск бы стояли накрепко»56. Косвенное упоминание о Тайном наказе 1 января 1616 г. привело к тому, что и эта царская грамота, видимо, должна была остаться в секрете, потому что ее список был включен только в текст Статейного списка 1615—1616 гг.
Послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским в переписке с Посольским приказом не обратили внимания на особую секретность этой грамоты. Приводя аргументы в свою защиту,
54 Там же. Л. 981 об.—982; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1043 об.—1044 об.
55 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 980 об.—981.
56 Там же. Л. 982 об.—983 об.


Разрыв
335
послы говорили обо всех делах напрямую, нарушив тайну присланного им наказа 1 января. Они писали, что заговорили об «обсылке» с Москвой для решения судьбы Смоленска, «для того, чтобы не розорвали, а не слабостью», чтобы «литовские послы на дело сошли, и в дело втянулись». После этого послы надеялись использовать все имевшиеся у них возможности, описанные в наказах и грамотах. Если бы был заключен мир между сторонами, только тогда московские послы согласились бы и «описали Смоленеск на перемирье в их сторону» (именно этого никто не должен был знать).
«А впрямь, государь, — объясняли послы боярин кн. И. М. Воротынский «с товарищи», — поступки нашей о Смоленске не бывало». В подтверждение московские послы ссылались на переговоры с цесаревым послом 1 февраля. Тогда тоже возникал разговор о Смоленске, но делалось это только для того, «чтобы в дело привесть, а не слабостью, и того ему не сказали, как нам Смоленска и на чом поступатца». Особенно послы подчеркивали, что не приводили никаких подробностей в разговорах: «а как Смоленеск в их сторону описать, вес ли или по половинам, и того не говаривали, о том было говорити со всеми литовскими послы, смотря по их сходству и поступкам»57.
Ответ Посольского приказа на отписку московских послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» о последней встрече с послом Эразмом Гайделиусом 1 февраля пришел под Смоленск 11 февраля. Из содержания грамоты послам хорошо видно, насколько в Москве опаздывали со своими советами и наставлениями. Послам предлагали «съехаться» с цесаревым послом, если он оставался в Смоленске, и выдать ему жалованье. Однако московские послы уже исполнили это распоряжение, впрочем, немного просчитавшись в цене. Из Посольского приказа разрешили выдать послу Гайделиусу сорок соболей ценою 40 р., а послы выдали ему меха ценою в 50 р.58
Другое распоряжение касалось отсылки цесареву послу грамоты от всех послов за их печатями, которую надо было составить, «примерясь» к делам, описанным в посланной «для образ-
57 Боярская отписка была получена в Москве 14 февраля. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1045 об.—1049 об.
58 17 февраля в Посольском приказе получили отписку послов об исполнении распоряжения о выдаче ему мехов в награду. «И в росходные государь книги, и в статейной список, те соболи мы холопи твои написали», — отчитывались московские послы (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1053).


336
Глава 6
ца» грамоте Посольского приказа 7 февраля 1616 г.59 Несмотря на состоявшийся отъезд представителя императора Матвея, московские послы составили и передали такую грамоту послу Эразму Гайделиусу через бывшего посла, смоленского воеводу Миколая Глебовича. В ней говорилось о состоявшихся «в нынешнем во 124 (1615/16) году съездах под Смоленском, меж Смоленска и острогов, где стоят царского величества ратные люди, на реке на Днепре». Причиной провала переговоров в грамоте называлось «безмерье» польско-литовских послов, о чем имперского посла просили рассказать цесарю.
Основное содержание написанного post factum послания московских послов Эразму Гайделиусу касалось поднятого им на переговорах 1 февраля вопроса об отсылке «посланника или гонца» в Империю. Положение московской стороны осложнялось тем, что все еще не вернулся прежний гонец Иван Фомин, задержанный при дворе императора Матвея. Поэтому в Москве тянули время и ссылались на сложности зимнего пути, обещая послать гонца через Польскую и Литовскую землю, «взяв опасный лист» у короля Сигизмунда III. Содействия в получении такого документа просили у императора Матвея, чтобы лишний раз напомнить о важности общих действий: «а стояти бы им всем великим крестьянским государем обще заодин против неприятелей креста Христова на мусульман»60.
Одновременно с отсылкой гонца в Империю было решено отправить посланника от московских бояр к панам-раде. За «опасными листами» для их проезда должны были обращаться уже не послы во главе с боярином кн. И. М. Воротынским, а глава военной рати под Смоленском боярин кн. И. А. Хованский.
59 См.: Там же. Л. 1035 об.—1039 об.
60 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 984 об.—990 об. Тема общего противостояния христианских государей против Османской империи давно возникала в дипломатических делах с Империей, еще Иван Грозный писал императору Максимилиану И об изгнании неверных «за Арапы и до Ази». В начале 1576 г. в Империю было отправлено посольство кн. Захара Ивановича Сунгорского и дьяка Андрея Арцыбашева, принятых на рейхстаге в Регенсбурге. К этому времени относятся «пражские листки» — раскрашенная гравюра, изображавшая московское посольство, ставшая хорошо известной после ее публикации Д. А. Ровинским в 1882 г. Изображение посольства кн. З. И. Сунгорского и дьяка А. Арцыбашева использовано и для обложки настоящего издания. См.: Дипломатические послания Ивана Грозного (1533—1584). T. 1. Кн. 1: Священная Римская империя и страны Европы / Под общ. ред. К. Ю. Ерусалимского. СПб., 2023. С. 276—315; Эсоно А. Пражские листовки Михаэля Петерле о русском посольстве 1576 года // Искусствознание. 2024. № 1. С. 154—181.


Разрыв
337
В отосланной 7 февраля грамоте из Посольского приказа боярину кн. И. А. Хованскому было велено, чтобы он «отписал от себя в Смоленеск к литовским гетманом, будет они ис Смоленска не ушли» или «х тому, кому ныне в Смоленске приказано». Было названо и имя нового посланника — Осипа Яковлевича Прончищева, но в тот раз он не смог исполнить своей миссии. Как сказано в посольской книге, «и литовские люди государева гонца к цесарю, и боярского посланника к паном раде не пропустили, и больши того о их отпускех не писано»61.
Согласно докладу об отъезде комиссаров Речи Посполитой из Смоленска, царь Михаил Федорович «указал послом» возвращаться в Москву. Указ, присланный под Смоленск 20 февраля — «итти к Москве», касался только главы посольства боярина кн. И. М. Воротынского, «да из дворян» Е. Г. Телепнева и дьяков Ивана Болотникова и Алексея Витовтова, возвращавшихся с членами Государева двора — «с стольники, и с стряпчими, и з дворяны московскими». Двум другим главам Великого посольства — боярину кн. А. Ю. Сицкому и окольничему А. В. Измайлову — велено было «остатись под Смоленском и ведати ратные дела». С ними также были оставлены городовые дворяне, находившиеся в охране посольства (новым смоленским воеводам были выданы их списки). Наконец, еще одного посла «из дворян» — С. Г. Коробьина назначили воеводой в Дорогобуж62.
Великое посольство 20 февраля 1616 г. завершилось, «того ж дни» боярин кн. И. М. Воротынский, Е. Г. Телепнев и дьяки И. Болотников и А. Витовтов немедленно выехали в Москву, чтобы готовиться к приему у царя Михаила Федоровича. На аудиенции 28 февраля «в вечеру», когда послам позволили «видети царские очи», они представили «перечневый список» о своем посольстве63. Сразу во время этого приема началось рассмотрение дела о «спорных статьях», сообщавшихся вторым послом боярином кн. А. Ю. Сицким в Москву, и стало понятно, почему его оставили в Смоленске. Царь Михаил Федорович расспрашивал о противоречиях посольских отписок с отдельной отпиской посла боярина кн. А. Ю. Сицкого, адресованной матери царя. По объяс-
61 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1040—1042. Осип Прончищев вскоре, в 1617 г., принял участие в посольстве для утверждения Столбовского мирного договора с Швецией.
62 ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 992 об.—993; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1053—1054.
63 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 1054.


338
Глава 6
нению руководителя Великого посольства боярина кн. И. М. Воротынского, цесарев посол не произносил слов, позволявших отказаться от обсуждения прежней присяги королевичу Владиславу: «а таких они речей у цесарева посла, что о королевиче отставлено, а о праве, о крестном целованье Желковского, отставят же, не слыхали». Боярина же кн. А. Ю. Сицкого обвиняли, что свою отписку матери царя, великой государыне инокине Марфе Ивановне, он писал сам, «затеяв собою»64.
Десятого марта 1616 г. от оставшегося в Смоленске боярина кн. А. Ю. Сицкого потребовали письменных объяснений по делу «о спорных статьях», имея в виду право королевича Владислава на русский трон и присягу по договорной записи гетмана Станислава Жолкевского. В своем ответе бывший посол настаивал, что слова цесарева посла не сообщили «притчею», думая, что в процессе обсуждения польско-литовская сторона могла и не поддержать статьи, которыми «поступался» за них Эразм Гайделиус. По словам боярина кн. А. Ю. Сицкого, московские послы надеялись, что, если бы все получилось так, как обещал посредник на переговорах, тогда стало бы известно и о перемене в позициях польско-литовских послов: «для того, что де зделаетца у них доброво и без ведома, и то де государю после будет известно, ино им же де лутче»65.
По возвращении боярина кн. А. Ю. Сицкого в Москву 27 июля 1616 г. ему снова, уже лично, пришлось оправдываться за свои действия под Смоленском. В этот день царь Михаил Федорович «еще сего дела слушал», а посол отвечал на вопрос, «хто его государево дело портил, и о его государеве деле не радел, и зачем то не сталось, чем испорчено». Боярин кн. А. Ю. Сицкий вспоминал обстоятельства обмена речами на одном из съездов: «а испорчено государево дело и не зделалось за тем, что взяли у литовских послов ответную тетрать, им отдавали назад, и как они не взяли, и ее покнинули меж посольских лошадей, и лошадми топтали, то послом литовским стало всего гневнее и позорнее, „тут де оба государи и их великие государства писаны, а они покинули и топчют ногами конскими“»66. Очные ставки послов, выяснявших отношения друг с другом, продолжились 10 и 13 сентября 1616  г., когда по делу боярина кн. А. Ю. Сицкого о «спорных статьях» допрашивали дьяка Алексея Витовтова и третьего посла окольни-
64 РГАДА. Ф. 79. Дела. 1616 г. Д. 3. Л. 13—17.
65 Там же. Л. 22.
66 Там же. Л. 27—29.


Разрыв
339
чего Артемия Васильевича Измайлова67. Они не поддержали показания боярина кн. А. Ю. Сицкого, а он в ответ обвинял прежних участников посольства, что те «вместе увиливают»68.
Из разбирательства дела посла боярина кн. А. Ю. Сицкого выяснилось, что поворотным пунктом в делах Великого посольства стал все-таки спор с Александром Госевским о присяге стольника Михаила Романова в 1610 г.: «да боярин же князь Олексей сказывал ему государю, что говорили литовские послы им государевым послом в розговорех о крестном целованье, что будто он, государь, сам королевичю крест целовал, также как и бояре, и против де того из них послов говорил, хоти он, государь, крест целовал, он государь ещо молод был, и литовские де послы тому смеялись, и дело его государево с тех мест почало портитца, а имянно того не сказал, хто молыл»69. Кто из послов пытался неудачно вступиться за царя Михаила Федоровича в разговоре о крестном целовании королевичу Владиславу в Москве 1610  г., осталось неизвестным. Окольничий А. В. Измайлов попытался даже оспорить важность этого случая в посольских переговорах: «И посольской смех про то не в примету»70. Однако настойчивое возвращение к вопросу о присяге стольника Михаила Романова королевичу Владиславу при разборе неудачного завершения Великого посольства 1615—1616 гг. во главе с боярином кн. И. М. Воротынским свидетельствует, что царя Михаила Федоровича продолжало волновать обсуждение «крестного целованья» на переговорах с польско-литовскими послами.
В Посольском приказе пытались найти причины состоявшегося разрыва и в действиях посредника на переговорах Эразма Гайделиуса. Когда 29 июня 1616 г. в Империю были отправлены посланник Лукьян Мясной и подьячий Федор Постников, им было поручено известить императора Матвея о провале переговоров под Смоленском. В грамоте императору Матвею говорилось: «А толко б мы, великий государь, и нашего царского величества бояре ведали то, что послом полским и литовским о прежнем минувшем деле о королевиче говорити, а иных добрых дел к покою хрестьянскому у них не будет, и нашего б царского величества бояре великих послов с ними на съезд не посылали»71. Одновре-
67 Там же. Л. 31, 38.
68 Там же. Л. 43.
69 Там же. Л. 32—33.
70 Там же. Л. 42.
71 Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 2. Стб. 1236—1239.


340
Глава 6
менно московские посланники должны были выяснить обстоятельства отсылки цесарева посла на переговоры. В Посольском приказе подозревали, что переговоры могли провалиться из-за решения императора Матвея принять сторону короля Сигизмунда III: «И цесарь своего посла Эразмуса присылал к государевым и к литовским послом на съезд под Смоленск, таки ли для доброго дела и мирного постановленья, или доброхотаючи полскому королю»72. Из разговоров московских посланников с переводчиком выяснилось, что Эразм Гайделиус не сдержал своего обещания и не рассказал, что переговоры были завершены по вине польско-литовских послов. Цесарев посол даже не передал присланную ему под Смоленск грамоту императора Матвея с упоминанием царского имени и титула царя Михаила Федоровича73.
Эразм Гайделиус действительно принял сторону польско-литовских комиссаров на переговорах и написал от своего имени в «Протестации» по поводу их разрыва: «Несмотря на многочисленные встречи и различные споры, московские послы не пожелали принять никаких честных и разумных условий». В финальном отчете императору Матвею посланник и правовед Гайделиус для характеристики своего противостояния с московскими послами использовал терминологию римского права «dolos et fraudes», рассказывая, как он противостоял «хитрости и обману этого народа, который только в титулах и письмах притворяется, что чтит Ваше Величество, а по сути и на деле не желает допускать ничего, что могло бы быть сделано с пользой для общего блага авторитетом Вашего Величества»74. Но это уже не имело никакого значения, так как Эразм Гайделиус умер несколько месяцев спустя после возвращения с переговоров. Дальнейшие события развивались под влиянием состоявшегося провала переговоров Великого посольства под Смоленском.
72 Там же. Стб. 1284—1286.
73 Там же. Стб. 1286—1287. О связанных с переговорами 1615—1616 гг. отчетах императору Матвею посла Эразма Гайделиуса и других документах, сохранившихся в Австрийском государственном архиве в Вене (Haus-, Hof- und Staatsarchiv, Wien), см.: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 137—148, 264—270; Żojdź К. Wszyscy ludzie króla. S. 210.
74 Цит. пo: Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. S. 147—148.


эпилог
Деулино — неизбежность мира
Все последствия неудавшегося Великого посольства 1615— 1616 гг. стали ясны чуть позже, когда на сейме Речи Посполитой 26 апреля — 7 июня 1616 г. было принято решение о поддержке военного похода королевича Владислава на Москву. В пропозиции — речи при открытии сейма 1616 г. — коронный канцлер Феликс Крыский говорил о провале переговоров, которые не имели никакого эффекта, потому что «ведал хитрый москвитин, и не раз тем оскорблял, что сейм комиссарам не воевать, но договариваться [о мире] приказал»1. Сторонники короля Сигизмунда III и королевича Владислава получили серьезные аргументы в пользу военного решения «московского вопроса».
«Королевичево осадное сиденье» в 1617—1618 гг. — еще одно тяжелое испытание, затронувшее многие города и уезды Московского государства. Утверждения прав королевича Владислава на русский трон добиться не удалось,2 героический отпор и спасение столицы от штурма в Покров день 1 октября 1618 г. показали, что власть царя Михаила Федоровича утвердилась надолго. Новые дипломатические съезды с польско-литовскими послами
1 Maciszewski J. Polska a Moskwa 1603—1618: Opinie i stanowiska szlachty polskiej. S. 290; Ochmann S. Sejmy z lat 1615—1616. S. 175—203. Пропозицию цитировал в своем исследовании П. Н. Жукович: «Изведал король достаточно результатов той резолюции, на которой недавно остановились публичные совещания, именно чтобы при посредстве переговоров заключить с Москвою мир, для чего не только назначил великих людей в комиссию, но и прибег к авторитету христианского императора в лице его посла. Но разве это хоть сколько-нибудь подействовало на этот упрямый и упорный народ?» (Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства... С. 34).
2 Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. С. 170—199; Majewski A. A. Moskwa: 1617—1618. Warszawa, 2006; Маевский А. А. Последний поход на Москву: Экспедиция королевича Владислава в 1617—1618 гг. // Смута в России и Потоп в Речи Посполитой: опыт преодоления государственного кризиса в XVII столетии: Материалы Российско-польской научной конференции. Москва, 24—26 октября 2012 г. М., 2016. С. 245—269; Małow A. Dokumenty polsko-rosyjskiego rozejmu zawartego 11(1) XII 1618 r. we wsi Dywilino. S. 26.


342
Эпилог
и заключение перемирия в селе Деулино, недалеко от Троице- Сергиева монастыря, 1 (11) декабря окончательно завершили большую историческую полосу в жизни людей, связанную с временами самозванцев, частыми переменами царей на троне и чрезвычайными обстоятельствами освободительной борьбы «за свою веру и за отечество» (слова из ярославской грамоты земского ополчения во главе с кн. Д. М. Пожарским 7 апреля 1612 г.)3.
«Большой спор» о Смуте во время Великого посольства 1615—1616 гг. не просто остался в памяти участников событий. На съездах в Деулине готовились к возобновлению обменом речами о прошлых делах с представителями королевича Владислава. Показательно включение в посольство прежних послов — окольничего А. В. Измайлова и дьяка Ивана Болотникова, помогавших в переговорах 1618 г. боярам Федору Ивановичу Шереметеву и кн. Даниле Ивановичу Мезецкому. Московских послов ожидала новая встреча с Александром Госевским, обещавшим во времена Великого посольства под Смоленском снова сжечь Москву. А еще с канцлером Великого княжества Литовского Львом Сапегой, намеренно оставшимся в тени во время переговоров с комиссарами Речи Посполитой в 1615—1616 гг., что явно повлияло на их неудачный исход. В Деулине также снова готовились предъявить счет за потери казны, как и на переговорах под Смоленском.
Обе стороны потратили достаточно много времени в 1615—1616 гг., чтобы выяснить главные спорные вопросы. Первым обсуждался московский титул королевича Владислава, но переговоры о его праве на московский трон были отложены на неопределенное время из-за военного поражения польско-литовского войска под Москвой 1 октября 1618 г. Как было сказано в самом начале текста Деулинского перемирия: «говорили о минувшем деле о гетмана Коруны Полские Станислава Желковского договоре, что было учинен во 118-м году, что были выбрали на Росийские государства государя их сына королевича Владислава, чтоб великого государя нашего его царского величества Росийского государства нам, бояром и всяких чинов людем, королевича на Московское государство взяти, о чом государю их, королю и сыну его королевичю и им, паном раде, за многие причины преж сего и ныне мы великие послы ото всего Росийского государства им, великим послом, отказали накрепко, что то ныне и вперед сстатися не может. А Панове рада и великие послы Коруны Полские и
3 См.: Козляков В. И. Герои Смуты. С. 203.


Эпилог
343
Великого княжства Литовского то дело на суд божей положили»4. Интересно, как все перевернулось, раньше во время переговоров Великого посольства московские бояре в грамоте польско-литовским послам сами ссылались на обстоятельства присяги стольника Михаила Романова королевичу Владиславу «судьбами божьими, а ничем».
Следующие пункты Деулинского перемирия касались споров о принадлежности Смоленска и других городов из «запросов» комиссаров Речи Посполитой на переговорах Великого посольства 1615—1616 гг., а также обмена пленников: «А потом говорили с нами о давнозашлых делех — о городех и о землях, будто от Коруны Полские и Великого княжства Литовского к Московскому государству пойманы, и о полоненикех полских и литовских людех духовных и светцких, которые пойманы на Москве и в городех»5. Московской стороне пришлось уступить на время перемирных лет Смоленск, Белую, Дорогобуж «с уездом и с волостми» и другие города в Северской и Псковской земле. Наконец-то было достигнуто соглашение о возвращении из плена царского отца, митрополита Филарета, боярина кн. В. В. Голицына и бывшего смоленского воеводы боярина Михаила Борисовича Шеина.
Деулинское перемирие заключалось «между государствами», что можно считать прямым наследием посольских съездов представителей Московского государства и Речи Посполитой в 1615—1616 гг. С большим трудом под Смоленском в 1615—1616 гг. московские послы согласились на компромиссный такому соглашению вариант договора, и почти три года спустя вынужденное признание царем Михаилом Федоровичем и Боярской думой в Москве готовности к такому соглашению стало записью в договоре. Правда, полное имя и титул царя Михаила Федоровича упоминались только в русском «противне» Деулинского перемирия: «Да мы ж царского величества бояр и всего великого Росийского государства великие послы царского величества бояре говорили с паны радою и великими послы меж великого государя наше-
4 Małow A. Dokumenty polsko-rosyjskiego rozejmu zawartego 11 (1) XII 1618 г. we wsi Dywilino. S. 25. В записи польско-литовских послов акценты обсуждения вопроса о королевиче Владиславе расставлены по-другому. В ней сказано, что московские послы «о государу королевичю его милости Владиславе, называючи то минущем делом, мовити и становити с нами не хотели, за чем мы тое дело на суд божий и на Его волю святую положили есмо и вечное докончанье промеж народу нашего полского и литовского и промеж московского не сталося» (Ibid. S. 40).
5 Ibid. S. 25.


344
Эпилог
го царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца и великого государя их Жигимонта, короля, о дружбе и о любви и о докончанье и то ныне не ссталось. А приговорили есмя обои великие послы меж великого государя нашего его царьского величества Великих Росийских государств и меж великих же государств — Коруною Полскою и Великим княжством Литовским»6.
Польско-литовская версия договора 1 (11) декабря 1618 г. была лаконичней, в ней констатировали соглашение «между государствами»: «А приговорили есмо мы, обои великие послы, меж великих государств Коруны Полские и Великого княжства Литовского и меж Великим государством Московским перемирья на четырнатцать лет и на шесть месяц». По старым святцам оно начиналось в Рождество Христово 25 декабря 1618 г. В тексте Деулинского перемирия, написанном от имени польско-литовских послов, имя царя Михаила Федоровича упоминалось без титула и признания факта его избрания на царство: «А Московского государства нынешнему государю Михаилу Федоровичю, которого оне ныне великим государем Московским у себя менуют, и бояром и околничим и дворяном и дьяком думным, и всяких чинов людем в тые перемирные лета великих государств Коруны Полские и Великого княжства Литовского всих земель, городов и волостей не воевати и не зацепляти ничем, и тех городов, которых мы отыскали, и которых Московского государства великие послы в нашу сторону отступилися». Договор укрепили своими подписями, печатями и крестным целованьем сами великие послы от Московского государства и «ото всее Речи Посполитой»7.
Следовательно, компромисс 1618 г., приведший к окончанию Смуты, стал возможен после так называемой неудачи 1615—1616 гг., потому что сторонам не надо было тратить долгое время на споры о прошлом и прояснение своих позиций. Несмотря на отсутствие договора о перемирии, дело Великого посольства не пропало, а стояние московских послов во главе с боярином кн. И. М. Воротынским в защиту царской чести и титула Михаила Федоровича имело свое значение, показав твердость намерений в отказе от предшествующей присяги королевичу Владиславу. «Большой спор» о большом мире в делах Великого посольства 1615—1616 гг. привел к большой крови, и это стало важным уроком. Следующий шанс на компромисс в Деулине не был упущен,
6 Ibid. S. 34.
7 Ibid. S. 38,41,45, 53—54.


Эпилог
345
и после двадцатилетней полосы «разоренья» началось настоящее восстановление.
Московское государство и Речь Посполитая оказались между миром и войной вплоть до новой неудачной войны за Смоленск в 1632—1634 гг., начатой по настоянию патриарха Филарета, узнавшего о смерти своего врага — польского короля Сигизмунда III. Как оказалось, все это были споры старшего поколения современников и участников Смуты, и их острота ушла вместе с ними. Удивительным образом поражение русского войска в Смоленской войне 1632—1634 гг. и смерть патриарха Филарета открыли возможность союза царя Михаила Федоровича и короля Владислава IV, существовавшего вплоть до 1640-х гг., пока новые перемены в престолонаследии в Москве и Варшаве не привели к долгой войне между Россией и Речью Посполитой в 1654—1667 гг. Тогда решилась судьба Смоленска, окончательно оказавшегося в составе Русского государства, но и началось долгое противостояние в Восточной Европе.


ПРИЛОЖЕНИЯ
I
«Перечневый список» царской казны, утраченной в «московское разоренье» в 1610-1612 гг.1
Разграбление московской казны «польско-литовскими интервентами» в Кремле в 1610—1612 гг. — один из самых узнаваемых сюжетов Смутного времени начала XVII в. Об этом упоминалось в повестях и сказаниях о разорении Московского государства: «И сокровища царьская, многими лѣты собранная, ихже и зърѣти было таковымъ неудобно, расхитиша!»2 Сами «интервенты», вошедшие в столицу после заключения договора о призвании на русский трон королевича Владислава 17 августа 1610 г., а затем удерживавшие Москву в интересах польского короля Сигизмунда III, тоже достаточно откровенно рассказывали о дележе московской казны, из которой им платили «заслуженое» жалованье. В записках ротмистра московского гарнизона Николая Мархоцкого говорилось: «Казну растратил большей частью царь Шуйский, а мы разбирали уже остатки, среди которых была [статуя] Иисуса из чистого золота... Наши, обуреваемые жадностью, не пощадили и Господа Иисуса, хотя некоторые предлагали отослать его в целости в Краковский замковый костел — в дар на вечные времена. Но получив „Иисуса“ из московской казны, наши разрубили его на куски и поделили между собой»3.
1 При составлении предисловия к публикации документа использована статья автора «„Перечневый список“ разграбленной в 1610—1612 гг. казны Московского государства», опубликованная в журнале «Российская история» (2025. № 1.  С. 34—52).
2 Плач о пленении и конечном разорении Московского государства // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 14. С. 192.
3 Мархоцкий Н. История Московской войны / Подг. публ., пер. Е. Куксиной. М., 2000. С. 87.


