Воин Андреевич Римский-Корсаков
(1822—1871)

Лев Дёмин
сквозь
ТУМАНЫ
И ШТОРМЫ
(мореплаватель
Воин Андреевич Риме кий-Корсаков)
Москва
«Мысль»
1986

ББК 26.8г
ДЗО
Scan+DjVu: AlVaKo
25/02/2024
РЕДАКЦИИ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
Рецензенты:
доктор исторических наук
A. И. АЛЕКСЕЕВ,
B. И. МАЗАЕВ
Андрей Петрович Рим-
ский-Корсаков — отец
мореплавателя
Дом Римских-Корсаковых ►
в Тихвине, ныне
мемориальный музей
Софья Васильевна Рим- ►
ская-Корсакова — мать
мореплавателя
1905020000-011
Д 140-86
004(01)-86
Издательство «Мысль». 1986

Парусный корабль —
детский рисунок Воина
Андреевича
Фрегат «Паллада»
Николай Петрович
Римский-Корсаков, дядя
мореплавателя, участник
кругосветного плавания
О. Коцебу, в последние
годы жизни
Здание Морского
кадетского корпуса в
Петербурге, где учился
В. А. Римский-Корсаков
Николай Андреевич
Римский-Корсаков, брат
мореплавателя (композитор),
в форме гардемарина
(1862 г.)

Г. И. Невельской, глава
Амурской экспедиции,
выдающийся исследователь
Дальнего Востока
Адмирал Е. В. Путятин,
видный русский дипломат,
руководитель
дипломатической миссии на
переговорах с Японией
И. С. Унковский,
выдающийся русский моряк, командир
фрегата «Паллада»,
впоследствии адмирал
Винтовая шхуна «Восток»
(рисунок современника)
Константин Николаевич
Посьет, ученый,
дипломат, государственный
деятель, участник миссии
Путятина, друг Воина
Андреевича

Скалы-кекуры Три Брата в
Татарском проливе у
берегов Сахалина
Летнее жилище нивхов
(по Л. И. Шренку)

Нивхи в национальной
одежде (по Л. И. Шренку)

Празднование нивхами
вскрытия Амура (по
Л. И. Шренку)
Езда на собаках в районе
Нижнего Амура (по
Л. И. Шренку)

Сплав по Амуру (рисунок
современники)
Константиновский пост
в Императорской гавани
(район Советской
Гавани) — рисунок
современника

Нивхский шаман исцеляет
больную (по Л. И. Шренку)
Медвежий праздник у
нивхов (по Л. И. Шренку)
Похороны у нивхов
(по Л. И. Шренку)
Группа сахалинских
нивхов (фото Л. Я.
Штернберга)
Жилище ороков Сахалина
из древесной коры

Айны Южного Сахалина
Нивхи перед своим
жилищем (фото Л. Я.
Штернберга)

Первый Александровский
рудник на Сахалине в
конце XIX века. Здесь
впервые экипаж шхуны
«Восток» вел заготовку
угля
f
Памятник И. Ф.
Крузенштерну в Ленинграде
перед зданием Морского
кадетского корпуса
(скульптор И. Н. Шредер).
В. А. Римский-Корсаков
был организатором сбора
средств на возведение
памятника

Корвет «Ошвуца», на шЯА
нов плавание из амурского
устья в Кронштадт
котором В. А. Римский- Г/fg^ В. Л. Римский-Корсаков
Корсаков совершил обрат- fT» с Ъочерью Лл1_,к^ндр<,й

ВВЕДЕНИЕ
Римский-Корсаков!..
Имя это известно каждому грамотному человеку,
ведь речь идет о гордости русской и мировой
музыкальной культуры, создателе «Псковитянки», «Садко»,
«Царской невесты» и других бессмертных классических
произведений.
Но герой нашего повествования не великий
композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков, а его брат
Воин Андреевич, мореплаватель, личность тоже яркая и
самобытная, хотя и менее известная широкому
читателю. Получилось так, что фигура композитора заслонила
собой брата моряка. В многочисленных изданиях,
посвященных Николаю Андреевичу, его брат Воин
предстает перед читателем лишь как один из членов семьи
Римских-Корсаковых, имевший порой сложные
взаимоотношения с будущим композитором.
Энциклопедические словари ограничиваются сухими биографическими
справками о прославленном мореплавателе, а наиболее
подробные сведения о его жизни и деятельности
публиковались еще в конце прошлого века. Лишь в
последние десятилетия возрос интерес к личности Воина
Андреевича. В Хабаровске впервые был опубликован
сборник его писем к родителям, в которых подробно
освещена история дальневосточных плаваний моряка.
Небольшой биографический очерк о нем вошел в книгу
«Первопроходцы», выпущенную издательством
«Молодая гвардия» в 1983 году.
Долгие годы имя В. А. Римского-Корсакова было
незаслуженно полузабыто. А между тем он оставил
яркий след в истории русских географических открытий
на Дальнем Востоке. Мореплаватель и гидрограф,
военный писатель и педагог, реорганизатор системы военно-
морского образования в России, Воин Андреевич был
человеком широких взглядов, большой культуры, незау-
2 Л. Демин
1

рядного научного и литературного дарования. Большой
интерес для нас представляет и та роль, которую он
сыграл в формировании личности младшего брата —
композитора, представителя передового направления в
русской культуре.
О Воине Андреевиче Римском-Корсакове, Римском-
Корсакове-старшем, прославленном мореплавателе —
эта книга.

ПРЕДКИ, РОДИТЕЛИ
Римские-Корсаковы — старинная, но обедневшая
дворянская семья, о происхождении которой
существовали самые фантастические легенды. К легендам этим
Воин Андреевич, как и отец его Андрей Петрович,
относился с иронией. И отец и сын не одобряли тех
людей своего круга, которые кичились заслугами
действительных или вымышленных пращуров и своими
родословными сомнительной исторической ценности.
Достоверно известно, что еще в конце XVII века
представители этой семьи назывались просто
Корсаковыми. Но в конце века трое братьев Корсаковых
добились от царя разрешения именоваться Римскими-Кор-
саковыми, чтобы отличаться от каких-то
однофамильцев, не имевших прямого отношения к их роду. Свою
челобитную братья мотивировали тем, что их предок
Сигизмунд был будто бы чешского происхождения и
подданным римского императора (то есть австрийского
императора, носившего титул правителя Священной
Римской империи), выехавшим на Русь во времена
великого князя московского Василия Дмитриевича,
сына Дмитрия Донского и отца Василия Темного. Тогда
же, в конце XVII века, была составлена легендарная
генеалогия рода Римских-Корсаковых, ведущая свое
начало от античного мифического героя Геркулеса и
давшая истории множество царей, в том числе и
знаменитого Александра Македонского.
2*
3

Однако по одной из версий происхождение фамилии
Корсаковы связано с географическим названием.
Сочинители этой версии пытались найти взаимосвязь между
Корсикой, островом в Средиземном море, родиной
Наполеона, и Корсаковыми, чьи предки были-де
владетельными князьями на нем. Сочинительство подобных
легенд в ту пору было довольно распространенной
традицией среди знатных родов. Еще не было покончено с
пережитками местничества, и каждый род из
престижных соображений стремился «удревлять» свою
родословную, обзавестись знаменитыми предками,
чтобы перещеголять друг друга. Если род оказывался
не слишком древним, то прибегали к услугам
специалистов — сочинителей родословных. Судя по обычаям
того времени, так поступили и предки Римских-Кор-
саковых '.
Но каково бы ни было действительное
происхождение семьи Римских-Корсаковых, она дала России
XVIII—XIX веков целую плеяду видных
государственных деятелей. Среди них мы должны отметить
Николая Петровича и Андрея Петровича, дядю и отца Воина
Андреевича.
Николай Петрович Римский-Корсаков, боевой
морской офицер и известный мореплаватель, был старшим
из братьев отца Воина. Во время Отечественной войны
1812 года он перешел в сухопутные войска и отличился
в боях под Смоленском, Бородином и Тарутином.
В дальнейшем Николай Петрович вернулся во флот и в
1823—1826 годах участвовал в кругосветном плавании
известного русского мореплавателя и ученого О. Е. Ко-
цебу. Именем Н. П. Римского-Корсакова были названы
острова в Тихом океане. Занимая ряд высоких
командных постов в российском флоте, Николай Петрович
дослужился до адмиральского звания. В последние
годы жизни, в 1842—1848 годах, он возглавлял
Морской корпус, сменив на этом посту прославленного
Крузенштерна 2.
Н. П. Римский-Корсаков был непререкаемым
авторитетом в семье брата. С ним советовались, к его
мнению прислушивались. Его пример моряка и
путешественника во многом повлиял на решение Андрея
Петровича определить сыновей во флотскую службу.
К дяде Воин Андреевич относился с беспредельным
уважением, и случилось так, что на закате своей жизни
4

стал его преемником на посту директора Морского
корпуса.
А. П. Римский-Корсаков, отец Воина Андреевича,
в молодости служил в коллегии иностранных дел, а
потом в министерстве юстиции и внутренних дел,
небезуспешно продвигаясь по службе. В 1827 году
сорокалетний способный чиновник был назначен
новгородским вице-губернатором, а в 1831 году — гражданским
губернатором Волынской губернии. Как можно судить,
это был добрый, гуманный человек с мягким
характером, он пытался в меру своих возможностей честно
и справедливо служить, ограничить произвол и насилие
власть имущих в губернии. Такое представление об
Андрее Петровиче подкрепляется, в частности,
свидетельствами его младшего сына, композитора, которые
мы находим в его биографической книге «Летопись
моей музыкальной жизни» 3.
Но все благие намерения оказались не по плечу
честному администратору. Волынь была краем с
пестрым этническим составом, губернией крупных
помещичьих латифундий, роскошных замков магнатов,
которые по богатству своему могли потягаться с иными
западноевропейскими владетельными князьями, краем
нищих местечек с забитым, горемычным людом. Острые
социальные противоречия переплетались здесь с
противоречиями национальными. Местное украинское
крестьянство боролось против крепостников, доведенное до
отчаяния, оно жгло барские имения, собиралось в
гайдамацкие ватаги. Часть местной шляхты тяготела к
польской дворянской оппозиции, мечтавшей о
реставрации самостийной помещичьей Речи Посполитой,
которая смогла бы прихватить и западные украинские
земли. Царизм же стремился к насильственной
русификации края, подавлению всякого открытого недовольства,
надеясь найти в лице богатых земельных магнатов
свою опору. В подобной ситуации гуманный губернатор,
возмечтавший насадить во вверенной ему губернии
относительную справедливость и законность, в конце
концов перессорился с начальством и покинул службу..
Не нажив богатства, потеряв по житейской своей
непрактичности унаследованное от отца состояние, а
также родовое подмосковное имение — приданое
первой жены, доживал он свой век в уездном деревянном
Тихвине на небольшую пенсию.
5

Переезд семьи Римских-Корсаковых в Тихвин
относится к концу 30-х годов. К тому времени старший сын
Андрея Петровича Воин был уже моряком, а младшего
Николая еще не было на свете. Небольшой деревянный
дом Римских-Корсаковых с мезонином (сейчас в нем
размещается мемориальный музей композитора) стоял
почти на окраине города, на берегу реки Тихвинки.
С родителями Воина Андреевича проживал младший
брат Андрея Петровича, Петр Петрович, старый
холостяк, добрый и чудаковатый, служивший почтовым
чиновником.
В Тихвине, бывшем в то время уездным городом
Новгородской губернии, А. П. Римский-Корсаков
снискал всеобщее уважение как человек
образованный и рассудительный, готовый всегда дать нужный
совет, наставление. По-видимому, тихвинские знакомые
нередко пользовались его административным опытом,
знанием законов и обращались к Андрею Петровичу
за помощью. Его младший сын, композитор, пишет в
этой связи: «Проживая на покое в Тихвине, отец был
весьма уважаем тихвинским обществом, часто
многим давал советы и разрешал споры и недоразумения.
В большие праздники к нам приезжали с визитами
без конца» 4.
Поселившись в Тихвине, опальный экс-губернатор
еще оставался владельцем нескольких крепостных
семей. Как вспоминает Николай Андреевич
Римский-Корсаков в своей книге «Летопись моей музыкальной
жизни», отец его, будучи принципиальным противником
крепостного права, отпустил одного за другим на волю
всех своих дворовых. Они остались в доме Римских-
Корсаковых в качестве наемной прислуги.
Вообще Андрей Петрович слыл человеком
вольнодумным, и некоторые поступки его вряд ли
приходились по вкусу сильным мира сего. Еще в бытность свою
новгородским вице-губернатором А. П.
Римский-Корсаков открыто проявлял сочувствие к осужденным
декабристам.
Один из видных участников восстания на
Сенатской площади в Петербурге, М. И.
Муравьев-Апостол 5, приговоренный к сибирской каторге, писал о
своей встрече на почтовой станции в Тихвине с
местным вице-губернатором: «Таких добрых людей не много,
о них с радостью вспоминаешь». Андрей Петрович Рим-
6

ский-Корсаков, сочувствуя декабристу, следовавшему на
каторгу, оказал ему денежную помощь.
Встречался А. П. Римский-Корсаков и с другими
осужденными декабристами, следовавшими под конвоем
в Сибирь через территорию Новгородской губернии.
В Ладоге произошла встреча с И. Д. Якушкиным,
вспоминавшим: «В нашу комнату вошел человек очень
порядочной наружности, фельдъегерь хотел было не
пустить его к нам, но вполне смирился перед ним,
когда узнал, что это был Римский-Корсаков. Беседа с
Корсаковым была для нас очень приятна и любопытна.
Он сообщил нам некоторые известия о том, что
делалось в Петербурге, и известил нас также о проезде
Муравьева и Бестужева, с которыми виделся» 6. Надо
было обладать в суровую николаевскую пору
несомненным гражданским мужеством, чтобы рискнуть на
подобные встречи с государственными «преступниками».
Вероятно, и эти встречи припоминались ему, когда
Андрей Петрович был уволен в отставку и оказался
в Тихвине на положении опального.
Мать Воина Андреевича Софья Васильевна была
дочерью орловского помещика Скарятина и крепостной
женщины. Брак ее родителей был не сразу узаконен
и признан родными. Надо отдать должное Скарятину,
дочери он дал хорошее музыкальное образование.
Знавшие Софью Васильевну характеризуют ее как женщину
умную и начитанную, оказавшую большое
благотворное влияние на обоих сыновей, старшего Воина и
младшего Нику. Она обладала хорошим слухом, в молодости
играла на фортепиано, но потом, как свидетельствует
Николай Андреевич, оставила музыку и на его памяти
уже не садилась за инструмент7. Вероятно, Воин
Андреевич, как и другие члены его семьи, не чуждый
интереса к музыке, был обязан матери элементарной
музыкальной подготовкой.
Андрей Петрович был женат на Софье Васильевне
вторым браком, овдовев перед этим. Первой его женой
была княжна Мещерская, представительница родовитой
и состоятельной семьи, не сумевшая порадовать мужа
потомством. А. П. Римский-Корсаков был старше своей
второй жены на восемнадцать лет. Его, потомственного
дворянина, не смутило сомнительное с точки зрения
аристократической среды происхождение невесты.
Многих его родственников могло шокировать то обстоятель-
7

ство, что Софья Васильевна была дочерью крепостной
женщины, как тогда говорили, «бастрючкой». Ее
привлекательность, красота, ум, душевная доброта для
светских хулителей не имели никакой цены. Однако Андрей
Петрович оказался выше сословных предрассудков и
сумел проявить твердость характера и
последовательность в поступках. Очевидно, между его браком с
дочерью крепостной и убежденным отвращением к
крепостному праву имеется прямая логическая связь.
Домашняя обстановка, родители оказали немалое
влияние на формирование характера и кругозора
маленького Воина. Многое он смог почерпнуть от матери,
выделявшейся среди женщих местного дворянско-поме-
щичьего круга интересом к музыке, книгам. Увлекался
музыкальным искусством и Андрей Петрович. Он
неплохо играл на фортепиано разные арии и мотивы из опер
того времени, напевал под собственный
аккомпанемент 8. Независимость суждений, гуманность,
человеколюбие, отвращение к деспотизму и беспринципному
карьеризму, честность и прямота, свойственные Андрею
Петровичу, могли послужить хорошим примером для
мальчика.
И хотя рано покинул маленький Воинька
родительский дом, его духовная связь с родителями
продолжалась вплоть до последних лет жизни Андрея Петровича,
умершего в Тихвине в начале 1862 года; с матерью —
до конца жизни самого Воина Андреевича (мать
пережила обоих сыновей). Родители всегда были для него
друзьями, советчиками, высшим авторитетом.
Сохранилось обширное эпистолярное наследие В. А. Римского-
Корсакова, сосредоточенное в нескольких архивных
хранилищах страны, преимущественно в фонде Рим-
ских-Корсаковых в научно-исследовательском отделе
Государственного института театра и кино в
Ленинграде. Основное место в этом наследии занимают письма
к родным. Часть этих писем, относящихся к 1852—
1857 годам, то есть к периоду плавания на шхуне
«Восток» к берегам Дальнего Востока и возвращения
оттуда в Кронштадт, была опубликована в 1980 году
Хабаровским книжным издательством 9.
Письма В. А. Римского-Корсакова родителям —
это ценнейший источник, позволяющий воссоздать
многие страницы биографии моряка, наглядно представить
весь путь его духовного становления и взаимоотношений
8

с родителями. Воин Андреевич писал пространные
письма родным как из корпуса, так и из дальних
плаваний, не упуская при этом ни одного события, ни
одной мелочи своей флотской жизни, делясь самыми
сокровенными мыслями. Тон этих писем неизменно
почтителен: «Любезный папенька!», «Милые мои папа и
мама!» Не трудно убедиться, что переписка Воина
Андреевича свидетельствует об их взаимном доверии и
уважении. Сын всегда считался с мнением отца и
матери. Он же был убежден, что любой рассказ о
дальних странствиях будет интересен родителям, людям
начитанным, любознательным.
Унаследовав многие отцовские качества, Воин
Андреевич также выработал в себе прямоту и
независимость суждений и поступков. В письмах к родителям
он бывал предельно откровенен и порой давал весьма
резкие характеристики высокопоставленным
сановникам. Доставалось от него, например, и начальнику
экспедиции адмиралу Путятину,-который зарекомендовал
себя не только искусным дипломатом, но и своенравным
человеком, склонным порой проявлять в отношении
подчиненных мелочный деспотизм, неразумное
опекунство и откровенное самоуправство. Находим мы в
письмах Воина Андреевича нелестные оценки в адрес
всесильного губернатора Восточной Сибири Муравьева-
Амурского, который при всем своем трезвом,
практическом уме, кипучей энергии и патриотизме мог также
самодурствовать, незаслуженно обидеть достойного
сподвижника. В последние годы жизни Воин Андреевич
не ладил с морским министром Н. К. Краббе,
человеком малоспособным, реакционным и крайне угодливым
перед вышестоящими, смело отстаивал перед
всесильным сановником свои суждения, не боясь испортить
отношения 10.
О простых людях, тружениках, Воин Андреевич
отзывался обычно с теплотой, будь то дворовый или
матрос. Еще в ранних письмах, адресованных родным,
он с трогательной заботой вспоминает о няньке и просит
отца: «Берегите Дуняшу за то, что она за мной
ходила» п. Командуя впоследствии боевым кораблем,
В. А. Римский-Корсаков проявлял неустанную заботу
о команде, а в своих письмах и записках не забывал
упомянуть о рядовых матросах, без которых не был бы
возможен успех общего дела.