I. «Перечневый список» царской казны...
347
Находка «Перечневого списка» царских регалий, образов, церковной утвари, золота, драгоценных камней, мехов, тканей, одежды и оружия, утраченных в «московское разоренье» в 1610—1612 гг., позволяет по-новому раскрыть обстоятельства сыска разграбленной казны и предъявления счета о ее возмещении. «Царской казне переписной перечновой список» сохранился в составе Статейного списка Великого посольства боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» 1615—1616 гг. Для усиления позиции послов на переговорах в их распоряжение и был дан «Перечневый список»: «да указывати бояром князю Ивану Михайловичю с товарыщи против списка, коли что с кем х королю послано, а список им дан (курсив мой. — В. К.)»4.
Известный археограф П. М. Строев первым специально обратился к теме утрат царской казны в Смуту. Он разыскал и опубликовал во втором томе «Русской исторической библиотеки» (1875) столбцы Оружейной палаты, включавшие следующие документы: «Отчеты расходов царской казны, после разгрома Москвы поляками. 1611—1612» (№ 95); «Выдача жалованья польским ротам в Москве, частию деньгами, частию остатками царской казны» (№ 96); «Оценка двух венцов царских и двух рогов единороговых, назначенных в уплату Польским войскам, в Москве. 1612» (№ 97)5. По сообщенным П. М. Строевым археографическим сведениям, это были современные подлинники с рукоприкладствами или черновики с пометами. Новая публикация текстов одного из документов (№ 96) была включена в состав издания сочинения капитана Жака Маржерета в 2007 г. (французский капитан, возглавлявший некогда охрану Лжедмитрия I, тоже получал выплаты из московской казны «при Литве»). К сожалению, как констатировала Т. А. Лаптева, подлинники опубликованных П. М. Строевым документов из архива Оружейной палаты к настоящему времени утеряны6.
Сыск и счет разграбленной казны начались сразу после освобождения Москвы 27 октября 1612 г. По договору воевод объединенного земского ополчения кн. Д. Т. Трубецкого и кн. Д. М. Пожарского о сдаче иноземного гарнизона Московского кремля во главе с полковником Миколаем Струсем, находившиеся в столице
4 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 30. Л. 173.
5 РИБ. СПб., 1875. Т. 2. № 95. Стб. 222—248; № 96. Стб. 249—264; № 97. Стб. 265—273.
6 Маржерет Ж. Состояние Российской империи: Ж. Маржерет в документах и исследованиях: (Тексты, комментарии, статьи). М., 2007. С. 14, 265—272.


348
Приложения
бояре, окольничие и дьяки должны были возвратить взятые ими вещи в царскую казну: «А как боярину и воеводе князю Дмитрею Тимофеевичу Трубецкому да стольнику и воеводе князю Дмитрею Михаиловичу Пожарскому с товарыщи и всей земле литовские люди Струсь с товарыщи сдавал город Кремль, и в договоре написано, что у бояр и у окольничих и у диаков и у всяких людей, которые у литвы сидели в Москве, у кого из них Государевы казны или какие земские, и то взять в Государеву казну, и на том крестным целованьем закреплено»7.
О необходимости собирания утраченной казны, попавшей к сидевшим в осаде людям, говорилось также в приговоре, принятом после вступления земского ополчения в Москву в 1612 г.: «митрополит и архиепископы и епископы и весь освященный собор и бояре приговорили всем людем, кто которую Государеву казну имал до московскаго разоренья и в московской осаде на себя, прислати въ Государеву казну на Казенный двор безпенно»8. Дьяк Федор Андронов, назначенный ведать казной «при Литве», был арестован, обвинен в измене и отдан «за пристава». В ночь с 13 на 14 марта 1613 г. ему удалось бежать из-под стражи, однако спустя всего день беглый дьяк был пойман недалеко от Москвы. Побег Андронова продлил ему жизнь, в боярской отписке из Москвы царю Михаилу Федоровичу писали: «А казнити, государь, его ныне дворяне и атаманы и казаки и всякие люди отговорили, потому что об его изменничье побеге писано во все городы и его, изменника, поимали вскоре». Приговор Андронову был вынесен заранее: «А как, государь, всем людем про того изменника Федку Ондронова объявим, и его, государь, вершат по его злодейским делам, как всяких чинов и чорные люди об нем приговорят»9.
7 Успенский А. И. Столбцы бывшего Архива Оружейной палаты. Вып. 1. №2. М., 1912. С. 1.
8 Там же. С. 1—2. Сохранилось сыскное дело 23. июня 1613 г. по доносу о продаже взятых из казны драгоценных камней; в нем упоминались близкие Федору Андронову люди, которым при нем «было время». См/. Отрывок сыскного дела про разграбление царской казны // Смутное время Московского государства: 1604—1613 гг.: Материалы, изданные Императорским Обществом истории и древностей российских при Московском университете. Вып. 5: Акты подмосковных ополчений и Земского собора 1611—1613 / Собр. и ред. С. Б. Веселовский. № 113. С. 137—138.
9 1613 г. 24 марта — 16 мая. Дело о побеге Федора Андронова с двора князя Федора Ивановича Волконского из-под стражи // Смутное время Московского государства: 1604—1613 гг.: Материалы, изданные Императорским Обществом истории и древностей российских при Московском университете. Вып. 3: Акты


I. «Перечневый список» царской казны...
349
Дело о побеге Федора Андронова сохранило немало интересных деталей состояния казны после того, как земское ополчение вошло в столицу. Оказалось, что сбор и охрана оставшейся московской казны были поручены Кузьме Минину, а одно из мест, куда собирали имущество, находилось в палатах Чудова монастыря10.
Обвинение в разорении царской казны во время присутствия в Москве иноземного гарнизона впервые было передано польско-литовской стороне с гонцом Д. Г. Аладьиным к королю Сигизмунду III в марте 1613 г. В грамоте от имени Освященного собора, Боярской думы и представителей разных чинов содержались слова, повторенные в документах следующих посольств «в Литву»: «А царьскую казну, многое собранье из давных лет прежних великих государей наших царей Росийских, и их царьские утвари, царьские шапки и коруны, и их царьское всякое достояние и чюдотворные образы к вам отослали; а досталную царскую казну и в церьквах Божиих, и в монастырех, и в домех, и в лавках и в погребах многое неизчетное богатество Московских всяких людей пограбя, по себе розделили»11. О разорении Московского государства должен был говорить посланник Ф. Г. Желябужский, отправленный в Литву по приговору царя Михаила Федоровича и Боярской думы 1 декабря 1614 г.: «королевские и их панов-рад перед Московским государством неправды, и Московскому государству от них разоренье описати же»12. Как выясняется, к этому времени основные показания о грабеже казны были уже собраны, а Федора Андронова казнили одновременно с Иваном Заруцким и сыном Марины Мнишек, «царевичем» Иваном Дмитриевичем, в конце 1614 г.13
времени Междуцарствия (1610  г. 17 июля — 1613)  / Под ред. С. К. Богоявленского и И. С. Рябинина. М., 1915. № 22. С. 66.
10 Именно туда пришла ограбленная казаками сестра Федора Андронова, получив разрешение Кузьмы Минина взять себе кое-что из платья. Попутно она смогла найти в каком-то «литовском чемодане» и унести с собой в небольшом «мешочке» алмазы, поиску которых посвящено немало страниц дела; см.: 1613 г. 24 марта — 16 мая. Дело о побеге Федора Андронова... С. 65—80. См. также: Козляков В. Н. Московский кремль после освобождения в 1612 году // Московский Кремль в государственной жизни России: Четыре столетия истории. М.,2016. С. 7—15.
11 Сборник РИО. Т. 142. С. 356.
12 Там же. С. 469.
13 По сообщению «Нового летописца», «а Воренка и изменника Федьку Ондронова повесиша» (ПСРЛ. Т. 14. С. 134). В боярском списке 1611 г. «казначей и думный дворянин», рядом с его именем помета: «пущон при Литве из


350
Приложения
«Перечневый список» царской казны, утраченной в 1610— 1612 гг., был составлен 11 февраля 1614 г. Документ начинался ссылкой на общий сыск «московскими осадными людми, которые сидели в Москве с польскими и с литовскими людми», и на допросные речи «изменника» Андронова. Показания Федора Андронова стали одним из главных свидетельств об утратах сокровищ царской казны, подтверждавших достоверность собранных сведений. Бывший казначей, служивший «при Литве», ссылался в расспросных речах на «отпуск» золота, ценностей и другого имущества с ведома Посольского приказа или по распоряжениям представителя короля в Москве Александра Госевского. По словам Андронова, в раздаче вещей и денег участвовали и другие дьяки. Некоторые из них оставили по себе такую же одиозную память, как Федор Андронов (при сыске разграбленной казны погиб еще один «изменник» — Степан Соловецкий). Другие упомянутые Федором Андроновым дьяки, например Андрей Вареев и Федор Лихачев14, напротив, служили в земских ополчениях и входили в приказную элиту начала царствования Михаила Федоровича.
Из показаний Федора Андронова выясняются подробности выдачи золота и другого имущества из казны, оставившие документальные следы в делопроизводстве. Отсылки подарков королю Сигизмунду III и раздачи «по веленью» главы московского гарнизона старосты Александра Госевского фиксировались в отдельных книгах, а «в старых книгах» (имелись в виду более ранние описи царской казны) делались соответствующие пометы. Эти показания подтвердили и упомянутые Андроновым дьяки Иван Чичерин и Михаил Тюхин. Они тоже говорили, что вели учет в отдельных расходных и записных книгах продаж. Важные детали связаны с указанием на первичный сыск казны в Разрядном приказе, а также на сбор учетных книг.
торговых мужиков и за измену повешен». См.: Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства. Вып. 2. М., 1909. С. 77.
14 В документе о выдачах жалованья офицерам московского гарнизона, опубликованном в РИБ, тоже есть подобное упоминание: «Пан Грабех взял у Федора Лихачева щит, 5 золотых, тулунбас [барабан]», другие предметы, серебро и ткани, всего «дано 906 золотых сполна» (РИБ. Т. 2. № 96. Стб. 262). Дьяк Федор Федорович Лихачев служил в 1610/11 г. в Новгородской чети, а в 1611—1612 гг., возможно, на Казенном дворе. Во Втором ополчении К. Минина и Д. Пожарского ведал Поместным приказом. См.: Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М.; Тула, 2009. Прил. I. С. 608—609.


I. «Перечневый список» царской казны...
351
Царская казна оставалась «магнитом» при всех переменах власти во времена междуцарствия. После сведения с престола Василия Шуйского в июле 1610 г. прежний царь был обвинен в утрате вещей и драгоценностей из казны. Сыск затронул царицу Марию Шуйскую, арестовали имущество царских братьев князей Д. И. и И. И. Шуйских15, из которого впоследствии проводились выплаты польско-литовскому гарнизону в Москве. Представление о растрате царем Шуйским царской казны было широко распространено. Своеобразная «психологическая готовность» к подобным обвинениям царю Василию Шуйскому была использована польским королем Сигизмундом III. Он прислал из ставки под Смоленском специальное распоряжение о сохранении казны и наказании ее расхитителей при царе Василии Шуйском16. Основную «работу» выполнял глава иноземного гарнизона в Москве Александр Госевский, думные дьяки Федор Андронов, Иван Чичерин, Степан Соловецкий, дьяк Михаил Тюхин, назначенные по королевским распоряжениям ведать Казною, Дворцом и Новгородской четью17. Например, через Александра Госевского московским боярам настойчиво приказывали уплатить гетману Яну Сапеге 3000 рублей (10 тысяч польских золотых). 20 мая 1611 г. деньги гетману Сапеге под Смоленск привез лично Федор Андронов, названный в расписке гетмана «боярином и казначеем»18.
Из «Перечневого списка» видно, что поиск утраченной в 1610—1612 гг. казны в начале царствования Михаила Федоровича шел по нескольким направлениям. Во-первых, фиксировались прямые выдачи золота и драгоценностей из царской сокровищницы, о чем знал Федор Андронов. Во-вторых, проводился счет разграбленного имущества кремлевских соборов — Успенского и Благовещенского, покровов, снятых с гробниц царей и цариц в Архангельском соборе и Вознесенском монастыре. В-третьих, искали сведения о выдачах с Денежного двора золота, серебра, драгоценностей и денег, отосланных напрямую королю Сигизмунду III, а также гетману Яну Петру Сапеге и его войску. В-четвертых, учитывали выплаты денег из казны «литве и немцом»,
15 См.: РГАДА. Ф. 396. Оп. 23. Д. 36217. Л. 13; Д. 36219. Л. 1.
16 Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. С. 287—288.
17 Биографии этих дьяков см.: Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. С. 586, 623, 628, 632.
18 Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 2. М., 1819. № 257. С. 543.


352
Приложения
начатые при гетмане Жолкевском в 1610 г. и продолжившиеся позднее, «как сидели литовские люди в Москве». В соответствии с этими направлениями в тексте «Перечневого списка» упоминаются первичные документы, на основании которых был установлен список утраченного имущества и сделан общий подсчет убытков московской казны в 1610—1612 гг.
Рассмотрим хронологию и структуру основных выдач из московской казны в 1610—1612 гг. В документах расходы из царской казны делятся на два больших периода: до и после «московского разоренья», как называли пожар в Москве 19 марта 1611 года, устроенный по приказу Александра Госевского, сжегшего посад при подходе к столице сил Первого земского ополчения. Позже «московское разоренье» стало восприниматься как общее тяжелое время, связанное с действиями польско-литовских сил в Москве. Вехами в расточении богатств московской казны становились перемены власти, связанные сначала с присутствием в столице коронного гетмана Станислава Жолкевского в августе  —  сентябре 1610 г., а потом с командованием с конца сентября 1610 г. «московского старосты» (как его тогда называли) Александра Госевского и полковника Николая Струся, возглавившего иноземное войско в столице с июня 1612 г. Царская казна заметно пострадала от действий литовского гетмана Яна Кароля Ходкевича, пришедшего в Москву в сентябре 1611 г. и распорядившегося ею по своему усмотрению, чтобы удержать войско в столице.
Главной утратой московской казны стала отсылка в подарках королю Сигизмунду III царской короны. В «Русской исторической библиотеке» опубликован документ «Оценки двух венцов царских...» (№ 97), проведенной Николаем (в «Перечневой выписке» уточнено — Николаем Влохом). Один «венец золот, а в нем напереди каменья, яхонт лазорев гранен, велик, цена 9000 рублев...» Далее описаны все драгоценные камни в царской короне — изумруды, яхонты, жемчуг, «крест наверху» с алмазами — и посчитана ее общая стоимость: «И всего в венце каменью и жемчюгу цена, опричь золота, 20041 рубль; а полскими золотыми 66803 золотых и грошей 10»19. Второй «венец золот новой, недоделан» был оценен в меньшую цену, камни и жемчуг — «7872 рубли и 15 алтын» и «золота по смете 11 гривенок, по 30 рублев». Общая сумма «венцу и с золотом, полскими золотыми» оказалась
19 Один рубль считался равным 3,3 злотых. Для удобства подсчетов сумму в рублях могли умножать на десять и делить на три.


I. «Перечневый список» царской казны...
353
27341 золотой и 15 грошей20. Описание венцов в «Перечневом списке» восходит к этой «Оценке...», в двух документах приведены одни и те же суммы денег. А. В. Лаврентьев предполагал, что пропавшая из московской казны одна из царских регалий — «Сибирская шапка», заказанная в Империи при царе Борисе Годунове, — была выдана в «залог воинству» вместе с другой, «неоконченной», работой — короной, предназначавшейся Марине Мнишек. Позднее, как писал историк, обе были «разобраны и поделены солдатами польской армии»21. Указание «Перечневого списка» об отсылке королю Сигизмунду III «короны большой фряской» позволяет отождествить ее именно с «Сибирской шапкой» и объясняет происхождение «московитской короны» среди инсигний польских королей. В то время как другая, менее ценная, не оконченная мастерами корона, готовившаяся некогда для жены Лжедмитрия I, действительно была выдана в заклад сапежинцам.
После расспроса Федора Андронова и ездивших к королю под Смоленск дворян была подсчитана стоимость главных подарков королю Сигизмунду III и королеве Констанции: «коруна», «ларец обановой», т. е. из самого дорогого эбенового дерева, «обложен серебром с яхонты, и с ызумруды, и с алмазы, цена 700 рублев», жемчуг («зерна»), а также меха, взятые канцлером Львом Сапегой на королевское имя под Смоленском (не считая того, что не могли оценить). Следующие подсчеты касались потерь богато украшенных икон, крестов, панагий, и упомянутой в «Федкине скаске» (т. е. в показаниях Федора Андронова) царской «диядимы большой», использовавшейся при царском венчании и тоже отосланной к королю (приведено ее описание из «переписной большой книги, как переписывали при царе Василье»). Сюда же вошли драгоценная «чарка крабицею сердоликова», окованный золотом «кубок инроговой», «судно хрустальное», «шахматы каменные, донца серебряные, золочены» с досками «аспидными» и «камень изумруд большой в золотом гнезде».
20 По замечанию публикатора документа, «цены злотыми, вероятно, поставлены после». См.: РИБ. Т. 2. Стб. 265—272.
21 Лаврентьев А. В.: 1) Царевич-царь-цесарь: Лжедмитрий I, его государственные печати, наградные знаки и медали. СПб., 2001. Прил. А: «Императорская корона» Лжедмитрия I и царские «шапки» кремлевской казны XVI — начала XVII в. С. 188—189; 2) Он же. «Московитская корона» в казне польских королей XVII—XVIII вв. (о происхождении и судьбе инсигнии) // Slovene. 2018. № 1.  С. 98—99.


354
Приложения
Указание в «Перечневом списке» на «переписные книги Пафнутья митрополита» является отсылкой к сведениям о сыске казны, оставшейся после царя Василия Шуйского и царицы Марии. В архиве Оружейной палаты хранится часть делопроизводства сыска царицыной казны, датированная 27 октября и началом ноября 1610 г. В этих документах, опубликованных И. Е. Забелиным, митрополит сарский и подонский Пафнутий (бывший архимандрит Чудова монастыря) упомянут вместе с боярином кн. И. С. Куракиным и другим известным сторонником короля кн. В. М. Мосальским: «119-го октября в 27 день, митрополит Пафнотей, да архимандрит Ферапонт, да бояре князь Иван Семенович Куракин, да князь Василей Михайлович Мосальской с товарыщи смотрили царицыны казны по списку переписи Кузмы Безобразова, да дьяка Ивана Федорова, и в том списке написано...»22
Общий итог ущерба по «переписным книгам» митрополита Пафнутия не установлен, так как предметы там были записаны без оценки. Но речь шла о наиболее богато украшенных образах, видимо, хранившихся в царских покоях: двух иконах Благовещения, Воскресения, «Рече Господь Господеви моему» и драгоценных вещах из казны прежних царей. Интересна судьба одного из предметов, упомянутого в этом перечне: «Панагея на перелефти, на рези Предтеча, обложена золотом, в главе камени нет». Панагию, принадлежавшую Ивану Грозному, впоследствии удалось вернуть в казну23. Более точно было подсчитано количество драгоценностей, выданных гетману Яну Сапеге, полковнику Александру Зборовскому, ротмистру его полка Анджею Млоцкому, королевскому представителю Яну Комаровскому (отправлен в гонцах из Смоленска в Москву 26 марта 1611 г.)24 и оценщику казны Николаю Влоху.
22 РГАДА. Ф. 396. Оп. 32. № 36219. Л. 2; Розыски государевой казны у бывшей царицы Марьи Петровны Шуйской // Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Т. 2: Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М., 1869. С. 18.
23 В последующие времена ее ждало немало других перипетий. В XVIII в. она попала в Эрмитаж, а в итоге панагия с Иоанном Предтечей хранится сейчас в Музеях Московского Кремля. См.: Постникова-Лосева М. М. Три камеи Государственной Оружейной палаты // Памятники культуры: Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология: 1975. М., 1976. С. 223—229.
24 См.: Сборник РИО. Т. 142. СПб., 1913. С. 265; Бохун Т. Пацификация и пожар Москвы 29 марта — 5 апреля 1611 года // Мининские чтения: Сборник на-


I. «Перечневый список» царской казны...
355
Самые большие раздачи из казны связаны с именем литовского гетмана Яна Кароля Ходкевича. Первый «Ходкевичев приход» в сентябре 1611 г., похоже, стал временем настоящего дележа добычи. Гетман оказался в безвыходном положении, так как воинство готово было от голода разбежаться из Москвы и требовало уплаты жалованья. Слабые попытки московских бояр защитить казну ссылкой на будущее венчание королевича Владислава в Москве успеха не возымели. По запискам Самуила Маскевича, «воинству» трудно было удержаться от самого вида московского богатства: «Было, чем заплатить из казны; но бояре не хотели трогать сокровища, необходимые для торжественного венчания королевича, которого с часу на час ожидали. Там хранились всякие вещи, употребляемые при коронации: царские одежды, утварь золотая и серебряная, множество золотой столовой посуды, не говоря о серебряной, драгоценные каменья, сверх того дорогие столы, осыпанные каменьями стулья, золотые обои, шитые ковры, жемчуг, и многое тому подобное. Все это я видел своими глазами» 25.
Многие предметы были взяты великим гетманом литовским Яном Каролем Ходкевичем не в уплату денег воинству, а для себя самого. Он брал деньги, драгоценности, оружие, украшения, ткани, часы, шатер и ковры «не ценя». Следующими по рангу, кто получал выплаты вещами и драгоценностями из московской казны, были главы иноземного гарнизона в Москве — Александр Госевский и полковник Миколай Струсь. Они тоже брали предметы «не ценя». Судя по отдельной выписке «из большие прежние царя Васильевы переписные книги», разные предметы из казны получали и другие заметные командиры московского гарнизона. Например, Петр Борковский, возглавлявший «немцев» — бывших наемников из Швеции, воевавших на стороне царя Василия Шуйского.
Драгоценностями, золотыми запонами, «споротым» и «скатным» (речным) жемчугом, тканями, вооружением и богатой конской упряжью поживились капитан Жак Маржерет, зборовцы, сапежинцы, королевский посланник и племянник коронного гетмана «пан Адам Желковской». Среди тех, кто что-то взял из казны, можно найти и автора «Записок о Московской войне»
учных трудов по истории Смутного времени в России начала XVII в.: В память 400-летия Нижегородского Подвига. Н. Новгород, 2012. С. 294.
25 Дневник Маскевича: 1594—1621 / Перевод с польской рукописи // Сказания современников о Димитрии Самозванце. СПб., 1859. Ч. 2. С. 82.


356
Приложения
Николая Мархоцкого. Запросы Мархоцкого, получившего «бархатов и камок и иной всякой рухляди» на «73 рубли, 3 алтына, 2 деньги», были не слишком высокими. Для выдач вещей из казны приходилось иногда заводить специальные книги. Например, «что дано Петру Борковскому и Якову капитайну при пане гетмане (Жолкевском. — В. К.) и после пана гетмана... на немецкие люди Шуйский двор сентября с 23 числа августа по 15 число (т. e. с 23 августа 1610 по 15 августа 1611  г. —В. К.)»26. Не случайно потом, когда в 1612—1613 гг. капитан Жак Маржерет пытался действовать как посредник в делах англичан в Московском государстве, одно его имя вызвало гнев и недоверие из-за репутации расхитителя московской казны27.
По общим подсчетам в «Перечневом списке», гетману Яну Каролю Ходкевичу, руководителям московского гарнизона, главе немецкого полка Петру Борковскому и некоторым офицерам была выдана примерно такая же сумма денег, в которую оценивалась «фряская» царская корона, отосланная Сигизмунду III. Отдельно учитывался «депутяцкий рахунек» — счет, предъявленный депутатами от воинства, входившего в состав московского гарнизона. Выдачами вещей из казны в уплату жалованья служившим в Москве иноземным полкам ведал думный дьяк Иван Чичерин, записывавший, что «депутятя на рыцерство взяли государевы казны в цену». В одном «Спасове образе» они получили «105 гривенок 63 золотники угорское золото по 30 рублев гривенка. Итого — 3170 рублев 23 алтына». Речь шла о «Спасове образе, что был слит боготелесное погребение», упомянутом в самом начале «Перечневого списка». На основе этого упоминания появляется возможность уточнить, что в процитированной ранее «Истории Московской войны» ротмистра Николая Мархоцкого речь шла о дележке воинством не статуи Христа, а золотой чеканной плащаницы, приготовленной в царствование Бориса Годунова для строившегося храма Святая Святых в Кремле и оказавшейся одной из самых заметных утрат царской казны28.
26 РИБ. Т. 2. Стб. 232. О выдачах «Борковскому и капитану» отдельно сказано и в «Перечневом списке», см.: ОР РНБ. Ф. 5 5 0. F.IV.101. Л. 893—893 об.
27 «А Яков Мержерет Московскому государству зрадца, и ведомой враг и розоритель» (Ж. Маржерет в российских документах // Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 335—336).
28 См.: Баталов А. Л. Гроб Господень в замысле «Святая Святых» Бориса Годунова // Иерусалим в русской культуре. М., 1994. С. 156—160.