ДЕТСТВО, ГОДЫ УЧЕБЫ
Воин Андреевич Римский-Корсаков родился 14 июля
1822 года в имении деда по матери, в
Малоархангельском уезде Орловской губернии. Младенец был окрещен
Иваном в честь святого Ивана-воина, о чем была
сделана метрическая запись. Но родители привыкли
называть сына Воином, Воинькой. Во всех последующих
документах и аттестациях будущих мореплаватель
выступает под именем не Ивана, а Воина Андреевича.
В России того времени имя Воин, произошедшее из
личного прозвища святого, не было редким.
Когда Андрей Петрович получил назначение в
Новгород, сыну было пять лет, так что новгородские
впечатления могли довольно прочно осесть в его памяти.
Новгород по тем временам был относительно крупным
губернским центром, расположенным на пересечении
полноводной реки Волхов и оживленного тракта,
который связывал две российские столицы. На шумные
базары и торжества съезжался люд со всех соседних
уездов. Торговые ряды ломились от товаров,
отечественных и заморских. На масленицу молодежь
каталась на тройках по скованному льдом Волхову. Здесь
же происходили кулачные бои, когда сходились стенка
на стенку лихие парни и мужики. Выходили улица
против улицы, конец против конца, приход против
прихода, мастеровые и купчики против голытьбы.
Воскресал, казалось, дух Васьки Буслаева, древней
новгородской вольницы.
10

А городской обыватель вел жизнь размеренную,
спокойную и скучную. Помещики, владельцы окрестных
имений, местные чиновники, купцы, церковный притч
наведывались друг к другу в гости, подыскивали женихов
дочкам, ходили к субботней всенощной и молились за
здравие августейшей семьи. Мужчины просиживали
долгими вечерами за картами, толкуя о делах мирских.
Вспоминали войну двенадцатого года, падение
заносчивого Бонапарта, Сенатскую площадь. В
присутственных местах царил дух казенщины, казармы. В
непосредственной близости к Новгороду были разбросаны
аракчеевские военные поселения, где нередко
вспыхивали волнения.
Над городом, преимущественно деревянным,
возвышались купола новгородской Софии, луковичные и
шлемовидные главки других древних храмов,
белокаменные палаты и стены, возведенные талантливыми
зодчими в далекие времена. Андрей Петрович
интересовался бурной историей вверенного ему края и мог
порассказать маленькому сыну немало занятных
историй, в которых былинный вымысел переплетался с
явью. В этих историях фигурировали и сказочный
гусляр Садко, и лихой молодец Василий Буслаев, и
властная поборница новгородских вольностей посадница
Марфа, и грозный царь Иван, учинивший Новгороду
кровавое побоище по подозрению в крамоле. Это были
для сына первые уроки отечественной истории,
подкрепленные наглядным знакомством с памятниками
старины.
Андрей Петрович еще служил в Новгороде, когда на
семейном совете приняли решение определить
восьмилетнего Воина в морское отделение Александровского
корпуса в Царском Селе. К тому времени мальчик
получил неплохие основы начального образования.
Об этом можно судить, хотя бы по ранним письмам
Воина родителям, написанным вполне уверенной рукой.
Чтобы попасть в столицу, нужно было миновать
почтовые станции Спасскую Полисть, Чудово, Любань,
Тосно, упомянутые в крамольном сочинении
Радищева, стоившем ему свободы. На станциях меняли
лошадей, отдыхали после тряской дороги и наблюдали
сценки провинциальной жизни. С 1790 года, когда
появилось знаменитое радищевское «Путешествие из
Петербурга в Москву», гневно обличавшее российские
И

крепостнические порядки, мало что изменилось в жизни
России. Гнет крепостников-помещиков практически не
сдерживался никакими законодательными нормами.
На посту администратора губернии А. П. Римский-
Корсаков постоянно сталкивался с фактами
беспредельной жестокости помещиков-истязателей, которая
нередко влекла за собой стихийные выступления
крестьян, поджоги помещичьих имений, самосуды над
наиболее ненавистными крепостниками. События эти
попадали в поле зрения наблюдательного мальчика,
понимавшего добрые, гуманные помыслы отца, с
отвращением относившегося к крепостнической системе со
всеми ее пороками.
По каким-то причинам в корпус мальчик не был
сразу принят. Казалось бы, какие могут быть
препятствия для сына вице-губернатора, представителя
старинной и знатной фамилии, к тому же племянника
прославленного моряка? Но по-видимому, вмешались
какие-то влиятельные сановники морского ведомства,
знавшие о неблагонадежном, с их точки зрения, образе
мыслей Андрея Петровича, его ссорах с начальством,
предосудительных встречах с осужденными
декабристами.
В корпус Воинька смог поступить лишь после
настойчивых хлопот со стороны отца и дяди. До этого
он некоторое время обучался в частном французском
пансионе, который размещался в том же Царском Селе,
невдалеке от Александровского корпуса. Письма
мальчика к родным, относящиеся к периоду учебы в
пансионе, написаны в основном по-французски.
Что заставило Андрея Петровича определить сына
на морскую службу? Возможно, на это решение
повлияли два обстоятельства. Отец вынужден был заботиться
о будущей службе сына, который не мог
рассчитывать на богатое наследство. Честный служака,
А. П. Римский-Корсаков не собирался приумножать
свое богатство общепринятыми методами — с помощью
мздоимства и казнокрадства. Значит, сыну оставался
единственный путь — готовить себя к службе, трудовой
жизни, а не к жизни обеспеченного бездельника. Когда
встал вопрос о выборе будущей службы, решающую
роль сыграл пример дяди Николая Петровича, который
после своего участия в войне двенадцатого года и
кругосветного плавания стал кумиром всей семьи Анд-
12

рея Петровича. Отец и дядя внушали маленькому
Воину необходимость пусть суровой, но честной и
достойной флотской службы Отечеству. В ту пору традиции
российского флота были связаны со славными именами
Ушакова, Лазарева, Крузенштерна, Беллинсгаузена и их
подвигами в огне сражений или на дальних
меридианах. Семья Римских-Корсаковых также дала России
несколько славных моряков. Итак, забота об
обеспеченном будущем сына и семейные традиции, пример
дяди заставили А. П. Римского-Корсакова определить
сына в корпус.
Морское отделение Александровского корпуса
давало по существу начальное образование с
некоторым специальным уклоном, гарантирующим
последующее поступление в среднее военно-морское учебное
заведение. Отсюда Воин Андреевич поступил через три
года в Морской кадетский корпус, размещавшийся в
Петербурге, на набережной Васильевского острова.
Во главе корпуса стоял тогда (с 1827 года)
выдающийся русский мореплаватель контр-адмирал
И. Ф. Крузенштерн, вписавший славную страницу в
историю отечественных географических открытий. Он
немало сделал для улучшения системы воспитания
будущих морских офицеров, стремился расширить круг
общеобразовательных дисциплин. По инициативе
И. Ф. Крузенштерна в число преподаваемых наук были
введены химия и начертательная геометрия. Были
пересмотрены и улучшены программы по другим
учебным предметам. Однако эти новшества были
осуществлены за счет заметного сокращения часов на
математические дисциплины. Значительные суммы тратились
на приобретение разнообразных учебных пособий,
моделей кораблей, приборов, пополнение библиотеки
многими русскими и иностранными сочинениями. При
И. Ф. Крузенштерне были основаны корпусной музей,
а также астрономическая обсерватория.
Новый директор предпринял серьезную перестройку
здания Морского кадетского корпуса на набережной
Невы с целью создания лучших условий для учебы
и размещения кадетов. Иван Федорович, человек
широкого кругозора и несомненного организаторского
таланта, уделял внимание и воспитательной работе с
кадетами. Требуя от воспитателей гуманного обращения
с воспитанниками и отдавая предпочтение моральным
13

мерам воспитания перед физическими, И. Ф.
Крузенштерн все же полностью не исключал телесных
наказаний и оставлял за собой право использовать их в
необходимых случаях.
В условиях жестокой николаевской реакции все
самые добрые побуждения военачальников не могли
существенным образом смягчить общий казарменный
дух. Все нововведения И. Ф. Крузенштерна как
директора корпуса оказались лишь полумерами и не меняли
существа воспитательной системы. Порядки и нравы в
стенах Морского кадетского корпуса продолжали
оставаться жестокими. Процветали казарменная муштра,
грубость унтер-офицеров, старший и сильный
стремился проявлять свою власть над младшим и слабым. Да
и сам директор, при всех его заслугах и положительных
качествах, все же оставался суровым николаевским
служакой.
В. П. Одинцов, оставивший свидетельства о
корпусной жизни времен И. Ф. Крузенштерна, писал:
«Новичкам обыкновенно в первое время плохо приходилось
от преследования товарищей» 1. Далее он говорит о
том, как подвергся однажды в строю рукоприкладству
со стороны унтер-офицера за незастегнутые крючки
воротника куртки. Когда же пострадавший пытался
постоять за себя, на него набросились другие унтер-
офицеры и изрядно поколотили 2. Другой воспитанник
корпуса тех лет, А. С. Зеленый, свидетельствовал:
«...нравы самих кадет и их обращение друг с другом
в мое время были поистине варварскими. И чем старше
рота, тем грубее были нравы и обычаи воспитанников...
Мы беспрестанно дрались. Вставали — дрались, за
сбитнем — дрались, перед обедом, после обеда, в классном
коридоре, вечером, ложась спать,— дрались; в
умывалках — сильнейшие драки. Мы дрались за все и про все,
просто так, ни за что, и не то чтобы шутками — до
крови и синяков дрались»3. И по его словам,
рукоприкладством постоянно занимались низшие
начальники. «Офицеры нас не били, и на глазах никто нас не
смог бить (говорю не про взаимные драки), но свои
братья фельдфебели, унтер-офицеры, ефрейторы при
фронтовых учениях дрались отлично» 4.
Старшие кадеты, отличавшиеся большой физической
силой, составляли своего рода привилегированную
касту так называемых старикашек. Каждый из этих
14

«старикашек» старался говорить басом с хрипотцою,
нюхал табак потихоньку от офицеров, но так, чтобы
другие кадеты это видели, задирал слабых по праву
сильного, заставлял новичков чистить сапоги и мундиры
и быть на посылках. Если же какой-либо кадет имел
неосторожность пожаловаться офицеру на товарища,
хотя бы несправедливого обидчика, он оказывался в
положении «задорного», парии. Такого окружали
всеобщим презрением, им гнушались, как зачумленным,
просто старались не замечать. Никто не хотел
сделаться «задорным» и предпочитал терпеть жестокости и
самоуправство старших и сильных.
Император Николай I проявлял к жизни корпуса
неусыпное внимание, граничащее с жестким, мелочным
опекунством. Нередко он самолично назначал ротных
унтер-офицеров, а посещая корпус, лично осматривал
кадетские общежития, постели, личные вещи
воспитанников 5. Иной раз монарх наведывался в корпус или на
корабли корпусной эскадры, выходившие в летние
месяцы к Петергофу, по нескольку раз в течение недели
присутствовал в классах во время занятий, на учениях.
При этом отнюдь не праздное любопытство руководило
монархом. Еще свежи были в памяти события на
Сенатской площади, в которых оказались замешанными
многие русские офицеры, в том числе и моряки. Как
сделать из воспитанников корпуса надежную опору
трона, воспитать в них верноподданных, которые никогда
не пойдут по стопам Рылеева и Пестеля?
Случалось, что государь устраивал всему корпусу
жестокий разнос, если находил какие-либо непорядки
в строевой службе или оставался недоволен смотром.
Этих смотров, проводимых суровым царем, в корпусе
боялись как огня. Не меньшей, если не большей грозой
для кадет был младший брат царя Михаил Павлович,
командовавший гвардейским корпусом, неистовый
поклонник парадной муштры. Всякого иностранного
принца, посещавшего Петербург, Николай непременно
привозил полюбоваться выправкой кадет. Особенно
досаждали своими наездами многочисленные царские
родичи из немецких владетельных домов. Горе было
тому, кто посмел оскандалиться перед августейшими
особами.
Разумеется, об этих вспышках царского гнева мы
не найдем никаких упоминаний в официальной истории
15

Морского кадетского корпуса. Примечательный и,
очевидно, далеко не единичный случай приводит сам
Воин Андреевич в письме к родителям от 7 июня
1836 года. Николай I делал смотр корпусу. Приехал
он в дурном расположении духа, остался крайне
недоволен воспитанниками и разбранил их. «Нас учили целых
три недели ружейной экзерциции по 6 часов в день,
классов не было,— пишет по этому случаю Воин.— Не
знаю, как для других, но для меня это было очень
неприятно, тем более что фронтовая служба для меня
хуже горькой редьки» 6. Характерно, что Воин
Андреевич вообще не имел обыкновения жаловаться
родителям на тяготы корпусной жизни. По прошествии трех
недель, как пишет далее Воин, Николай устроил
вторичный смотр и на этот раз остался доволен.
В корпусе В. А. Римский-Корсаков ощутил суровую
и противоречивую атмосферу. Благодаря стараниям
И. Ф. Крузенштерна учебное заведение давало неплохие
по тому времени знания общеобразовательных и
специальных военных дисциплин. Преподавательский
состав был опытным и сильным. Воин Андреевич был
увлечен будущей морской профессией. Наделенный от
природы живым, пытливым умом, упорством, он жадно
тянулся к знаниям, стремясь походить ка своих
наставников, прославившихся славными баталиями и
дальними плаваниями. Он стал моряком по призванию. И это
призвание определилось еще в стенах корпуса. С
жестокими корпусными нравами, вечными драками среди
воспитанников, культом силы, постоянной муштрой и
вспышками царского гнева Воин Андреевич вынужден
был примириться как с явлениями, в тех условиях
неизбежными. Сам он рос физически развитым,
крупным для своих лет подростком. Он не злоупотреблял
физическим превосходством над слабыми, но сам мог
постоять за себя и дать отпор забиякам. Облеченные
властью низшие должностные лица: унтер-офицеры,
фельдфебели из числа самих кадет — да и
офицеры-воспитатели вряд ли особенно досаждали Воину, имевшему
к тому же сильного покровителя в лице дяди Николая
Петровича, близкого к корпусному начальству. С дядей
Воин Андреевич поддерживал родственные связи,
иногда навещал его, расспрашивал о дальних походах,
кругосветном плавании. Не имевший своих детей
Николай Петрович, наведываясь в корпус, интересовался
16

успехами племянника. В 1842 году, когда И. Ф.
Крузенштерн был освобожден по преклонному возрасту от
обязанностей директора корпуса, на его место заступил
Н. П. Римский-Корсаков, но его племянник к тому
времени уже расстался со стенами корпуса и плавал
на военном корабле.
Хотя Воин Андреевич в письмах к родителям и не
жаловался на мрачные стороны корпусной жизни,
однако же они не прошли для него бесследно. Тяжелая
казарменная атмосфера, грубость начальства, жестокие
нравы в кадетской среде — все это запало в его
впечатлительную душу и осталось в ней на всю жизнь.
Значительно позже, будучи уже морским офицером, он
напишет с горечью: «И что всего удивительнее, так
это то, что мы следовали нашим добрым побуждениям
и сами развивали в себе добрые наклонности, без
всякого участия в том со стороны наших начальников, потому
что я не колеблясь положу руку на сердце ... скажу,
что их обхождение с нами было совсем не
родительским, как следовало бы с детьми нашего возраста; оно
было жестоко и ожесточало нас против них» 7.
Оказавшись на склоне своих лет сам в роли
директора Морского кадетского корпуса, В. А.
Римский-Корсаков приложил много сил, чтобы изменить эту гнетущую
обстановку и построить систему воспитания на доверии
и уважении к воспитанникам.
Письма Воина Андреевича к родным периода учебы
в Царском Селе и Петербурге позволяют в
определенной мере судить о том, как формировалась личность
будущего морского офицера, расширялся круг его
интересов, обогащался его духовный мир..
Ранние письма маленького Воина были кратки.
Некоторые из них писаны на французском языке. Мальчик
пишет о прогулках по большому царскосельскому
парку, где незадолго до него резвился лицеист Пушкин
с однокашниками, обещает хорошо учиться и вести
себя.
Но по мере того как Воин Андреевич взрослел и
мужал, проявления его ребяческих
верноподданнических чувств как-то приглушались, стирались. Тон писем
к родным становился более критическим. Расширялся
круг наблюдений мальчика, его замечания стали более
метки и наблюдательны. Он пишет родителям о
посещении театральных спектаклей. Глубоко взволновали и
17

потрясли до глубины души пятнадцатилетнего юношу
весть о гибели великого Пушкина и отклики
общественности на это событие. В письме Воина отцу,
датированном 16 марта 1837 года, всречается такая
примечательная фраза: «На смерть А. С. Пушкина здесь появилось
множество стихов, один из сочинителей, гусарский
офицер Лермонтов, отправлен на Кавказ за некоторые
стихи против двора» 8.
И еще интересные архивные свидетельства
разносторонних дарований Воина Андреевича — свидетельства
его отроческих литературных и художественных
упражнений. Сохранилась тонкая рукописная тетрадь с пятью
маленькими рассказами о животных, точнее,
литературными набросками. Рассказы бесхитростные, наивные
по сюжету, с назидательными концовками, своего рода
басни-притчи 9. Кроме тетради с рассказами
сохранилась другая тетрадь с семью рисунками, выполненными
карандашом и тушью, тонким пером 10. Судя по
почерку, это ученические рисунки, сделанные, возможно, по
заданию учителя рисования, а может быть, по
собственной инициативе срисованные с книжных
иллюстраций. Среди них средневековый рыцарский замок,
большой парусный корабль, охотник с собакой, всадник
на коне, бродячий торговец с коробом за спиной. По
этим рисункам можно судить, что Воин Андреевич был
неплохим рисовальщиком, метко схватывал детали и
четко выписывал их. В дальнейшем он не раз
пользовался приобретенными в рисовании навыками. В архиве
сохранился выполненный Воином Андреевичем рисунок
шхуны «Восток», командиром которой ему довелось
стать. В тексте его писем к младшему брату Нике,
будущему композитору, мы находим рисунки пером,
наглядно воспроизводящие разные детали такелажа.
Уже будучи молодым офицером, Воин Андреевич
делал попытки писать стихи. Они приводятся в одном
из писем к отцу. Сохранились также его стихи,
переписанные в тетрадь рукой Андрея Петровича Римского-
Корсакова п. Это поэтические шутки, экспромты,
слагавшиеся в компании друзей, не имевшие большого
значения для последующего творчества моряка, ведь в
те времена каждый элементарно образованный
представитель дворянской молодежи считал признаком
хорошего тона упражняться в стихосложении. Пусть так. Все
же попытки писать рассказы, стихи свидетельствовали
18