I. «Перечневый список» царской казны...
357
В публикации П. М. Строева в «Русской исторической библиотеке» сохранились упоминания о первичных учетных документах «денег казенные ж продажи и что денег золотых взято с Денежного двора», полученных думными дьяками Иваном Чичериным и Евдокимом Витовтовым. Характерно, что раздачи были сделаны от имени избранного на московское царство королевича Владислава: «Да из государевы царевы и великого князя Владислава Жигимонтовича всеа Русии казны дано, на полские ж и на литовские люди, на рыцерство, в заслуженое, их депутятам»29. Имена депутатов от «рыцерства», представлявших интересы иноземного гарнизона и получивших жалованье «в заслуженое две четверти», приводятся в «Перечневом списке»: «пан Дубинской, пан Ледицкой, пан Троян, пан Станислав Вильмот, пан Станислав Ралецкой, пан Манчельской, пан Вильмов». По общему итогу за свою службу в московском гарнизоне «рыцарство» успело получить почти четверть миллиона рублей. Вместе с дополнительными расходами на содержание иноземного гарнизона общие выплаты денежной казны и «рухляди» составляли даже бо́льшую сумму, достигая трети миллиона рублей. Однако расчеты были приблизительными, так как оценка многих вещей проводилась «по московской дешевой цене». «Воинство» же при получении жалованья за службу предметами, а не деньгами, могло назначать и собственную цену.
«Заслуженое и корм деньгами и рухлядью» выплачивались отдельно каждому полку в составе иноземного гарнизона и каждой роте в его составе. До сих пор исследователи могли использовать только опубликованный П. М. Строевым в «Русской исторической библиотеке» документ под названием «Выдача жалованья польским ротам в Москве...» (№ 96). «Перечневый список» повторяет и дополняет сведения этого источника (начало его было утрачено) упоминанием о выплатах нескольким ротам полка Александра Зборовского («самого Зборовского», «пана Рудницкого», «пана Рудинского», гусарским ротам «червоное знамя», «чорное знамя», «белое знамя», «пана Млотцково», «пана Бобковского») и полка Александра Госевского («гусарской роте», «пана Русецкого», «пана Глуского», «пана Гречена», «пана Жицкого», казацкой роте «пана Дорошки», «пана Пенешкина», «пана Бочколяна Скорунского», а также «паном Гасевского полку Велегловскому, и Воину Янецкому»). Не были ранее известны и общие подсчеты
29 РИБ. Т. 2. Стб. 227.


358
Приложения
сумм, выплаченных пяти полкам московского гарнизона Александра Зборовского, Александра Госевского, Миколая Струся, Марцина Казаковского и Людвига Вейера в 1610—1612 гг.30
Дополнительно в состав иноземных полков в Москве в 1610—1612 гг. входили «немцы» во главе с Петром Борковским и «Сопегино войско». Свои выплаты они получили первыми, до появления в столице польско-литовского гарнизона. Опубликованный П. М. Строевым в «Русской исторической библиотеке» документ — «Росход золотым и денгам и всякие рухледи»31 — начинался с записи о выдаче денег «немцом», служившим после битвы под Клушином в июне 1610 г. под командованием Петра Борковского и получившим деньги «при пане гетмане корунном», т. е. Станиславе Жолкевском. В раздачу жалованья иностранным наемникам, перешедшим после клушинской катастрофы русского войска на сторону польского короля, пошло имущество брата и главнокомандующего армии царя Василия Шуйского — кн. Д. И. Шуйского.
Еще больший след в разграблении казны оставили гетман Ян Сапега и его войско, пришедшее под Москву с Лжедмитрием II сразу после сведения с трона Василия Шуйского в июле 1610 г. Гетману Жолкевскому удалось «оторвать» воинство Сапеги от поддержки подошедшего к столице самозваного царя Лжедмитрия II. Записи о выплатах гетману Яну Сапеге присутствуют в одном из документов, опубликованных П. М. Строевым в «Русской исторической библиотеке» (№ 95): «Пану Яну Сапеге, как стоял преж под Москвою при пане гетмане корунном, послано из государевы казны золотыми угорскими 1428 золотых» и еще дополнительно 1000 р. денег32. В «Дневнике» секретарей гетмана Яна Сапеги 14 (24) сентября 1610 г. также упомянуто о присылке «паном гетманом коронным» для Сапеги «тысячи рублей для больных и раненных из товарищества»33. В этот день сапежинский полк отправился в Северскую землю, создав давление на
30 Состав полков московского гарнизона и их хоругвей был восстановлен польским исследователем Т. Бохуном. См.: Bohun Т. Moskwa: 1612. Warszawa, 2005. S. 64—65; Бохун Т. Польско-литовский гарнизон в Кремле (1610—1612 гг.) // Смута в России и Потоп в Речи Посполитой: Опыт преодоления государственного кризиса в XVII столетии: Материалы Российско-польской научной конференции. Москва, 24—26 октября 2012 г. С. 194—209.
31 См.: РИБ. Т. 2. № 95. Стб. 222.
32 Там же.
33 Дневник Яна Петра Сапеги (1608—1611) / Сост. И. О. Тюменцев, М. Яницкий, Н. А. Тупикова, А. Б. Плотников. М.; Варшава, 2012. С. 239.


I. «Перечневый список» царской казны...
359
Калугу, где была ставка Лжедмитрия II. Свой нейтралитет, в отличие от полка Александра Зборовского, тоже служившего ранее Лжедмитрию II и первым перешедшего на службу королю Сигизмунду III, они соблюдали до лета 1611 г. В надежде получить «заслуженое» ими в тушинские времена жалованье сапежинцы постоянно играли на противоречиях, сначала между королем Сигизмундом III и «цариком» Лжедмитрием II, потом — «рыцарством» в Москве во главе с Александром Госевским и воеводою Первого земского ополчения Прокофием Ляпуновым. Гетман Ян Сапега одновременно вел переговоры с королем Сигизмундом III и посылал своих представителей для осмотра «залога», обещанного им за поддержку московского гарнизона: «рогов и короны и вещей опальных и для принятия этого»34.
«Заклады», обещанные сапежинцам в счет их будущего жалованья 14 (24 июня) 1611 г., описывал Самуил Маскевич: «две царские короны, из коих одна принадлежала Годунову, а другая, еще не совсем оконченная работою, Димитрию, мужу Мнишков- ны, 2 или три единорога, царский посох из единорога, по концам оправленный золотом с бриллиантами, и гусарское седло того же Димитрия, украшенное золотом, каменьями и жемчугами. Мы согласились принять этот заклад, и товарищи отправили к боярам депутатов ударить по рукам»35. Аналогичный перечисленным в «Дневнике» Маскевича перечень предметов можно найти в «Перечневом списке», с тем исключением, что войску, как говорилось, была выдана только одна «корона Марины Мнишек»36. Большой интерес представляет описание рогов единорогов37 и невероятно богатого гусарского седла Лжедмитрия I. Полное описание выплат воинству Яна Сапеги в «Перечневом списке» включало отсылку драгоценностей и мехов самому гетману, украшений, «снятых с гроба» царя Федора Ивановича для послов сапежинского войска к королю Сигизмунду III38, выдачу золота из
34 Там же. С. 299.
35 Дневник Маскевича: 1594—1621. С. 82—83.
36 Ср. оценку ее стоимости, совпадающую с цифрами «Перечневого списка»: РИБ. Т. 2. № 97. Стб. 268—272; Лаврентьев А. В. Царевич-царь-цесарь. С. 189.
37 Сохранилась и оценка «единоружцовых» рогов Николаем Влохом. Адам Жолкевский в самой превосходной степени отзывался о них: «а такова, каков целый, як живу не видал ни в котором государстве» (РИБ. Т. 2. № 97. Стб. 272).
38 Сведения о выплате послам Андрею Хрусницкому с товарищами сохранились также в «Отчетах о расходе царской казны»; там есть уточнение, что речь шла о «каменьях, снятых с шубы, которая была на гробу царя Федора», но


360
Приложения
уничтоженной раки московского святителя митрополита Петра в алтаре Успенского собора, икон, церковной утвари, царских облачений и других ценностей из кремлевских монастырей и соборов, отданных сапежинцам гетманом литовским Яном Каролем Ходкевичем «в месечные деньги».
Итоговые цифры материальных потерь в «Перечневом списке» дополнительно учитывали еще многие другие приказные расходы, включая траты на двор Александра Госевского, сделанные по его «картам» (распоряжениям) раздачи жалованья раненым, выходцам из плена, перебежчикам («всем выезжим, которые выезжали ис полков и ис городов в город к Литве»). Упомянуты «деньги, и сукны, и самопалы» пехоте и гайдукам, жалованье «руским людем» (пушкарям, затинщикам и стрельцам), подъемные деньги, выданные послам кн. Ю. Н. Трубецкому и боярину М. Г. Салтыкову, отправленным «в Литву» в сентябре 1611 г. Дополнительно было подсчитано, «что розграблено в московское разоренье», т. е. в пожаре 19 марта 1611 г., «на Конюшне, и во Дворце, и в дворцовых приказех, и в Четвертях, и на Купецком дворе, и в Ямском и в Таможенном приказе, и на кабакех». Общая сумма ущерба, нанесенного московской казне в 1610—1612 гг. по подсчетам «Перечневого списка», составляла 912 113 рублей, 27 алтынов [81 копейка], 4 деньги [2 копейки]. Эти деньги были сопоставимы с годовым бюджетом Московского государства в царствование Михаила Федоровича в 1630—1640-е гг.39
Таким образом, обстоятельства разграбления московской казны в 1610—1612 гг. в «Перечневом списке», выданном послам боярину кн. И. М. Воротынскому с товарищами при их отправлении на переговоры под Смоленск 31 августа 1615 г., были установлены достаточно полно. С самого начала переговоров Великого посольства московские послы неоднократно возвращались к требованиям уплаты разграбленной казны. Особенно подробно они говорили об этом на третьем и четвертом съездах 29 ноября и 1 декабря 1615 г. В выданном письменном ответе литовских послов на «мову» о казне, напротив, содержались обвинения в растрате казны самими боярами и дьяками: «А казны много ваши ж Руские люди покрали: кого не приставили бояре, то мало не
факта разграбления царской гробницы в интересах сапежинцев это не отменяет. См.: РИБ. Т. 2. № 95. Стб. 230.
39 Лисейцев Д. В. Государственный бюджет Московского царства рубежа 1630—1640-х гг.: Опыт реконструкции // Российская история. 2015. № 5. С. 25.


I. «Перечневый список» царской казны...
361
каждый набравши собе, за город в полки утекали». Был упомянут и член московского посольства Ефим Телепнев, говоривший отдельную речь о воровстве казны. В 1610—1612 гг. он служил дьяком Денежного двора «при Литве» и был известен гетману Ходкевичу, вспомнившему его «дело» конца 1611 г.: «А и ты ж Телепнев был также у казенного дела, как войску жалованье платили, и на тебе ж твоя братья Руские люди сказывали и доводили, што ты на Денежном дворе будучи, тридцать тысечей рублев казны господарской собе тайно привлащил; за што ты в ту пору, как я гетман из столицы отъезжал, за приставом седел». Хотя литовские послы особенно и не скрывали, что московская казна рассматривалась как военная добыча, «и делили то што за саблею воинским правом взяли, как то искони века повелося (курсив мой. — В. К.)»40.
Неудача переговоров о платеже за утраченную царскую казну была отмечена в ходе разбора деятельности посольства после возвращения в Москву главного посла — боярина кн. И. М. Воротынского. Послам указали на нарушение наказа в связи с передачей «Перечневого списка», так как собранные сведения были неполными. Отосланный документ мог стать помехой при возвращении к требованию уплаты за грабеж казны: «а говорити велено, то ведомо, да того немного... а писма давать не велено»41. Согласно наказу посольства боярина Ф. И. Шереметева, новые обсуждения вопроса об утраченной казне Московского государства должны были состояться на переговорах в Деулино в 1618 г. Послы должны были упомянуть о состоявшемся предъявлении требований и сказать: «да тут ни десятого жеребья нет всех тех убытков, что от государя вашего и от ваших польских людей в Московском государстве учинилось, то малая часть».
Общая сумма подсчетов разграбленной казны осталась прежней, на основании Посольской книги 1618 г. ее приводил С. М. Соловьев в своей «Истории России» — «912 113 рублей и 27 алтын»42. Однако до обсуждения возмещения потерь московской казны на переговорах в Деулино в 1618 г. дело так и не дошло. Претензии о платеже за разграбленную в годы Смуты царскую казну в дипломатических делах между Московским государством и Речью Посполитой больше не возникали.
40 АЗР. Т. 4. № 210. Стб. 495—496.
41 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. 1616 г. Д. 1.Л. 9—10.
42 РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 32. Л. 51 об.—52; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. V.  T. 9—10. С. 104.


362
Приложения
1614 г. февраля 11. — «Перечневый список» утраченной казны и царских регалий, образов, церковной утвари, золота, драгоценных камней, мехов, тканей, одежды и оружия во время пребывания в Москве в 1610—1612 гг. гетманов Станислава Жолкевского, Яна Кароля Ходкевича и иноземного гарнизона во главе со старостами Александром Госевским и Миколаем Струсем, при выплатах «заслуженого» «немцам» под командованием Петра Борковского и капитану Жаку Маржерету, полковникам и ротмистрам польско-литовских рот, сидевших в осаде от земских ополчений, а также «закладов», находившихся у войска гетмана Яна Сапеги
(л. 884) Лета 7122 [1614]-го февраля в 11 день, по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии указу сыскивали его государевы бояре и дьякы московскими осадными людми, которые сидели в Москве с польскими и с литовскими людми, и роспрашивали Московского государства изменника Федьку Ондронова про царскую казну прежних великих государей царей росийских, что из государевы казны взяли польские и литовские люди, и золота угорского в Спасове образе, что был слит боготелесное погребение, и в судех, и в ковшах, и в чарках, и в мамаех*, и в мисах, и в блюдах, и в судках в столовых, и во всяких судех золотых, и в чепях, // (л. 884 об.) и в запонех, и в плащах, да из церкви Пресвятой Богородицы соборные, и от Благовещенья с Сеней, и от Архангела, и от Вознесенья покровов з гробниц, и з Денежново двора золотых и всякого золота и серебря, и что какой казны послано х королю, и к Сопеге, и к иным паном, и с кем имянем, и сколько роздано государевы казны литве и немцом на Москве, и хто какую казну роздавал при гетмане Желковском, и после Желковского, как сидели литовские люди в Москве, в заслуженые гроши, и немцом и гайдуком на корм.
И Федька Ондронов сказал, что посылано х королю, и отпуски были ис Посольского приказу, а иные от Гасевского, а что с
* Мамай — драгоценный сосуд, исключительная царская награда. В «Утвержденной грамоте» об избрании на царство Бориса Годунова говорилось о пожаловании его царем Федором Ивановичем после победы над приходившим к Москве крымским ханом Казы-Гиреем таким сосудом, взятым Дмитрием Донским «у безбожного Мамая, как его победил»: «и судна златаго, зовомый Мамай» (ААЭ. Т. 2. № 7. С. 26; Забелин И. Е. Братина Мамай // Археологические известия и заметки, издаваемые Императорским Московским Археологическим обществом. T. V. М., 1897. № 12. С. 369—374).


I. «Перечневый список» царской казны...
363
кем послано, и того ему упомнити не мочно. А на Москве роздавали казну дьяки Иван Чичерин, Степан // (л. 885) Соловецкой, Михайло Тюхин, Ондрей Вареев, Федор Лихачев, и что кому по Гасевского веленью и по ево памятем, и по имянным приказом давали, то у них писано в книгах, и что х королю посылано, и то в старых книгах против статей мечено.
А Иван Чичерин да Михайло Тюхин сказали, что они казны литве и немцом, и на купецкие дворы в продажу отдали, и то писано в книгах. А книги иные были в Вознесенском монастыре, а иные поимали у них в сыск в Розряд, а ныне на Казенном дворе, а х королю что посылано, то ведает Федька Ондронов.
И Федка Ондронов сказал, всего ему упомнити не мочно, а что вспомнит, и он то скажет. // (л. 885 об.) Послано х королю с Олексеем з Безобразовым коруна большая фряская* с каменьи и з жемчюги, а в списке сыскано, что ценил Миколай Влох. Венец золот, в нем напереди камень яхонт лазорев гранен велик, подле яхонта и по сторонам изубруды и яхонты червчетые и лазоревые, и алмазы, и лалы** в городкех*** з жемчюги. Цена каме- нью и жемчюгу, опричь золота, по московской по дешевой цене 20 041 рубль, а польскими золотыми 66 803 золотых и грошей 10. А золота по смете 12 гривенок, по 30 рублев гривенка, итого — 360 рублев, а польскими золотыми 1200. И обоего цена венцу, и с золотом, опричь дела, 20 401 рубль, // (л. 886) а польскими золотыми 68 003 золотых и грошей 10.
С Олексеем же послано х королевой с болшого ожерелья лутчего жемчюгу 200 зерен по 3 рубли зерно, итого — 600 рублев. С Олексеем же послано х королевой ларец обановой****, обложен серебром с яхонты, и с ызумруды, и с алмазы цена 700 рублев. А Олексей по допросу сказал, что он то все х королю отвозил, и отдавал самому королю, а зерна — королевой.
И всего послано х королю по цене: коруна большая, да ларец обановой, да х королевой зерен, цена 21 701 рубль, а польскими золотыми 72 336 золотых 20 грошей. //
(л. 886 об.) Да Федька ж сказал послано де х королю з Богданом или з Данилом Змеевыми соболей, и лисиц, и иные всякие рухляди лисиц же, и бобров на 4410 рублев на 32 алтына.
* Фряский (фряжский) — иноземный, «немецкий».
** Лая — драгоценный камень красного цвета.
*** Горооок — зубец.
**** Эбеновое — дерево черного цвета, обладающее повышенной прочностью.


364
Приложения
И Богдан Змеев сказал, ездил де под Смоленеск брат ево Данило Змеев. Да в перечневом списку написано, взято у торговых людей соболей, и что рухляди дано с Казенново двора 464 рубли 9 алтын.
Сыскана роспись в государевых хоромах, за приписью дьяка Матфея Коробейникова 119 [1610/11] году, а в росписи написано: взял под Смоленском у торговых людей у Григорья Шорина, да у Савы Чорного, да у Бажена Левашева канцлер Лев Сапега в королевскую казну на короля // (л. 887) соболей 91 сорок, цена по московской по дешевой цене 1319 рублев. Да у торгового человека у Савы Чорного взял канцлер же его Савиной мяхкие рухляди рысей, и шапок чорных лисьих, и шуб собольих по московской по дешевой цене 360 рублев.
И всего послано х королю по цене коруна, да ларец обановой, да королевой зерен, да соболей, и лисиц, и всякие иные рухляди, и что взял на короля в королевскую казну Лев канцлер Сапега у торговых людей у Григорья Шорина с товарищы соболей, и что у Савы Чорного его рухляди рысей, и шапок чорных, и шуб собольих взял канцлер же на короля по московской по дешевой цене 28 254 рубля 7 алтын 4 деньги, а польскими золотыми 94 180 золотых 23 гроши. //
(л. 887 об.) Да по записке из книг, и по скаске Федьки Ондронова послано с Олексеем Безобразовым х королю ж, а цены под статьями, что чему цена, не написано.
Из переписные книги Пафнутья митрополита: образ Благовещения Пресвятые Богородицы чеканной, золот, в венцех четыре яхонта червчаты, яхонт лазорев и бирюза, да восмь жемчюжков по полем, наведены святые чернью, меж святых пять яхонтов лазоревых, да пять лалов, околь поль обнизаны две веревечки жемчюгом. Образ Воскресения Господа нашего Исуса Христа, оклад и венец золоты чеканные, в венце четыре яхонты лазоревы, в цате три яхонта лазоревы, да четыре зерна жемчюжные, по полем двенатцать // (л. 888) яхонтов лазоревых и в приклад три золотых.
Из большие ис переписные книги: образ «Рече Господь Государеви моему», оклад и венцы золоты, обложен жемчюгом по полем, меж святых и в венцах каменье и жемчуги. Образ Благовещение Пресвятей Богородицы, обложен золотом, в венцах и по полям жемчюги и каменья. Крест Животворящаго древа, киот серебрян, камень изубруд большой в золотом гнезде. Крест золот, в котором кладут на венчанье царское Животворящее древо.


I. «Перечневый список» царской казны...
365
В киоте Крест Животворящаго древа, киот обложен серебром, басмою. // (л. 888 об.) Панагея на перелефти, на рези Предтеча, обложена золотом, в главе камени нет.
Да по Федкине ж скаске послана к королю диядима большая, а что цена тому не ведает. А в переписной в большой книге, как переписывали при царе Василье: диядима царская большая, низана по отласу по таусинному* великим жемчюгом, на ней восмь плащей золота чеканное, деисус в нем пятнатцать яхонтов лазоревых в золотых гнездах больших и середних в золотых же гнездех, да два яхонты червчаты в золотых же гнездех, да запона золота, в ней изумруд велик полторон (?), два яхонта червчаты невелики, да пятнатцать изумрудов в гнездех золотых, больших и середних подложено отласом червчетым гладким. //
(л. 889) Чарка крабицою сердоликова на стоянце на золотом, окована золотом, полкана, проем в середине полки вставлен камень сердолик же, около по венцу и сердолика по золоту резано чернью. Кубок инроговой окован золотом с яхонты с червчатыми, и с изумруды, и с розными финифты, на кровле инрог, финифть бел. Судно хрустальное, по нем резаны звери и травы, на одном конце голова зверина с крылами послана с павцею. Шахматы каменные, донца серебряные, золочены, доски аспидные обложены серебром на ношках серебряных. Камень изумруд большой в золотом гнезде.
Да Федка ж в роспросе сказал, послано де х королю первой посылки з Борисом з Грязным // (л. 889 об.) собольми да отласы. А другие, послано з Богданом или з Данилом Змеевыми собольми ж, да отласы, да сукны розными цветы, портищ с 10, а сколько соболей послано, тому была записка на Казенном дворе. В третие, с Ываном Безобразовым 10 отласов, да 10 сороков соболю цена сороку по 100 рублев, да три соболи живых, а отпасом цены не упомнит.
Да Федька ж сказал, что он дал Олексею Безобразову каменья, рублев со сто, а велел ему то каменье продать в Польше, да долг заплатить, а долгу де ему было заплатить с 300 рублев, и он не платил, потому что столько не стало, а каменья не отдал.
По королевским грамотам пану Яну Сапеге, и Зборовскому, и Комаровскому, // (л. 890) и Млодцкому, и Миколаю Влоху крестами, и понагеями, и золотыми, и деньгами, и собольми, и запонами, и окладни, и бархоты, и камками и иною всякою рухлядью по мо-
* Таусинный атлас — темно-синий с вишневым отливом.


366
Приложения
сковской по дешевой цене 10 147 рублев и на 14 алтын з деньгою, а польскими золотыми 33 824 золотых 23 гроша з деньгою.
Гетман Хаткеев взял шкатул, и покровцов, и сабель, и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене 1585 рублев, а польскими золотыми 5283 золотых и грошей 10. Да не ценя гетман же взял из Степановы книги Соловецково 18 образов окладных розные святые, оклады басмяны, венцы сканные. // (л. 890 об.) Царской посох инроговой, наверху городок золот с каменьи, а на другом конце обнято золотом с каменьем же. Часы боевые башня с планидами. Часы боевые струнные круглые башенка. Часы ходовые с мигал ом образинка. Часы медведь з боем.
Из книги Ивана Чичерина. Два ковра причасные золотые. Знамя Видение Иванна Богослова, в кругу Господь Бог наш на коне, изо уст ево изыде оружие, избивая языки, а за ними воинство небесное, а пред ним в кругу архангел Михаил, // (л. 891) шито по тафте по червчатой золотом да серебром. Ларчик невелик, а в нем крыж серебрен золочен, святые панны, римское писмо. Три камки бурские* на червце о[т]лас зелен, бел, лазорев, багров, з золотом. Камка бурская на червце круги золоты, шолк бел, зелен, лазорев, розвода чешюйчета.
Да по Федкине ж скаске: шатер кизылбашской вязен золотом и серебром. Шахмоты яшмовые обложены золотом.
Александро Гасевской взял перстней и окладней золотых, саадаков, и щитов, и нарядов // (л. 891 об.) польских, и лисиц, и иные всякие рухляди по московской по дешевой цене 2472 рубли 14 алтын пол 2 деньги, а польскими золотыми 8241 золотой 12 грошей пол 2 деньги.
Да не ценя дано Александру Гасевскому. Образ в киоте Пресвятые Богородицы Одигитрие, Младенец на правую руку; оклад, и венец, и коруня серебряные, золоченые, чеканные, оплечье навожено чернью, цата золота, по полям святые розные, коруна, и венец, и цата, и оплечье, и ожерелье с каменьем и жемчюги. Двои шахмоты, одны рыбей зуб, а другие костяные. Три самапалы кородких, навожены золотом // (л. 892) с костьми. Книга о воске. Книга печатная Новой Завет. Чернильница да песочница серебряные. Самопал колесной с костьми. Девять пуговок золотых шеломчатых с алмазы. Кровать сандальная дорожная. Окладень большой золот с алмазы и яхонты червчатыми, а в нем тритцать шесть запонок.
* Камка бурская — цветная шелковая ткань с золотыми узорами и цветами, происходит от турецкого г. Бурса.