о широте кругозора Воина Андреевича, оттачивали его
литературный язык, приучали к выработке образности,
выразительности, которые были характерны для его
очерков, дневников и других публикаций.
Теоретическая подготовка в стенах корпуса
дополнялась практикой, плаваниями на учебных судах
корпусной эскадры. Выходили на четырех плоскодонных
фрегатах, каждая рота на своем судне. Обычно плавали
по мелководной Маркизовой луже (восточной части
Финского залива), не удаляясь дальше Петергофа и
Кронштадта. Воспитанники старших гардемаринских
классов плавали на боевых кораблях Балтийского флота
или на фрегатах особого учебного отряда. Они
выходили в открытое море, шли извилистыми мелководными
фарватерами, минуя коварные банки, отмели, островки
в шхерах финляндского побережья и Моонзундского
архипелага, заходили в порты Балтики: Свеаборг,
Гангут (Ханко), Ревель (Таллин), Ригу, Либаву
(Лиепая). Иногда кроме российских портов посещали также
прусские и датские.
Воспитанники корпуса знакомились с практической
службой моряка парусного флота. Они выполняли все
судовые работы, поднимали и крепили паруса,
занимались артиллерийскими учениями, решали
астрономические задачи. Впоследствии Воин Андреевич писал о
летних плаваниях:
«Вспомним, что корпусная эскадра заменяла нам
каникулы и хотя в сущности она не приносила нам ни
на грош каникулярной свободы, однако довольно было
и того, что прекращались все регулярные классные
занятия. «Скоро в поход!» — слышалось во всех углах,
писалось мелом и углем на стенах; тетради и книги
рвались на тысячу кусков и пускались в окна на дворы и
улицы, что даже называлось на кадетском jargon
пускать каникулы... с идеею о походе соединялось нечто
более привлекательное, чем корпусные стены. К родным
никого не пускали, и, право, никто даже об этом и не
мечтал, потому что ничей пример не соблазнял. На
неуклюжих, но довольно удобно устроенных фрегатах
мы ели деревянными ложками из общей миски по-
артельно, а солонину и говядину — без ножей и вилок
и, право, не вздыхали о корпусной зале. Спали мы
отлично на наших койках, всякий сам свою связывал и
хорошо... Системы в нашем обучении никакой не было,
19

только и было работы, что отдать и поставить паруса
при съемке, закрепить их, становясь на якорь, да раз
двадцать поворотить овер-штаг... Тем не менее мигом
усвоили мы морской язык, узнавали снасти, приучались
бегать по вантам и спускаться по снастям, гресть,
затверживали румбы компаса и исправление их,
наизусть выучивали производство сигналов,
артиллерийское ученье... и как увлекались мы этими занятиями!
Как ревностно старались обогнать друг друга, бегая по
вантам; с каким задором иногда бегали с лопарем браса
в руках! А что нас подталкивало?.. Не значит ли это
прямо, что наше воображение увлекалось этого рода
деятельностью, что мы бессознательно ощущали 'в ней
что-то заманчивое?» 12
Это яркое описание учебных плаваний мог сделать
лишь человек, горячо влюбленный в нелегкую
профессию моряка, требующую большой физической закалки,
тренированности, любви к морю.
В 1837 году Воин Андреевич был произведен в
гардемарины, то есть стал кандидатом на первичное
офицерское звание, приравненное по петровской Табели
о рангах к должностному лицу XIV класса. На корабле
гардемарины обычно выполняли обязанности стажеров,
составляя промежуточное звено между
унтер-офицерами и младшими офицерами, несли вахтенную службу,
подменяли находившихся в отпуске мичманов. Получив
гардемаринское звание, В. А. Римский-Корсаков плавал
на фрегате «Прозерпина» по Балтийскому морю.
Письма его к родителям содержат много интересных
наблюдений об этом плавании, о гидрографических
условиях Балтики, о посещении балтийских портов.
Осенью следующего года состоялись выпускные
экзамены. Всех экзаменов было около двух десятков — по
общеобразовательным и специальным дисциплинам,
таким, как навигация, астрономия, кораблестроение,
корабельная архитектура, морская практика, артиллерия,
механика, морское судопроизводство. По традиции
экзамены проходили торжественно. За столом, крытым
зеленым сукном, под парадным портретом императора
восседали члены экзаменационной комиссии, не только
преподаватели и свое корпусное начальство, но и
высокие чины из морского ведомства, престарелые адмиралы
в орденских лентах. К ним подходили с трепетом даже
самые отпетые «старикашки».
20

При переводе из старшей кадетской роты в
гардемаринскую Воин Андреевич оказался в первом десятке
по числу набранных баллов. Успешно выдержал он и
выпускные экзамены, получив по большинству
предметов очень хорошие баллы.
Окончание Морского корпуса давало младшее
офицерское звание. Производство в офицеры
шестнадцатилетнего моряка состоялось в декабре 1838 года. Такое
событие было связано с неизбежными
обременительными расходами. Соблюдая общепринятые престижные
нормы дворянско-офицерской среды, стараясь
сохранить лицо светского, щеголеватого «комильфо», молодые
мичманы и даже лейтенанты обычно не укладывались
в рамки своего более чем скромного должностного
оклада. Приходилось экипироваться за свой счет,
покупать по несколько пар парадного флотского и
штатского платья, галстуки, перчатки, эполеты,
комплект походной посуды и туалетных принадлежностей.
Неизбежными были расходы на участие в товарищеской
пирушке, на извозчика-лихача. Для молодежи из
состоятельных аристократических семей, владевших
родовыми имениями и крепостными душами, проблемы
не возникало. Но Римские-Корсаковы не принадлежали
к подобным семьям. Андрей Петрович к тому времени
удалился в Тихвин, лишившись службы и не располагая
наследственным состоянием.
Ознакомившись с перепиской Воина Андреевича с
родителями, можно убедиться, что отец, не имевший
уже никаких других доходов, кроме пенсии и скромного
хозяйства при своем тихвинском доме, не мог баловать
сына щедрой денежной помощью. В одном из писем
сын сообщает Андрею Петровичу, что получил от него
пять рублей. На большее Воин Андреевич вряд ли мог
рассчитывать.
Став офицером, молодой мичман вынужден был
просить у родителей денег. Сознавая, что они сами
живут стесненно, он педантично информирует отца о
своем положении, перечисляет неизбежные расходы,
называет цены на предметы, которые должен
приобрести. Не склонный вообще к жалобам, Воин Андреевич
лишь сетует на вынужденные затраты и оговаривается,
что рад бы не просить денег, но из жалования вычли
большую сумму на экипировку, напечатание документов,
гербовую бумагу, приложение печати и пр.13
21

Первым боевым кораблем, на котором довелось
служить Воину Андреевичу, был фрегат «Александр
Невский». После непродолжительного плавания на нем
последовало назначение на бриг «Патрокл»,
выходивший в конце мая 1839 года из Кронштадта для описи
финляндских берегов. На корабле у юного мичмана
собственная каюта, хотя и крохотная — два с
половиной аршина в длину и полтора в ширину. В ней
узенькая койка, столик да полка с книгами. «Мне
попалась светлая каюта, в которой я могу и писать,
и читать, и заниматься» 14ч Перед выходом брига из
Кронштадта на «Патрокл» наведался дядюшка Николай
Петрович, снабдивший племянника полезными
отеческими напутствиями.
Начиналась самостоятельная флотская служба,
беспокойная, суровая, временами изнурительная.

СЛУЖБА НА БАЛТИКЕ
В летние месяцы служба сводилась к непрерывному
крейсерскому плаванию по Балтийскому морю и его
заливам. Менялись названия кораблей, на которых
доводилось плавать. С фрегата «Александр Невский»
мичман Римский-Корсаков перешел на бриг «Патрокл»,
за которым последовали фрегат «Мельпомена», бриг
«Нестор», корабль «Кацбах»... Иногда крейсерство
сочеталось с описями берегов, исследованием фарватера.
Морская служба все больше и больше захватывала
молодого офицера. Возвратившись в Кронштадт из
плавания на «Патрокле», Воин Андреевич написал отцу:
«Скажу Вам, наконец, что я очень много приобрел в
практических сведениях, командуя вахтою. Капитан,
кажется, был мною доволен, я от него аттестован
прекрасно» К
В конце 1839 года юный мичман получил отпуск
и провел полтора месяца у родителей в Тихвине. Андрей
Петрович мог быть спокоен за сына. Воин нашел свое
место в жизни и уверенно шел своей дорогой.
Когда льды сковывали Финский залив и Северную
Балтику, экипажи зимовали в Кронштадте или Ревеле.
Командиры переселялись в казармы, а офицеры — на
частные квартиры. Воин Андреевич, как свидетельствуют
его письма родным, упорно занимался
самообразованием, посещал библиотеку, просматривал там свежие
комплекты газет и брал книги. О посещениях
библиотеки мы встречаем постоянные упоминания в письмах
23

родным. Вот обычные строки его писем: «Среда. Утром
был дома, занимался переводами и музыкой... Ходил
гулять и зашел в библиотеку почитать газеты. Обедал
дома. Вечером пошел на музыкальный вечер в клуб...
Четверг. Утром занимался. Ходил в библиотеку читать
газеты... Пятница. Утром занимался. Ходил в экипаж
и в библиотеку. Обедал дома. Вечером читал сочинение
Жомини о тактике» 2.
Воин Андреевич старался не пропускать ни одного
концерта гастролирующих профессионалов, вносивших
некоторое оживление в скуку гарнизонной жизни. Он
штудировал иностранные языки: французский,
английский, немецкий, много читал. Его любимыми
писателями становятся Шекспир, Шиллер, Вальтер Скотт,
Свифт. «Не мешает иметь у себя классических авторов,
их можно читать всю жизнь»,— писал молодой офицер
родителям 3. Серьезное изучение иностранных языков
позволяло читать произведения мировой классической
литературы в подлиннике. Чтобы закрепить знание
иностранных языков, он регулярно практиковался в
переводах с английского, французского, потом и
немецкого на русский, а также с русского на эти языки.
В результате этих упорных тренировок Воин Андреевич
мог во время зарубежных плаваний свободно
изъясняться с англичанами, французами, немцами.
Проявлял он интерес и к русской литературе. В числе
прочитанных книг, упомянутых в письмах к родным,
назван исторический роман Загоскина «Мирович»4.
Произведения классиков Воин Андреевич постоянно
выписывал через местных книгопродавцев, не считаясь
с расходами.
Зимой 1841 года, проживая в Ревеле,
девятнадцатилетний моряк стал брать уроки игры на фортепиано
у местного учителя музыки Вёнига. Родителям он
признался, что после трех уроков он уже мог, хотя и плохо,
разбирать ноты. Секрет столь быстрых успехов мичмана
состоял, по-видимому, в том, что зачатки музыкальных
знаний маленький Воин предварительно получил от
матери еще в детстве. В более раннем письме его
родителям есть упоминание о том, что еще в период
кронштадтской зимовки 1839 года, то есть задолго до уроков
Вёнига, он увлекся музыкой. «Кстати, о музыке. Как
только я сюда приехал, меня посетило какое-то
вдохновение. Я теперь разыгрываю все то, что мне приходит
24

на память...» 5 Очевидно, Воин Андреевич
импровизировал, не пользуясь нотами, подбирал по слуху
запомнившиеся мелодии. Вёниг привел в систему его
поверхностные навыки игры, обучил его элементарной
музыкальной грамоте, и прежде всего нотной азбуке. К концу
ревельской зимовки моряк мог написать родителям, что
занятия музыкой идут успешно; он взял двадцать шесть
уроков и выражал удовлетворение методикой учителя
Вёнига, давшей возможность приобрести беглость игры
и легко заучивать пьесы наизусть 6.
Молодой офицер не утратил интереса к музыке и в
последующие годы, продолжая посещать музыкальные
вечера в купеческом клубе или клубе ремесленников
Ревеля. Если же удавалось выбраться в столицу, Воин
Андреевич непременно бывал на театральных
спектаклях, концертах столичных знаменитостей, высказывая
в письмах к родным оригинальные суждения о
драматических и оперных спектаклях. Особенно увлекла его
опера Глинки «Руслан и Людмила», холодно, если не
враждебно встреченная сановной публикой. Остался
недоволен оперой и дядюшка Николай Петрович,
сопровождавший на премьеру по обязанностям службы
царскую семью. Возможно, свое негативное мнение о
гениальном глинковском творении дядя высказывал тоже
по долгу службы, поскольку таково было мнение двора
и высшего света. Воин Андреевич написал родителям,
что четырежды был на этой опере и восхищался арией
Руслана. «Ария прекрасна — это почти лучшее место
всей оперы»,— замечает он и делится с родителями
впечатлениями о спектакле7. В одном из писем мы
находим глубокие суждения о музыке Глинки,
замечания об игре отдельных исполнителей. Есть упоминание
о посещении гоголевского «Ревизора» и «Скупого»
Мольера в Александрийском театре. В другом письме
молодой офицер пишет о прочитанной в подлиннике
исторической хронике Шекспира «Генрих IV» и дает
меткую характеристику одному из ее персонажей —
забулдыге Фальстафу 8. Далее — восторженный отзыв о
романе Диккенса. Все эти письма написаны рукой
образованного человека с широким кругом интересов.
И все-таки ни музыка, ни театр, ни художественная
литература, ни изучение иностранных языков не были
истинным призванием Воина Андреевича. Он
штудировал лексиконы, переводил и читал книги, садился в
25

свободную минуту за фортепиано, стремился на
спектакль лишь для самообразования, расширения общей
культуры, кругозора морского офицера. Все было
подчинено главной цели в жизни — флотской службе.
Мичман Римский-Корсаков читал много научных
книг и статей, русских и иностранных. Его
интересовали и тактика морского боя, и навигация, и гидрография,
и корабельная архитектура. Не забывал он и о
постоянной физической тренировке, занимаясь в периоды
стоянок плаванием и верховой ездой. Вырвавшись в столицу,
посещал с дядюшкой Николаем Петровичем
знаменитые восточные бани на Галерной улице, открытые
Мусиным-Пушкиным якобы по образцу турецких
константинопольских бань. Отменная спортивная
подготовка дала физическую закалку, пригодившуюся во
время дальних плаваний.
В письмах Воина Андреевича основное место все-
таки занимали описания повседневной флотской
службы. Порой они напоминают своей скрупулезной
деловитостью вахтенный журнал. Из этих писем узнаем, что
во время крейсерских плаваний проходили непрерывные
учения, тренировки экипажей. «Время мы проводим
каждый день* одинаково. По утрам артиллерийское
учение. По вечерам меняли паруса и вообще учили
команды морским работам» 9. Зимой приходилось
иногда нести караульную службу, производить ремонт
обветшавших за время летних плаваний кораблей.
Пытливый, целеустремленный, жадный до знаний
и чуждый бесцельной праздности, мичман Римский-
Корсаков не был единичным исключением среди
русских морских офицеров. В российском флоте того
времени можно было встретить много прогрессивных
по своим взглядам, высокообразованных людей,
моряков-ученых, оставивших заметный след в развитии
морской науки, истории мореплавания,
гидрографических исследований и географических открытий. С целой
плеядой замечательных людей такого рода Воину
Андреевичу суждено было встретиться впоследствии
на Дальнем Востоке и трудиться с ними бок о бок
ради общего великого дела. Это были Геннадий
Иванович Невельской, его славные сподвижники и
продолжатели его трудов.
Но значительная часть офицерской молодежи,
которая окружала мичмана Римского-Корсакова на
26

Балтике, состояла из заурядных службистов. С
некоторыми из них Воина Андреевича связывали
совместная служба в одном экипаже или проживание под
одной крышей. Так, во время ревельской зимовки он
снимал квартиру вместе с бароном Штакельбергом,
сыном прибалтийского помещика и родственником
И. Ф. Крузенштерна. Но из этих обусловленных
обстоятельствами службы контактов не сложилась
прочная дружба, не было глубоких общих духовных
интересов. Если же мы обратимся к его письмам более
поздних лет, периода восточных плаваний, мы узнаем
много ярких и интересных фактов о его спутниках,
не только офицерах, но и рядовых чинах экипажа,
увидим их меткие портреты. О людях достойных,
трудолюбивых, надежных своих соратниках В. А. Рим-
ский-Корсаков всегда писал с уважением, воздавая
должное их геройству и заслугам.
Скуку и монотонность повседневной службы Воин
Андреевич как мог скрашивал, заполняя до предела
свое свободное время научными занятиями, чтением
книг, а зимой — музыкой и посещением спектаклей.
Экономно распоряжавшийся своим временем, он ценил
каждую свободную минуту. Сетуя родителям на
однообразие службы на Балтике, он, однако, оговаривался:
«Не думайте, впрочем, чтобы от всего этого мне
сколько-нибудь надоела морская служба; напротив, я
бы не променял ее ни на какую другую, но всякая
служба имеет свои неприятные стороны. И в ней
самая сухая, бесцветная и скучная — это крейсерство
в Балтийском море...» 10
На исхоженных путях Балтики было мало простора
и возможностей стать первооткрывателем.
Любознательность и дерзкий ум Воина Андреевича стремились
к большему. Он вспоминал рассказы дяди Николая
Петровича о кругосветном плавании и неведомых
островах на Тихом океане, о тайфунах и встречах
с полинезийцами и сам мечтал о дальних морях и
странах, смелых открытиях.
Между тем продвижение по службе у
старательного офицера шло успешно. В начале 1843 года он
произведен в лейтенанты. Это означало повышение
жалованья до 1100 рублей в год вместо мичманских
850 п. Вслед за этим В. А. Римский-Корсаков получил
назначение старшим офицером на бриг «Нестор»,
27

плававший в составе эскадры генерал-адмирала. Вскоре
после этого назначения он высказывает в одном из
писем родителям любопытные суждения относительно
того, каким должен быть офицер, неизбежно
сталкивающийся с трудностями, духом неповиновения у
некоторых подчиненных, особенно в тех случаях, когда
приходится оставаться за командира корабля. По
мнению Воина Андреевича, офицер на корабле должен
вести себя гибко, не злоупотребляя командирскими
правами 12.
В конце лета 1845 года лейтенант Римский-Корса-
ков был переведен на корабль «Ингерманланд», который
совершил большое заграничное плавание, посетив
Копенгаген, Плимут, Гибралтар, порты Средиземного
моря. Этот и другие походы к берегам чужих стран
давали наблюдательному офицеру пищу для
размышлений. Вот, например, описание Плимута в Южной
Англии: «Рейд Плимутский очень живописен. Он
окружен с трех сторон островами, которых высокие берега
усеяны красивыми домиками и мызами. Острова эти
совершенно защищают его от ветра» 13. А далее идет
подробное описание города с улицами, освещенными
газом и хорошо вымощенными, богатыми магазинами,
адмиралтейством и гаванью, в которой одновременно
может поместиться до 150 судов. В Плимуте В. А. Рим-
ский-Корсаков ознакомился с судостроительной
верфью, канатным заводом, работавшим на привозной
русской пеньке. Офицеры «Ингерманланда» были
на приеме у британских офицеров из местного
гарнизона. Застолье было традиционно-чопорным —
серебряная и золотая посуда, украшенная полковым гербом,
бутылки шампанского в вазах, заполненных льдом,
протокольные тосты за здоровье королевы Англии
и российского императора. Потом последовал ответный
прием на русском корабле.
Впоследствии Воин Андреевич не раз знакомился
с моряками британского военного флота, с его
порядками. И это знакомство оставляло впечатление
двойственное. Тогдашняя Англия по уровню технического
развития была передовой капиталистической державой.
Британский флот имел на своем вооружении
первоклассную по тому времени военную технику. Англия
приступила к широкому строительству паровых судов.
Это не могло не привлечь внимание В. А. Римского-
28