I. «Перечневый список» царской казны...
367
Струсь взял образов окладных, и запон, и окладу, и каменья яхонтов и лалов, и жемчюгу, и денег, и перстней, и всякие рухляди, // (л. 892 об.) опричь того, что имал не ценя, по московской по дешевой цене 1360 рублев 14 алтын 4 деньги. Да не ценя Струсь же взял, из большие и с переписные книги. Образ пророка Илии большая пядница, обложен золотом чеканным, за 30 рублев. Паникадило меденое с чесами. Жеровня серебряная золочена для духов. Тумпаз велик, не олмажен. Камень тумпаз гранен. Часы трубные. // (л. 893) Часы боевые, ходячие, на колесех. Колымага. 15 протазанов черены, оболочены бархотом, обвито серебром. Да 17 протазанов черены, оболочены бархотом же, без серебря.
Да копитану дан протазан. Да ротмистру пелонному пану Плавлинскому дан протазан.
Пан Борковской взял запон, и окладней, и каменья, и жемчюгу и иные всякие рухляди по московской по дешевой цене 2152 рубли 4 алтына з деньгою. Да Борковскому ж с Яковом дано жемчюгу // (л. 893 об.) и зерен на 1675 рублев и на 23 алтына 4 деньги.
Выписано из большие прежние ис прежние царя Васильевы переписные книги: дано Борковскому и капитану, не ценя, чернильница серебряная, а в ней свистелка серебряная з зубочистками, да с уховертками. Борковскому ж дано, не ценя, сабля стальная оправлена золотом, поес тесьма золота, да серебро, пряшки, наузольники и крюки золоты. Борковскому ж дано две лохани, да два рукомойника серебряны, золочены.
Пан Млодцкой взял запон золотых, и окладней, // (л. 894) и каменья, и иной рухляди по московской по дешевой цене 712 рублев 9 алтын пол 4 деньги. Да ему ж за пропалую рухлядь, что у него взято в Пафнутьеве монастыре, рухлядью дано, перстнами и каменьем, по московской по дешевой цене 2465 рублев 8 алтын 2 деньги.
Да не ценя Млодцкой ж взял: жемчюгу спорота с тафьи суконной с черленой 9 золотников с четвертью, а счетом 86 зерен. Да жемчюгу скатного з другой тафьи 84 зерна. Да он же взял 2 острошки серебряные весу не написано. // (л. 894 об.) Да он же взял оковец* с польского седла с передние луки серебрян весу 11 золотников, да он же пан Молоцкой взял чичак** золот с ка-
* Оковец — кованая обкладка, наконечник с украшением.
** Чичак (чечак, шишак) — шлем куполовидной формы.


368
Приложения
мешки. 8 звен золотых с каменьем бирюзы и с лалы, да орел, с которого жемчюг спорот, цена 5 рублев. Да гамаюм.
Ис переписные книги Млод[цкий] же взял полаш стальной, ножны и бархот вишнев, оправлены серебром. Да не ценя Млодцкой ж взял манеды золоты, плащики на четыре углы, у плащика пояс хол[с]ту лазореву. Плеть столбец ящюров. Узда по бархату по червчету, оковцы круглые // (л. 895) и долгие наузольники, пряжи серебряные с пинифты.
Узда и похвий* по перст, по тесме по шолковой, шолк червчат, ткань в крушки, плащики серебряные, белы, репейчаты, на верху гвоздья пупчата, да в узде шесть плащей, серебряны, золоты с пинифты, и с бирюсками, удила железные, обиваны серебром, лисины** два звена серебряны, по персти оковцы серебряные ж, пупчаты, да три плащи и наконечники, и запряжники серебряны, золочены, на похвах плащики ж, на верху гвоздья репейчаты, пупчаты, да четыре плащи серебряны, золочены з бирюсками, а пятой плащ долгой на кресте без каменья, да ошеок по бархоту по черному, плащики с камышками сканные, на них по три пупышки середние пупочки золочены, весу в нем серебра 4 гривенки. //
(л. 895 об.) Взял пан Козановской каменья и яхонтов и лалов и всякие рухляди по московской по дешевой цене 1123 рубли 6 алтын по 3 деньги.
Руцкой взял запон золотных, и окладней, и яхонтов и иные рухляди 1177 рублев. Да не ценя Рутцкой ж взял лубье саадашное кизылбашское, шито золотом и шолки розными. Тахтуй*** шит золотом по багровой тафте, кисть серебрена. 25 перевезей тафты розные, долгих и кородких, новых. И перевезей и застенков, шиты золотом и серебром, розные тафты, долгих и коротких. Тахтуй, шит по миткалям золотом, на верху круг, // (л. 896) низан жемчюгом, а в нем яхонт лазорев. Покровец седельной, шит в розных отласех, в золотных и в цветных, подложен тафтою ценинною, опушен отласом червчатым, чеканеным. Пол 4**** аршина кружива Широков с платна, делано конютелью золотом з жемчюгом мелким. Тафья, бархат чорн, круживцо низано мелким жемчюжком с камышки. Да поларшина кружива с ожерелья,
* Похви (пахви) — седельная снасть, ремень или тесьма с петлей на конце, подхвостье.
** Лисина (лысина) — конский налобник из драгоценной ткани, расшитой золотом и серебром.
*** Тахтуй — налучник, саадак.
**** Пол 4 — три с половиной.


I. «Перечневый список» царской казны...
369
делано конютелью золотом з жемчюжком мелким. Покровец саадашной маленькой. Тафта червчата, по кольцом вязено золотом // (л. 896 об.) и серебром. 3 яловца*, тафта черлена, бархаты, шолк червчат з золотом.
Пан Косаковской взял жемчюгу, и каменья, и сабель оправных и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене на 1109 рублев 20 алтын з деньгою.
Пан Адам Желковской взял запон золотых, и окладней, и перстней, и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене 302 рубли 19 алтын 3 деньги.
Пан Дунковской взял крестов золотых, и икон в золоте, и самапалов, и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене на 29 рублев 3 алтына 2 деньги.
Пан Гвоздиковской взял деньгами, и золотыми, и запонами, и иною всякою рухлядью // (л. 897) по московской по дешевой цене 831 рубль 10 алтын.
Пан Мархоцкой взял бархотов, и камок, и иной всякой рухляди по дешевой цене 73 рубли 3 алтына 2 деньги.
Пан Высотцкой взял бархотов, и камок, и отласов, и иной рухляди по московской по дешевой цене 201 рубль 23 алтына 2 деньги.
Пан Руденской взял шуб собольих, и бархотов, и камок, и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене 141 рубль с полтиною.
Пан Беленовской взял платья, шуб собольих, и бархотов, и камок, и иной рухляди по московской по [де]шевой цене на 378 рубль.//(л. 897 об.)
Пан Кишкеевич взял отласов, и камок, и бархотов, и иной рухляди по московской по дешевой цене на 219 рублев 8 денег.
Пан Слонской взял шуб собольих оксамитных**, и пугвиц золотных и иной рухляди по московской по дешевой цене 438 рублев 11 алтын 4 деньги.
И всего дано гетману, и полковником, и ротмистром, опричь депутяцкой рахунки*** из рот, запон золотых, и окладней, и каменья, и яхонтов, и лалов, и изумрудов, и шуб собольих, и бархотов, и камок, и отласов, и тафт, и конских нарядов, и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене 21 004 рубли 23 алтына
* Пловец — украшение («флажок») на шлеме.
** Аксамит — драгоценная шелковая ткань.
*** Рахунек (польск.) — счет.


370
Приложения
з деньгою, а польскими золотыми 70 015 золотых 19 грошей з деньгою. //
(л. 898) Да депутяты пан Дубинской, пан Ледицкой, пан Троян, пан Станислав Вильмот, пан Станислав Ралецкой, пан Дубинской, пан Маньчельской, пан Вильмов взяли в заслуженое две четверти.
Выписано по книгам Ивана Чичерина, что депутятя на рыцерство взяли государевы казны в цену: в Спасове образе взяли золота 105 гривенок 63 золотники угорское золото по 30 рублев гривенка. Итого — 3170 рублев 23 алтына.
5726 зерен бурминских* на нитех, по московской по дешевой цене 7893 рубли 3 алтына. 1 057 пугвиц жемчюжных бурминских уродоватых на золотовых на спнях, // (л. 898 об.) цена 1289 рублев, 6 алтын. 291 фунт с полуфунтом жемчюгу, цена 23 703 рубли, 7 алтын.
71 крест, золоты, с каменьи, цена 1876 рублев.
248 перстней, да напалок золотых с рознеми каменьи, цена 1046 рублев, 12 алтын, 4 деньги.
485 запон золотых с розными каменьми, з жемчюги, цена 15 348 рублев.
Золота в крестах, и в судех, и в пугвицах, и в запонех, и во всякой мелкой рухляде, угорского и корунного, и в чепи, и во ма- гили** цена 1385 рублев 27 алтын 4 деньги. //
(л. 899) 1059 гривенок золота угорского и корунного 3 0 рублев гривенка. Итого — 31 770 рублев.
344 камени яхонтов и алмазов, цена 1200 рублев.
371 камень алмазов в золотех гнездех и изумрудов, 1980 рублев, 26 алтын, 4 деньги.
636 гривенок золота с книг, и с цат, и с узд, и с стремян, и в слитнех перстней ламоных по 30 рублев гривенка, итого 19 080 рублев.
В судех серебряных, и окладней, и плащей, и пугвиц золотых, и манел, и тафт, цена 908 рублев, 6 алтын, 4 деньги.
Каменья в золотых гнездех, алмазов от Спасова образа, зерен гурминских*** и перстней, // (л. 899 об.) шуб собольих, понагей, саадаков фряское дело, пугвиц золотых, и летников, и обитей стенных, зеркал, и налатников, и спорков бархатов и сукон, па-
* Бурминские (бурмитские) зерна — крупный жемчуг.
** Магиль — сумка для хранения оружейных припасов.
*** Зерна гурминские (гурмышские) — круглый жемчуг лучшего качества, по месту добычи в Ормузе.


I. «Перечневый список» царской казны...
371
перстей и морхов, и наузов, и плащей, и кутазов боболевых, и золота угорского, и корунного золота, и крестов, и запон, и перстней, и жемчюгу 101 176 рублев 23 алтына полпяты деньги.
Соболей и шуб собольих, и судов деревяных и иной рухляди 14 490 рублев 3 алтына, 2 деньги.
Каменья всякого и перстней золотых, золота корунного, и золотых, и полотен, и покровцов седельных, и ковров кизылбашских, соболей, и бобров, и бархотов, полотен и скатертей, охабней и спорков, кавтанов и налатников, и полстей отласных, и бархотных остатков, // (л. 900) подушек и наволок зголовенных 18 927 рублев, 14 алтын, 4 деньги.
И всего депутята взяли на рыцерство Ивановы дачи Чичерина да Михаила Тюхина всякие рухляди 245 245 рублев 21 алтын с полуденьгою, а золотыми польскими 817 485 золотых, 13 грошей с полуденьгою.
Полк пана Зборовского
На роту самого Зборовского заслуженое и в корм деньгами и рухлядью по дешевой цене 2555 рублев, 25 [алтын] с полуденьгою.
На роту пана Рудницкого деньгами и рухлядью 2073 рубли.
На роту пана Рудинского деньгами и платьем // (л. 900 об.) 2006 рублев, 25 алтын, 3 деньги.
На роту на червонное знамя деньгами и рухлядью 2787 рублев 20 алтын з деньгою.
На чорное знамя деньгами и рухлядью 2984 рубли 29 алтын.
На белое знамя деньгами и рухлядью 2617 рублев 29 алтын з деньгою.
На роту пана Млотцково деньгами и рухлядью 6120 рублев 15 алтын 2 деньги.
На роту пана Бобковского деньгами и рухлядью 5457 рублев 15 алтын 5 денег.
На роту пана Копычинского деньгами и рухлядью 5375 рублев, 19 алтын полпяты деньги. //
(л. 901) На роту пана Велемовского деньгами и рухлядью 2540 рублев, 20 алтын, 2 деньги.
На роту пана Касаковского золотыми и деньгами, и всякою рухлядью 2925 рублев 3 алтына 4 деньги.
На роту пана Руженского деньгами и рухлядью 2569 рублев 8 алтын.


372
Приложения
На роту пана Соколовского деньгами и рухлядью 1883 рублев 23 алтыны з деньгою.
На роту пана Повалы золотыми, и деньгами и рухлядью 1105 рублев.
На роту пана Котовского деньгами и рухлядью 1621 рубль 17 алтын.
На роту пана Ошанского золотыми, // (л. 901 об.) и деньгами и рухлядью 1393 рубли 10 алтын.
На роту пана Руцково деньгами и рухлядью 2261 рубль 18 алтын 5 денег.
И всего дано на полк Зборовского, на роты, золотыми, и деньгами и рухлядью по московской по дешевой цене 48 461 рубль 54 алтыны с полуденьгою.
Полк пана Гасевского
На роту гусарскую деньгами и рухлядью 2531 рубль 16 алтын 4 деньги.
На роту пана Русецкого деньгами и рухлядью 2111 рублев 32 алтына 2 деньги.
На роту пана Глуского деньгами и рух // (л. 902) лядью 3495 рублев 15 алтын 4 деньги.
На роту пана Гречена деньгами и рухлядью 1897 рублев 15 алтын 4 деньги.
На роту пана Жидкого деньгами и рухлядью 2082 рубли 30 алтын 4 деньги.
На роту казацкую пану Дорошке деньгами и рухлядью 2277 рублев.
На роту пана Пенешки на пехоту 2255 рублев 11 алтын 4 деньги.
На роту пана Бочколяна Скорунского деньгами и рухлядью 1238 рублев.
Паном Гасевского полку Велегловскому, и Воину Янецкому дано рухлядью 553 рубли 11 алтын 4 деньги.
Да сверх рухляди и денег, и депутяцкой // (л. 902 об.) рахунки, на Гасевского ж полк дано 622 золотых 25 копеек.
И всего дано на полк Гасевского на роты золотыми и деньгами, и рухлядью 18 629 рублев 8 алтын 4 деньги.


I. «Перечневый список» царской казны...
373
Полк пана Струсов
На роту гетманскую золотыми, и деньгами и рухлядью 2102 рубли 12 алтын 2 деньги.
На роту пана Хмелинского золотыми и деньгами и рухлядью 2005 рублев 6 алтын 4 деньги.
На роту пана Крайнего золотыми, и деньгами и рухлядью 1869 рублев 10 алтын.
На роту пана Болобона дано золотыми, и деньгами и рухлядью 2204 рубли // (л. 903) 10 алтын.
На роту пана старосты Брясловского золотыми, и деньгами и рухлядью 1267 рублев 26 алтын 4 деньги.
На роту пана Малинского дано золотыми, и деньгами и рухлядью 2144 рубли 6 алтын 4 деньги.
На роту пана Хвалибога дано золотыми, и деньгами и рухлядью 1387 рублев.
На роту пана Гербутова дано деньгами и рухлядью 1161 рубль 4 деньги.
Того ж полку 120-го [1611] году сентября в 9 день.
Дано на рыцерство Хвалибога, и Крайнего, и Руцкого роты и иным 1643 рубли 13 алтын 2 деньги. // (л. 903 об.)
И всего дано на полк пана Струсов золотыми, и деньгами, и рухлядью по московской по дешевой цене 18 076 рублев 3 алтына 4 деньги.
Полк пана Казановского
На роту пана Казановского дано деньгами и рухлядью 10 809 рублев 30 алтын.
На роту пана князя Порецкаго дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1777 рублев.
На роту пана Гвоздиковского дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1248 рублев 26 алтын 2 деньги.
На роту пана Фирлеева дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1744 рубли 10 денег. // (л. 904)
На роту пана Скуминаго дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1312 рублев 26 алтын 4 деньги.
На роту пана Бреимову дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 2313 рублев 4 алтына.
И всего на полк Казановского роты дано золотыми, и деньгами, и рухлядью по московской по дешевой цене 12 206 рублев 15 алтын 2 деньги.


374
Приложения
Полк пана Ваеров
На роту Воерову дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 2963 рубли 16 алтын 2 деньги.
На роту пана Дуниковского дано золотых, и деньгами, и рухлядью 2067 рублев // (л. 904 об.) 15 алтын 4 деньги.
На роту пана Вашевского дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1900 рублев 21 алтын 4 деньги.
На роту пана Рогковского дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1765 рублев 3 алтына 2 деньги.
На роту пана Морхоцкого дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 4281 рублев 30 алтын.
На роту пана Высокинского дано золотыми, и деньгами, и рухлядью 1456 рублев.
И всего на полк Воеров на роты золотыми, и деньгами, и рухлядью по московской по дешевой цене 14 462 рубли 4 алтына. //
(л. 905) И всего дано на полк пана Зборовского, на полк пана старосты Гасевского, на полк пана старосты Струсов, на полк пана Козоновского, на полк пана Воерова и их полков ротмистров на роты в заслуженое в первую половину, и в другую, и в последнюю четверть на корм деньгами, и рухлядью, и запонами, и каменьем, яхонты, и лалы, изумруды, и жемчюгом, и окладнями, и золотыми, и судами золотыми и серебряными, и из Оруженной полаты всякою ратною збруею, и конскими наряды, и платьем, и всякою рухлядью по дешевой цене московских гостей торговых людей 111 835 рублев 11 алтын пол 3 деньги, а польскими золотыми 371 105 золотых 11 грошей з денгою. //
(л. 905 об.) Немцом при Борковском, и при гетмане, и после Борковского из государевы казны с Казенного двора, и из Ноугородцкие чети и з Денежного двора, и из княж Дмитреевы рухляди Шуйского золотыми, и деньгами, и чепми золотыми, и судами серебряными, и рухлядью всякою — бархоты, и камками, и жемчюгом, и каменьем, и из Оруженой полаты щитами и протазаны на корм дано по дешевой цене 46 926 рублев пол 10 деньги, а польскими золотыми 156 420 золотых 4 деньги.
К пану к Яну к Сопеге послано через Падцу каменья, и запон, и зерен гурминских, и отласов, и камок, и лисиц, и соболей, и иной всякой рухляди по дешевой цене 4119 рублев 16 алтын. // (л. 906) а польскими золотыми 13 731 золотой 20 грошей.
Послом Сопегина войска, которые пришли х королю, Ондрею Хруснинскому, Подгороденскому, Дмитрию Быховскому, Ва-


I. «Перечневый список» царской казны...
375
силью Побединскому, Остафью Вольскому золотыми, и каменьеми, и жемчюгом, что снято з гробу царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии, по дешевой цене 3773 рубли, а польскими золотыми 12 576 золотых 20 грошей.
По договору гетмана Хаткеева дано на рыцерство пану Чеклинскому депутяту в месечные деньги золота в образе Петра чюдотворца, что снят с раки, и всяких прикладов золотых, и каменья, и жемчюгу, и судов церковных из соборные церкви Пречистые Богородицы, // (л. 906 об.) и от Благовещения, и от Рождества Пречистые, и от Арханггела, и от Вознесенского монастыря, и из Чюдова монастыря, и з патриарши шапки, и з манатьи, и с поручей, и с клобука, и с покровов, золота в гробницах, и в паникадилех, и в кадилех, и в подсвечникех, и в судех, и всяких прикладов каменья, и жемчюгу, и государево платно, в котором государи венчались, по московской по дешевой цене 35 083 рубли 11 алтын пол 2 деньги, а польскими золотыми 116 944 золотых 13 грошей пол 2 деньги.
Сапегина войска депутятом дано из церкви Благовещенья образов окладных, и прикладов золотых, и каменья, и жемчюгу, и пугвиц золотых, и запон, и крестов, и застегков, и кружив, и бархотов, и камок, и конского наряду седел, и ошейков, и наузов по московской по дешевой цене 25 059 рублев 13 алтын 2 деньги. // (л. 90 7) а польскими золотыми 83 5 31 золотой 10 грошей.
Сапегина ж войска дано на раненых, как пришли под Москву, деньгами 1904 рубли, а польскими золотыми 6346 золотых 20 грошей.
Александру Гасевскому на ево двор для всяких росходов, и на корм, и на кухню, имали слуги ево пан Новицкой, и Заенец, и иные порознь, деньгами рублев по сту и больши, и рухлядью 7035 рублев 18 алтын, а польскими золотыми 23 502 золотых 24 гроши.
На приказные розходы и на кабацкие заводы, и с тем, что да- вано в осаду // (л. 907 об.) всяким людем в жалованье, и всем выезжим, которые выезжали ис полков и ис городов в город к «литве», и всяким людем и «литве», будучи в осаде, давано з Гасевского двора 12 254 рубли 22 алтына пол 3 деньги, а польскими золотыми 40 808 золотых 20 грошей с полуденьгою.
В долгех на пане Гасевском, и на Струсе, и на Зборовском, и на Казановском и на иных на полковникех и на ротмистрех, что имали рухляди, платья, и бархотов, и камок, и отласов, и всякие рухляди и из Оруженной палаты сабель оправных, и ножей, и тор-


376
Приложения
чей*, и щитов, и конских нарядов, седел, и ошейков, и оголовей, и лысин, и похвей и узд 11 522 рубли 18 алтын 3 деньги // (л. 908), а польскими золотыми 38 409 золотых 15 грошей з деньгою.
Пехоте, гайдуком, которые в Москве, деньгами, и сукны, и самопалы 2785 рублев, а польскими золотыми 9284 золотых 10 грошей.
По картом пана Гасевского полковником и ротмистром в заслуженое, и в корм, и во всякие росходы золотыми и деньгами, и платьем, и иною всякою рухлядью, порознь по часом 49 285 рублев 19 алтын 3 деньги, а польскими золотыми 164 284 золотых 28 грошей з денгою.
Бояром, которые пошли х королю и к сыну ево, князю Юрью Трубецкому, да Михаилу Салтыкову с товарыщы, и дворяном, // (л. 908 об.) и дьяком, и детем боярским роздано каменья и жемчюгу и иной всякой рухляди по московской по дешевой цене 5871 рублев 16 алтын 4 деньги, а польскими золотыми 19 580 золотых 23 грошей.
Да литовские ж люди роздали бояром, и окольничим, и дворяном, и дьяком, и всяким людем, которые с ними были в осаде рухлядью, бархоты, и камки, и отласы, и иною всякою рухлядью, в осаде и до осады, в долг, 5115 рублев 13 алтын, а польскими золотыми 17 051 золотой 10 грошей.
По памяти дьяка Ондрея Подлесова за ево рукою, дано Федьке Ондронову каменья яхонтов, и изумрудов, и алмазов // (л. 909) и иных дорогих каменьев, и серег, и жемчюгу чепь долги «литве» платить 4002 рубли, а польскими золотыми 13 340 золотых.
Да по картом же руским людем дано пушкарем и затинщиком, и стрелцом 765 рублев 20 алтын 4 деньги, а польскими золотыми 2506 золотых, а давано не в ряд, не в жалованье стрелцом московским, и пушкарем, и затинщиком дано деньгами 11 392 рубли, а польскими золотыми 30 973 золотых 10 грошей, а давано также не в жалованье. //
(л. 909 об.) И всего в росходе золотых, и деньги, и всякие рухляди по цене московских гостей 642 883 рублев 5 алтын 2 деньги, а золотыми польскими 2 тысяч 142 943 золотых 25 грошей.
* Тарч (тори) — клинковое оружие в ножнах; крепилось на седле, упоминается в посольских дарах от короля Сигизмунда III царю Федору Ивановичу. См.: Орленко С. П. Тарч из собрания Оружейной палаты: История и легенда // Война и оружие: Новые исследования и материалы: Труды Четвертой Международной научно-практической конференции, 15—17 мая 2013 г.: В 4 ч. СПб., 2013. Ч. 3. С. 378—390.


I. «Перечневый список» царской казны...
377
Опричь тово, что розграблено в московское разоренье на Конюшне и во Дворце, и в дворцовых приказех, и в Четвертях, и на Купецком дворе, и в Ямском и в Таможенном приказе, и на кабакех. А розграблено в московское разоренье на Конюшне коней и конских нарядов, и возков, и корет, и колымаг, и каптан, и иных всяких конюшенных запасов и обиходов, и в Конюшенном приказе денег 30 000 рублев, а польскими золотыми 100 000 золотых. // (л. 910) В дворце, и в дворцовых приказех во всех денег, и дворцовых всяких запасех и обиходов, и в четвертях, и на Купецком дворе, и в Ямском, и в Таможенном приказе денег и всяких товаров и запасу, и рухляди 15 400 рублев, а польскими золотыми 51 333 золотых 10 грошей. На кабакех всяких питей кабацких, и всяких запасов и обиходов 8000 рублев, а золотыми польскими 26 666 золотых 20 грошей. А и с тем, что розграблено в разоренье, всего в росходе 696 282 рублей 5 алтын, а золотыми польскими 2 тысяч // (л. 910 об.) 320 940 золотых 15 грошей.
Опричь тово, что положено в закладе у рыцерства. А в закладе положено:
У Сопегина войска венец новой, не доделан, наверху крест золот, в середке изумруд, а в венце каменье яхонты, и алмазы, и зерна гурминские в гнездех, да в недоделке обручик, которому было быть около яблочка, с яхонты ж и с а[л]мазы, и с лалы, и з жемчюги по Миколаеве цене Влоха, опричь золота, 7572 рубли 15 алтын. А золота по смете 11 гривенок по 30 рублев гривенка, итого 330 рублев, а золотыми 1100 золотых. // (л. 911) И обоево венцу цена, и з золотом, 7902 рубли 15 алтын, а польскими золотыми 26 341 золотой 15 грошей.
Единоружцов рог целой, цена 140 000 рублев, а польскими золотыми 465 333 золотых и грошей 10. Другой единоружцов рог нецелой, с обеих концов утерт, 63 000 рублев, а польскими золотыми 209 000 золотых. И всего обеим единоружцом цена 674 333 золотых польских и грошей 10.
Седло гусарское обложено золотом, резано с чернью, з запоны з золотыми, // (л. 911 об.) и с каменьи, и с алмазы, и с яхонты с червчетыми и лазоревыми, и з зерны гурминскими, стремяна, и кольцы, и наконечники, и пробойцы золоты, седлу и ошейнику, и оголови, и похвям цена московских гостей 6570 рублев. А польскими золотыми 21 666 золотых 20 грошей.
И всего в закладе у рыцерства 214 390 рублев, а польскими золотыми 714 635 золотых 5 грошей.


378
Приложения
Да у Якова у капитана у Мангерета положено в закладе крестов золотых, и братин, и каменья, и жемчюгу, и запон золотых, и шляпных обручей с каменьи ж, и з жемчюги по дешевой цене на 1139 рублев // (л. 912) и на 7 алтын 2 деньги, опричь того, что не ценя дано крестов золотых з жемчюги и братина золота, а польскими золотыми 3797 золотых 2 гроша.
И всего в закладе у рыцерства, у Якова у капитона 215 529 рублев 22 алтына 2 деньги, а польскими золотыми 718 432 золотых 7 грошей.
И всего послано х королю, и по королевским грамотам дано, и на рыцерство депутятом, и немцом, и полковником, и ротмистром на роту, и Сопегина войска депутятом, и по договору гетмана депутятом ж, // (л. 912 об.) и Сопеге, и послом литовским и руским, и в долг на полковникех, и на боярех, и на всяких людех, и на приказные расходы, и к Александру Гасевскому на двор, и полковником же, и ротмистром по картам Гасевского, и руским людем пушкарем, и стрелцом московским золота в Спасове образе, и Петра чюдотворца, и крестов, и образов окладных, и всяких прикладов, и запон, и каменья, и жемчюгу, и в судех, и в ковшах, и в чарках, и в мисах, и в момаех, и соболей, и шуб собольих, и камок, и бархотов, и отласов, и судов серебряных, и серебра, и конских нарядов, и из Оруженой полаты сабель оправных, и ножей, и торчей, и лат, и шапок, и щитов, и шоломов, и всякой оруженые збруи, и полотен, и холстов, и всякой рухляди, и что в московскую розруху розграблено // (л. 913) по приказу в Конюшенном, и в Дворце, и в дворцовых приказех, и на кабакех, и что в закладе у рыцерства коруна и единорожцы, и седло гусарское по московской по дешевой цене московских гостей торговых людей 912 113 рублев 27 алтын 4 деньги, а золотыми польскими 3 тысяч 40 379 золотых 13 грошей.
ОР РНБ. Ф. 550. F.IV.101. Л. 884—913.


II. Проект договора о перемирии
379
II
Проект договора о перемирии
1616 г. февраля 4. — «Образцовый список» для составления записей о перемирии между московскими послами и комиссарами Речи Посполитой
(л. 973 об.) Таковы образцовые списки посланы к государевым послом к боярину ко князю Ивану Михайловичю Воротынскому с товарыщи, каковы им записи договорные писать с литовскими послы.
Божиею милостию великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца владимерского, московского, новгородцкого, царя казанского, царя астараханского, царя сибирского, государя псковскаго и великого князя смоленского, тверскаго, югорского, пермского, вяцкого, болгарского и иных государя и великого князя Новагорода Низовские земли, черниговского, резанского, ростовского, ярославского, белоозерского, удорского, обдорского, кондинскаго и всея Сиверные страны пове // (л. 974) лителя, и государя Иверские земли карталинских и грузинских царей, и Кабардинские земли черкаских и горских князей и иных многих государств государя и облаадателя, его царского величества бояр и всех его царского величества думных людей, и всего Росийскаго царствия великих государств великие послы, великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца, его царского величества бояре, яз, боярин и наместник казанской князь Иван Михайлович Воротынской, яз, боярин и наместник нижегороцкой князь Олексей Юрьевич Сицкой-Ярославской, яз, царского величества околничей и наместник калужской Ортемей Васильевич Измайлов, царского величества дворяне, яз, Семен Гаврилович Коробьин, // (л. 974 об.) яз, Ефим Григорьевич Телепнев, царского величества диаки, яз Иван Иванов сын Болотников, яз, Олексей Витофтов. Съезжались есмя по ссылке царского величества з бояры панов рад Коруны Полские и Великого княжества Лито[вско]го духовных и свецких с великими послы с вами паны радою и урядники Коруны Польские и Великого княжества Литовского со князем Хриштопом Томошевичем Казимирским бискупом киевским да...*
* Далее оставлено место для имен комиссаров Речи Посполитой.


380
Приложения
(л. 975) о тех о всех делех говорити, которые учинились преж сего, великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца, его царского величества великим Росийским государствам от государя вашего Жигимонта короля и от его полских и литовских *-людей-* через многое его самого, и послов его и посланников, крестное целованье в перемирные лета при царе и великом князе Борисе Федоровиче всеа Русии, и потом при царе и великом князе Василье Ивановиче всеа Русии, и как государь ваш Жигимонт король нарушил последнее крестное целованье гетмана своего корунново Станислава Желковского и полковников и ротмистров, которые были с ним великого Росийскаго государства столный царствующий град Москву выжгли, и высекли, // (л. 975 об.) и церкви божии, и монастыри осквернили и разорили, и многоцелебные мощи московских чюдотворцов обругали, и образы, и чюдотворцовы гробы обдирали, и ломали, и Ермогена патриарха московского и всея Русии злою смертью уморили, и многих иноческого и священническаго чину, и бояр, и дворян, и дьяков, и детей боярских, и всяких служилых людей, и гостей, и торговых, и жилецких всяких, и простых людей безчисленно побили, а царскую казну, многое неисчетное собранье из давных лет прежних великих государей царей росийских, и их царские утвари, царские шапки и коруны, и их всякое царское достоянье, и чюдотворные образы х королю отослали, а достальную царскую казну, и в церквах, и в монастырех, и в до- мех, и в лавках, и в погре // (л. 976) бех многое неисчетное богатество московских всяких людей пограбя, по себе розделили.
А великий государь Жигимонт король послов, которые посланы к нему ото всего Московского государства великого господина митрополита Филарета ростовского и ярославского, да боярина князя Василья Васильевича Голицына с товарыщи, которые к нему пошли ото всего Московского государства, за крестным целованьем поймав, и ограбя, с приставы в заточенье в Польшу и в Прускую землю отослал. И великих государей царей и великих князей Росийских искони вечную отчину Смоленеск неправдою через крестное целованье взял.
И вам бы панов рад великим послом, похотя меж великого // (л. 976 об.) государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца и государя своего Жигимонта короля дружбы и любви, а меж их великих государств покою и
*-* Написано над строкой.


II. Проект договора о перемирии
381
тишины, великого господина Филарета митрополита, да боярина князя Василья Васильевича Голицына, да дьяка Томила Луговского, и дворян, и всяких чинов людей, которые посланы к Жигимонту королю ото всего Московского государства за крестным целованьем, отпустити. И государя б своего Жигимонта короля, и братьи своей панов рад, и свою, и всех литовских людей неправды, которые учинились от государя вашего и от вас, что вам есмя подлинно объявили, покрыти правдою, во всем в том исправитись. Великого государя нашего царя и великого князя // (л. 977) Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества искони вечную отчину город Смоленск отдати со всем с тем, и с нарядом, с чем взят. И убытки все, которые от государя вашего и от всех полских и литовских людей Московскому государству починились, что выше сего объявлено, поплатити, и такие б дела на всякое добро привести, и меж бы великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца и меж государя вашего Жигимонта короля дружба и любовь, а меж их великих государств покой и тишина учинить.
А вы панов рад Коруны Полские и Великого княжества Литовского духовных и свецких и всее Речи Посполитые великие послы князь Хриштоп Томосович Ка // (л. 977 об.) зимирский, бискуп киевский да*
великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества бояр и всех думных людей, и всех Росийских государств нам великим послом говорили о минущем деле, которое з государя вашего и с вашие стороны нарушено, о гетманском договоре, что был учинен во 118-м (1610) году, что были выбрали на Росийские государства государя вашего сына королевича Владислава, и послов о том х королю и х королевичю митро // (л. 978) полита Филарета, да боярина князя Василья Васильевича Голицына с товарыщи ото всего Московского государства послали, чтоб ему быти на Московском государстве государем, и будто тому делу поруха и проволока сталась теми ж послы, и иными будто московскими людьми, которые будто завод учинили, что будто на Москве и в ыных местех людей королевских хотели побить, что будто государя их сына на Московское государство не допустить, и будто за тем на Москве, и в ыных во многих местех, с обеих сторон кровь великая пролилась.
* Далее в тексте оставлено место для имен комиссаров Речи Посполитой.


382
Приложения
И будто царская казна прежних великих государей несчетное собранье вопчею будто войною разорена, в чом мы царского величества бояре, и все Росийские государства не винны.
И ныне бы великого государя царя // (л. 978 об.) и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества Росийскаго государства нам бояром и всяких чинов людем Московского государства договор и крестное свое целованье исправити, а королевича б на Московском государстве имети, о чем государю вашему королю, и сыну его королевичю, и вам паном раде, за государя вашего, и сына его, неправды преж сего и ныне мы, великие послы ото всего великого Росийскаго государства вам великим послом накрепко отказали, и вперед статися не может, и мысли нашей о том нет, и вперед не будет, и говорити о том ныне и вперед отставили.
Да мы ж великие послы с вами великими послы говорили на обе стороны о давно зашлых делех и о городех, и меж великого // (л. 979) государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца и государя вашего о дружбе и о любви, и о докончанье, и о соединенье. И ныне меж великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества и великого государя вашего Жигимонта короля дружба и люовь, и докончанье не сталась. А учинили мы обои великие послы меж великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии великих Росийских государств и меж великих же государств Ко- руною Полскою и Великим княжеством Литовским перемирья на* лет, от лета 7124-го с числа месяца, до лета 7000 по число месяца на том, // (л. 979 об.) что в те перемирные лета меж великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца его царского величества государств и меж Коруною Полскою и Великим княжеством Литовским рати и войне не быти, и на обе стороны земель не воевати, и не зацепляти, великому государю нашему царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии самодержцу и его великим государствам не воевати и не зацепляти города Киева, и писати все городы, и о рубежех, примеряся к прежним перемирным, и все делать по договору. //
(л. 980) Также и государю вашему Жигимонту королю и государя вашего сыну Владиславу королевичю и Коруне Полской и
* Далее в тексте оставлено место для дат.


II. Проект договора о перемирии
383
Великому княжеству Литовскому, и всем землям, которые х Коруне Полской и к Великому княжеству Литовскому приналежат, в те перемирные лета великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца земель не воевати и не зацепляти ничем Московские земли всее, и писати городы, и о рубежех, и о ссылке меж государей и государств в те перемирные лета, примерясь к прежним перемирным грамотам, и по договору. И иные дела, которые пристоят, выбирая ис прежних записей, и нынешние насто // (л. 980 об.) ящие дела, о которых, как по государевым наказом и по грамотам приговорят о королевиче, чтоб его закрепити, и от Московского государства отказати ему накрепко, и отпуске митрополита Филарета и боярина князя Василья Васильевича Голицына с товарыщи, и о розмене полонянинков на обе стороны, и о иных о всех делех, которые в прежних перемирных грамотах писаны, а ныне будет пристоят, написать и вперед надобны. И о нынешних настоящих делех, чтоб о всем закрепити и в записи написать, чтоб было вперед во всем крепко и надежно и остерегательно.
А после всех дел в совершенье написати //
(л. 981) А на том на всем, как от всей перемирной договорной записи написано: Божиею милостию великого государя царя и великого князя Михаил Федоровича всеа Русии самодержца владимерского, московского, новгородцкого, царя казанского, царя астараханского, царя сибирского, государя псковскаго и великого князя смоленского, тверского, югорского, пермскаго, вяцкого, болгарского и иных государя и великого князя Новагорода Низовские земли, черниговского, резанского, ростовского, ярославского, белоозерского, удорского, обдорского, кондинского и всея Сиверные страны повелителя, и государя Иверские земли карталинских и грузинских царей, и Кабардинские земли черкаских и горских // (л. 981 об.) князей и иных многих государств государя и облаадателя, его царского величества бояр и всее царского величества Думы, и всех Росийских государств великие послы, яз, царского величества боярин и наместник казанской князь Иван Михайлович Воротынской, яз, боярин и наместник нижегородцкой князь Олексей Юрьевич Сицкой-Ярославской, яз, царского величества околничей и наместник калужской Ортемей Васильевич Измайлов, мы, царского величества дворяне Семен Гаврилович Коробьин, Ефим Григорьевич Телепнев, мы, царского величества дьяки, яз Иван Иванов сын Болотников, яз, Олексей Витофтов вам великим Коруны Полские и Великого княже-


384
Приложения
ства Литовского панов рад духовных // (л. 982) и свецких великим послом*
целовали есмя крест и печати свои приложили, а мы, царского величества дьяки Иван Иванов сын Болотников, да Олексей Витофтов и руки свои приписали на том, что по сей договорной перемирной записи до тех урочных лет тот мир держати крепко, потому, как в сей перемирной договорной записи написан. Писан** лета от создания миру 7124.
А литовских послов запись написать против сей же записи з государевым именованьем, примерясь к прежним договорным // (л. 982 об.) записям, государя их и их имена и статьи их перенести вверх.
А которую статью из записей литовские послы похотят убавить, или что похотят прибавить, и с ними говорити по государевым наказом и по грамотам, и стояти за те статьи, которые в записях надобны, и которые не надобны, накрепко, и делати, смотря по тамошнему делу, и примериватца к прежним перемирным и договорным записям, как бы государеву имени к чести, и государеву и земскому делу прибыльнее, а чтоб с полскими и с литовскими послы не розорвати, а о больших статьях, чего самим послом без государева указу написать и отставить нельзе, о том писати ко государю // (л. 983) тотчас, а подлинно на Москве не ведаючи совершенья делу, на чом будет договор совершитца, записей написати нельзе.
РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 3 0. Л. 973 об.—983.
* Далее в тексте документа оставлено место для имен комиссаров Речи Посполитой.
** Далее оставлено место.


список ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРА
Архивные источники
Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ)
Ф. 550. Основное собрание рукописной книги. F.IV. 101.
Ф. 958. Собрание разноязычных рукописей. F.IV. 167.
Российский государственный архив древних актов (РГАДА)
Ф. 32. Сношения России с Австрией и Германской империей. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 1.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Д. 30.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Д. 32.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 4.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 5.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 6.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1615 г. Д. 7.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1616 г. Д. 1.
Ф. 79. Сношения России с Польшей. Оп. 1. Дела. 1616 г. Д. 3.
Ф. 396. Архив Московской Оружейной палаты. Оп. 23. Д. 36217.
Ф. 396. Архив Московской Оружейной палаты. Оп. 23. Д. 36219.
Опубликованные источники
Акты Московского государства, изданные Императорской Академией наук / Под ред. Н. А. Попова. T. 1: Разрядный приказ: Московский стол: 1571—1634. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1890. 767 с.
Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. 4: 1588—1632. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1851. 582 с.
Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук. Т. 2:


386
Список источников и литература
1598—1613. СПб.: Типография II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1836. 394, 3, 15 с.
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113—7121 гг.). М.: Императорское Общество истории и древностей российских при Московском университете, 1907. 311 с.
Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, Н. В. Понырко. Т. 14: Конец XVI — начало XVII века. СПб.: Наука, 2006. 75 8 с.
Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны / Пер. С. А. Аннинского, А. М. Александрова; под ред. В. Л. Янина, А. Л. Хорошкевич. М.: Памятники исторической мысли, 2000. 652 с.
Десятни Тульского края 1622 года. Вып. 1: Десятни Тулы и Епифани / Подг. M. Р. Беделев, И. Г. Бурцев, А. В. Дедук. Тула: Государственный музей-заповедник «Куликово поле», 2021. 205 с.
Дипломатическая переписка Ивана Грозного (1533—1584). T. 1. Кн. 1 : Священная Римская империя и страны Европы / Под общ. ред. К. Ю. Ерусалимского. СПб., 2023. 647 с.
Дневник Марины Мнишек. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. 199 с.
Дневник Яна Петра Сапеги (1608—1611) / Сост. И. О. Тюменцев [и др.] М.; Варшава: Древлехранилище, 2012. 454 с.
Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Т. 2: Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М.: Типография Грачева и Комп., 1869. 670 с.
Записки гетмана Жолкевского о Московской войне, изданные П. А. Мухановым. 2-е изд. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1871. 132 с.
Книги разрядные, по официальным оных спискам... T. 1. СПб.: Типография II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1853.  1380 стб.
Маржерет Ж. Состояние Российской империи: Ж. Маржерет в документах и исследованиях: (Тексты, комментарии, статьи). М.: Языки славянских культур, 2007. 550 с.
Мархоцкий Н. История Московской войны / Подг. публ., пер. Е. Куксиной. М.: РОССПЭН, 2000. 222 с.
Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века: 1601—1608: Сборник документов. М.: Наука, 2003. 490 с.
Опись архива Посольского приказа 1626 года / Под ред. С. О. Шмидта; подг. к печати В. И. Гальцов. М.: ЦГАДА, 1977. Ч. 1. 416 с.; Ч. 2. 104 с.
Опись архива Посольского приказа 1673 года / Под ред. С. О. Шмидта; подг. к печати В. И. Гальцов. М.: ЦГАДА, 1990. Ч. 1. 525 с.
Осадный список 1618 г. / Сост. Ю. В. Анхимюк, А. П. Павлов. М.; Варшава: Древлехранилище, 2009. 682 с.
Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. 2: Памятники дипломатических сношений с Рим-


Список источников и литература
387
скою империею (с 1594 по 1621 год). СПб.: Типография II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1852. 1226 с.
«Подлинные» списки дворян и детей боярских 1627/28, 1630/31—1631/32, 1633/34 гг. из фонда Разрядного приказа, отложившиеся в материалах Севского стола / Публ. Л. Е. Шабаева // Российская генеалогия: Научный альманах. Вып. 13. М.: Старая Басманная, 2023. С. 284—417.
Полное собрание русских летописей. Т. 14. 1-я половина: I. Повесть о честном житии царя и великого князя Феодора Ивановича всея Руссии. II. Новый летописец. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1910.154 с.
Полное собрание русских летописей. Т. 34: Постниковский, Пискаревский, Московский и Бельский летописцы. М.: Наука, 1978. 304 с.
Посольская книга по связям России с Англией: 1613—1614 гг. / Под ред. и с предисл. В. И. Буганова; подг. текста и вступ. ст. H. М. Рогожина. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1979. 244 с.
Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.) / Пер., вступ. ст. и коммент. Л. Н. Годовиковой. М.:МГУ, 1983.272 с.
Приходо-расходные книги московских приказов 1619—1621 гг. / Сост. С. Б. Веселовский; подг. к печати Л. Г. Дубинская, А. Л. Станиславский. М.: Наука, 1983. 479 с.
Путешествия русских послов XVI—XVII вв.: Статейные списки / Подг. Я. С. Лурье, Р. Б. Мюллер. М.; Л.: АН СССР, 1954. 491 с. («Литературные памятники»).
Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею. Т. 2. СПб.: [б. и.], 1875. 1228 стб.
Русская историческая библиотека. Т. 13: Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1891. 982 стб.
Русская историческая библиотека. Т. 28: Приходо-расходные книги московских приказов. Кн. 1 / Сост. С. Б. Веселовский. М.: Синодальная типография, 1912. 1012 стб.
Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 137: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством / Изд. под ред. С. А. Белокурова. Т. 4: 1598—1608 гг. М.: Типография Г. Лисснера и Д. Собко, 1912. 808 с.
Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 142: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством / Изд. под ред. С. А. Белокурова. Т. 5: 1609—1615. М.: Типография Г. Лисснера и Д. Собко, 1913. 770 с.
Сборник исторических материалов, извлеченных из древних актовых книг Киевского центрального архива при университете Св. Владимира. Вып. 1 / Сост. И. Каманин и М. Истомин. Киев: Тип. В. И. Завадского, 1890. 159 с.


388
Список источников и литература
Сборник князя Оболенского. № 10: Ответы литовских послов московским думным боярам: 1608—1615. М.: Типография Лазаревых Института восточных языков, 1838. 108 с.
Смутное время Московского государства: 1604—1613 гг.: Материалы, изданные Императорским Обществом истории и древностей российских при Московском университете. Вып. 3: Акты времени Междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613 г.) / Под ред. С. К. Богоявленского и И. С. Рябинина. М.: Типография Г. Лесснера и Д. Совко, 1915. 240 с.
Смутное время Московского государства: 1604—1613 гг.: Материалы, изданные Императорским Обществом истории и древностей российских при Московском университете. Вып. 5: Акты подмосковных ополчений и Земского собора 1611—1613 / Собр. и ред. С. Б. Веселовский. М.: Синодальная типография, 1911. 228 с.
Социальный кризис Смутного времени / Сост. С. Ф. Платонов. Л.: Путь к знанию, 1924. 208 с.
Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства. Вып. 2. М.: Синодальная типография, 1908. 222, 5 5 с.
Тюменцев И. О., Тупикова Н. А. Письмо неизвестного со списком тушинского посольства к королю Речи Посполитой // Вестник СПбГУ. История. 2021. Т. 66. Вып. 2. С. 644—654.
Успенский А. И. Столбцы бывшего Архива Оружейной палаты. Вып. 1. № 2. М.: Общ. арх. М-ва имп. двора, 1912. 240 с.
Флоря Б. Н. Письма к Лисовскому // Litwa w epoce Wazów: Prace ofiarowane Henrykowi Wisnerowi w siemdziesiątą rocznicę urodzin. Warszawa: Wydawnitctwo Neriton. Instytut Historii PAN, 2006. S. 316—326.
Хроники Смутного времени. M.: Фонд Сергея Дубова, 1998. 602 с.
Эйлъбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции: Комментированный перевод и исторический анализ. Новосибирск: РАН, Сибирское отд-ние, 2013. 399 с.
Akta zjazdów stanów Wielkiego Księstwa Litewskiego: Akta zjazdów stanów Wielkiego Księstwa Litewskiego. T. II: Okresy panowań Królów elekcyjnych XVI—XVII wiek / Opracoval Henryk Lulewicz. Warszawa: Wydawnictwo Neriton, Instytut Historii PAN, 2009. 452 s.
Bielski J. Kronika polska Marcina Bielskiego nowo przez Joachima Bielskiego, syna jego, wydana. Kraków: w drukarni Jakuba Siebeneychera, 1597. 804 s.
Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie wieku XVII. Lwów: Nakł. Zakładu N. im. Ossolińskich, 1901. 399 s.
Kołodziejczyk D. Ottoman-Polish Diplomatic Relations (15th—18th Century): An Annotated Edition of'  Ahdnames and Other Documents. Leiden [etc.]: Brill, 2000. 721 p.
Kronika polska Marcina Bielskiego. T. 1. Sanok: Karol Pollak, 1856. 181 s.


Список источников и литература
389
Małow  A. Dokumenty polsko-rosyjskiego rozejmu zawartego 11(1) XII 1618 r. we wsi Dywilino //Wschodni Rocznik Humanistyczny. 2020. T. XVII. № 2. S. 7—100. doi: 10.3612l/amalov. 17.2020.2.007.
Nagielski M. Protestacja komisarzy Rzeczypospolitej przed posłem cesarskim o zerwaniu rokowań pokojowych z Moskwą w lutym 1616 roku // Verba volant, scripta manent: Księga jubileuszowa dedykowana Profesorowi Zbigniewowi Anusikowi w sześćdziesiątą piątą rocznicę urodzin. Łódź: Wydawnictwo Uniwersytetu Łódzkiego, 2022. S. 63—89.
Sverges traktater med Främmande magter jemte andra dit hörande handlingar. Bd. 5: Femte delen II: 1609—1630 / Utgifne af A. S. Rydberg. Stockholm: P. A. Norstedt, 1903. 620 s.
The House of Vasa and the House of Austria: Correspondence from the Years 1587 to 1668. Pt 1: The Times of Sigismund III: 1587—1632. Vol. 2 / Ed. by R. Skowron. Katowice: Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego, 2024. 766 s.
Литература
Баталов А. Л. Гроб Господень в замысле «Святая Святых» Бориса Годунова // Иерусалим в русской культуре. М.: Наука, 1994. С. 154—173.
Беляков А. В., Гуськов А. Г, Лисейцев Д. В., Шамин С. М. Переводчики Посольского приказа в XVII в.: Материалы к словарю. М.: Индрик, 2021.304 с.
Беспалов Р. А. Литовско-московские отношения 1392—1408 годов в связи со смоленской, черниговской и рязанской политикой Витовта и Василия I // Средневековая Русь. Вып. 12. М.: Индрик, 2016. С. 129—182.
Бохун Т. Пацификация и пожар Москвы 29 марта — 5 апреля 1611 года // Мининские чтения: Сборник научных трудов по истории Смутного времени в России начала XVII в.: В память 400-летия Нижегородского Подвига. Н. Новгород: НГУ им. Н. И. Лобачевского, 2012. С. 280—308.
Бохун Т. Польско-литовский гарнизон в Кремле (1610—1612 гг.) // Смута в России и Потоп в Речи Посполитой: Опыт преодоления государственного кризиса в XVII столетии: Материалы Российско-польской научной конференции. Москва, 24—26 октября 2012 г. М.: Древлехранилище, 2016. С. 194—209.
Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 1618—1648 гг.: Очерки из истории внешней политики Московского государства в первой половине XVII в. М.: Госполитиздат, 1947. 216 с.
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV—XVII вв. М.: Наука, 1975. 607 с.
Виноградов А. В. Русско-крымские отношения (1598—1618). М.: Весь мир, 2024. 360 с.