Корсакова, видевшего необходимость изучать передовой
опыт других держав, понимавшего большое будущее
флота парового. Но, отдавая должное англичанам,
он сумел подметить в порядках, царивших на
английских военных кораблях, и много отрицательных сторон.
В 1851 году, на страницах сентябрьского номера
«Морского сборника», Воин Андреевич впервые
выступил с серьезной публикацией. С тех пор в этом
издании регулярно появляются его статьи и записки.
Высказанные в них взгляды позволяют существенно
дополнить образ В. А. Римского-Корсакова. Как
справедливо замечает Д. Мертваго, биограф Воина
Андреевича, «еще во время своего лейтенантства он выступил
на литературном поприще и высказывал в печати
такие суждения о морском деле, которые показывали,
что он много трудился для глубокого изучения того
искусства, которому посвятил себя, и труды эти прямо
относятся к периоду его молодости» 14.
Первая статья В. А. Римского-Корсакова была
озаглавлена «Несколько встреч с английскими
военными судами». Автор дает высокую оценку выучке
и слаженности команд на кораблях британской
эскадры, чему он сам был свидетелем на Мальте.
Далее он обращает внимание на рациональную,
удобную оснастку кораблей, опрятность и чистоту
помещений. Вместе с тем Воин Андреевич не одобряет
показную роскошь офицерских кают, которой щеголяли
английские офицеры. Отдавая должное их деловым
качествам и уровню профессиональной подготовки,
автор подмечает, что без протекции такой офицер
вряд ли сможет когда-нибудь стать командиром корабля
и имеет шансы состариться в чине лейтенанта.
Эта кастовая замкнутость военной верхушки,
подмеченная В. А. Римским-Корсаковым, была явлением,
характерным и для самодержавно-крепостнической
России. Особенно типичным это было для гвардии
и в несколько меньшей степени — для флота. Морской
офицер, занимающий пост командира корабля или
штурмана, оказался бы несостоятельным без глубоких
знаний и навыков, без личного мужества и отваги.
Однако и тут нужно было обладать из ряда вон
выходящими способностями и упорством или
надеяться на счастливый случай, чтобы занять должность
старшего офицера без протекции сановного родствен-
29

ника или покровителя. Сам Воин Андреевич всегда
полагался в первую очередь на свою энергию и знания.
Честный и прямой моряк, он был принципиальным
противником всяких протекций, нечестных ухищрений
ради карьеры. Примечательны его слова в письме к
родителям о своем стремлении достичь заветной цели —
попасть в дальние моря, на службу
Российско-Американской компании, без содействия влиятельного дяди.
«И все это мне хотелось бы сделать самому, без
помощи дяди. Мне бы несравненно приятнее было
продвигаться вперед своими собственными силами» 15.
Не удивительно поэтому, что В. А. Римский-Корсаков
негативно оценил замкнутый аристократизм британской
офицерской верхушки, систему протекций, без которых
недостаточно родовитый, хотя и способный офицер
никак не мог подняться выше лейтенанта. По существу
в своей публикации в «Морском сборнике» он осудил
подобную систему и в России. Верный своим
убеждениям, Воин Андреевич впоследствии, на склоне лет,
возглавляя Морской корпус, приложил немало сил,
чтобы ослабить сословную замкнутость этого учебного
заведения, по возможности демократизировать
контингент его воспитанников.
Критическое отношение моряка к своим
зарубежным впечатлениям можно проиллюстрировать и таким
примером. 28 декабря 1845 года «Ингерманланд» вышел
из Плимута в Атлантический океан, обогнул
Пиренейский полуостров и через Гибралтарский пролив
направился в Средиземное море, к берегам Италии.
Здесь корабль посетил сицилийский порт Палермо.
Воин любовался великолепными сицилийскими
пейзажами, живописной панорамой старинного города.
Он восхищался средневековыми архитектурными
памятниками, полотнами Веласкеса в замке
неаполитанских королей. Но его возмутили полчища монахов-
бездельников. «Из 150 000 жителей 40 000, то есть
четвертую часть, составляли монахи, монахини и
аббаты,— писал он.— С трудом верится, что город, где
нет огромных капиталов, где самая малая часть
жителей может считаться зажиточной, может прокормить
такое число тунеядцев. На улице на пять прохожих
вы непременно встретите одного аббата или монаха» 16.
Перечисляя многочисленные монашеские ордена,
представленные этим паразитирующим воинством,—
30

капуцинов, францисканцев, бенедиктинцев и прочих,
В. А. Римский-Корсаков особенно критически писал
об иезуитах.
Воин Андреевич испытал глубокое влияние и
матери, женщины глубоко набожной и богомольной, и
всей системы религиозного воспитания в корпусе.
В его обширном эпистолярном наследии мы не
находим каких-либо критических свидетельств или
сомнений относительно основ привитого ему религиозного
мировоззрения как такового. Так что нет оснований
приукрашивать и осовременивать образ мореплавателя,
искать в его взглядах какие-то черты воинствующего
атеизма, неверия, еретичества. Но это, однако, как
мы видели, не мешало моряку резко отрицательно
относиться к церковникам-тунеядцам. Сам человек
подвижнического трудолюбия, он не мог мириться
с любым проявлением праздности, паразитизма, кто
бы не был конкретным носителем этихг пороков.
Не щадил Воин Андреевич и отечественных
священнослужителей. В одном из писем к родным, адресованном
из Свеаборга 24 апреля 1845 года, он критически и
с иронией пишет об исповедовавшем его священнике,
превратившем обряд исповеди в казенную
формальность 17.
Литературную деятельность Воин Андреевич
сочетает с работой переводчика. Теперь это уже не учебная
тренировка, а серьезный труд для издателей. Вместе
со своим другом и сослуживцем Н. П. Головиным
В. А. Римский-Корсаков в период зимовки в Ревеле
в 1847—1848 годах перевел обширное сочинение
французского адмирала де ла Гравьера «Морские
войны времен Французской Республики и Империи».
Перед читателем представали пестрая мозаика бурных
событий, сложные перипетии отношений между
державами, наполеоновские войны, десятки морских
сражений, обширная галерея портретов флотоводцев.
Книга эта, по словам биографа В. А. Римского-Корса-
кова Д. Б. Мертваго, стала настольной книгой офицеров
русского флота. Моряки дарили ее своим сыновьям,
готовившимся к морской службе.
В 1852 году в ноябрьском номере «Морского
сборника» Воин Андреевич выступил со статьей «Морская
старина», в которой делился своими соображениями
о развитии военно-морского искусства начиная с
31

XVII века 18. В статье также давалось объяснение слов
иностранного происхождения, употреблявшихся в
морской терминологии.
Возвратившись из продолжительного похода
на «Ингерманланде», лейтенант В. А. Римский-Корсаков
плавает по Балтийскому и Немецкому (Северному)
морям на корабле «Кацбах». В 1849—1850 годах
он отправляется в новое заграничное плавание, будучи
вахтенным начальником на фрегате «Паллада», с
которым судьба еще сведет его впоследствии. Затем следует
очередная кампания на фрегате «Цесаревич». Из его
послужного списка видно, что более половины всей
службы Воин Андреевич провел не сходя с корабля.
И вот наконец он впервые выходит в море
командиром. Произошло это в 1851 году. Еще далеко ему
было до того, чтобы командовать крупным боевым
кораблем, корветом или фрегатом.
Двадцатидевятилетний лейтенант Римский-Корсаков получил под свое
командование лишь небольшое суденышко, тендер
«Лебедь», с малочисленной командой. Тендер
представлял собой одномачтовый парусный корабль
водоизмещением около 200 тонн, использовавшийся для
разных вспомогательных целей: для связи, разведки
или гидрографических работ. Неказисто на вид было
суденышко, не поражало внушительными размерами.
Но все-таки оно было под его командованием. Разве
молодой лейтенант уже не завоевал репутацию
опытного, бывалого моряка, закаленного морскими
штормами и ветрами?
Командование «Лебедем» продолжалось около двух
лет. В эти годы Воин Андреевич занимался шхерными
плаваниями у берегов Финляндии, исследуя опасные
извилистые и мелководные фарватеры, проходя там,
где не рисковало пройти между островками и отмелями
крупное судно. В этих специфических условиях
маленький тендер с неглубокой осадкой показывал
неоспоримые преимущества перед кораблями других
типов. В результате исследований наносились
на карту обнаруженные банки, уточнялись прежние
сведения гидрографов, отыскивались пригодные для
якорных стоянок места. Опыт, накопленный в шхерах
Финского и Ботнического заливов, Аландского и
Моонзундского архипелагов, весьма пригодился
мореплавателю позднее, в исследованиях сложных гидро-
32

графических условий у берегов Приморья, Сахалина
и Курил, опасных для плавания фарватеров Амурского
лимана и Татарского пролива.
В зимние месяцы между плаваниями на тендере
«Лебедь» Воин Андреевич не терял времени и работал
над статьей для «Морского сборника» о военной
экспедиции французов в 1838 году в Мексику. Работа
была завершена и опубликована значительно позже,
уже после возвращения с Дальнего Востока 19.
Мечте В. А. Римского-Корсакова пересечь океаны
и увидеть далекие неизведанные берега наконец-таки
суждено было сбыться. Высшее морское начальство
обратило внимание на способного, инициативного
офицера, зарекомендовавшего себя в должности
командира тендера наилучшим образом. Лейтенант
убедил флотских начальников в том, что способен
командовать более значительным кораблем, чем
крохотное вспомогательное суденышко. Он поступает
в распоряжение вице-адмирала Ефима (Ефимия)
Васильевича Путятина и становится одним из главных
участников его экспедиции, направлявшейся к берегам
Восточной Азии и Японии.
«Сегодняшний день, милые мои папа и мама, есть
один из самых решительных дней моей жизни,—
написал Воин Андреевич родителям в Тихвин по поводу
нового своего назначения.— Не доводилось еще мне
так скоро и вместе так обдуманно и осторожно
решаться на дело, как сегодня... меня назначают
командиром пароходной шхуны, которая будет куплена
собственно для этой цели в Англии и будет
сопровождать повсюду фрегат, служить Путятину
рассыльным судном. Сам Путятин избрал меня по
рекомендации нескольких известных ему офицеров, ибо сам
он меня не знает»20. Это письмо из Кронштадта
датировано 26 августа 1852 года.
Итак, судьба свела В. А. Римского-Корсакова
с Е. В. Путятиным, крупным военным деятелем,
имевшим боевое прошлое, и видным дипломатом. В 1827
году он участвовал как морской офицер в Наваринском
сражении, у берегов Греции, закончившемся разгромом
турецко-египетской эскадры, а в конце 30-х годов
сражался против горцев на кавказском побережье.
В 1842 году Путятин был направлен со сложной
дипломатической миссией в Иран, успешно добившись
3 Л. Демин
33

от шаха отмены ограничений для русской торговли
и установления пароходного сообщения по Каспию.
Теперь же на Е. В. Путятина возлагалась не менее,
а, пожалуй, более сложная миссия — вступить в
контакт с правительством феодальной Японии,
придерживающимся политики строгого изоляционизма
и воздерживающимся от подписания каких бы то
ни было соглашений с другими державами. И не только
вступить в контакт, что само по себе было непростым
делом, но и убедить японские власти пойти на
установление дипломатических и торговых отношений с
Россией, определить границу между двумя
государствами с учетом исторических прав обеих сторон.
Е. В. Путятин был в то время еще далеко не стар —
ему не было и пятидесяти. Он отличался трезвым
умом, дипломатическим тактом, терпением и упорством
в достижении поставленной цели. Но в общении
с подчиненными адмирал нередко проявлял
властолюбие, свой трудный, капризный и деспотичный
характер. Его ближайшие помощники в полную меру
могли ощутить эти черты адмиральского характера
во время экспедиции. В Путятине как бы сочетались
воедино два совершенно противоположных человека.
В начальный период плавания от Кронштадта до
британских берегов В. А. Римский-Корсаков должен
был находиться в числе офицеров фрегата «Паллада»,
который шел под флагом адмирала. Затем Воину
Андреевичу предписывалось принять под свое
командование закупленную в Англии паровую шхуну.
Вся эскадра Путятина состояла из четырех боевых
единиц. В Англии к «Палладе» должна была
присоединиться шхуна, а в Тихом океане — корвет *
камчатской флотилии «Оливуца» и транспорт «Князь
Меншиков». Кроме дипломатической миссии перед
экспедицией ставились и научно-исследовательские
цели — сбор сведений о районе Дальнего Востока, и
в частности о Сахалине. Эту частную задачу
экспедиции Путятин возлагал на лейтенанта В. А. Римского-
Корсакова и экипаж его шхуны. В апреле 1853 года,
уже находясь в составе путятинской экспедиции, Воин
Андреевич получил звание капитан-лейтенанта в
порядке поощрения за успешную службу. Так
закончилось его пребывание в звании младшего, или субалтерн-
офицера. Впереди была трудная и славная эпопея.

В СОСТАВЕ ЭКСПЕДИЦИИ ПУТЯТИНА
Выход фрегата из Кронштадта несколько раз
откладывался из-за неблагоприятной погоды, хотя
уже отслужили напутственный молебен в присутствии
генерал-адмирала, великого князя Константина.
Ждали у моря погоды.
Подняли якорь 7 октября. Еще до выхода в море
Воин Андреевич подружился с командиром фрегата
капитан-лейтенантом Иваном Семеновичем Унков-
ским, опытным боевым офицером. О нем В. А. Рим-
ский-Корсакоз отзывался с неизменным чувством
глубокого уважения. Служивший прежде под началом
известного русского флотоводца адмирала Лазарева,
Унковский много рассказывал о своем боевом
начальнике, и Воин Андреевич слушал его с захватывающим
интересом.
Командир фрегата тоже подметил способности
и деловитость лейтенанта и возложил на него
временное исполнение обязанностей внезапно заболевшего
старшего офицера. Были на корабле и другие
способные офицеры, например лейтенанты Петр Тихменев
и Иван Бутаков, представитель большой семьи
известных русских моряков. На фрегате же находился
адмирал Путятин с многочисленной свитой, поэтому
даже офицеры оказались в стесненных условиях —
отдельной каюты на каждого не досталось. Воин
Андреевич подселился в каюту офицера по особым
поручениям при начальнике экспедиции капитан-
з*
35

лейтенанте Посьете. С ним также сложились добрые,
приятельские отношения.
К. Н. Посьет, происходивший из семьи обрусевшего
француза, был старше В. А. Римского-Корсакова на
три года. Начало его флотской службы напоминало
путь Воина Андреевича — успешное окончание
Морского корпуса, плавание по Балтике на различных
судах парусного флота. Константин Николаевич
отличался таким же трудолюбием, начитанностью,
постоянным стремлением к самообразованию, глубоким
знанием иностранных языков, как и его товарищ
по плаванию. Обладая несомненными задатками
ученого-исследователя и аналитическим складом
мышления, он выступил с серьезным трудом по проблеме,
вооружения военных судов, за который был удостоен
Демидовской премии. Завязавшаяся в походе дружба
лейтенанта Римского-Корсакова с капитан-лейтенантом
Посьетом была основана на духовной близости,
общности интересов, взаимном влечении к морской науке.
Такая дружба обогащала и того и другого,
предрасполагала к долгим беседам, спорам. В пути Константин
Николаевич усиленно штудировал голландский язык.
Для разговорной практики к нему был приставлен
некий голландец, которого адмирал распорядился
взять для этой цели в плавание.
Вообще предстоящие переговоры с японской
стороны таили в себе много чисто протокольных,
технических трудностей. Ни в ведомстве иностранных дел,
ни в морском ведомстве не оказалось переводчиков,
сносно владеющих японским языком. Сомнительно
также, чтобы среди японских должностных лиц
оказались хорошие знатоки русского языка. Да если бы
и оказались, вряд ли японская сторона согласилась
бы из престижных соображений вести переговоры
на русском. На каком же тогда языке будут вестись
переговоры в тех условиях, когда феодальная Япония
отгородилась от всего внешнего мира глухой стеной
изоляционизма? Впрочем, в этой стене есть небольшая
брешь. Только с голландцами Япония поддерживает
ограниченную торговлю, и только голландским
коммерческим судам разрешено заходить в японский
порт Нагасаки. Но окажется ли голландский язык
официальным языком переговоров?
Предусмотрительный Путятин поручил своему помощнику усердно
36

штудировать его. Предполагалось, что трудолюбивый
и способный к языкам Посьет к концу плавания
в совершенстве освоит и голландский.
Внимание В. А. Римского-Корсакова привлек
также один штатский спутник, немолодой уже,
располневший человек. О нем тихвинские родные узнали
из очередного письма мореплавателя: «Еще у меня
есть здесь приятный собеседник, человек уже сорока
лет, известный в нашей литературе весьма интересным
романом «Обыкновенная история», который, не знаю,
удалось ли вам прочесть, но который мною прочитан
с большим удовольствием. Это Гончаров — чиновник
департамента внешней торговли, взятый Путятиным
в качестве секретаря, но, вероятно, настоящая роль
его будет историографическое описание экспедиции» \
Как известно, о плавании фрегата и дипломатической
миссии адмирала Путятина Иван Александрович
впоследствии поведал в своей пространной книге
очерков путешествия, вошедшей в русскую литературную
классику. В ней неоднократно упоминается и имя
В. А. Римского-Корсакова.
Познакомившись с будущим автором «Фрегата
«Паллада»», Воин Андреевич несколько позже выразил
желание переманить его к себе на шхуну. Но затем
он разочаровался в Гончарове, посчитав его человеком
скучным, неинтересным. Возможно, разница в
возрасте, несходство характеров, темперамента помешали
их сближению. Гончаров же с теплотой писал в своих
очерках о Римском-Корсакове, Унковском, Посьете
и других передовых офицерах, друзьях Воина
Андреевича, противопоставляя их некоторым солдафонам
из путятинского окружения.
Фрегат миновал Ревель и вышел в хмурую осеннюю
Балтику, прошел мимо шведского острова Готланда
и датского Борнхольма. Остались позади пролив
Каттегат, берега Дании и бурное, неспокойное
Немецкое море. Корабль шел на всех парусах к берегам
Англии.
30 октября фрегат «Паллада» бросил якорь в
Портсмуте, где Воину Андреевичу уже приходилось
бывать, плавая на «Ингерманланде». В первый же
вечер по прибытии в английский порт лейтенант
Римский-Корсаков отправился смотреть свою будущую
шхуну. «Я смог убедиться, что новая моя хозяйка —
37

красавица хоть куда»,— написал он родителям 2» Это
было добротное двухмачтовое судно с достаточно
сильной по тем временам паровой машиной,
построенное менее года назад. Называлось оно «Бесстрашная»
(<гФзарлесс»). Шхуна нуждалась в серьезных
переделках, чтобы быть приспособленной к новому
назначению. До этого она использовалась в коммерческих
целях. Один из лучших местных корабельных мастеров,
Кэмпер, взялся переоборудовать судно.
На другой же день Путятин приказал лейтенанту
вступить в исправление новой должности командира
шхуны. Сразу же В. А. Римский-Корсаков испытал
на себе нелегкий характер адмирала. С ним у Воина
Андреевича с самого начала складывались сложные
отношения. В его письмах к родным сквозит
сдержанная неприязнь к начальнику экспедиции. Командир
шхуны хотел обеспечить себе некоторую
самостоятельность в действиях. Вряд ли это удалось в полной
мере. Путятин мешал ему, сковывал инициативу
команды. По мнению Воина Андреевича, начальник
экспедиции явно переплатил за шхуну. За истраченную
сумму — 3300 фунтов стерлингов — можно было бы
купить почти два таких судна. Но что касалось
расходов на самые минимальные и необходимые переделки,
адмирал проявил поразительную скупость. Он сам
заключил контракт с Кэмпером, не поставив об этом
в известность командира шхуны. Условия контракта
были изложены в самых общих и неопределенных
выражениях, не конкретизируя все детали, касающиеся
необходимых переделок, на которых настаивал
В. А. Римский-Корсаков. Он смог все же добиться
согласия Путятина на небольшие дополнительные
расходы и попытался сделать некоторые перестройки
во внутренней планировке судна, не предусмотренные
контрактом. Не успел он осуществить и половину
своего замысла, как на шхуну прибыл адмирал и
устроил разнос за ненужные, по его мнению, затеи.
От Кэмпера он потребовал не выходить за рамки
контракта, не предусматривавшего всех частностей,
которые могут неизбежно возникнуть в ходе работ.
Невозмутимый англичанин потом заметил лейтенанту,
что за всю свою жизнь он не имел дела с таким
бестолковым человеком, как этот русский адмирал.
Дав волю своему необузданному темпераменту,
38