390
Список источников и литература
Государственная Третьяковская галерея: Каталог собрания. T. 1: Древнерусское искусство X — начала XV века. М.: Красная площадь, 1995.270 с.
Градова Б. А., Клосс Б. М., Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына // Археографический ежегодник за 1978 год. М., 1979. С. 238—253.
Домбровский Д. Социальные аспекты польско-русских отношений в эпоху средневековья (на примере браков Романовичей с Пястами) // Древнейшие государства Восточной Европы: 2019—2020. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2020. С. 297—331.
Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (с 1609 г.). СПб.: Тип. М. Меркушева, 1904. Вып. 2. 121 с.
Забелин И. Е. Братина Мамай // Археологические известия и заметки, издаваемые Императорским Московским Археологическим обществом. T. V. № 12. М.: Типография А. И. Мамонтова, 1897. С. 369—374.
Замятин Г. А. Очерки истории шведской интервенции в Московское государство начала XVII века. М.: Квадрига, 2025. 528 с.
Замятин Г. А. «Псковское сиденье»: (Героическая оборона Пскова от шведов в 1615 г.) // Исторические записки. М., 1952. Т. 40. С. 186— 213.
Замятин Г. А. Россия и Швеция в начале XVII века: Очерки политической и военной истории / Сост. Г. М. Коваленко. СПб.: Европейский Дом, 2008. 492 с.
Зимин А. А. В канун грозных потрясений: Предпосылки Первой крестьянской войны в России. М.: Мысль, 1986. 331 с.
Зорин А. В. Лисовчики: Александр Юзеф Лисовский и его полк в истории Смутного времени. М.: Квадрига, 2017. 218 с.
История внешней политики России: Конец XV — XVII век: (От свержения ордынского ига до Северной войны). М.: Международные отношения, 1999. 448 с.
История России: В 20 т. Т. 5: Россия в XVII веке. Кн. 1: Российское государство в первой половине XVII века: 1598—1645 годы / Отв. ред. Д. В. Лисейцев. М.: Наука, 2024. 770 с.
Калайдович К. Ф., Строев П. М. Обстоятельное описание славяно-российских рукописей, хранящихся в Москве в библиотеке тайного советника, сенатора, двора его императорского величества действительного камергера и кавалера графа Фёдора Андреевича Толстова. С палеографическими таблицами почерков c XI по XVIII в. М.: В типографии С. Селивановского, 1825. 811 с.
Кирпичников А. Н. Оборона Пскова в 1615 г. (по новым русским и шведским материалам) // Средневековая и новая Россия: Сборник научных статей: К 60-летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова / Отв. ред. В. М. Воробьев, А. Ю. Дворниченко. СПб.: СПбГУ, 1996. С. 424—450.


Список источников и литература
391
Кирпичников И. А. Рязанская элита в Московском государстве: История интеграции. М.: Квадрига, 2025. 912 с.
Кирпичников И. А. Рязанский «город» в первое десятилетие после Смуты: списки служилых людей // Рязанская старина: 2019—2022. Рязань, 2023. Вып. 17—20. С. 395—416.
Козляков В. Н. Борис Годунов: Трагедия о добром царе. М.: Молодая гвардия, 2011.311 с.
Козляков В. Н. Василий Шуйский. М.: Молодая гвардия, 2007. 301 с.
Козляков В. Н. Герои Смуты. М.: Молодая гвардия, 2012. 351 с.
Козляков В. Н. Марина Мнишек. М.: Молодая гвардия, 2005. 341 с.
Козляков В. Н. Московский кремль после освобождения в 1612 году // Московский Кремль в государственной жизни России: Четыре столетия истории. М.: Государственный историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль», 2016. С. 7—15. (Материалы и исследования; Вып. 26).
Козляков В. Н. О начальной истории Первого ополчения: П. П. Ляпунов, И. Н. Сунбулов и бои под Пронском // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2019. № 2 (63). С. 7—14.
Козляков В. Н. «Перечневый список» царской казны, утраченной в «московское разоренье» в 1610—1612 гг. // Российская история. 2025. № ЕС. 34—52.
Козляков В. Н. Смутное время в России начала XVII века. М.: Квадрига, 2021. 556 с.
Корецкий В. И. Послание патриарха Гермогена // Памятники культуры: Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник: 1975. М.: Наука, 1976. С. 22—26.
Кошелева О. Е. Переводчик Адам (Иван) Дорн (вторая четверть XVII в.) // Переводчики и переводы в России до начала XVIII столетия: Материалы международной научной конференции. Вып. 3. М.: ИРИ РАН, 2023. С. 199—210.
Куненков Б. А. Порядок составления дипломатической отчетности: Статейный список и посольские отписки // «Чтобы не перестала память родителей наших и наша, и свеча бы не угасла...»: К 70-летию Николая Михайловича Рогожина. М.: ИРИ РАН, 2019. С. 59—78.
Курбатов О. А. Военная история русской Смуты начала XVII века. М.: Квадрига, 2014. 232 с.
Кучкин В. А. Договорные грамоты московских великих князей XIV века: Внешнеполитические договоры. М.: Древлехранилище, 2003. 366 с.
Лаврентьев А. В. «Московитская корона» в казне польских королей XVII—XVIII вв. (о происхождении и судьбе инсигнии) // Slovene. 2018. № 1. С. 98—99.
Лаврентьев А. В. Царевич-царь-цесарь: Лжедмитрий I, его государственные печати, наградные знаки и медали. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. 234 с.


392
Список источников и литература
Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода»: М. В. Скопин-Шуйский и его армия. М.: Аргамак-Медиа, 2017. 281 с.
Лисейцев Д. В. Государственный бюджет Московского царства рубежа 1630—1640-х гг.: Опыт реконструкции // Российская история. 2015. № 5. С. 3—26.
Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. Т. 1. М.: ИРИ РАН, 2003. 264 с.
Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М.: ПРИ РАН; Тула: Гриф и К0, 2009. 788 с.
Лихачев Н. П. Дело о приезде в Москву Антония Поссевина. СПб.: Тип. «В. С. Балашев и К0», 1903. 150 с.
Лобанов-Ростовский А. Б. Русская родословная книга. Т. 2. 2-е изд. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1895. 479 с.
Любомиров П. Г. Очерк истории нижегородского ополчения 1611—1613 гг. (Переизд.). М.: Соцэкгиз, 1939. 342 с.
Маевский А. А. Последний поход на Москву: Экспедиция королевича Владислава в 1617—1618 гг. // Смута в России и Потоп в Речи Посполитой: Опыт преодоления государственного кризиса в XVII столетии: Материалы Российско-польской научной конференции. Москва, 24—26 октября 2012 г. М, 2016. С. 245—269.
Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне: (Древнейшие государства Восточной Европы, 2007 год). М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. 515 с.
Новосельский А. А. Разновидности крымских статейных списков XVII в. и приемы их составления // Проблемы источниковедения. T. IX. М.: АН СССР, 1961. С. 182—194.
Обзор посольских книг из фондов-коллекций, хранящихся в ЦГАДА (конец XV — нач. XVIII в.) / Сост. и авт. вступ. ст. H. М. Рогожин. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1990. 237 с.
Опарина Т. А. Полковник Александр Лесли и православие // Иноземцы в России в XV—XVII веках: Сборник материалов конференций 2002—2004 гг. М.: Древлехранилище, 2006. С. 141—166.
Орленко С. П. Тарч из собрания Оружейной палаты: История и легенда // Война и оружие: Новые исследования и материалы: Труды Четвертой Международной научно-практической конференции, 15—17 мая 2013 года: В 4 ч. Ч. 3. СПб.: ВИМАИВиВС, 2013. С. 378—390.
Павлов А. П. Думные и комнатные люди царя Михаила Романова: Просопографическое исследование: В 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2018—2019. T. 1. 782 с.; Т. 2. 622 с.
Павлов А. П. Правящие круги России на завершающем этапе Смутного времени // Вестник СПбГУ. История. 2018. Т. 63. Вып. 3. С. 729— 747.
Переписка между Россиею и Польшею по 1700 год, составленная, по дипломатическим бумагам, управлявшим Московским архивом Кол-


Список источников и литература
393
легии иностранных дел, H. Н. Бантышем-Каменским. М.: Унив. тип., 1862. Ч.  3: 1613—1645. 144 с.
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI—XVII вв.: (Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время). М.: Соцэкгиз, 1937. 499 с.
Постникова-Лосева М. М. Три камеи Государственной Оружейной палаты // Памятники культуры: Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология: 1975. М.: Наука, 1976. С. 220—233.
Пресняков А. Е. Международное положение Московского государства в первую половину XVII в. // Три века: Россия от Смуты до нашего времени: Исторический сборник. Т. 1: XVII век / Под ред. В. В. Калла- ша. М.: Тип. Т-ва П. Д. Сытина, 1912. С. 77—84.
Рабинович Я. Н. Братья Коробьины на службе России. Саратов: ИЦ «Наука», 2014. 107 с.
Рабинович Я. Н. Последний подвиг Пскова в Смутное время: Псков в 1616 году  //  Историческая память и общество: эпохи, культуры, люди: Материалы научной конференции, посвященной 90-летию исторического образования в Саратовском университете. Саратов, 19—21 сентября 2007 г. Саратов: Саратовский ун-т, 2008. С. 16—3 7.
Рогожин H. М. У государевых дел быть указано... М.: РАГС, 2002. 285 с.
Рыбалко Н. В., Дмитриева Е. Г., Малеева Е. С. Роль грамот патриарха Гермогена в организации земского ополчения 1611 г. // Вестник ВолГУ. Сер. 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2017. Т. 22. № 1. С. 41—52.
Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. // Ученые записки Московского государственного педагогического института им. К. Либкнехта. IV. Сер. историческая. 1939. Вып. 2. С. 49—112.
Селин А. А. Столбовский мир 1617 года. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ», 2017. 382 с.
Селин А. А. Тявзино 1592—1595 гг.: Дипломатические игры на востоке Балтики. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ», 2024. 75 8 с.
Сидоренко Г. В. Скульптура «Никола Можайский» в собрании ГТГ: Опыт музейной каталогизации // Древнерусская скульптура: проблемы и атрибуции: Сборник статей. Вып. 2. Ч. 1 / Ред.-сост. А. В. Рындина. М.: Академия художеств СССР; НИИ теории и истории изобразительных искусств, 1993. С. 69—91.
Смирнов Н. В. Очерки военной истории Смутного времени: Осада Смоленска: 1613—1616 гг. [Электронный ресурс]. История военного дела: исследования и источники. 2015. Специальный выпуск IV: Смоленские войны XV—XVII вв. Ч. 1. С. 206—260. URL: http://www.milhist.info/2015/12/29/smirnov_02 (дата обращения: 06.05.2025).


394
Список источников и литература
Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. V. Т. 9—10: История России с древнейших времен. М.: Мысль, 1990. 718 с.
Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М.: Мысль, 1990. 269 с.
Сухотин Л. М. К вопросу о причастности патриарха Гермогена и князя Пожарского к делу Первого ополчения // Сборник статей в честь Матвея Кузьмича Любавского. Пг.: Типография Б. Д. Брукера, 1917. С. 324—338.
Трепавлов В. В. История Ногайской Орды. 3-е изд., испр. и доп. М.: Квадрига, 2020. 1040 с.
Тюменцев И. О. К вопросу о «скрытой интервенции» Речи Посполитой против России в 1604—1605 гг. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. № 2(12). Июль—декабрь. C. 31—54.
Тюменцев И. О. Смутное время в России начала XVII столетия: Движение Лжедмитрия II. М.: Наука, 2008. 685 с.
Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013. 845 с.
Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М.: Индрик, 2005. 415 с.
Флоря Б. Н. Прокопий Ляпунов и Сигизмунд III // Славянский альманах: 2000. М.: Индрик, 2001. С. 42—51.
Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. М.: Наука, 1978. 301 с.
Цветаев Д. В. Царь Василий Шуйский и места погребения его в Польше: 1610—1910 гг. Т. 1. М.; Варшава: Типография Варшавского учебного округа, 1910. 258 с.
Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI—XVII вв. М.: Наука, 1978. 417 с.
Эскин Ю. М. Дмитрий Михайлович Пожарский. М.: Квадрига, 2018. 379 с.
Эскин Ю. М. Местничество в России XVI—XVII вв.: Хронологический реестр. М.: Квадрига, 2021. 345 с.
Эскин Ю. М. Описание подлинных местнических дел. М.: Квадрига, 2017.220 с.
Эсоно А. [Ф.] Пражские листовки Михаэля Петерле о русском посольстве 1576 года// Искусствознание. 2024. № 1. С. 154—181.
Bohun Т Moskwa: 1612. Warszawa: Bellona, 2005. 280 s.
Czwołek  A. Piórem i buławą: Działalność polityczna Lwa Sapiehy kanclerza litewskiego, wojewody wileńskiego. Toruń: Wydawnictwo naukowe UMK, 2012. 734 s.


Список источников и литература
395
Darowski A. Szkice historyczne. Serja druga. Petersburg: Nakład Księgarni K. Grendyszyńskiego, 1895. 552 s.
Dorobisz J. From Volhynia to the Bosphorus: The Moldavian adventures of Duke Samuel Korecki // Między obowiązkami, przywilejami a prawem Rzeczypospolitej XVI—XVIII wieku: społeczeństwo w obronie państwa polsko-litewskiego. Warszawa: Arx Regia Ośrodek Wydawniczy Zamku Królewskiego w Warszawie — Muzeum, 2018. S. 85—102.
Grala H. “God Save Tsar Władysław”: Polish King as the Successor of Muscovite Rurikids // Spain — India — Russia: Centres, Borderlands and Peripheries of Civilisations: Anniversary Book Dedicated to Professor Jan Kieniewicz on His 80th Birthday. Warsaw: Wydawnictwo Naukowe Sub Lupa, 2018. S. 333—347.
Grala H. Zygmunt III — potomek “Moskiewskiej” księżniczki? (Wokół praw Wazów do carskiego tronu) // Origines, fontes et narrationes — pośród kręgów poznania historycznego: Prace ofiarowane Profesorowi Marcelemu Antoniewiczowi w 65. rocznicę urodzin. Częstochowa: Uniwersytet Humanistyczno-Przyrodniczy im. Jana Długosza, 2018. S. 229—243.
Karczewska E. Kronika Marcina Bielskiego w ruskiej historiografii XVI—XVII w. (na podstawe zbiorów bibliotek Moskwy i Sankt-Petersburga): Perspektywa intertekstualna // Slava Orientalis. 2016. T. LXV № 2. S. 227—238.
Kolodziejczyk D. The Crimean Khanate and Poland-Lithuania International Diplomacy on the European Periphery (15th—18th Century): A Study of Peace Treaties Followed by Annotated Documents. Leiden; Boston: Brill, 2011. 1049 s.
Leitsch W. Moskau und die Politik des Kaiserhofes im XVII. Jahrhundert. Teil 1: 1604—1654. Graz; Köln: Hermann Böhlaus  Nachf., 1960. 296 S. (Wiener Archiv fur Geschichte des Slawentums und Osteuropas).
Łopatecki K. Konwokacja litewska 1615 roku. Z badań nad procedurą przyjmowania uchwał konwokacyjnych // Krakowskie Studia z Historii Państwa i Prawa. 2019. T. 12. Z. 4. S. 493—522.
Łopatecki K. Uchwały izby poselskiej a działalność legislacyjna sejmu — przykład 1615 roku // Kwartalnik Historyczny. 2021. T. 128 (2). S. 549—575.
Maciszewski  J. Polska a Moskwa: 1603—1618: Opinie i stanowiska szlachty polskiej. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1968. 326 s.
Majewski A. A. Moskwa: 1617—1618. Warszawa: Bellona, 2006. 220 s.
Niemcewicz J. U. Dzieje panowania Zygmunta III. T. III. W Wrocławiu nakładem Zygmunta Schlettera, 1836. 451 s.
Ochmann-Staniszewska S. Sejmy z lat 1615—1616. Wrocław: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1970. 225 s.
Polak W. Nieudana misja gońca cesarskiego Jakuba Henckla von Donnersmarck i gońca senatu Rzeczypospolitej Jana Hrydzicza do Moskwy w 1613/1614 r. // Czasy Nowożytne. 2000. № 8 (9). S. 137—172.


396
Список источников и литература
Polak W. Trzy misje: Rokowania dyplomatyczne pomiędzy Rzeczpospolitą a Moskwą w latach 1613—1615. Toruń: Wydawnictwo Naukowe Uniwersytetu Mikołaja Kopernika, 2014. 163 s.
Пшепюрка A. Г. Ад добраахвотнікаў да наёмных жаўнераў: Полк лісоўчыкаў у перыяд вайны з Масквой у 1615—1618 гг. //  ARCHE Пачатак. 2012. №6(117). С. 11—40.
Przepiórka A. G., Żojdź К. Dwa komputy wojska Wielkiego Księstwa Litewskiego z pierwszej połowy 1615 roku // Rocznik Lituanistyczny. 2020. T. 6. S. 267—286.
Przepiórka A. G. Liczebność i organizacja załogi Smoleńska w latach 1613—1618 // RES HISTORICA. Czasopismo Instytutu Historii UMCS. 2024. №57. S. 801—827.
Skorupa D. Stosunki polsko-tatarskie: 1595—1623. Warszawa: Neriton; Instytut Historii Polskiej Akademii Nauk, 2004. 294 s.
Tyszkowski K. Wojna o Smoleńsk: 1613—1615. We Lwowie: Towarzystwo Naukowe, 1932. 176 s.
Wisner H. Lisowczycy: Łupieżcy Europy, pierwsi polscy najemnicy, łotrzy czy bohaterowie? Warszawa: Bellona, 2013. 300 s.
Waugh D. C. What the Posol’skii prikaz Really Knew: Intelligencers, Secret Agents and Their Reports // Travelling Chronicles: News and Newspapers from the Early Modern Period to the Eighteenth Century. Leiden; Boston: Brill, 2018. P. 140—155.
Żojdź К. Stronnictwo Zygmunta III Wazy w Wielkim Księstwie Litewskim w latach 1603—1621 : Rozprawa doktorska, przygotowana pod kierunkiem prof. dr. hab. Mirosława Nagielskiego. Warszawa: Uniwersytet Warszawski. Wydział Historyczny, 2018. 366 s.
Żojdź K. Udział hetmana polnego litewskiego Krzysztofa II Radziwiłła w rokowaniach pokojowych z Moskwą na przełomie lat 1615 i 1616 // Radziwiłłowie w służbie Marsa / Red. M. Nagielski, K. Żojdź. Warszawa: Wydawnictwo DiG, 2017. S. 77—95.
Żojdź K. Wszyscy ludzie króla: Zygmunt III Waza i jego stronnicy w Wielkim Księstwie Litewskim w pierwszych dekadach XVII wieku. Toruń: Wydawnictwo Naukowe UMK, 2019. 418 s.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аладьин (Оладьин) Денис Григорьевич, гонец 7, 37, 40, 72, 114, 151, 211,  275,  303, 349
Александров А. М. 140,386
Алексеев Ю. Г. 117
Альбан (Олбан, Олыбан) Филипп, аугсбургский купец 311
Анастасия Романовна, царица 193
Анджей Липский, луцкий епископ 100
Андронов Федор, дьяк, казначей «при Литве» 68, 102, 149, 161, 167, 136, 168, 169, 171, 179, 180, 182, 184, 185, 190, 197, 277, 348—351, 353, 362—366, 376
Аннинский С. А. 140, 386
Антонио Поссевино, папский посланник 281,282,387
Анхимюк Ю. В. 116, 387
Арцыбашев Андрей, дьяк, посол 336
Асеев см. Осеев
Астон Артемий, воевода 215
Балобан (Болобон), ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Бантыш-Каменский H. Н. 8, 15, 393
Барятинский Яков Петрович, кн., воевода 97
Бастанов Иван Алексеевич, голова дворянской сотни 61, 119
Баталов А. Л. 356, 389
Бегичев Михаил Петрович, дворянин 28, 29
Беделев М. Р. 164, 386
Безобразов Алексей, московский дворянин 364, 365
Безобразов Иван 365
Безобразов Иван Романович, гонец 153,  154
Безобразов Кузьма Осипович, постельничий 354
Белокуров С. А. 7, 22, 28, 165, 386, 388
Бельский Иоахим, сын М. Бельского 150
Бельский Мартин, автор «Хроники» 150
Беляков А. В. 76, 77, 82, 3 89
Беспалов Р. А. 187, 389
Бехлерн Якуб, купец 311
Бобковский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 371
Богомолец Григорий Иванов, представитель польско-литовских комиссаров 43,201,239
Богоявленский С. К. 349, 388
Богучаровы (Боучаровы), дворянский род 164
Болотников Иван, предводитель восстания 148, 154, 165
Болотников Иван Иванович, дьяк, посол Великого посольства 5, 7, 15, 16, 42,  71,  72,  81, 112, 120,  315,  318, 337, 342, 379, 383, 384
Борис Федорович (Годунов), царь: 4, 13, 18, 64, 69, 88, 89, 91—93, 97, 101, 107, 132, 135, 146—149, 154, 168, 170, 179, 184, 225, 255, 271, 302,353,356, 362,380, 391
Борковский Петр, полковник немецкого полка 355—358, 367, 374, 399
Барятинские (Борятинские), княжеский род 167
Боучаров Иван Михайлович, тульский сын боярский 164


398
Указатель имен
Боучаров Михаил, тульский сын боярский 164, 165, 167
Боучаров Никита Михайлович, тульский сын боярский 164
Бохун Т. см. Bohun Т. 10, 3 54, 3 5 8, 3 89, 390
Бреимов, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Бряславский (Брясловской), ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Буганов В. И. 6, 387
Будило Иосиф, офицер иноземного гарнизона в Москве, автор «Дневника» 186
Буйносов-Ростовский Петр Иванович, кн., боярин 252
Бурцев И. Г. 164, 386
Буссов Конрад, автор «Московской хроники» 147
Бутурлин Василий Иванович, стольник 129, 169—171, 182
Бутурлины, дворянский род 170
Бучинский Ян, секретарь Лжедмитрия I, пленник 96, 312
Быховский Дмитрий, офицер в полку Яна Сапеги 374
Вайер (Вейер) Людвик, полковник иноземного гарнизона в Москве 358, 374
Вайнштейн О. Л. 9, 390
Ванда, дочь Крока 150
Вареев Андрей, дьяк 350
Василий Васильевич, великий князь московский 151, 298
Василий Дмитриевич, великий князь московский 151, 228
Василий Иванович, великий князь московский 187
Василий Иванович (Шуйский), царь 4, 13, 18, 38, 64—69, 88—103, 105—107, 127, 128, 130, 148—158, 165—167, 170, 174, 184, 225, 226, 252, 253, 255, 266, 302, 312, 351, 353—355, 358, 367, 380, 391, 395
Василий Македонянин, византийский император 150
Васильев Сыдавной, дьяк 102
Васичинский (Высокинский) Северин, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 374
Вашевский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 374
Велегловский, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Вельяминов Мирон Андреевич, воевода полков под Смоленском 17, 23, 27, 30, 143
Веселовский С. Б. 16, 162, 348, 3 87, 388, 390
Видекинд Юхан, автор «Истории десятилетней шведско-московитской войны» 140, 386
Виламовский (Велемовский, Беленовский) Марк, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 369, 371
Вильмов, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Вильмот Станислав, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Виноградов А. В. 140, 390
Битовский Станислав, посланник 89, 98
Витовт, великий князь литовский 151, 187,  300
Витовтов Алексей, дьяк, посол Великого посольства 5, 15, 16, 71, 72, 81, 111,  120,  209,  337,  338, 379,  383,  384
Витовтов Евдоким, думный дьяк «при Литве» 180, 357
Вишель Щасный, офицер смоленского гарнизона 51, 52, 143, 200
Вишневецкий Адам, кн., участник движения Лжедмитрия I и Лжедмитрия II 65,91, 100
Вишневецкий Михаил, кн., киевский каштелян 21, 38
Владимир Всеволодович Мономах, великий князь киевский 187
Владимир Святославич Святой, великий князь киевский 187, 300
Владислав II Ягелло, польский король 104
Владислав, польский королевич 4, 7, 13, 18, 19, 23, 24, 36, 51, 66—69, 71, 73, 74, 78, 82, 83, 92, 97, 100, 103, 104, 107, 113, 128—133, 138, 142,