Путятин уехал в Лондон, а потом в Париж, где и
проводил время, не интересуясь больше делами шхуны.
В. А. Римский-Корсаков остался без средств, без
полномочий, связанный по рукам и ногам
адмиральскими капризами. Приходилось исправлять многие
мелочи за собственный счет. «Иметь дело с Путятиным
мне просто отвратительно...— признается Воин
Андреевич в письме к родителям.— И вот шхуна,
назначенная для службы в таком краю, где ничего
нельзя достать, отправляется снаряженная беднее
всякого хорошего купеческого судна, и если не беднее,
то гораздо небрежнее. Повторяю, однако ж, что я
рассчитываю на свои собственные средства, чтобы
многое поправить. Эта мысль меня поддерживает
и крепит»3. Скряжничество, проявленное в таком
деле, как снаряжение судна в далекое плавание, он
называет преступлением, равносильным воровству,
особенно если считаться с расточительством при
покупке судна.
Поселившись в городской гостинице, Воин
Андреевич целыми днями находился на шхуне. Так как
никто из офицеров его экипажа не владел сносно
английским, ему самому приходилось во всех случаях
объясняться с мастерами, вести переговоры с Кзм-
пером. Превосходное знание английского языка не
создавало для командира шхуны никаких затруднений
в общении с англичанами.
Из последующей переписки Воина Андреевича
с родными видно, что натянутость его отношений
с Путятиным удалось в какой-то мере рассеять.
По-видимому, обе стороны приложили к этому усилия.
Командир шхуны проявил такт и уступчивость
дисциплинированного подчиненного. Адмирал, будучи все же
человеком умным и дальновидным, понял, что
перегнул палку. Предстояло длительное плавание с
непредвиденными опасностями. И вряд ли стоило
раздувать конфликт с одним из ближайших своих
помощников. Теперь сам Воин Андреевич в письмах
к родным стремится смягчить резкость предыдущих
суждений о Путятине и объясняет его поведение
в Портсмуте «просто безалаберной торопливостью,
которая запутала его так, что он беспрестанно
забывал свои же собственные распоряжения, отдавая
противоречивые приказания, и совсем сбился с толку» 4.
39

Однако же В. А. Римский-Корсаков никогда не отрицал
большого государственного ума Путятина, его
честности, целеустремленности. В этом отношении
примечательно такое высказывание Воина Андреевича
о начальнике экспедиции: «Между тем он, как кажется,
способный человек и сведущий офицер, немного бы
дать ему осмотрительности, распорядительности — и
он, конечно, был бы начальник, какого лучше и желать
нечего»5. Итак, взаимоотношения с начальником
экспедиции более или менее нормализовались.
Впрочем, впоследствии жалобы командира шхуны на
адмирала все же неоднократно прорываются в
письмах Воина Андреевича родным.
Бывшая купеческая шхуна, ставшая теперь боевым
кораблем российского флота, получила по
представлению Е. В. Путятина имя «Восток». Команда шхуны
была немногочисленна — всего 37 человек, в том числе
6 офицеров. Кроме командира два флотских офицера —
лейтенант А. Шлиппенбах, исполнявший обязанности
старшего офицера, и мичман П. Анжу, а также
подпоручик корпуса флотских штурманов И. Моисеев,
инженер-механик подпоручик И. Зарубин и врач
Г. Вецрих. Если не считать старшего офицера,
проявившего себя в плавании далеко не с лучшей стороны,
это был дружный, слаженный коллектив,
самоотверженно преданный общему делу. Шлиппенбах, из
остзейских баронов, оказался человеком
высокомерным, ленивым и неисполнительным. Это был типичный
пример случайного для флота человека, возмещавшего
отсутствие каких бы то ни было способностей и
старания сословной кичливостью и протекцией
влиятельных друзей. Римскому-Корсакову пришлось немало
с ним повозиться, даже накладывать на него
дисциплинарное взыскание. Впоследствии командир шхуны
был вынужден просить начальника экспедиции заменить
бесполезного для дела Шлиппенбаха.
В гостинице Воин Андреевич оставался недолго,
перебравшись при первой возможности на шхуну, чтобы
все время находиться с экипажем, наблюдать за
работами. «Новоселье мое невелико — почти тесно живу,
что (и) на тендере, но довольно изящно: все стены
красного дерева...— написал он.— Имею тут же запас
книг, занятий имеется немало — и я совершенно
счастлив» 6.
40

В Лондон так и не удалось съездить, хотя об этой
поездке В. А. Римский-Корсаков давно мечтал. «Не то
чтобы уже решительно времени не было, а скорее
денежный расчет не позволял»,— признается он7.
Отказываясь от заманчивого плана посетить британскую
столицу, он в то же время тратит личные скромные
средства на переделку шхуны. «Кроме того, я
чувствовал, что в Лондоне я не буду совершенно покоен
насчет производства работ на шхуне, потому что
со всеми мастеровыми, кроме меня, никто не сумел
бы объясниться»8 — такова другая причина,
заставившая командира шхуны оставаться на своем корабле.
После утомительного рабочего дня Воин Андреевич
любил побродить по улицам оживленного города,
понаблюдать его жизнь, слившись с уличной толпой,
зайти в книжные магазины. Он спешил пополнить
свою походную библиотеку. Шли последние
приготовления к выходу. Трюмы шхуны загружались углем,
провизией. Устанавливалась и техническая новинка —
аппарат для опреснения морской воды. На аппарат
не очень-то надеялись и пресной водой все-таки
запасались.
Шхуна «Восток» и фрегат «Паллада» вышли из
Портсмута 6 января 1853 года. Незадолго до этого
приехал из Парижа Путятин.
Из последнего письма, адресованного родителям
из Портсмута, видно, что В. А. Римский-Корсаков
надеялся на плавание к берегам Южной Америки,
вокруг мыса Горн и далее через просторы Тихого
океана. Однако он тут же оговаривается, что на
решение Путятина положиться нельзя 9.
Взяли курс на Мадейру, небольшой островок в
Атлантическом океане, принадлежавший Португалки.
Миновав мыс Лизарда, на юго-западной оконечности
острова Великобритания, оба корабля вышли в
открытый океан. Располагая более мощной системой парусов
и воспользовавшись попутным ветром, трехмачтовый
фрегат обогнал маленькую шхуну и скрылся за
горизонтом. На живописной гористой Мадейре с ее
прекрасным климатом В. А. Римскому-Корсакову
уже доводилось бывать во время второго своего
дальнего заграничного плавания. Теперь же он не
застал здесь фрегат «Паллада», покинувший остров
два дня назад. Перед выходом Путятин оставил
41

командиру шхуны предписание идти не к берегам
Америки, как предполагалось, а к мысу Доброй
Надежды. Следовательно, адмирал намеревался вести
экспедицию не вокруг мыса Горн и не через Тихий
океан, а через Индийский. Этот путь считался более
безопасным и испытанным. Возможно, Путятин с
самого начала выбрал этот вариант по собственным
размышлениям или по предписанию морского
ведомства, да не считал нужным ставить об этом в
известность ближайших своих помощников. Это было в
характере Ефима Васильевича.
На Мадейре шхуна простояла три дня. Запасались
свежей провизией и углем, экипаж чистил и
подкрашивал корабль. Воин Андреевич совершил верховую
прогулку по знакомым окрестностям Фуншала,
небольшого городка, административного центра острова.
Снова безбрежные просторы Атлантики.
Приближается экватор... Первое паровое российское судно
пересекает экватор. Командир шхуны «Восток» хотел
было торжественно отметить это знаменательное
в истории русского флота событие — перейти экватор
непременно под парами. Но неожиданно вышла из
строя паровая машина — хваленое творение
первоклассных английских механиков. «Жестокая судьба не
захотела побаловать моего тщеславия: за час до
перехода машина благодаря своей английской
патентованной доброте попортилась — отказалась служить,
так что экватор перейден был по-обыкновенному — под
парусами, и только разве выпускаемый мною пар
служит указанием, что тут-де проходит пароход» .
Пришлось неутомимому корабельному инженеру-
механику Зарубину приняться за дело и устранить
недостатки, допущенные английскими
кораблестроителями. Из писем Воина Андреевича видно, что в
последующие дни, когда попутный ветер ослабел, шхуна
шла под парами. На этот раз машина работала
безотказно. По мере необходимости шхуна могла идти
и под парусами, и на паровом двигателе. Если позволял
попутный ветер, поднимали паруса. Это давало
возможность экономить запасы угля — вместимость
угольного трюма была относительно невелика.
Если же попутный ветер стихал или приходилось
идти сложным извилистым фарватером, неудобным
для маневра под парусами, разводили пары.
42

Плавание по Атлантике проходило благополучно.
На судне шла размеренная и напряженная жизнь,
заполненная уборками, авралами, текущей починкой
парусов. По воскресеньям после непродолжительной
молитвы, прочитанной одним из офицеров, команда
выстраивалась на палубе. Командир, осмотрев перед
этим все уголки шхуны, выносил благодарности
наиболее отличившимся и проворным матросам, порицал
нарушителей установленного порядка. В особенности
он не терпел неопрятности, неряшливости — шла
ли речь о внешнем виде матроса или о чистоте
кубрика. К воскресному обеду подавали домашний
напиток, предохраняющий от цинги, так называемое
еловое пиво. А вечером матросы разыгрывали
бесхитростные импровизированные сценки, например про
лакея с барином или денщика с корчмарем.
Исполнителей наиболее удачных сценок командир поощрял
небольшой денежной премией. Между обедом и
вечерними представлениями команда отдыхала. Матросы
забавлялись играми, пели песни п. В. А. Римский-
Корсаков стремился поддерживать на шхуне
непринужденную, товарищескую атмосферу, не допуская
бессмысленной муштры. Это не мешало ему, однако,
сохранять строгую дисциплину, основанную на доверии
к матросу, а не на угрозе взыскания.
Почти три с половиной месяца продолжалось
плавание через Атлантику, когда наконец показался мыс
Доброй Надежды. 14 марта шхуна бросила якорь в Симоне-
бухте недалеко от Капштата (ныне Кейптаун), фрегат,
опередивший шхуну, был уже здесь. В продолжение
месячной стоянки команды приводили в порядок
потрепанные переходом через Атлантический океан корабли,
чинили такелаж, устраняли повреждения, пополняли
запасы продовольствия.
Портовый городок Симонштадт показался
мореплавателю «не более как куском белых каменьев у подножия
громадных гор, окружающих Симонс-бухту» 12. Воин
Андреевич с другими офицерами совершили верховую
прогулку по окрестностям. Гористая и пустынная
местность поросла кактусами и колючими кустарниками. Сам
городок — несколько десятков домиков, несколько
мелочных лавок, адмиралтейские мастерские, морской
госпиталь, особняк главного морского начальника.
Малочисленное население городка отличается невообразимой
43

этнической пестротой — кого здесь только не увидишь:
англичан, голландцев, негров, мулатов, малайцев!
Неоднократно Воин Андреевич бывал в Капштате,
главном центре британских колониальных владений на
юге Африки, расположенном километрах в тридцати к
северу от порта. Город понравился мореплавателю своим
благоустройством, каменными зданиями
привлекательной архитектуры, широкими улицами, вымощенными
щебнем, газовым освещением. По улицам разъезжали
омнибусы и почтовые кареты. Проектировалась железная
дорога от Капштата до Симонштадта. Росло число
банков, деловых клубов.
Но за этим внешним фасадом британской
респектабельности русский моряк видел и другое.
Благоустройство Капштата — это только благоустройство для
колонизаторов. Завладев после наполеоновских войн бывшей
голландской колонией на юге Африки, англичане
столкнулись здесь с упорным сопротивлением кафров,
местного населения. В. А. Римский-Корсаков отдает должное их
мужеству и свободолюбию. Упорное сопротивление
кафров чужеземным захватчикам вызывало у русского
моряка пристальный интерес и сочувствие. В письмах
к родным Воин Андреевич отмечает, что местные жители
далеко еще не усмирены и причиняют колонизаторам
серьезные трудности, нападая из засады на
разрозненные отряды англичан. «Мир с кафрами заключен, но все
английские офицеры, участвовавшие в войне, говорят, что
в этом мире нет ничего прочного и всякому, знающему
свойства кафров, мудрено положиться на заключенный
с ними трактат» 13. Иначе говоря, вряд ли
свободолюбивые африканцы примирятся с насильственно
навязанным колонизаторами миром и откажутся от
дальнейшей борьбы. И далее В. А. Римский-Корсаков
приводит признания некоторых английских офицеров, с
которыми довелось беседовать. «Нас часто и нещадно
бьют. Покуда мы в большом числе, неприятеля не
видно: он в горах и кустах. Но только лишь отделят
отряд малосильный, откуда ни возьмись орда в
несколько тысяч, вооруженная, часто на конях, и ведущая
атаку строем правильно» 14.
Воин Андреевич узнал, что английские колонизаторы
предприняли попытку создать войско из местных
жителей, готтентотов и бушменов, вооружить и обучить
его. Но это привело к тому, что многие солдаты из
44

этого войска сбежали к кафрам и учат их. Таким
образом завелось у кафров и огнестрельное оружие.
Взятых в плен повстанцев англичане отсылают в
глубь страны и используют на дорожном строительстве.
Одного пленного кафрского вождя, Сейолу, и его жену
английские власти решили показать русским морякам
в качестве своего рода экзотических диковинок. Они
произвели на Воина Андреевича отнюдь не
отталкивающее, а даже приятное впечатление и вызвали
сочувствие. «У обоих наружность очень опрятная, нисколько
не безобразная и не свирепая»,— написал он о
пленниках, которых одарил сигаретами 15.
В письмах мореплавателя мы находим
выразительные описания природы Капской колонии, как тогда
англичане называли свои южноафриканские владения 1о.
Это голые и бесплодные горы и между ними долины
с сосновыми лесами и селениями на голландский манер.
Кое-где поля с пшеницей или ячменем, изредка на
склонах холмов — виноградники. Заселение и освоение
обширных пространств европейскими колонизаторами
привело к оскудению некогда богатого животного мира.
«Львы, барсы, носороги и бегемоты живут уже только
в воспоминаниях и рассказах вралей — словом,
девственность страны пропала силой всепожирающего
влияния человека» 17.
Вместе со своими спутниками Воин Андреевич
совершил восхождение на Столовую гору с плоской, как
столешница, вершиной. «Быть в Капштате и не зайти
на Столовую гору — это было для меня то же, что
быть в Риме и не видеть папы»,— шутливо замечает
он в одном из писем 18. Восхождение по каменистым
осыпям, по кромкам обрыва, к тому же под палящими
лучами солнца было утомительным. Все-таки упорный
мореплаватель достиг вершины и смог полюбоваться
оттуда суровым, мрачноватым видом на окрестности.
Шхуна была готова к дальнейшему плаванию, а на
фрегате еще продолжались работы. Путятин дал
предписание В, А. Римскому-Корсакову, не дожидаясь
готовности фрегата, идти в Гонконг, а по пути запастись
свежей водой и провизией на Западной Яве.
Индийский океан встретил маленькую шхуну
неприветливо. Разбушевавшийся шторм швырял ее с одного
гребня волны на другой. Шальной пенистый вал
перекатывался через палубу. «И разумеется, мне, как ко-
45

мандиру, доставалось больше всех, потому что я больше
всех был наверху» 19,— замечает Воин Андреевич. Но к
счастью, шторм оказался непродолжительным.
Дальнейшее плавание через Индийский океан прошло более или
менее благополучно.
Оставив позади мыс Доброй Надежды, шхуна взяла
курс на восток. На ее пути повстречались два маленьких
каменистых и пустынных острова, расположенных в
центре южной части Индийского океана. Это были
Амстердам и Сен-Поль (остров Святого Павла),
принадлежавшие Франции20. Совсем крохотный островок
Сен-Поль — это потухший вулкан с провалившимся
кратером, куда проникли воды океана и где
образовалась естественная гавань. Обрывистые его берега
сложены остывшей базальтовой лавой.
Здесь русские моряки обнаружили четыре убогие
хижины и четырех обитателей: трех мулатов и
француза, начальника над ними. Они ловили рыбу для
какого-то судовладельца с острова Маврикий,
объявившего себя владельцем островка Сен-Поль и прибывавшего
сюда раз в год за грузом рыбы. Условия жизни этих
робинзонов были самые суровые. В естественных
ключах вода была горько-соленой, не пригодной для питья,
поэтому приходилось довольствоваться дождевой водой.
Кроме рыбной ловли эта четверка разводила кур и
выращивала овощи на небольших возделанных клочках
земли. Моряки закупили здесь дюжину кур и рыбу.
Француз стал отказываться от денег — деньги на этом
удаленном от материков на тысячи миль клочке суши
все равно никакой цены не имеют — и попросил дать
ему немного сухарей и какой-нибудь старой одежды.
От острова Сен-Поль корабль взял курс на северо-
восток в направлении Явы. Пройдя Зондским проливом,
разделявшим Яву и Суматру, которые входили в состав
голландских колониальных владений, шхуна «Восток»
бросила якорь у небольшого западнояванского
поселения Аньер. Еще не дошли до якорной стоянки, как
судно было окружено малайскими лодками с зеленью,
фруктами, цыплятами, утками. Бронзовые полуголые
лодочники на разные голоса предлагали свою снедь.
Командир шхуны закупил для команды целую лодку
свежей провизии, стоившей здесь очень дешево.
За время кратковременной стоянки у берегов
Западной Явы В. А. Римский-Корсаков сумел все же осмот-
46

реть городок и составить потом его интересное
описание 21. Есть в Аньере крепость и церковь, рынок и
маленькая гавань для лодок. Домами в европейском
смысле можно назвать только два — казарму в
крепости и дом единственного здешнего представителя
голландской власти, капитана над портом. А все остальные
сооружения — легкие жилища, сплетенные из бамбука
или лозняка, обнесенные плетнями. Каждый из домиков
окружен пальмами и бананами. Жилые строения
выровнялись в несколько улиц и отличаются опрятностью.
Стены сплетены старательно, прочно и красиво. Такой
тип построек соответствует жаркому тропическому
климату. Кроме людей малайской этнической группы в
городке также проживают китайцы, занимающиеся
ремеслом и торговлей и сохраняющие свое национальное
платье, свои обычаи. Один из них держит лучшую
в городке лавку. Командир шхуны имел дело с
мастеровыми-китайцами — столяром и кузнецом. Они
произвели на Воина Андреевича самое благоприятное
впечатление своей учтивостью.
Главное занятие местных жителей — земледелие,
выращивание риса, корнеплодов, тропических фруктов.
Несмотря ^на плодородие здешних почв, дающих
обильные урожаи, яванский крестьянин трудится прилежно.
Рисовые поля орошаются с помощью сложных
оросительных систем. «Рисовых полей множество — верст
на десять во все стороны от Аньера, и все орошаются
с помощью искусственных канавок. Чтобы вода
постоянно держалась на поле, поле должно быть
горизонтальным, следовательно, целину нужно вспахать
горизонтальными уступами... Так везде и сделано возле
Аньера, и, очевидно, это потребовало огромного
труда» 22.
Восхищение наблюдательного путешественника
вызвала и буйная тропическая растительность Явы.
Особенно его внимание привлекало дерево-великан
банион 23 с темно-зелеными листьями. Один такой
экземпляр, поросший орхидеями, папоротниками и
пионами, словно причудливой бородой, вырос у самой
пристани. Ствол дерева был настолько толст, что только
двадцать шесть человек, взявшись за руки, могли
обхватить его. Допуская, быть может, некоторое
гиперболизирование, Воин Андреевич замечал, что лиственная
шапка баниона была больше купола Исаакиевского со-
47