Указатель имен
399
146,  149, 151, 153—164, 169, 171—175, 180—182, 185, 186, 188—196, 198—200, 204—207, 211—213, 216, 223, 227—229, 233—240, 249, 250, 255—257, 261—263, 266, 267, 270, 271, 273, 274, 276, 278, 286, 288—293, 298—302, 304, 308—310, 316, 317, 319, 320, 322, 324, 325, 334, 338—346, 355, 357, 381, 382, 392
Власьев Афанасий, думный дьяк, посол 91
Влох Миколай, оценщик казны 352, 354, 359, 363, 365, 377
Волконский Григорий Константинович, кн., посланник 311
Волконский Федор, кн., дворянин 198
Вольский Астафий, офицер полка Яна Сапеги 375
Вольский Николай, надворный маршалок 311
Воронец Миколай, представитель польско-литовских комиссаров, стражник смоленского гарнизона 58, 62, 81, 87, 111, 201, 203, 219— 222, 254, 287,314, 324,333,334
Воротынский Иван Михайлович, кн., боярин, глава Великого посольства 3—8, 10—17, 25, 28—33, 36, 41—43, 46, 47, 49, 53—58, 60—64, 70, 72—74, 78, 80, 84, 85, 87, 89, 90, 92, 99, 101, 103—108, 110—112, 114, 118, 120, 123—125, 127, 133, 134, 137, 141, 143, 146, 148, 152, 154, 15 5, 15 8—161, 165—169, 171, 172, 175, 178, 179, 183, 185—188, 190—195, 198, 199, 201, 204, 205, 207, 208, 211, 213, 215, 217, 218, 221—223, 225—227, 229, 231, 232, 234—236,  238—246,  249—254,  259—262, 264, 266, 268, 270, 278—281, 283—285, 287, 289—293, 295—301, 303, 305—310, 312, 314, 322—326, 328, 330—332, 334—339, 344, 347, 360, 361,379
Высоцкий (Высотцкой), офицер иноземного гарнизона в Москве 369
Вяземский Никита, юрьев-польский дворянин 77
Габор Бетлен, трансильванский князь 140
Гайделиус Эразм (Haidelius von Rassenstein, Erasmus), имперский посредник 3, 9, 10, 12, 27, 31, 35, 38—41, 52—55, 64, 74, 76, 78—87, 109—114, 117—125, 142, 199, 204—208, 214—222, 226, 233, 234, 239—241, 248, 262, 268, 279—295, 297—301, 304—306, 308—315,  317, 319, 320, 322, 324—326, 328—331, 335, 336, 338—340
Гальцов В. И. 60, 387
Гербутов, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Гермоген, патриарх 69, 129, 132, 134, 159, 165—167, 173—177, 179, 182, 192, 266, 274, 305,380, 391
Глебович Миколай Ян, комиссар Речи Посполитой, смоленский воевода 21, 75, 145,  222, 235, 331—333, 334, 336
Глебович Станислав, посол 300
Глуский Ян, ротмстр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Глушинский Кашпир, представитель польско-литовских комиссаров 314,  334
Годовикова Л. Н. 387
Годунов Иван Васильевич, боярин 179
Годунов Степан Васильевич, посол 185
Годуновы, боярский род 148
Гоздиковский (Гвоздиковский), ротмистр иноземного гарнизона в Москве 369, 373
Голицын Андрей Васильевич, кн., боярин 69, 165, 172, 179, 182, 192, 275
Голицын Василий Васильевич, кн., боярин, посол 6, 44, 68—70, 72, 92, 116, 129, 131, 132, 157, 159—163, 172, 174, 178, 183, 190—192, 221, 251, 275, 286, 294, 302, 305, 320, 321,  325,  343,  380,  381,  383,  390
Голицын Дмитрий Михайлович, кн., член Верховного тайного совета, владелец библиотеки в Архангельском 60


400
Указатель имен
Голицын Иван Васильевич, кн., боярин 179
Голицыны, княжеский род 153
Головин Семен Васильевич, стольник 102
Головчинский (Ряполовский) Александр Ярославич, кн. Мстиславский воевода 21, 57, 75
Головчинский (Ряполовский) Константин Ярославич, кн. Мстиславский каштелян 21, 57, 75
Гольбен Филипп, купец 313
Горн Эверт, шведский фельдмаршал 97, 105, 156
Горностай Самойло, комиссар Речи Посполитой 63, 85, 86, 235, 315, 317, 321,322, 334
Госевский Александр, глава иноземного гарнизона в Москве, комиссар Речи Посполитой 3, 13, 21, 24, 35, 36, 38, 48, 50—52, 57—59, 63—65, 68—75, 86, 88—98, 100—103, 105—108, 111, 112, 129, 133—139, 145, 149, 152, 153, 161—163, 167—169, 171—179, 181, 182, 184—186, 188—191, 194, 196—198, 210, 213, 219, 220, 222, 223, 225, 226, 228, 231—233, 235—237, 261, 264, 275, 294, 305, 309, 339, 342, 350—352, 355, 357—360, 362, 363, 366, 372, 374—376, 378, 399
Грабех, офицер московского гарнизона 350
Градова Б. А. 60, 390
Грамотин Иван Тарасьевич, думный дьяк, печатник 66, 68, 155, 161, 162, 169, 189
Гречин Ян, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Гридич Ян, комиссар Речи Посполитой 19, 35, 40, 51, 63, 88—90, 93, 94, 96, 97, 103, 111, 127—134, 141, 142, 146, 152, 153, 155, 156, 162, 164—166, 170, 172, 194, 235
Грязной Борис, 365
Густав II Адольф 6, 45, 139, 196, 197, 230, 287
Гуськов А. Г. 76, 77, 389
Давид, библейский царь 128, 150
Даровский А. 8
Дедук А. В. 164, 386
Делагарди Якоб, шведский военачальник 65, 102, 105, 156, 157
Дементьев Федор, смоленский сын боярский 308
Джанибек-Гирей, крымский хан 327
Дмитриев Л. А. 386
Дмитриева Е. Г. 176, 393
Дмитрий Донской, великий князь московский 362
Дмитрий Иванович (Дмитрий Углицкий), царевич 91, 148
Долгорукие, княжеский род 167
Домарацкий, ротмистр в армии Лжедмитрия I, пленник 96
Домбровский Д. 103,390
Дорн Адам, имперский дипломат 214
Дорошка, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Дубинская Л. Г. 16, 387
Дубинский (Дубинской), офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Дуниковский (Дунковской) Самуил, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 369, 374
Елецкий Дмитрий Петрович, кн., окольничий 282
Еремеев (Вестерман) Еремей, переводчик 76, 77, 79, 81, 82, 84, 85, 88, 108,214
Ерусалимский К. Ю. 336, 386
Есипов Иван, толмач 323
Жолкевский Адам, королевский посланник в Москву, племянник гетмана 355, 359, 369
Жолкевский Станислав, гетман 36, 65, 67, 88, 92, 93, 97, 106, 107, 128, 130—132, 134,  151,  153,  156—159, 162,  165—167,  171,  172,  178,  179, 192,  253, 263,  273,  274,  290,  291, 299,  302, 304,  309,  310,  317,  318, 338,  342, 352,  356,  358,  362,  380, 399


Указатель имен
401
Желябужский Федор Григорьевич, посланник 7, 17—20, 22, 26, 29, 3 7, 72, 104, 114, 151, 255, 256, 349
Жицкий, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Жойдзь К. см. Żojdź К. 10, 21
Жукович П. Н. 8, 9, 17, 341,390
Забелин И. Е. 354, 362, 386, 390
Заборовский Семой, дьяк, посланник в Империю 32, 39, 76, 328
Задзик Якуб, королевский секретарь 20, 176
Заенец, служил в иноземном гарнизоне в Москве 375
Замочников Важен, «замошник», дьяк «при Литве» 180
Замятин Г. А. 6, 94, 197, 390
Заруцкий Захарьяш Мартинович, брат И. М. Заруцкого 48
Заруцкий Иван Мартинович, предводитель казаков в Первом ополчении 48, 164, 188, 327, 349
Засекин Александр Федорович, кн., окольничий 179
Збаражский Кшиштоф, королевский посланник в Тушино 96, 103
Зборовский Александр, полковник 65, 99, 102, 162, 186, 354, 357—359, 365,371,372,374,375
Зборовский Самойла, участник движения Лжедмитрия II 91
Земовит (Семовий), легендарный князь 150
Зенович, офицер смоленского гарнизона 198, 200
Зенович Самуил, ротмистр, пленник 108
Зимин А. А. 147,390
Зловидов Григорий Несмеянов, посольский дворянин 56—58, 199
Змеев Андрей Григорьевич, московский дворянин 199
Змеев Богдан Семенов, жилец 363— 365
Змеев Данила Семенов, жилец 363— 365
Зорин А. В. 30,  215, 390
Зубов Алексей Игнатьевич, смоленский дворянин 61
Зубов Афанасий, смоленский дворянин 232
Иван, крестьянин 117
Иван Васильевич Грозный, царь 53, 57, 151, 187, 281,282, 298,300,312, 336, 354, 386
Иван Дмитриевич (Воренок), сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II 48, 349
Иванов Андрей, дьяк, посланник 311
Иванов Семен Андреевич, жилец 62
Игнатий, патриарх 174
Измайлов Артемий Васильевич, окольничий, посол Великого посольства 3, 5, 7, 15, 16, 25, 31, 32, 58, 62, 65, 67, 85, 86, 120, 134, 156, 157, 170, 178, 240, 309, 315—319, 322, 332, 337, 339, 342, 379, 383
Измайлов Василий Артемьевич, стольник 85
Измайлов Иван Васильевич, стольник 33
Измайловы, дворянский род 170
Изяслав Ярославич, великий князь киевский 300
Иов, патриарх 147, 148, 174
Ирина Федоровна (Годунова), царица 147
Исканский Тимофей, тарусский дворянин 199
Исленьев Степан Иванович, воевода 32
Истомин М. 388
Иуда, апостол 177
Иштерек, бий Ногайской Орды 327
Казановский Марцин, полковник иноземного гарнизона в Москве 96, 358, 373—375
Казановский Ян 368
Казимир III, польский король 103, 150, 151
Казимир IV Ягеллон 104, 298
Казначеев Иван, рязанский сын боярский 61, 80
Казы-Гирей, крымский хан 362


402
Указатель имен
Калайдович К Ф. 5, 391
Каличевский (Калечицкий) Максимилиан, королевский дворянин 24, 26—29,211
Каллаш В. В. 9
Каманин И. 388
Карамышев Иван, вяземский воевода 33
Карл IX, шведский король 94
Кейстут, великий князь литовский 228, 229
Кирпичников А. Н. 6, 391
Кирпичников И. А. 32, 183, 391
Кишка Януш, парнавский староста, капитан смоленского гарнизона 119, 201,287,332, 333
Кишкеевич, офицер иноземного гарнизона в Москве 369
Клавдиан Клавдий, римский поэт IV в. 128
Клосс Б. М. 60, 390
Кобзарева Е. И. 9
Ковнацкий Андриас, купец 312
Козляков В. Н. 70, 97, 99, 101, 117, 147, 148, 175, 183, 253, 342, 349, 391
Комаровский Ян, королевский посланник в Москву 354, 365
Констанция, польская королева 70, 353
Копычинский Шимон, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 371
Корецкий В. И. 60, 176, 390, 391
Корецкий Самуил, кн. 140
Корнила, крестьянин 117
Коробейников Матвей, дьяк 364
Коробьин Борис Гаврилович, там же брат Василий 116
Коробьин Василий Гаврилович 116
Коробьин Иван Гаврилович 116
Коробьин Семен Гаврилович, московский дворянин, посол Великого посольства 5, 15, 16, 25, 67—69, 86, 116, 117, 120,337,379,383
Косаковский (Косаковской), офицер иноземного гарнизона в Москве 369,371
Космовский Кашпир, гонец 33, 36, 38, 258
Котовский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 372
Кошелева О. Е. 214, 392
Крайний, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Кривушин Терентий Андреевич, смоленский сын боярский 143
Крок, легендарный князь 150
Крыский Феликс, коронный канцлер 341
Ксенофонт, древнегреческий философ 128
Куксина Е. 347, 386
Куненков Б. А. 392
Куракин Иван Семенович, кн., боярин 183,354
Куракин Федор Семенович, кн., стольник, воевода 214, 215
Курбатов О. А. 97, 392
Кучкин В. А. 38, 392
Кшиштоф Казимирский, киевский епископ, глава комиссаров Речи Посполитой 3, 8, 19, 21, 24, 29, 31, 63, 71, 78, 84, 87, 88, 111, 13 7, 211, 221, 235, 254, 260, 279, 330, 379,381
Лаврентьев А. В. 353, 359, 392
Ладыженский (Лодыженский) Абросим, гонец 100
Лаптева Т. А. 347
Левашев Богдан, торговый человек 364
Ледицкий, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Леонтьев Я. В. 30, 50, 94, 392
Лесли Александр, поручик 143, 144
Лехов Иван Андреевич, лазутчик 116, 331,332
Лешко II, легендарный князь 150
Лжедмитрий I, самозванец (Григорий Отрепьев, Дмитрий Иванович) 4, 21, 33, 3 8, 64, 90, 91, 99, 100, 104, 107, 148, 151—154, 170, 180, 184, 225,228, 305,  310—313, 390
Лжедмитрий II, самозванец («Тушинский вор», «Калужский вор») 30, 65, 66, 68, 70, 91, 95, 97, 99, 100, 105, 129, 131, 155, 157, 159, 165—


Указатель имен
403
167,  172, 175, 176, 180, 182, 184, 186,  358,  359,  394
Лисейцев Д. В. 5, 11, 76, 77, 82, 162, 350,  351,  360,  389, 391,392
Лисовский Александр, полковник 21, 30, 32—34, 38, 49—52, 84, 86, 115, 138, 139, 214, 215, 223—225, 307, 332, 388, 390
Лихарев Никита Парамонович, воевода 16
Лихачев Д. С. 386
Лихачев Н. П. 281, 392
Лихачев Федор, дьяк 281, 350, 363
Лобанов-Ростовский А. Б. 178
Луговской Томила, думный дьяк 72, 381
Лурье Я. С. 387
Лыков Борис Михайлович, кн., боярин 165
Любомиров П. Г. 178, 392
Людвиг (Людвигстейн) Юрий, представитель имперского посла 79, 115, 117, 123—126, 283, 287, 289, 291,310,314, 324,330, 331,333
Людовик I Венгерский, польский король 103,  150
Ляйч В. см. Leitsch W. 9, 15, 19, 27, 40, 83, 205, 292
Ляпунов Захар Петрович, рязанский дворянин 129
Ляпунов Прокофий Петрович, думный дворянин, организатор Первого ополчения 69, 129, 169—171, 176, 177, 182, 183,275,359
Маевский А. А. см. Majewski А. 341, 392
Максимилиан Габсбург, австрийский эрцгерцог 211, 228, 229, 238
Максимилиан II Габсбург, император 336
Малеева Е. С. 176, 393
Малинский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Мамай, беклербек (верховный военачальник) Орды 362
Манчельский (Манчельской), офицер иноземного гарнизона в Москве 357,370
Маржерет (Мангерет) Жак, французский капитан, автор «Состояния Российской империи» 156, 347, 355, 356, 367, 378, 386, 399
Марина Мнишек, царица 48, 90, 91, 98—100, 104, 152—154, 327, 349, 359
Мария Петровна Шуйская, царица 351,  354
Марфа Ивановна, великая государыня, старица, инокиня 138, 308, 338
Мархоцкий Николай, ротмистр, автор записок 346, 356, 369, 374, 386
Маскевич Самуил, поручик, автор записок 355, 359
Матвей (Матфей), апостол 177
Матвей (Матиас, Матиаш) Габсбург, император 3, 9, 19, 27, 38—41, 52—54, 74, 76, 78, 82, 83, 85, НО, 112—114, 118, 119, 122, 204, 205, 214, 215, 228, 240, 282, 284, 290— 293, 297, 311—313, 319, 323, 324, 327—329, 336, 339, 340
Матчин Семен, подьячий 7
Мезецкий Даниил Иванович, кн., боярин, посол 162, 287, 342
Менчук Симон Андрианович, купец 311
Меррик Джон, английский купец и дипломат 205
Мещерский Федор, кн., приказной судья 180
Минин Кузьма, организатор ополчения в Нижнем Новгороде 265, 349, 350
Минкович Эренфрид фон, имперский посол 211
Мировицкий Миколай, представитель комиссаров Речи Посполитой 58
Михаил Федорович (Михаил Романов), царь 4—7, 10, 12—15, 18, 23, 27, 29, 32—35, 38—41, 48, 53, 55, 66, 72—74, 76, 78, 81—83, 87, 92, 108, 109, 113—116, 132, 133, 136, 138, 143, 147, 149, 154, 160, 172, 177, 191—193, 197, 204—206, 208, 211—214, 216, 221, 222, 224, 228—230, 234, 236—238, 243, 244, 246—249, 251, 255, 256, 263—278,


404
Указатель имен
284,  288—290, 292, 293, 296, 299, 303, 308, 309, 316, 317, 319—321, 325—329, 337—341, 343—345, 348—351, 360, 362, 379—383, 393
Млоцкий (Млодцкой, Млотцкой) Анджей, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 162, 186, 354, 357, 365, 367, 368,371
Мнишек Юрий, сандомирский воевода, отец Марины Мнишек 90, 91, 98—101, 153, 154,313
Молоцкий (Молотцкой) Венц Матвеев, представитель комиссаров Речи Посполитой 43
Молчанов Михаил, сторонник Лжедмитрия I 180
Монастырев Василий, смоленский дворянин 234
Мосальский-Рубец Василий Михайлович, кн., тушинский боярин 66, 68, 155, 167—169,354
Мстислав Владимирович Великий, великий князь киевский 187
Мстиславский Федор Иванович, кн. боярин 16, 18, 28, 29, 134, 15 8, 164, 165, 189, 256,311
Мусин (Мусин-Пушкин) Пятой Гаврилов (Ратаев), новгородский сын боярский 61
Муханов П. А. 153, 386
Мюллер Р Б. 387
Мясной Лукьян, посланник 339
Нагельский М. см. Nagielski М. 10
Нагой Михаил Александрович, боярин 162
Назаренко А. В. 187, 392
Натан Андрей, аугсбургский купец 311—313
Немцевич Ю. У см. Niemcewicz J. 10
Нечаев Артемий Тоузаков, гонец 20—26,  28, 72, 114
Никифоров Степан, толмач 308
Новицкий (Новицкой), служил в иноземном гарнизоне в Москве 375
Новосельский А. А. 11, 392
Оболенский М. А., кн. 8
Огарков Софон, переводчик 296, 298, 323
Огинский Богдан, кн., комиссар Речи Посполитой 22, 57, 63, 71, 86, 197, 235,315—317, 322,334
Одадуров Григорий, посольский дворянин 199, 203
Одоевские, княжеский род 167
Одоевский Иван Никитич, кн., боярин 48, 327
Оладьин Денис Григорьевич см. Аладьин
Олесницкий Николай, радомский каштелян, посол 21, 38, 64, 89, 91, 93,  94, 99, 100, 307,  311,  312
Ольгерд, великий князь литовский 37, 104, 228, 229
Ольгимунтовичи, литовский род 104
Ондронов Федор см. Андронов
Опарина Т. А. 144, 393
Орленко С. П. 376, 393
Осеев Александр, переводчик 77, 80, 115, 118, 121, 124
Ошанский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 372
Павлов А. П. 16, 116, 170, 387, 393
Пафнутий, Крутицкий митрополит 354, 364
Пенешка, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Перлин Юрий, купец 312
Петр, апостол 177
Петр (митрополит Киевский), московский святитель 186, 360, 375, 378
Петрушка (Петр Федорович), самозваный царевич 98, 184
Плавлинский, ротмистр 367
Платонов С. Ф. 67, 170, 174, 180, 181, 388, 393
Плотников А. Б. 358
Побединский Василий, офицер войска Яна Сапеги 375
Повало, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 372
Погожий Федор Иванович 178
Подгороденский, офицер войска Яна Сапеги 374


Указатель имен
405
Подлесов Андрей, дьяк 376
Пожарский Дмитрий Михайлович, кн., боярин, воевода 30, 32, 33, 40, 76, 342, 347, 348, 350, 390, 395
Понырко Н. В. 386
Попел II, легендарный князь 150
Попов Н. А. 16, 386
Порецкий Януш, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Постников Федор, подьячий, посланник 339
Постникова-Лосева М. М. 354, 393
Пресняков А. Е. 9, 393
Прокофьев Федор, лазутчик 307
Протопопов Федор, подьячий 253, 281,  287, 289, 334
Пушкины, дворянский род 167
Пшепюрка А. Г. см. Przepiórka A. G. 34, 396
Пяст, основатель династии Пястов 150
Рабинович Я. Н. 6, 16, 116, 393
Радзивилл Кшиштоф, польный гетман литовский, комиссар речи Посполитой 10,21,35,44,57, 75, 110, 119, 123, 124, 126, 142, 145, 194, 196, 219, 222, 226, 231, 235—237, 258, 262, 279, 280, 307, 330, 332
Ралецкий (Ралецкой) Станислав, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Ратомский Михаил, острянский староста, пленник 96
Рахманинов Андрей, голова дворянской сотни 61
Ровинский  Д. А. 336
Роговский (Рогковский), ротмистр иноземного гарнизона в Москве 374
Рогожин Н. М. 6, 11, 61, 387, 392, 393
Родван, ротмистр, представитель пленных московского гарнизона 294
Родван Данила 52
Родионов Семен Васильевич, посольский дворянин 42, 45, 48, 63, 111, 117—120, 122, 124, 144, 199, 201, 239, 294,313,330,333,334
Романов Иван Никитич, боярин 165, 164
Романовы, боярский род 14, 146—148, 267
Романчуков Савва, думный дьяк 12, 27, 323
Ростислав Мстиславич, великий князь смоленский 187
Ростиславичи, династия смоленских князей 187
Руденский (Руденской), офицер иноземного гарнизона в Москве 369
Рудинский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 371
Рудницкий, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 371
Рудольф II Габсбург, император 40, 228
Ружинский Адам, кн., ротмистр иноземного гарнизона в Москве 371
Ружинский Роман, кн. гетман Лжедмитрия II 65, 91, 100
Русецкий, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Руцкой Павел, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 99, 368, 372
Рчинов Михаил Федорович, стрелецкий голова 17, 234
Рыбалко  Н.В. 176,393
Рышкевич, ротмистр 223, 224
Рюриковичи, династия 104, 272
Рябинин И. С. 349, 388
Рянка Александр Иванов, представитель комиссаров Речи Посполитой 43
Рясницын Федор, пленник 72
Савич А. А. 9, 15, 18, 245, 309, 394
Салтыков Иван Михайлович, боярин 65,66, 155, 180
Салтыков Михаил Глебович, боярин 66, 68, 69, 102, 128, 155, 161—163, 167—169, 174, 179, 181, 188, 190, 253, 360, 376
Салтыков Михаил Михайлович, боярин 116
Сапега Лев, канцлер 18, 20, 21, 24, 27, 50—52, 91, 104, 130, 169, 171, 256, 307, 330, 342, 353, 358, 364


406
Указатель имен
Сапега Ян Петр, гетман 65, 70, 91, 99, 157, 166, 351, 354, 358, 359, 362, 365, 374, 377, 378, 399
Саул, библейский царь 150
Секирин (Секерин) Илья, суздальский дворянин 33, 34
Селин А. А. 6, 211, 394
Селькович Григорий, дворянин комиссаров Речи Посполитой 239
Селянка Александр, представитель комиссаров Речи Посполитой 201, 202
Семенов Панкрат, лазутчик 144
Семирадский Николай, королевский ювелир 311
Сергий, смоленский архиепископ 70
Сигизмунд III (Жигимонт), польский король 4, 6, 7, 9, 17—20, 23, 24, 27, 36, 40, 44, 45, 64—74, 78, 88, 90—92,94—98, 100, 101, 103—107, 112, 114, 125, 130—133, 137, 140, 146, 148—153, 155—164, 168, 171, 173, 176, 180—192, 197, 207, 213, 214, 216, 218, 222, 224, 228, 230, 231, 243—245, 247, 249, 251—253, 255, 259, 266—275, 277, 288, 290, 302—305, 310, 311, 316, 318, 327, 336, 340, 341, 344—346, 349—353, 356, 359, 376, 380—382, 394
Сидоренко Г. В. 252, 394
Сицкий Алексей Юрьевич, кн., боярин, посол Великого посольства 3, 5, 7, 15, 16, 31, 32, 58, 62, 65, 120, 134, 144, 178, 239, 308—309, 315—322, 332, 334, 337—339, 379, 383
Скопин-Шуйский Михаил Васильевич, кн., боярин 95, 99, 101—103, 105, 155, 165
Скорунский Бочколян, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Скробовицкий Кирилл, «суконник», дьяк «при Литве» 180
Скрочко Войтех 51
Скрябин Федор Андреевич, посольский дворянин 42, 45, 48, 62, 79, 81, 111, 117—120, 122, 144, 199, 201, 239, 294,313,330,333,334
Скумин Тышкевич Януш, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Слизнев (Слизень) Александр, посланник 95, 103
Слонский (Слонской), офицер иноземного гарнизона в Москве 369
Смирнов Н. В. 46, 394
Собакин Семен, дьяк 17, 23, 27, 30
Соколинский Ян, кн., посланник 89, 98
Соколовский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 372
Соловецкий Степан, «овчинник», дьяк «при Литве» 180, 350, 351, 363, 366
Соловьев С. М. 4, 8,  9, 15, 113, 153, 154, 169,361,394
Соломон, библейский царь 128
Сомов Иван, лихвинский дворянин, голова 61, 199
Сомов Федор, пристав 19, 25, 28, 29
Софья Витовтовна, великая княгиня 151
Софья Гольшанская, жена Владислава II 103, 104
Спасителев Иван, смоленский сын боярский 198
Спешнев Исак, посланник в Крым 327
Стадницкий Станислав, королевский посланник в Тушино 96, 103
Станиславский А. Л. 16, 30, 48, 165, 341,3 87, 3 94
Стефан Баторий, польский король 57, 150, 281,282
Сторожев В. Н. 165, 350, 388
Страхов Борис, новгородский сын боярский 198
Строев П. М. 5, 347, 357, 358, 391
Стромиловский, гонец 95, 103
Струсь Миколай, полковник 72, 106, 129, 156, 166, 190, 191, 225, 294, 323, 347, 348, 352, 355, 358, 362, 367, 373—375, 399
Сунгорский Захар Иванович, кн., посол 336
Сухотин Л. М. 175, 394
Тарновецкий, жолнер 134
Телепнев Ефим Григорьевич, московский дворянин, посол Великого по-