бора в российской столице. Самое изящное украшение
здешних лесов — зонтичная пальма и кустарники.
«Скажу только, что ни в одной из известных петербургских
теплиц я не виделу чтобы мастер-садовник так
сгруппировал растения, как они здесь сгруппированы самой
природой»,— восторженно восклицает мореплаватель 24.
О жителях Явы В. А. Римский-Корсаков отзывался
с уважением как о народе, достигшем довольно высокой
степени культуры еще до прихода колонизаторов,
издавна располагавшем собственной письменностью.
В ночь с 11 на 12 июня шхуна прибыла, минуя
Яванское и Южно-Китайское моря, в Гонконг. Фрегат
пришел двумя днями позже, зайдя перед этим в
Сингапур. Опять команды принялись приводить в
надлежащий вид суда, потрепанные за время двухмесячного
плавания от мыса Доброй Надежды.
Знакомясь с окрестностями Кантона, Воин
Андреевич испытывал чувство, как будто уже видел однажды
эту местность, где каждый мыс, каждый островок будил
какие-то воспоминания. Потом сообразил, какой
причиной такое чувство вызвано. В свое время он
заинтересовался историей англо-китайской опиумной войны,
прочитал много литературы об этих событиях и по
книгам и журнальным публикациям хорошо
представлял театр военных действий. Он и сам пытался
написать статью о разбойном нападении англичан на Китай,
но замысел этот остался неосуществленным — статья
не была опубликована. Эта не увидевшая свет его
работа и пробудила воспоминания. Вот следы крепости,
разрушенной англичанами; вот место, где китайцы жгли
опиум, конфискованный у английских
торговцев-контрабандистов; вот здесь интервенты уничтожили китайскую
флотилию. На подступах к Кантону Жемчужная река
сужается. Два небольших острова еще больше стесняют
ее фарватер. В умелых руках это была бы неприступная
твердыня. Но английская эскадра в несколько часов
уничтожила все укрепления и батареи, прикрывавшие
путь к городу.
Сам Кантон, крупнейший центр Южного Китая с
полуторамиллионным населением, привлек пристальное
внимание мореплавателя. В одном из его писем мы
находим яркое описание этого города. «Оригинальная
пестрота китайской улицы неподражаема, и отыскать
что-нибудь подобное ей в европейских городах невоз-
48

можно. Вот небо тянется над вами узенькой
ленточкой, но и до (нее) глаз не скоро доберется сквозь
невообразимое множество вывесок и фонариков. Так как
китайцы пишут сверху вниз, то все вывески имеют
форму длинной ленты, повешенной на шестах, торчащих
горизонтально из стены. Как вывески, так и
фонарики украшены разными яркими цветами, разрисованы
иероглифами (китайской грамотой). Словом, bcjj улица
будто наряжена в костюм арлекина с ленточками и
бубенчиками. Под этой пестрой декорацией вечно
движется озабоченная, деятельная толпа, большей частью
одетая в одни только широкие штаны с обнаженным
до пояса туловищем, частью — в бумажную белую или
черную шелковую, до колена, длинную кофту, при
штанах, вверху широких, а ниже колена идущих в обтяжку,
вроде штиблет...» 25
По узким, запруженным толпой улицам города вряд
ли могла проехать конная повозка. Иногда можно было
встретить богатого мандарина, которого
слуги-носильщики несли в паланкине. В торговых кварталах тянутся
длинными рядами высокие каменные строения. В
нижнем этаже — лавки, в верхних — кладовые и жилища.
Лавка — она же обычно и мастерская. Здесь
выделывают великолепные художественные изделия из золота,
серебра, дерева и кости. «Дешевизна труда здесь
непонятная, объяснимая только множеством рабочих
рук»,— замечает мореплаватель 26. И в этой связи он
приводит такой характерный пример с
художественными изделиями из кости, сложным произведением
искусства резчика. На ножке держится ажурный шарик, в
котором вертится другой такой же шарик, во втором —
третий, и так до шести. Все они вырезаны из одного
куска кости. За такую филигранную искусную работу
резчик получает всего два-три пиастра в месяц. Для
сравнения указывается, что стоимость дешевой
полотняной куртки — полтора пиастра.
В этот мир традиционного уклада нагло вторглись
европейские державы. Воин Андреевич мог подметить
активность англичан, французов, американцев,
пытающихся хозяйничать в районе Кантона. На левом берегу
реки отведено место иностранным факториям. Здесь
возведены четырехэтажные каменные здания,
протестантская церковь. На мачтах развеваются флаги:
английский, французский, американский и датский.
49

В чем причина трагедии этой страны древней
цивилизации, закабаленной европейскими агрессорами?
Причина отнюдь не в особых качествах китайцев, якобы
неспособных постичь современную науку и технику.
Воин Андреевич с иронией относился к тому
снобистскому, невежественному представлению о всех
китайцах как о фарфоровых болванчиках, покачивающих
головой на каминах европейских гостиных. Простые
китайцы всегда вызывали у него чувство искренней
симпатии. Описывая уличную толпу в Кантоне, В. А. Рим-
ский-Корсаков подмечает: «В толпе этой есть два
замечательных достоинства: она не шумлива и опрятна.
Ни на одном простолюдине вы не найдете платья,
изодранного в лохмотья» 27. В китайцах мореплаватель
видит людей смышленых, способных, подчеркнуто
учтивых, опрятных. Даже в условиях уличной тесноты и
скученности не услышишь ни шума, ни перебранки.
Как моряка, Воина Андреевича особенно
заинтересовали китайские суда. Джонками, легкими парусными
судами, он был восхищен. В письме к родителям он
написал: «На джонку любо смотреть: она хороша, чисто
сработана, легка на ходу, опрятно содержится, легко
управляема. Паруса у них рогожные, а вид их с
непривычки странен нашему глазу. Но эта рогожа
сплетена из такой травы, плотна и мягка, как полотно, и парус
из нее натянут на легкие бамбуковые трости, как нельзя
удобнее складывается, легко ставится, хорошо везет.
Моряки на этих джонках — проворный и приветливый
народ» 28.
Эти лодочники, портовые кули, городские
ремесленники стихийно собирались в небольшие отряды под
знамена смелых вожаков и дерзко нападали на
регулярные подразделения английской армии. А генералы-
сановники, боявшиеся народной стихии больше, чем
интервентов, уклонялись от сражений и готовы были
пойти на капитулянтство. Многие из них получили
высокие армейские посты по протекции маньчжурского
двора или за щедрые взятки, не имея никакого
представления о военном деле. Вся феодальная система
Китая во главе с чуждой народу феодальной династией
Цин переживала глубокий кризис29. Русские моряки
видели сказочные богатства мандаринов, живших в
богатых дворцах. При содействии американского
консула В. А. Римский-Корсаков и другие офицеры смогли
50

побывать в загородной усадьбе богатого китайца.
Парадные и жилые покои поражали роскошной отделкой,
тонкой резьбой по дереву, изысканной мебелью. Дом
стоял посреди сада с прудами, мостиками,
искусственными скалами с гротами, цветниками. И рядом с этим
богатством контрастировала вопиющая нищета народа.
Многие простые китайцы Гонконга 30 и Шанхая жили
в убогих лачугах, в лодках, на плотах, а то и под
открытым небом. В лавках можно было залюбоваться
великолепными изделиями из фарфора, лака, нефрита,
слоновой кости, но они были доступны лишь ничтожно
малой кучке местных богачей да состоятельным
иностранцам.
Вторжение европейцев обострило социальные
противоречия в Китае. Знакомясь с Гонконгом, Воин
Андреевич обратил внимание, что город стал центром
массовой контрабанды опиумом. Отсюда опиум
расходился по всему Китаю, обходя китайские таможни.
После опиумной войны и захвата англичанами
Гонконга объем запретного торга утроился, принося
английским торговцам баснословные прибыли.
Русские моряки были свидетелями глубокой
ненависти простых китайцев к англичанам, дававшим к
этому постоянные поводы. В Гонконге однажды вокруг
бродячего музыканта собралась небольшая толпа
китайцев. Вдруг появился пьяный английский матрос,
подошел к толпе и стал ни с того ни с сего тузить кулаками
и пинками одного, другого. И хотя китайцев было
десятка два или три, они трезво оценили обстановку
и предпочли не связываться с задирой и разойтись.
Ведь рядом стояли британские боевые корабли и
воинские подразделения. «Мудрено ли после этого, что в
Кантоне ненавидят европейцев?» — восклицает
В. А. Римский-Корсаков в письме к родителям 31.
Простые китайцы не могли примириться с постоянными
бесчинствами и притеснениями со стороны англичан и
оказывали сопротивление. Для европейца очутиться в
китайском городе без надлежащей охраны — дело
небезопасное.
Обобщая свои впечатления от Китая, Воин
Андреевич с оптимизмом думал о будущем страны и ее народа,
который сумеет освободиться от полуколониальной
зависимости и отсталости и занять достойное место среди
передовых держав. «Думаю, что не ошибусь, если буду
51

предполагать, что такому государству нельзя минуть
того, чтобы не занять место во всеобщей истории
человечества» 32. А далее мореплаватель выражал
уверенность, что деятельность, смышленость и
трудоспособность китайцев дадут им возможность усвоить все то,
чего им недостает в сравнении с европейцами, а
революция будет способствовать их пробуждению, и Китай
будет иметь свой голос в политике. Это предвидение
русского моряка оказалось пророческим.
26 июня шхуна «Восток» вышла из Гонконга, взяв
курс на север. При выходе в Тихий океан пришлось
испытать жестокий тайфун. После кратковременного
пребывания на островах Бонин-Сима, где на пустынных
скалах кое-где прозябало десятка три жителей,
преимущественно беглых, отряд Путятина подошел 9 августа
к Нагасаки. К тому времени все четыре корабля пу-
тятинской экспедиции собрались в одну эскадру.
Пребывание русских боевых кораблей у берегов
Японии началось с утомительных и долгих переговоров
с местными чиновниками по третьестепенным
процедурным вопросам. Японские власти встретили
экспедицию настороженно и всячески стремились поставить
русскую эскадру в неравноправное положение,
затруднить возможность свободной высадки на берег и даже
сношений между кораблями эскадры. 12 августа чи-
новники-баниосы привезли с берега ответ на сделанный
накануне адмиралом Путятиным запрос о своем
желании встретиться с губернатором Нагасаки, чтобы
передать ему послание от министра иностранных дел
Нессельроде. Губернатор сообщил через баниосов, что не
имеет полномочий вступать в переговоры с русским
адмиралом без санкции центрального правительства в
Эдо. Однако он просил передать послание министра в
руки главного баниоса.
Эти первые переговоры с японскими должностными
лицами проходили на юте фрегата. С русской стороны
присутствовали кроме Путятина Унковский, Посьет и
Римский-Корсаков. Константин Николаевич Посьет
выполнял обязанности переводчика. С японской стороны
также были переводчики голландского языка.
Баниосы приняли послание министра Нессельроде,
но не дали положительного ответа на просьбу Путятина
предоставить эскадре место на берегу, чтобы поставить
там палатку для обсервации и мастерских. Они поясни-
52

ли, что губернатор не компетентен давать такое
разрешение без санкции Эдо. На просьбу дать
возможность закупать свежую провизию и пополнять запасы
пресной воды последовал ответ, что все это русские
моряки будут получать бесплатно, в качестве подарка от
губернатора. Такого рода позиция властей создавала
свои трудности и осложнения, ставя эскадру в
зависимость от японской стороны.
Итак, миссия Путятина обещала быть нелегкой,
затяжной. Можно было ожидать всяческих помех и
проволочек со стороны властей Нагасаки, может быть
прикрывающих преднамеренную медлительность
ссылками на свою неправомочность, отсутствие инструкций
из столицы. Токугавская Япония все еще
придерживалась политики изоляционизма33. И сёгунское
правительство избегало каких бы то ни было прямых
контактов с другими державами, наивно надеясь таким
путем противостоять экспансионистской политике
европейских держав и Соединенных Штатов. Нагасаки был
в то время единственным для Японии окном во
внешний мир, торговым портом, открытым для европейцев.
Поэтому Путятин не мог избежать встречи с местным
губернатором и запасался терпением и выдержкой.
«Японцы приняли нас очень сносно, т. е. менее нас
стесняют, чем все предшествовавшие экспедиции, но на
берег ни шагу. И сообщение дозволено только с
полицейскими чиновниками. Впрочем, как кажется, дело
может иметь успех»,— написал Воин Андреевич
родным, выражая оптимизм относительно дела путятин-
ской миссии 34.
Рассчитывая надолго застрять в Нагасаки, адмирал
не задерживал более В. А. Римского-Корсакова с его
шхуной. Перед ним стояла своя исследовательская
задача. «Неожиданно скоро адмиралу захотелось
отправить меня с поручением обозреть часть острова
Сахалин, лежащую около так называемого Татарского
пролива»,— отметил Воин Андреевич в письме из Нагасаки,
адресованном в Тихвин.

К АМУРСКОМУ УСТЬЮ
18 августа 1853 года шхуна «Восток» по указанию
начальника экспедиции адмирала Путятина вышла из
Нагасаки. Ее экипаж должен был произвести
гидрографические исследования Татарского пролива и устья
Амура, осмотреть западное побережье острова Сахалин,
выявить здесь наиболее удобные стоянки для судов и
месторождения каменного угля. Одна из главных задач,
поставленных перед экипажем шхуны, состояла в том,
чтобы доказать проходимость Татарского пролива к югу
от устья Амура для морских судов и ответить на вопрос:
можно ли проникнуть в Амурский лиман на корабле
из океана южным путем?
Исследования В. А. Римского-Корсакова были по
существу продолжением замечательных исследований
Г. И. Невельского и его сподвижников,
способствовавших закреплению России в низовьях Амура. Г. И.
Невельской сумел доказать абсурд бытовавшей в течение
некоторого времени версии о том, что остров Сахалин
якобы соединен перешейком с материком. Версия эта,
противоречащая прежним, более точным
представлениям русских землепроходцев и мореплавателей, возникла
с легкой руки Лаперуза, Броутона и
Крузенштерна \ Предоставим слово командиру шхуны «Восток»,
объяснившему заблуждения своих предшественников.
«Течение реки Амур, ударяясь в противолежащий
устью берег Сахалина и потом расходясь в оба канала,
дающие ему выход в Охотское море и Татарский про-
54

лив, намыло и по лиману и в каналах множество
отмелей, оставляющих между собой только узкие и очень
извилистые фарватеры, поэтому и считался Амурский
лиман долгое время неприступным для мореплавателей,
особенно с юга. С этой стороны и Лаперуз и Броутон
подходили к нему очень близко, но, видя уменьшение
глубины и отмели, оба отказывались идти дальше.
Лаперуз таким образом не дошел до лимана на 40 миль,
а Броутон — на 15. Последний даже отвергал
существование к северу пролива, утверждая, что он заперт
отмелями, вероятно временами совсем обсыхающими.
Крузенштерн в объяснении своего Атласа Тихого
океана 2 принял мнение Броутона, основанное, впрочем,
на весьма глухих данных, и вследствие того долго
Татарский пролив назывался заливом и этаким
образом оставался еще нерешенною географической
задачею» 3.
Невельской, командуя транспортом «Байкал», вышел
в 1849 году в Амурский лиман с севера и бросил якорь
в бухте, названной именем этого корабля. Затем он
прошел на шлюпке сквозь туманы и штормы до самого
узкого места пролива, между мысами Лазарева и По-
гиби, и никакого перешейка на своем пути не встретил.
Сахалин отделен от материка проливом. Но доступен
ли этот пролив для морских судов? Не рискует ли
шхуна или корвет сесть на мель в неизведанном
фарватере? Невельской не успел ответить на этот вопрос,
доказывая царским сановникам, что район Амурского
устья, как и Сахалин, фактически давно является
российским владением, на который не имеют никаких
исторических прав другие державы. Благодаря усилиям
Геннадия Ивановича, его неоспоримой логике
правительство в конце концов предоставило ему возможность
широкой инициативы. Назначенный начальником
Амурской экспедиции, Невельской со всей присущей ему
энергией занялся дальнейшими исследованиями.
Впрочем, его столичные противники продолжали подвергать
сомнению достоверность его открытий, касающихся
Татарского пролива. «Нашлось немало недоброжелателей,
которые даже не верили Невельскому и считали его
рассказы выдумками»,— отметил Воин Андреевич4.
Еще раз подтвердить истину, пройдя проливом до
Амура, и посрамить некоторых сановных скептиков — таков
был долг командира шхуны «Восток».
55

А тем временем осложнялась международная
обстановка. Более развитые, вставшие на путь
капиталистического развития Англия и Франция успешно вытесняли
царскую Россию с ближневосточных рынков,
проникали в османские владения. Николай I, безуспешно
пытавшийся договориться с Англией о разделе сфер
влияния, решил восстановить утраченные позиции
прямым давлением на турецкого султана, на стороне
которого выступили англичане и французы. Когда шхуна
«Восток» была у берегов Сахалина и Приморья,
Россия уже находилась в состоянии войны с вражеской
коалицией, охватившей Англию, Францию и их
вассала — Турцию. Шла Крымская война. Укрепление
русских позиций на Тихом океане вызвало тревогу у
других великих держав. Можно было ожидать удара
англо-французских сил по Петропавловску-на-Камчат-
ке, тогдашней основной тихоокеанской военной базе
России. Вражеские корабли уже рыскали в северной
части Тихого океана. Можно ли использовать
Татарский пролив для маневров русских военных кораблей
в случае столкновения с силами противника? На этот
вопрос должен был ответить В. А. Римский-Корсаков.
Дальнейшие события показали, что тридцатилетний
капитан-лейтенант блестяще справился с этой задачей.
Историю плавания шхуны у берегов Дальнего
Востока можно воссоздать во всех подробностях по
очеркам Воина Андреевича — «Случаи и заметки на
винтовой шхуне «Восток»», публиковавшимся в номерах
«Морского сборника» за 1858 год, а также по
выдержкам из дневника и письмам к родным, относящимся
к этому периоду. Выдержки из дневника были
подготовлены к печати сыном мореплавателя Федором Вои-
новичем и опубликованы в ряде номеров «Морского
сборника» за 1895—1896 годы. Письма мореплавателя
к родным, относящиеся к восточному плаванию, как
отмечалось выше, были опубликованы в Хабаровске в
1980 году. Это большое издание, озаглавленное
составителем «Балтика — Амур. Повествование в письмах о
плаваниях, приключениях и размышлениях командира
шхуны «Восток»», вошло в серию «Дальневосточная
историческая библиотека» 5.
Все три источника во многом повторяют друг друга,
иногда даже текстуально. На протяжении всего
плавания Воин Андреевич тщательно вел дневник, а также
56

при каждой представляющейся возможности писал
родным в Тихвин обстоятельнейшие письма. При
написании писем он пользовался, по-видимому, дневниковыми
записями и часто цитировал или пересказывал их.
Очерки для «Морского сборника» писались позже также на
основе дневников.
В то же время вышеуказанные источники
существенно дополняют друг друга. В письмах, например, много
личных размышлений, интимных подробностей,
рассуждений о родных, друзьях, знакомых, которых нет в
очерках и дневнике. Они помогают понять духовный
мир мореплавателя, круг его интересов,
взаимоотношения с родителями. Наибольшей литературной
законченностью отличаются «Случаи и заметки на винтовой
шхуне «Восток»». В этих очерках автор отсеивает
некоторые несущественные, по его мнению, детали и
подробности плавания, приводит свои более четкие и
определенные оценки накопленных за время плаваний
впечатлений.
Записки, дневники, письма В. А. Римского-Корсако-
ва содержат обширные и ценнейшие для науки сведения
о Татарском^проливе, Сахалине, низовьях Амура,
Курилах и Камчатке. Речь идет об условиях плавания,
характере фарватера, возможных якорных стоянках,
рельефе, климате, растительности, быте местных
жителей, природных богатствах, возможностях развития
земледелия и перспективах освоения края. Немало
сведений касается экспедиции Невельского, личности
самого Геннадия Ивановича и его ближайших
сподвижников. В той части записок, которые имеют
непосредственное отношение к зарубежным странам
Восточной Азии: Яве, Китаю, Японии, Корее и Филиппинам,
наибольший интерес представляют сведения о Китае и
Японии. Воин Андреевич смог нарисовать яркую
картину сложной внутриполитической жизни Поднебесной
империи в условиях колониальной экспансии со
стороны ведущих западноевропейских капиталистических
держав и упорной борьбы китайского народа против
колонизаторов.
Экспансионистская политика англичан, французов в
Китае вызывала резкое осуждение мореплавателя. В
своем дневнике он записал: «Шанхайские англичане
считают китайцев за собак, которых можно бить и
убивать безотчетно. Граждане свободного государства в
57

этом отношении хуже наших помещиков» 6. Описывая
свое пребывание у берегов Японии, В. А. Римский-
Корсаков рисует сложную обстановку переговоров,
которые пришлось вести Путятину с японской
стороной, специфический быт японцев и весь жизненный
уклад страны, сохраняющей феодальные отношения и
традиционную политику изоляционизма,
Постараемся же воссоздать дальнейшую историю
плавания шхуны «Восток», обращаясь к свидетельствам
самого мореплавателя.
Выйдя из Нагасаки под парами в Японское море,
шхуна «Восток» взяла курс на север. На четвертый
день пути спустили пары и, воспользовавшись попутным
ветром, пошли под парусами, На двенадцатый день
на горизонте появились очертания одной из
сахалинских сопок, а затем показался и холмистый берег
острова» О своих первых сахалинских впечатлениях
мореплаватель написал: «30 августа вечером в первый
раз увидел южный мыс Сахалина, а ночью вошел в
Татарский залив, или, по-нынешнему, пролив. Тот
клочок моря, который и Лаперуз и Броутон
отрекомендовали таким негостеприимным, ветреным и туманным,
встретил меня как нельзя ласковее, наряженный в
ясную, теплую погоду, угощал бодреньким попутным
ветерком вместо хлеба с солью» 7.
От юго-западной оконечности Сахалина, мыса
Крильон, расположенного на 45°54' северной широты,
шхуна следовала Татарским проливом вдоль западного
берега острова. Экипаж шхуны производил тщательные
промеры глубин, съемки и описи сахалинского берега.
Плавание по неисследованному проливу, особенно в
северной его части, было весьма трудным. Не раз шхуну
подстерегали коварные отмели и банки. Как пишет
Д. Б. Мертваго, «существовавшие тогда описи
Татарского пролива и Амурского лимана требовали проверки,
а обстоятельства плавания были далеко не
благоприятны: климат суровый, частые густые туманы, отсутствие
якорных стоянок и каких-либо предостерегающих
знаков. Со всем этим шхуне «Восток» приходилось
бороться одной, без всякой надежды откуда бы то ни было
получать помощь в случае крайности»8. Сам Воин
Андреевич вспоминал потом, что он пытался было вести
счет, сколько раз шхуна за время своего плавания
садилась на мель. Вел счет до 30 раз, а потом бросил.
58

И все-таки шаг за шагом экипаж исследовал сложный
извалистый фарватер, определял глубину. На карту
наносились препятствующие судоходству отмели,
подводные камни.
Не только гидрографические условия плавания
интересовали командира корабля, но и природа Сахалина,
перспективные возможности хозяйственного освоения
острова. Воин Андреевич отметил в своем дневнике,
что в своей южной части Сахалин покрыт невысокими
холмами разных форм — и остроконечными, и
круглыми, и плоскими. Берег его состоит большей частью из
круглых осыпей, нередко рассеченных поросшими лесом
ложбинками. Хвойный лес с опушками из лиственных
деревьев часто чередуется с лугами, напоминающими
пожелтевшие нивы. Среди лиственных пород можно
встретить дуб, березу, сибирский тополь, черемуху.
Большое разнообразие трав, цветов, разных
кустарников и вьющихся растений, незнакомых морякам,
придавали живописным пейзажам неповторимое своеобразие.
По дну лощин протекали горные ручьи с прозрачной
и холодной, словно лед, водой. Местами они спадали в
море шумными водопадами. Иногда лощины
расширялись до размеров долин, и тогда ручьи принимали вид
довольно многоводных речек, по которым можно было
далеко подниматься на шлюпке. Речки то огибали
поросшую лесом гору, то петляли л о низменным лугам
под навесом ракитника, то перегораживались бурным
порогом. На каждом шагу новые ландшафты. «Почва,
видимо, хороша и будет благодарна тому, кто ее
обрабатывает,— отметил В. А. Римский-Корсаков в
записках,— растительность густа, воды везде много: почти
все прибрежные лощины служат руслами небольшим
речкам и ручьям, сбегающим прямо в море» 9.
Во время первого же знакомства с островом
мореплаватели встретили на берегу небольшой речки три
покинутые хижины да на некотором отдалении
заметили медведя, пришедшего напиться. 1 сентября шхуна
бросила якорь в небольшой бухте Де-Лангль. На двух
шлюпках моряки съехали на берег, где виднелось
селение из десятка или более хижин. Штурман с
помощниками принялся за астрономические наблюдения и
съемки, а командир шхуны вместе с Чихачёвым 10,
сменившим нерадивого Шлиппенбаха в должности
старшего офицера, механиком Зарубиным и доктором Вейри-
59

хом осмотрели хижины. Все жители или попрятались
при приближении шхуны, или отправились на промысел.
Хижины были разных размеров, но одинаковой
постройки, из плетня, обтянутого рогожей или древесной
корой, крытые сухой травой. Пол был настлан из
досок, вытесанных топором. В некоторых хижинах
находилась утварь: лохани, кадки, весла. Это были жилища
айнов. Кроме них в селении оказались два дома
японской постройки. Один из них, по-видимому строившийся
под жилье, казался покинутым, никаких следов
обстановки в нем не осталось. Другое строение служило,
видимо, складом или магазином, дверь которого была
на замке. Осмотрев эти постройки, принадлежавшие,
очевидно, заезжим японским купцам, Воин Андреевич
убедился, что японцы не проживают здесь постоянно,
а наезжают сюда для торга от случая к случаю.
Русские моряки воспользовались стоянкой в бухте
Де-Лангль, чтобы вырубить деревья на стеньгу и
утлегарь п. Для этого командир шхуны отправился с
командой матросов на гичке вверх по ручью версты на две,
где рос хороший строевой лес. Пока срубили две пихты,
очищали их от сучьев и волокли к берегу, появился айн,
назвавшийся жителем соседней деревни. Это был
первый сахалинский абориген, встреченный
мореплавателями. В. А. Римский-Корсаков подробно описал встречу
с этим айном, его внешность. «Имел он бороду, усы
и выбритое темя, а прочие волосы — по вискам и с
макушки — носил длинные, по плечам. Одежда его
состояла из рогожной рубахи до колен, с широкими
рукавами, сделанными, впрочем, из рогожки травяной,
очень мягкой и довольно красиво обшитой синею
бумажною материею по бортам, по воротнику и под
мышками. За ремневым поясом его, стягивавшим
рубаху или кафтан — как угодно, имел он кисет с табаком
и японскою трубкою и ножик с деревянным резным
черенком, в деревянных ножнах» 12.
Айн смело подошел к русским офицерам, учтиво
поклонился и сел на землю, скрестив ноги и закуривая
трубку. Попытки объясниться с ним с помощью
словарика Хвостова, которым располагал экипаж, оказались
малоуспешными. Однако схематичный чертеж на
бумаге айн понял хорошо, сразу сообразил, что от него
хотят узнать названия прибрежных селений.
На следующий день, продолжая плавание вдоль за-
60

падного побережья Сахалина, моряки съехали на берег
глубокой бухты, которая оказалась обширнее
предыдущей. Место было обитаемое — виднелись два жилых
строения, шалаши, лодки. В вершине бухты, у
маленького поселения, берег был низменным, песчаным,
представлявшим удобную пристань для шлюпок. Тут же
впадал в бухту горный ручей с чистой, прозрачной
водой.
На берегу моряки были встречены двумя
невысокими чернобородыми айнами, совершенно такими же, как
их вчерашний сосед. Еще шлюпка не пристала, а они
уже приветствовали русских, низко кланяясь и
складывая над головой руки. Айнов угостили табаком и
попытались с ними разговаривать с помощью того же
словарика Хвостова, прежде побывавшего в этих краях.
Но и на этот раз попытки завязать разговор с
аборигенами были малоуспешными. По-видимому, словарик
оказался весьма несовершенным 13, поэтому пришлось
прибегать к красноречивому языку жестов.
Айны пригласили русских в одну из хижин,
сложенных из толстых бревен. Свора собак встретила
незнакомцев лаем и ворчанием. Хижина состояла из двух
помещений: переднее служило чуланом, другое —
жильем. Женщины, казавшиеся более плосколицыми,
одеты были в юбки из грубой синей ткани. Их губы,
толстые и выдающиеся вперед, были вымазаны чем-то
синим.
Хозяева пригласили гостей сесть на разостланную
на полу циновку. По наблюдениям Воина Андреевича,
в самом жилище было довольно опрятно. Жерди,
перекинутые со стены на стену по всем направлениям,
служили, вероятно, для копчения рыбы. Вокруг стен
тянулись две широкие полки, на которых были разложены
медвежьи и тюленьи шкуры, рыбьи пузыри с жиром,
различная хозяйственная утварь, рогатины с железными
наконечниками, вяленая рыба и одежда. Все это
убранство свидетельствовало об основных занятиях айнов —
охотничьем и рыболовном промыслах.
Моряки одарили хозяев подарками. И это помогло
айнам преодолеть первое чувство робости и
отчужденности. Завязалась меновая торговля. За один ножик,
представляющий для аборигенов большую ценность,
удалось выменять около пуда свежего и маловяленого
лосося. Его хватило на две варки для всей команды
61

шхуны. Потом мужчин-айнов пригласили на судно, где
их ожидало угощение.
Знакомство В. А. Римского-Корсакова с айнами
было кратковременным и поэтому поверхностным.
Ближе мореплаватель смог познакомиться с другим
аборигенным народом — нивхами, обитавшими севернее
района расселения айнов — на Северном Сахалине, а
также в низовьях Амура. Сравнивая айнов с нивхами,
или гиляками, как их тогда называли русские,
В. А. Римский-Корсаков считал первых более
опрятными, а по характеру более робкими и смирными. Язык
айнов показался Воину Андреевичу благозвучным,
мягким и плавным, заключающим в себе приятное
сочетание гласным и согласных. Самоназвание этого
народа — «айну» означает «человек» 14.
Русским морякам было известно, что японские
купцы и промышленники, наезжавшие временами в
прибрежные пункты Южного Сахалина для промысла
морского зверя и торговли с аборигенами, действовали
пиратскими методами. Они грабили и притесняли айнов,
заставляли их работать на себя. Это не могло не
вызвать со стороны аборигенов чувство ненависти к
японцам. К русским же, как могли в этом воочию убедиться
Воин Андреевич и его спутники, айны и другие
аборигены относились с симпатией, видели в них своих
защитников.
В. А. Римского-Корсакова интересовала пестрая
этнографическая карта края. Он подметил, что кроме
айнов и нивхов здесь проживают многие другие народы.
В одном из писем родителям Воин Андреевич написал:
«Южнее лимана, по Татарскому берегу, живет много
других народов одного, кажется, происхождения с
гиляками, но имеющих совсем иной язык. Мне насчитывали
там и мангунов, и кегхольцев, и самогирцев, и еще
разных других... Мангунов, впрочем, я видел около
залива Де-Кастри и, следовательно, убедился в их
существовании» 15. Необходимо пояснить, что в своем письме
командир шхуны «Восток» приводил неправильные,
искаженные названия местных народов. Под мангунами
подразумевались ульчи, под кегхольцами — орочи и
удэхе. Самогирцами, точнее, самогир назывался
эвенкийский род.
Особый интерес проявил В. А. Римский-Корсаков
к природным богатствам края. Сюрпризы подстерегали
62

мореплавателей на каждом шагу. О них Воин Андреевич
написал в своих записках: «Один из айнов, прежде чем
я заметил, поднял с полу и подал мне круглый черный
камень, очень твердый, отглаженный и отточенный как
бы водой. Я сначала не догадался, что это такое,—
он взял его у меня и бросил в очаг. Не прошло и
минуты, как послышался запах каменного угля, а вскоре
кусочек и пламя дал. Такая находка всех нас
взволновала и обрадовала» 16.
Расспрашивая айнов, прибегая к языку жестов и
чертежам на песке, русские моряки узнали, что
невдалеке можно найти угольное месторождение. У айнов
же узнали названия ближайших поселений.
Сведения, полученные от аборигенов, подтвердились.
Уже на следующий день, продолжая плавание вдоль
сахалинского берега, моряки стали замечать по
береговому обрыву темные осыпи, вероятно угольные.
Воин Андреевич приметил, что природа на северной
половине острова суровее, чем на Южном Сахалине;
берег здесь выше и угрюмее, хвойный лес гуще, а
лиственные породы встречаются реже, горные хребты круче
и зубчатее. Шхуна поравнялась с мысом Жонкиер,
у которого торчали из гулких волн скалы-кекуры
Три Брата. В этом месте обрывалась опись берега,
составленная в свое время Лаперузом. Командир шхуны
предполагал продолжить опись, а также принял
решение тщательно обследовать берег в районе мыса
Жонкиер, где один из славных сподвижников Невельского,
лейтенант Бошняк, обнаружил и нанес на глазомерную
карту следы каменноугольных пластов.
Шхуна бросила якорь в бухте, в которую впадала-
река, значительнейшая, по определению Воина
Андреевича, из всех виденных им сахалинских рек. Это был
район теперешнего города Александровска. Местные
жители называли реку Дуй. На берегу моряки
встретили покинутое обитателями селение — две избы и
несколько амбаров с сушильнями для рыбы. Избы
оказались на запорах, жителей поблизости не было видно,
и только две-три собаки подняли лай. Между избами
стояли бревенчатые клети. В одной из них сидел
взрослый медведь, в другой — медвежонок, и в третьей —
две лисицы. По этим признакам можно было
определить, что обитатели селения n не насовсем покинули
свои жилища, а только отправились на промысел.
63

С первых же шагов на берегу бухты обнаружились
следы угля. Вот что читаем об этом в записках
В. А. Римского-Корсакова: «Множество кусков его
валялось на прибрежьи между дресвою, а местами в
прибрежных осыпях, нашли мы и жилки минерала, хотя
незначительные, но обещавшие большее. К вечеру,
расположившись с чаем на траве у реки, мы имели
удовольствие греться у костра из каменного угля, и ужин
наш изготовили тут же в шлюпочном камбузе,
растопленном углем же» 17. Куски угля загорались быстро,
мало дымили и издавали чистый угольный запах без
каких-либо примесей. По мнению командира шхуны,
сахалинский уголь обладал высоким качеством и мог
быть сравним с ньюкасльским.
Воспользовавшись приливом, моряки поднялись на
гичке вверх по реке версты на три. На этом
расстоянии еще ощущалось воздействие прилива — течение
шло вверх и вода была солоновата. Река петляла по
живописной долине, покрытой кустарником, лугами,
мелкой лиственницей. Попадались и крупные ясени, пихта,
ель, тополь и береза.
На следующий день Воин Андреевич с присущей ему
энергией организовал три поисковые партии для
разведки угольных пластов. Их возглавили лейтенант
Чихачёв, механик Зарубин и доктор Вейрих. Чихачёв
отправился в обход кекурного мыса к югу, по
побережью пролива. Зарубин поднялся на туземной лодке
вверх по реке. Вейрих должен был обследовать
ближайшие окрестности бухты. Поручик Попов и
подпоручик Моисеев тем временем занялись съемками берега
и промерами бухты. Командир шхуны мог положиться
на маленький и дружный экипаж. Каждый его член,
как офицер, так и рядовой матрос, принимал деятельное
участие в общем деле. У каждого было много
обязанностей, не ограничивавшихся его прямыми
должностными задачами. Доктор и судовой механик могли
превратиться в геологов или нести вахту, а палубные
матросы становились помощниками геодезистов или
лесорубами, если этого требовали интересы экспедиции.
Поисковые группы возвратились в середине дня.
Вейрих обнаружил в одной из окрестных сопок два
наклонных угольных пласта, разделенных тонким слоем
глинистого сланца. К сожалению, они залегли слишком
высоко и были неудобны для разработки. Наилучшие
64

вести привез Чихачёв. Он открыл у самого берега, на
высоте человеческого роста, более двадцати пластов,
идущих вертикально и перспективных для
эксплуатации. «Большая часть их подходила так близко к берегу,
что стоило только ломать и отваливать куски на
побережье, а там, уложив в мешки, подавать с рук на
руки на шлюпку»,— отметил в своих записях
В. А. Римский-Корсаков 18. Меньше повезло Зарубину.
Поднявшись на взятой на берегу туземной лодке вверх
по течению до ближайшего порога, он нигде не
обнаружил признаков каменноугольных пластов.
Пока велись поиски угля, Попов обследовал устье
реки, произвел промер глубин. Открытая бухта была
неудобна для якорных стоянок кораблей. Поэтому
командир шхуны стремился выяснить, насколько река в
своем устье доступна для небольших судов, имеются ли
перспективы создания хорошего морского порта вблизи
угольного месторождения. Воин Андреевич сам
отправился на промеры устья. Но результаты исследования
не были утешительны. Глубины оказались
незначительными, к тому же вход в реку преграждался намытым
приливами песчаным баром.
Около полудня возвратились на двух лодках
хозяева селения — нивхи. Наладить с ними контакт
оказалось намного легче, чем с айнами. Один из членов
экипажа шхуны, Чихачёв, за год до этого зимовавший на
Нижнем Амуре, был несколько знаком с нивхским
языком и смог объясниться с жителями селения. Все
они собрались в одной из жилых изб, пригласив туда
и русских моряков. Изба состояла из одного
полутемного и грязноватого помещения сажен пять длины и
столько же ширины, освещаемого лишь дымоходным
отверстием в крыше. Посередине помещения находился
очаг. Вдоль трех стен тянулись нары, на которых
лежали тюленьи шкуры, всякий домашний скарб.
Русских усадили на почетное место, против двери
на нары, застланные опрятной соломенной циновкой.
Из нивхов рядом с гостями сел лишь слепой старик
в медвежьей шкуре, по-видимому глава семейства или
селения. По боковым нарам расселись все остальные
мужчины — кто в тюленьей, кто в собачьей дохе, а кто
в одной рубахе. По наблюдениям Воина Андреевича,
это были довольно рослые люди с монголоидными
чертами лица, с черными волосами, заплетенными сзади
4 Л. Демин
65