Указатель имен
407
сольства 5, 15, 16, 69—71, 73, 120, 315,  318, 337, 360, 361,  379,  383
Телятевский, кн., представитель комиссаров Речи Посполитой 203
Темир-Кутлуг (Кутлюй, Куклюй), хан Золотой Орды 187
Тимашев Федор, стрелецкий сотник 61
Токарский Ян, ротмистр 117
Толочанов Михаил, гонец 153, 154
Толстой Федор Андреевич, граф, собиратель рукописей 5, 60
Томашевский Миколай (?), ротмистр 281
Тоузаков Алексей, арзамасский сын боярский 20, 61, 80
Трепавлов В. В. 327, 394
Третьяков Петр, думный дьяк 7,  12,  27, 29, 30, 84, 323
Троян, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 370
Трубецкой Андрей Васильевич, кн., боярин 165
Трубецкой Дмитрий Тимофеевич, кн., боярин, главный воевода подмосковных ополчений 1611—1612 гг. 164, 188, 347, 348
Трубецкой Юрий Никитич, кн., боярин 161—164, 188—190, 360, 376
Тупикова Н. А. 66, 155, 358, 388
Туренин Василий Иванович, кн., воевода 214
Тырин Федор, толмач 220, 323
Тырков Ждан, новгородский сын боярский 199
Тышкевич Януш, литовский писарь 96
Тюменцев И. О. 66, 68, 96, 154, 155, 358, 386, 388, 394
Тюхин Михаил, дьяк «при Литве» 350, 351,363,371
Уваров Игнатий Андреевич, посольский дворянин 42, 43, 47, 48, 58, 115, 119, 120, 122, 125, 126, 144, 145, 198, 199, 203, 209, 210, 220, 234,  239,  294,  313,  328,  330,  333,  334
Ульяна Александровна Тверская, жена великого князя литовского Ольгерда 104
Успенский А. И. 348, 388
Ушаков Степан, посол 39, 76, 114, 328
Федор Борисович Годунов, царевич 184
Федор Иванович, царь 76, 146, 147—149, 165, 185, 272, 348, 359, 362, 375, 376
Ферапонт, архимандрит 354
Филарет (Федор Никитич Романов), митрополит, посол, отец царя Михаила Федоровича 6,  13,  44,  66—70, 72, 92, 108, 116, 129, 131, 132, 147, 148, 155—157, 159—163, 165, 174, 177, 178, 183, 190—192, 197, 221, 251, 266, 267, 272—275, 278, 286, 294, 298, 302, 303, 305, 306, 320, 321,325, 343,345,380—383
Филс Гектор (Ектор, Ректор, Сектор, Яктор), представитель имперского посла 79, 117, 123,331
Филюшкин А. И. 119, 281, 394
Фирлей Анджей, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Флоря Б. Н. 10, 50, 51, 153, 165, 166, 176, 180, 182, 185, 192, 351, 388, 394
Фомин Иван, гонец 114, 119, 214, 328, 336
Халевский, представитель пленных московского гарнизона 294
Хамец Миколай 52
Харитон, священник 129, 172, 173
Харлинский Кшиштоф, комиссар Речи Посполитой 36, 63, 116, 235
Харлинский Миколай, королевский дворянин 22
Харлинский Семен, капитан 116
Хвалибог, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373
Хворостинин Юрий Дмитриевич, кн., окольничий, приказной судья «при Литве» 180
Хирин Дмитрий Иванович, гонец 32—38, 40, 42, 25 8
Хмелинский, ротмистр иноземного гарнизона в Москве 373


408
Указатель имен
Хованский Иван Андреевич, кн., боярин, главный воевода войск под Смоленском 12, 17, 22—24, 27, 28, 30, 31, 35, 37, 39, 42, 43, 46, 49, 53, 61, 75, 97, 108, 117, 142, 143, 145, 210, 217, 223—226, 257—259, 263, 265, 266, 280, 295, 306, 315, 316, 336,337
Ходкевич Ян Кароль, великий гетман литовский, комиссар Речи Посполитой 3, 19—24, 29, 31, 35, 41, 44, 46, 48—52, 58, 59, 63, 71, 84—87, 106, 115, 123, 126, 136—140, 144, 145, 156, 161—163, 188—190, 211, 219, 222—226, 229, 231, 235, 258, 262, 273, 280, 307, 324, 330, 332, 352, 355, 356, 360—362, 366, 375, 399
Хольбейн Филат, купец 311
Хорошкевич А. Л. 140, 386
Хотимирский, московский пленник 198
Хохряков Григорий, лазутчик 117
Хруснинский (Хрусницкий) Андрей, офицер полка Яна Сапеги 359, 374
Цветаев Д. В. 252, 395
Целярий Амброзий Медиолянчик, краковский купец 311
Цицерон Марк Туллий, древнеримский оратор и философ 128
Чволек  А. см. Czwołek  A. 18, 21
Чеклинский, офицер иноземного гарнизона в Москве 375
Черепнин Л. В. 14,  395
Черкасский Дмитрий Мамстрюкович, кн., стольник, воевода войска под Смоленском 22
Черный (Чорный) Сава, торговый человек 364
Чертов Василий Семенович, патриарший сын боярский 175, 176
Чиж, шляхтич 258
Чичерин Иван, думный дьяк «при Литве» 350, 351, 356, 357, 363, 366, 370, 371
Чулков Федор Данилович, московский дворянин 164, 165, 167
Чулковы, дворянский род 164
Шабаев  Л.  Е. 164,387
Шамин С. М. 76, 77, 82, 389
Шеин Михаил Борисович, боярин, воевода 70, 95, 103, 105, 266, 343
Шереметев Федор Иванович, боярин, посол 52, 165, 342, 361
Шипулин Никифор, подьячий 56—58, 79, 118, 199, 201,313,330
Ш.мидт С. О. 60, 387
Шорин Григорий, торговый человек 364
Шуйские, княжеский род 146, 153, 351
Шуйский Дмитрий Иванович, кн., боярин 66, 105, 156,  252, 351, 358, 374
Шуйский Иван Иванович, кн., боярин 351
Щербачев Федор, изменник, воевавший вместе с А. Лисовским 49, 139
Эйлъбарт Н. В. 20, 96, 100, 130, 131, 162, 176,388
Эскин Ю. М. 16,25, 30, 395
Эсоно  А. Ф. 336, 395
Юрий Святославич, великий князь смоленский 187
Юрьев Василий, «попович», дьяк «при Литве» 180
Яковлев Григорий, представитель комиссаров Речи Посполитой 43
Янецкий, офицер иноземного гарнизона в Москве 357, 372
Янин В. Л. 140, 386
Яницкий М. 358
Янов Василий, думный дьяк 161—163, 190
Ярослав Мудрый, великий князь киевский 300
Ярослав Святополчич, князь волынский 300
Bielski J. 389
Bohun T. 358, 395
Churchill W. А. 60


Указатель имен
409
Czwołek  A. 18, 21, 25, 27, 44, 395
Darowski А. 8, 395
Dorobisz J. 140, 395
Grala H. 104,395
Hirschberg А. 162,389
Karczewska E. 150, 395
Kołodziejczyk D. 140,3 89,395
Leitsch W. 9, 15, 19,  27,  40, 83,  205,  292, 306, 340, 396
Łopatecki К. 17, 20, 396
Lulewicz H. 20, 389
Maciszewski J. 17, 341,396
Majewski А. 341, 396
Małow  A. 13,  341,  343,  389
Nagielski M. 8, 10, 299, 310, 316, 389, 397
Niemcewicz J. 10,396
Ochmann S. 17, 230, 341, 396
Polak W. 8, 40, 396
Przepiórka A. G. 46, 117, 281, 287, 332, 333,  396
Rydberg A. S. 102, 389
Skorupa D. 140, 396
Skowron R. 19,389
Tyszkowski К 6, 40, 396
Waugh D. C. 44, 396
Wisner H. 30, 396
Żojdź  K. 8, 10, 13,21,25, 46, 110, 117, 221,  281,  310, 330, 340, 396, 397


УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ*
Австрия 82, 385
Азия 336
Александрова слобода 105, 183
Алексинский уезд 215
Любуцкая волость 215
Англия 5,93,205,214, 230
Арзамас, г. 17, 42, 61, 63, 80
Архангельское, с. 60
Астрахань, г. 327
Аугсбург, г. 311
Базель, г. 60
Белая, г. 20—25, 3 7, 49, 97, 99, 100, 139, 247, 259, 266, 269, 270, 292, 298, 310, 315, 317, 318, 325, 331, 326, 343
Белая Русь 237, 270, 300, 309, 310
Белев, г. 30
Бельский уезд 23, 99
Верховье, с. 99
Богемия 83
Брест, г. 23 7, 300,309,310
Брянск, г. 21, 30, 154, 223
Быхов, г. 22, 50, 332
Варшава, г. 17, 24, 27, 28, 40, 164, 250, 252, 256, 263, 345
Василевичи, с. 257
Велиж, г. 20—23, 25, 3 7, 94, 101,  226
Велижская волость 101
Велижский уезд 23, 94, 101
Великие Луки, г. 97
Великое княжество Литовское см. Литва
Вена, г. 9, 40, 306, 340
Венгрия (Угры) 88
Византия 150
Вильно, г. 19, 21
Висла, р. 150
Витебск, г. 101
Витебская земля 101
Владимир, г. 17, 56, 183, 199
Войско Запорожское 68
Волга, р. 214
Волок, г. 106, 156, 157, 190
Волынь 188, 237, 270, 300, 310
Вопь, р. см. Опь, р.
Восточная Европа 345
Выборг, г. 94, 102
Вяземский уезд 225
Вязьма, г. 16—19, 21, 24, 26, 31—34, 41,  42, 100, 166, 315, 317, 318, 325, 326,  331
Гданьск, г. 230
Германская империя см. Священная Римская империя
Голландия, Нидерланды 205
Головчин, г. 20
Гостынский замок 252
Гродно (Городня), г. 44, 294
Дания 5, 93
Деулино, д. 342
Длубня (Долубня), р. 150
Дмитров, г. 17, 189
Дмитровский уезд
Рогачев, с. 189
* Сокращения, принятые в указателе: г. — город, д. — деревня, с. — село, с-цо — сельцо, р. — река.


Указатель географических названий
411
Днепр, р. 21,45, 200, 203, 327, 336
Дорогобуж, г. 16, 17, 23, 28, 26, 32, 42, 49, 222, 223, 247, 259, 269, 270, 280, 292, 298, 310, 315, 317, 318, 325, 326,331,337, 343
Дорогобужский уезд 203, 204, 212, 222, 225, 269, 280, 289, 317, 329
Мстиславская слободка 204
Заволочье (Ржева Пустая) г. 97
Замосковный край 183, 215
Звенигородский уезд 116
Ершово, с-цо Городского стана 116
Ивать, р. 25, 37
Израильское царство 88
Инфлянты см. Ливония
Испания, 230
Казань, г. 174
Калуга, г. 30, 32, 65, 97, 100, 102, 105, 131, 155, 157, 160, 164—167, 175, 358
Калязин, г. 105
Киев, г. 188, 237, 270, 300, 302, 309, 310,  382,  388
Клушино, с. 65, 66, 97, 105, 106, 128, 130, 156, 166, 266,358
Копысь, г. 24—26, 257
Корела, г. 211
Коруна Польская см. Польша
Краков, г. 91, 153, 154, 311
Красное (Красный), с. 257
Кремль см. Москва
Крушвица (Крушва), г. 150
Крым 5, 11,45, 52, 139, 140, 157, 327
Ливония (Лифляндия, Лифлянты) 41, 52, 102, 139, 270, 281,282,310
Литва (Великое княжество Литовское, Речь Посполитая) 15, 20—22, 28, 29, 33, 38, 50, 63, 65, 68, 69, 76, 96, 107, 114, 116, 117, 131, 132, 136, 138, 142, 143, 158, 159, 161—163, 171, 177, 187, 188, 196, 197, 203, 216, 217, 226--229, 237, 240, 252— 254, 257, 259, 262, 264, 266, 268, 269, 272, 273, 280, 282, 283, 287, 289, 290, 292—294, 302, 312, 313,
320,  325, 327, 336, 342—344, 347—350,360, 361,379,381—383
Лихвин, г. 17, 199
Лубня, с. 258
Мещера (Шацк), г. 17
Мещовск, г. 17, 247
Минск, г. 26
Могилев, г. 110, 116, 145, 332
Можайск, г. 16, 26—29, 31—34, 36, 37, 41,42, 140, 161, 162, 166, 189, 252
Молдавия, 140
Монастыри:
Духовский Смоленский 3, 43, 45, 122,  210, 261
Иосифо-Волоколамский 68
Новодевичий Московский 166
Пафнутьев Боровский 367
Троице-Сергиев 99, 155, 342
Юхнов (пустынь) 32
Моравск (Монастыревский острог) 154
Москва, г. 1, 3, 4, 6, 7, 9, 12—14, 18—20, 22, 24—31, 33, 34, 36—38, 41, 43,  45—49, 52—55, 65—69, 71—73, 76—78, 82—84, 89, 90—93, 95, 96, 98, 99, 102, 103, 105—107, 109, 112, 114, 116, 129—131, 133—135, 137, 13 8, 140, 141, 143, 149, 151, 156—158, 160—178, 180—186, 188—192, 197, 199, 203, 204, 206, 208—210, 214, 219, 221, 224—228, 232, 234, 242, 245, 250, 251, 253—256, 261, 263, 265, 267, 268, 273—281, 283, 284, 287, 289, 292—296, 299, 302—309, 311, 312, 314, 320—324, 327—329, 334—339, 341—343, 345—352, 354—359, 361—363, 375, 376, 380, 381,  384,  385,  390
Деревянный город 96, 177
Китай-город 70, 134, 179, 182, 191
Никольские ворота 135
Кремль 29, 69, 70, 13 5, 168, 179, 182, 188, 191, 253, 346—348, 354, 356, 390
Архангельский собор 253, 351, 362, 375
Благовещенский собор 351, 362, 375


412
Указатель географических названий
Вознесенский монастырь 351, 362, 363, 375
Оружейная палата 374, 378
Успенский собор 168, 351, 360, 362, 375
Фроловские ворота 134
Церковь Рождества Богородицы на Сенях 375
Чудов монастырь 252, 354, 375
Соловецкое подворье 29
Московская земля 383
Московское государство 3—5, 7—9, 13, 14, 21, 22, 28, 29, 36, 37, 40, 43, 44, 48, 51, 52, 55, 62, 64—76, 78, 82, 83, 88—94, 97, 98, 100, 104— 107, 112, 113, 127—132, 134—136, 138, 141, 146, 148—153, 155—157, 159—161, 163, 167, 171—173, 177, 181, 182, 184, 186, 189—192, 195, 196, 198, 205—207, 216—218, 220, 223—225, 227—232, 236—238, 240—242, 245, 246, 248—250, 252—255, 259, 262, 265—268, 271—276, 279, 280, 282, 284, 286, 288—293, 298, 300—303, 305, 306, 310, 319, 320, 322, 326—328, 332, 341—347, 349, 356, 360—362, 380—383, 392
Мстиславль, г. 116, 215, 307, 331, 332
Нижний Новгород, г. 176, 192
Новгород Великий, г. 6, 17, 97, 61, 66, 101, 157, 168, 175, 199, 181, 236, 237
Ногайская Орда 5, 327
Казыев улус 327
Норвегия (Норвежская земля) 230
Опь, р. 21,26,36,38,43
Орел, г. 30
Ормуз, г. 370
Орша, г. 20, 24, 26, 37, 247, 257, 307, 332
Османская империя 140, 336
Перемышль, г. 32
Переславль (Переславль-Залесский), г. 17
Персия 5, 40, 214
Погорелое городище, г. 162
Подолье 188, 237, 270, 300, 309, 310
Полоцк, г. 94, 102
Полоцкая земля 102
Польша (Польское королевство, Кору- на Польская) 7, 9, 10, 15, 27, 38, 65, 69—71, 73, 88, 95—97,  99, 101, 103, 107, 129, 132, 134, 150, 159, 161, 163, 167, 170—172, 178—180, 188, 196, 204, 224, 226—229, 237—242, 252, 254, 264, 268, 273, 279, 290, 302, 304, 305, 312—314, 316, 321, 324, 330, 331, 333, 336, 342—344, 351, 353, 361, 365, 366, 377, 379, 380—383, 385, 392, 395
Поморье (Польша) 196, 230
Прага, г. 76, 82, 336
Прусская земля (Прусы) 159, 230, 305, 380
Псков, г. 6, 45, 52, 97, 139, 196, 230, 236, 237, 390
Псковская земля 343
Путивль, г. 21, 116
Радошковичи, г. 26
Регенсбург, г. 336
Речь Посполитая 3, 4, 6—10, 13—15, 17—19, 21, 23, 25, 26, 29, 31, 32, 37, 39, 43, 45, 48, 50, 52, 59, 61, 62, 64, 66, 68, 70—72, 75, 77, 84, 86, 88, 89, 93, 94, 101, 107, 108, 110, 111, 114, 115, 117, 118, 120, 125—128, 137, 139, 140, 142, 145, 148, 151, 152, 155, 160, 169, 181, 188, 190, 192, 195—199, 201, 203, 206—208, 210, 212—217,  219,  221—224,  226—228, 230—234, 236, 237, 239—242, 245, 247—251, 254—257, 259—267, 269—271, 273, 274, 278, 279, 281—283, 285—288, 290, 292—299, 301, 303, 305, 308, 310, 315, 316, 318, 320, 322, 324, 331, 337, 341—345, 361,  379,  381,  384
Ржева Владимирова, г. 17, 50, 52, 84, 139
Рим 41, 88, 118, 128
Рославль, г. 247
Российское государство (Российские государства) 41, 90, 107, 149, 160,


Указатель географических названий
413
246, 250, 271—273, 279, 294, 342— 344,381—383
Российское царство 15, 182, 188, 237, 247, 379
Россия, Русское государство 11, 217, 303, 345, 385
Ругодив (Нарва), г. 196
Рязань, г. 17, 32, 61, 80, 169, 170, 176, 182,  183
Свея см. Швеция
Священная Римская империя германской нации (Священная Римская империя, Германская империя, Империя) 3, 5, 9, 19, 38, 39, 82, 119, 214, 266, 292, 293, 297, 323, 324, 328, 336, 339, 353, 385
Северская земля 97, 223, 286, 300, 310, 343
Северские (Сиверские) города 129, 270, 286, 288, 299, 306, 309
Серпейск, г. 247
Сибирь (Сибирское царство) 66, 157, 184, 328
Смоленск (Смоленеск, Смоленская крепость), г. 3, 4, 6—10, 12—14, 16—28, 30—39,  41—47,49—60, 65, 66, 68—70, 73, 75—77, 79—81, 84, 90, 92, 93, 95—97, 101, 103—105, 108—120, 122—126, 128—131, 134, 138—140, 142—145, 155, 157, 159—162, 167—169, 172, 174, 176—178, 180—183, 186—189, 198—201, 204, 209, 212—215, 217, 218, 221—223, 226, 229, 232—234, 239, 241—245, 249, 250, 252, 255—260, 263—270, 273, 274, 277—282, 284—289, 291—298, 300, 302—308, 310, 311, 313—319, 321—323, 325—340, 342, 343, 345, 351, 353, 354,  360, 364,  380,  381
Еленские (Никольские) ворота Смоленской крепости 43
Смоленская земля 97
Смоленский уезд 3, 21, 25, 26, 29, 36, 39, 43, 45, 46, 49, 51, 56, 57, 84, 97, 109, 111, 114, 118, 119, 124, 126, 187, 198, 203, 212, 222, 246—249, 253, 277, 286, 288, 289, 298, 310, 317, 329, 345
Горки, с. 117
Пятница, с. 117
Суздаль, г. 17, 3 3,42, 61, 62, 79, 97, 119
Рождественский собор 253
Таруса, г. 17, 199
Тверь, г. 102, 105
Торопец, г. 95, 101, 226, 292, 298, 310, 315,317,318, 325, 326, 331
Торопецкая земля, 101
Торунь, г. 230
Трансильвания 140
Тула, г. 17, 98, 164, 165
Турция 5,45, 52, 88, 139, 327
Тушино, с. 66, 68, 91,95—97, 99—101, 103, 105, 128, 155, 156
Тявзино, д. 241
Угра, р., 32
Украйна (Украинные места) 157
Франция 347
Швеция 6,45, 77, 93, 94, 102, 139, 140, 196, 197, 205, 206, 211, 229—231, 282, 287,310, 337, 355, 390
Шклов, г. 332
Шотландия 144
Штеттин, Щецин (Шатын, Штатын) 196, 230
Эльбинг, Эльблонг, г. 230
Юрьев-Польский, г. 17, 77
Ям Запольский (д. Ям) 57, 282
Ян-Кермен, крепость 327
Ярославль, г. 15, 17, 40, 76, 183


ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие.  Московское государство и Речь Посполитая в начале XVII в. 3
Глава  1.  Великое посольство 14
Подготовка переговоров московских послов и комиссаров Речи Посполитой 14
Дорога Великого посольства от Москвы до Смоленска 30
Устройство посольского съезда 43
Глава  2.  Начало переговоров 60
Первый съезд послов 17 ноября 1615 г. 61
Встреча с имперским послом Эразмом Гайделиусом 78
Второй съезд послов 19 ноября 1615 г. 87
Глава 3. «Огонь и вода» 110
Переговоры с цесаревым послом 110
Третий съезд послов 29 ноября 1615 г. 126
Четвертый съезд послов 1 декабря 1615 г. 144
Глава  4.  «Земля с Землею» 203
Надолбы 203
Пятый съезд послов 26 декабря 1615 г. 221
Шестой съезд послов 27 декабря 1615 г. 234
Глава  5.  «Последняя мера» 243
Тайный наказ 1 января  1616 г. 243
Переписка Боярской думы с польско-литовскими послами 254
Обсуждение «мирного постановленья» на съездах с послом Эразмом Гайделиусом 279
Глава  6.  Разрыв 297
«Образцовый» договор 297
Седьмой съезд послов 28 января 1616 г. 313
Завершение Великого посольства 323
Эпилог. Деулино — неизбежность мира 341


Оглавление
415
ПРИЛОЖЕНИЯ
I.  «Перечневый список» царской казны, утраченной в «московское разоренье» в 1610—1612 гг. 346
1614 г. февраля 11. — «Перечневый список» утраченной казны и царских регалий, образов, церковной утвари, золота, драгоценных камней, мехов, тканей, одежды и оружия во время пребывания в Москве в 1610—1612 гг. гетманов Станислава Жолкевского, Яна Кароля Ходкевича и иноземного гарнизона во главе со старостами Александром Госевским и Миколаем Струсем, при выплатах «заслуженого» «немцам» под командованием Петра Борковского и капитану Жаку Маржерету, полковникам и ротмистрам польско-литовских рот, сидевших в осаде от земских ополчений, а также «закладов», находившихся у войска гетмана Яна Сапеги 362
II.  Проект договора о перемирии 379
1616 г. февраля 4. — «Образцовый список» для составления записей о перемирии между московскими послами и комиссарами Речи Посполитой 379
Список источников и литература 385
Указатель имен 397
Указатель географических названий 410


Научное издание
Вячеслав Николаевич Козляков
«БОЛЬШОЙ СПОР» О СМУТЕ ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО 1615—1616 ГОДОВ
Утверждено к печати Ученым советом Института российской истории Российской академии наук
Редактор издательства Т. Л. Ломакина
Художник П. Палей
Корректор А. К. Рудзик
Компьютерная верстка Л. Н. Напольской
Подписано к печати 10.11.2025. Формат 60x90 1/16. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. печ. л. 26,0. Уч.-изд. л. 23,5.
Тираж 500 экз. Тип. зак. № 1557
ФГБУ «Издательство «Наука» 121099, Москва, Шубинский пер., д. 6, стр. 1 тел.: +7(495)276-77-3 5, e-mail: info@naukapublishers.ru https://naukapublishers.ru, https://naukabooks.ru
Отдел редакционной подготовки гуманитарной и естественнонаучной литературы 199034 г. Санкт-Петербург, 9-я линия В. О., 12/28 +7(812)655-65-07, e-mail: info@naukapublishers.ru https://naukapublishers.ru, https://naukabooks.ru
ФГБУ «Издательство «Наука» (Типография «Наука») 121099, Москва, Шубинский пер., д. 6, стр. 1
ISBN 978-5-02-041447-1


Из стоящего перед московскими войсками шатра вышли бояре в расшитых золотом одеждах. Им навстречу начали шествие епископ, гетман, знатные дворяне в праздничных костюмах и шапках-магерках, украшенных перьями. И те и другие двигались осторожно, шаг за шагом, и вряд ли кто-то лучше их мог просчитать место на самой середине, где они сошлись. Стоявшие вдалеке дворяне наконец-то увидели, что великие московские послы встретились с комиссарами Речи Посполитой, а еще — с цесаревым послом.
Встреча московских послов боярина кн. И. М. Воротынского «с товарищи» с гетманом Яном Каролем Ходкевичем и Александром Госевским на переговорах под Смоленском в 1615—1616 гг. стала одной из самых значимых вех в истории сложных взаимоотношений Московского государства и Речи Посполитой в начале XVII в. В своей книге известный историк, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, доктор исторических наук В. Н. Козляков рассказывает об истории «большого спора» о Смуте, связанного с временами самозванцев, присягой польскому королевичу Владиславу, освобождением Москвы в 1612 г. и дипломатическим признанием царя Михаила Романова.