в одну косичку, с довольно густыми бородами и усами.
У всех были коротенькие курительные трубки, а за
поясом кисет с табаком и нож в деревянных ножнах.
Женщины с детьми расположились на нарах за
спинами мужчин.
Чихачёв ваял на себя роль толмача. С его помощью
удалось выяснить, что нивхи бывали для торга и на
Нижнем Амуре, и в Петровском зимовье, главной базе
Амурской экспедиции Г. И. Невельского, не раз
общались с русскими, которых называли «лючи». От
нивхов русские моряки узнали о попытках японского
проникновения на Сахалин. Японцев они, как и айны,
называли словом «сизам». И нивхи подтвердили, что
японские торговцы и промышленники жестоко грабят
и притесняют айнов Южного Сахалина. «Сизам спит,
толковали они, а айно работает на него, рубит лес,
ловит рыбу; айно не хочет работать — сизам его
колотит» 19. Нивхи не скрывали своего неприязненного
отношения к японцам и, наоборот, хорошо отзывались о
русских, с которыми установили добрые связи.
В дневнике, очерках и письмах В. А. Римского-Кор-
сакова можно найти немало интересных сведений о
нивхах, их быте, образе жизни, хозяйстве. По его
определению, это народ скорее бродячий, чем оседлый.
Правда, они имеют постоянные жилища, небольшие
курные избы, летние — на берегу моря и речек,
зимние — в горах, но постоянно скитаются, летом на
лодках, зимой на собаках. Главное их занятие — охота
и морской промысел. Они плавают вдоль всего
побережья Сахалина или на веслах, или бечевой на собаках.
В. А. Римский-Корсаков отметил, что для промысла
и торга нивхи совершают довольно далекие
путешествия морем и сухим путем и поэтому могут сообщить
ценные сведения об окрестной топографии. От нивхов
члены экипажа узнали, например, о большой реке,
которая течет к северу от их селения, за горными
перевалами, по центральной части острова и впадает в
море на восточном побережье. Речь шла о Тыми, самой
большой реке Сахалина.
По наблюдениям Воина Андреевича, нивхи
отличаются веселым, общительным характером. Они вовсе не
боязливы, как айны, ничьей власти над собой не
признают и не имеют между собой никаких старейшин.
Нивхи крепкого телосложения, у них смуглые лица с
66

выдающимися скулами, узенькими щелеобразными
глазами и приплюснутым носом монголоидного типа.
Социальное расслоение у нивхов еще не заметно.
Богатым может считаться лишь тот, кто имеет чулан с
товаром. Но ни одеждой и ничем другим этот богатый
не отличается от своих соплеменников.
Далее мореплаватель отмечает, что никаким
земледелием нивхи не занимаются, скота не держат никакого,
кроме ездовых собак. Летом они промышляют рыбу
под юколу в запас на зиму или едут торговать вдоль
Сахалина и по Амуру, осенью бьют нерпу, а по первому
снегу едут за соболем 20.
Не имея возможности изучить религиозные
верования нивхов, мореплаватель ошибочно утверждал, что у
этого народа нет никакой религии. Однако Воин
Андреевич правильно подметил, что нивхи почитают медведя.
«В каждом селении есть несколько срубов, в которых
живут пойманные медведи и кормятся за счет селения,
но в весеннюю голодовку их обыкновенно съедают без
церемонии» 21. Речь по существу идет о традиционном
«медвежьем празднике» нивхов, заканчивающемся
убоем медведя. Мореплаватель хотя и не был свидетелем
этого праздника, но, по-видимому, слышал о нем.
Говоря о языке нивхов, мореплаватель отмечает
его абсолютную несхожесть с языком айнов, сложность
его восприятия для слуха русского человека.
Отличительные черты языка нивхов — ударение на первых
слогах, наличие множества слов с окончанием «ычь» и
преобладание звука «ы» среди гласных. Нивхи, при
всем своеобразии их языка, весьма восприимчивы к
усвоению русского языка. «Гиляки, впрочем, очень
скоро затверживают русские слова и легко их произно-
22
сят» .
В течение двух дней пасмурная погода
препятствовала снятию с якоря. 7 сентября туман рассеялся,
и удалось поднять якорь. Шхуна продолжала плавание
на север. Велась дальнейшая опись берега. У одного
из мысов встретился кекур из темноватого камня. На
нем сидели три сивуча. Впервые командир шхуны мог
наблюдать этих распространенных в здешних водах
животных.
В девяти милях от предыдущей стоянки моряки
заметили утесы гипсового сланца, почерневшие,
особенно в тех местах, где виднелись следы потоков и
4*
67

ручьев. По-видимому, эти потоки проходили через
пласты каменного угля.
Мысом Уанда закончился гористый берег, и далее
мореплаватели встретили иной пейзаж. «К северу
Сахалин, насколько глаз хватает, представляет ровную
низменность, на которой только вдали, уже посередине
острова, синеют редкие прерывистые горные кряжи-
ки — будто отдельные островки на горизонте» 23.
Растительность пошла чахлая, тундровая.
Татарский пролив стал заметно сужаться,
уменьшилась и его глубина. Раза два киль шхуны стукнулся
о дно. Экипаж ощутил легкое сотрясение корпуса
судна. Пришлось отдать якорь и тщательно промерить
глубину вокруг, чтобы отыскать достаточно глубокий
фарватер. Мыс Лазарева, где берег материка наиболее
близко подходил к острову, прошли благополучно. Это
наиболее узкая часть Татарского пролива, которая
сейчас носит название пролива Невельского.
9 сентября шхуна вошла в Амурский лиман.
Предстояло исследовать самый сложный участок пути,
считавшийся до сих пор недоступным для морских судов.
«Итак, мы теперь в лимане Амура, к которому
проложили путь сами,— написал В. А. Римский-Корсаков
в дневнике.— И я благодарю бога за то, что он мне
дал довольно смелости, чтобы предпринять и вполовину
кончить такое дело, которое может иметь влияние на
судьбы этого края и тем принести пользу России.
Стараюсь заставить молчать свое тщеславие, но едва ли
хватит на это хладнокровия» 24. Командир шхуны был
охвачен волнением, размышляя над тем, какие еще
сюрпризы приподнесет ему в ближайшие дни плавание.
Предстояло выполнить главную задачу экспедиции —
доказать доступность Амурского лимана для морских
судов. И от этого открытия должны были зависеть
перспективы освоения и заселения обширного края.
В полдень Воин Андреевич приказал бросить якорь
и съехал к нивхскому селению Уаспэ. Захотелось
отвлечься от тревожных мыслей, побродить по лесу,
пособирать бруснику. На следующий день рано утром
снялись с якоря и пошли под парами на север,
исследуя фарватер.
Севернее мыса Лазарева условия плавания
оказались сложными. В районе Амурского лимана вечные
туманы, фарватер извилист и неглубок. Предельные
68

Плавание
— В.А Римского-Корсакма
на шхун» . Восток"
■ 1853 г.
60 км

глубины не превышают нескольких сажен. Повсюду
мореплавателей подстерегают коварные мели. Вот
удалось отыскать стиснутый отмелями фарватер
достаточной глубины. Но вдруг он неожиданно упирается в
непреодолимую для шхуны банку. Приходится
возвращаться к прежней якорной стоянке и начинать поиски
другого пути. И не раз киль судна царапал по песчаному
грунту, и вся шхуна содрогалась, готовая, казалось,
вот-вот прочно сесть на мель.
Миновав мыс Лазарева, шхуна более или менее
беспрепятственно преодолела к вечеру почти половину
оставшегося до устья Амура пути. Но на следующий
день, 12 сентября, мореплавателей подстерегла
неприятная неожиданность. Глубина фарватера уменьшилась от
пяти саженей до трех. Для шхуны с ее сравнительно
неглубокой осадкой это еще не было критическим
пределом. Но и эта глубина стала стремительно
уменьшаться. Когда достигли мыса Уси, милях в восьми от
амурского устья, под килем шхуны оставался всего
лишь один фут воды. Пришлось выслать на шлюпке
Попова с лотом для промера глубин. Возвратившись,
он сообщил, что под самым берегом тянется
подходящий фарватер. Тем временем подъехала лодка с
несколькими нивхами. На расспросы Чихачёва они
ответили, что также знают под берегом глубокий
фарватер, который идет вплоть до устья Амура. Нивхам
известны эти глубокие проходы, поскольку по ним идут
косяки осетра и белуги и там обычно расставляются
сети 25.
Один из нивхов вызвался быть за лоцмана и
провести шхуну по фарватеру. Однако с первых же усилий
стала очевидна его некомпетентность, неумение
обходиться с большими судами. У мыса Уси судно село на
банку. Однако поутру 13 сентября с южным ветром
удалось сняться с мели и продолжить курс. Другой
лоцман-нивх, оказавшийся более сообразительным и
опытным, провел шхуну вдоль берега до мыса Пронге,
поросшего еловым лесом, перемешанным с березняком и
ольховником. Здесь, в небольшой бухте, в водах Амура
судно бросило якорь. Офицеры экипажа за бутылкой
шампанского, радостные, поздравляли друг друга с
достижением цели.
Опыт моряка и гидрографа, накопленный за время
плавания в шхерных условиях Балтики, помог
70

В. А. Римскому-Корсакову блестяще справиться с
основной задачей дальневосточной экспедиции.
Мореплаватель успешно исследовал сложный фарватер и провел
шхуну в устье Амура южным путем, убедительно
доказав, что, несмотря на все трудные,
неблагоприятные гидрологические и метеорологические условия,
Татарский пролив на всем своем протяжении доступен
для морских судов. В своих записках Воин Андреевич
сделал определенные выводы об условиях плавания
по проливу, которыми теперь могли руководствоваться
мореплаватели: «...сколько я могу судить из
собственного опыта, плавание в Татарском проливе, несмотря на
частые, почти беспрестанные туманы, безопасно и
покойно. Гораздо более покойно, чем, например, в
Финском заливе» 26.
Итак, заслуга командира шхуны «Восток» состояла
в том, что он впервые, командуя морским судном,
прошел весь Амурский лиман и проник в Амур у мыса
Пронге. Прежде в Амур пытались пройти бриг
«Константин» в 1846 году и транспорт «Байкал» в 1849 году,
но безуспешно.
В своих трудах В. А. Римский-Корсаков
неоднократно указывал на огромную роль, какую может сыграть
Амур как транспортная магистраль. «Амур — это
великолепнейшая из рек, глубокая, широкая, с
высокими гористыми берегами. Образуясь от слияния двух
судоходных рек — Шилки и Аргуни — у самой почти
границы Забайкальского края, она течет три тысячи верст
до лимана и, без сомнения, на всем этом протяжении
судоходна» 27. Далее Воин Андреевич отмечает, что по
берегам Амура неистощимые запасы строевого леса. По
реке могут идти в Тихий океан и лес, и якутское
масло, и мясо, которые покуда вывозятся из Северной
Америки и даже из Англии. В Сибирь могут идти по
Амуру различные европейские товары, которые будут
поступать морем в тихоокеанские порты. Такие
перспективы использования этой великой реки дадут
России огромные выгоды.
На следующий день Воин Андреевич отправился
на баркасе в Петровское зимовье, русский опорный
пункт, расположенный в Охотском море, к северу от
устья Амура. Прибыв туда на исходе второго дня пути,
В. А. Римский-Корсаков не застал начальника
Амурской экспедиции на месте. Непоседливый Геннадий
71

Иванович отправился неделю назад с судном
Российско-Американской компании «Николай» и
транспортами «Иртыш» и «Байкал» основывать русские военные
посты на Сахалине. По его инициативе некоторое время
назад были оставлены гарнизоны в бухте Де-Кастри и
Императорской гавани28 на материковом побережье
Татарского пролива.
Петровское зимовье было основано в 1849 году,
когда Г. И. Невельской зашел сюда на транспорте
«Байкал» для исследования и описания амурского устья.
Место для поселения было выбрано на узкой
пустынной косе, намытой из песка и мелкого камня и
вдающейся в Охотское море несколько южнее реки
Уды. От материка коса отделена мелководным заливом,
которому Невельской дал символичное название
«Гавань Счастья». У входа в залив лежал продолговатый
пустынный остров Удд. У зимовья коса расширялась
до 400 сажен. В других местах она была значительно
уже, так что прибой Охотского моря перехлестывал
через нее в штормовую погоду.
Поселение произвело на командира шхуны самое
благоприятное впечатление, хотя место по своим
природным условиям и было суровым. Во всем
чувствовалась продуманность, твердая хозяйская рука и энергия
неутомимого Геннадия Ивановича. Строения срублены
из прочных лиственничных и сосновых бревен
добротно, фундаментально. Среди них две казармы для сорока
холостых и женатых низших чинов команды,
набранных частично из сибирских казаков и частично из
солдат иркутских линейных батальонов камчатского-
флотского экипажа, несколько домиков для офицеров,
амбар для провианта, пакгауз для товаров Российско-
Американской комцании, шлюпочный сарай, хлев для
скота, юрта для ездовых собак. Все было сработано
за каких-нибудь два с половиной года силами
маленького гарнизона. На берег был вытащен старый,
обветшавший камчатский бриг «Охотск», превращенный в
портовый склад. Четыре пушечки, снятые с брига,
защищали вход в гавань. По внушению Невельского
обитатели селения развели огороды на продуваемой
сквозными ветрами косе.
О результатах деятельности начальника Амурской
экспедиции и его сподвижников Воин Андреевич писал
восторженно: «Утешительно видеть среди этой безжиз-
72

ненной природы, за 13 000 верст от России, человек
50 удалых ребят, которые на все руки горазды: мигом
срубят вам избу, наловят рыбы, застрелят нерпу или
сивуча, одинаково ловко прокатят вас и на собаках,
и на оленях, и на дощатой гиляцкой лодке.
Не более как эти 50 или 70 человек в два года
выстроили все то, что я вам насчитал в Петровском
зимовье, столько же, за 30 верст оттуда, в Николаевском
посту, несмотря на то, что лес для Петровского
зимовья должен был привозиться из-за пяти верст водою
с противулежащего Татарского берега, и на то, что
летом нужно было отделять партию для промера и описи
устья Амура и Амурского лимана да для разных
розысков на Сахалине. Приятно видеть, что все это
поколение сибирских промышленников — звероловов и
рыболовов хоть и далеко от коренной России родилось,
но носит на себе печать русской породы, словом, что
тут «русский дух и Русью пахнет». Зашел я в казарму
холостых — всюду шипят самовары, все спешат
угостить моих гребцов чаем; сама казарма в чистоте,
амуниция и вещи в порядке — словом, во всем вид и
военной аккуратности, и очень сносного довольства, и
радушного хлебосольства» 29.
Петровское зимовье официально считалось
факторией Российско-Американской компании. На флагштоке
развевался компанийский флаг. Компания располагала
в этом крае монополией торговли с туземным
населением и была обязана доставлять сюда для русских
поселений необходимые съестные припасы. Вместе с
тем зимовье продолжало служить главной базой
Амурской экспедиции. Отсюда Г. И. Невельской рассылал
во все концы края своих сподвижников для научных
исследований и описей. Его окружала целая плеяда
высокообразованных, неутомимых, преданных общему
делу помощников, таких, как Бошняк, Рудановский,
Попов, Петров, Орлов и другие. Они собирали ценнейшие
для науки сведения о природе, полезных ископаемых,
водных путях, аборигенах, вели съемки. Теперь к этим
славным именам исследователей-подвижников можно
было по праву приобщить и имя командира шхуны
«Восток». Их подвиги способствовали делу закрепления
устья Амура и Сахалина за Россией.
На время отсутствия начальника экспедиции за
командира зимовья оставался гарнизонный врач. И в
73

Амурской экспедиции, как и на шхуне «Восток»,
существовала добрая традиция взаимозаменяемости. Любой
ее член независимо от профессии и должности мог
выполнять любые необходимые обязанности, подменять
товарища, вести разнообразные исследовательские
работы и наблюдения. Даже священник экспедиции отец
Гавриил, кстати сын знаменитого аляскинского
исследователя, ученого-миссионера Иннокентия Вениамино-
ва, был занят отнюдь не одними пастырскими заботами,
а неоднократно направлялся в дальние экспедиции для
описей и сбора лексиконов аборигенов. Так что не
было ничего удивительного в том, что врач временно
исполнял обязанности командира поста.
Молодая и миловидная супруга Г. И. Невельского
Екатерина Ивановна радушно встретила Воина
Андреевича на правах хозяйки. Племянница иркутского
гражданского губернатора Зорина, получившая
блестящее светское воспитание, она самоотверженно
разделяла нелегкие заботы мужа и всемерно стремилась
скрасить суровую жизнь в глухом зимовье. Эта
мужественная, хрупкая на вид женщина вызвала у командира
шхуны чувство благоговейного восхищения. В письме
родителям он написал: «Два года тому назад, тотчас
после свадьбы, из круга родных она приехала в это
захолустье вместе с Невельским, который в ту пору
только что положил основание зимовью. Конечно,
надобно было иметь сильную любовь к мужу, чтобы с
хорошим воспитанием, привыкнув к обществу и
развлечениям, не скучать и не унывать в такой унылой,
безжизненной местности, при лишениях самых
существенных... И несмотря на это, двадцатилетняя барынька
не изныла и не соскучилась, развела огород, занимается
хозяйством, солит грибы, мочит бруснику и коптит
рыбу, вошла во вкус занятий и службы своего мужа,
усердно сочувствует его успехам и надеждам, так же
как и он, увлекается Амуром и Сахалином» 30. Натура,
подобно своему мужу, деятельная, Екатерина
Ивановна, как видно из вышеприведенного свидетельства
В. А. Римского-Корсакова, несла на себе бремя
хозяйственных забот. И предметом этих ее неустанных забот
была не только собственная семья, но и все обитатели
зимовки. И в этом Воин Андреевич смог убедиться,
познакомившись с Е. И. Невельской.
Пробыв в Петровском зимовье всего лишь три дня,
74

В. А. Римский-Корсаков возвратился на шхуну.
Обратный путь до мыса Лазарева был не менее сложным.
Коварные отмели вновь подстерегали судно. Шли на
этот раз без лоцмана. Смекалистый нивх, сумевший
провести шхуну к мысу Пронге, уехал, а никто другой
не взялся его заменить.
На некотором удалении от Амурского устья при
убывающей воде киль судна врезался в грунт.
Пришлось поставить подпоры, чтобы воспрепятствовать крену
корпуса, и ждать высокой воды. Через сутки, не доходя
до мыса Лазарева, шхуна вновь наткнулась на
отмель. Однако на этот раз судно лишь слегка
накренилось и, постукивая килем о грунт, сошло на
достаточную глубину. Отмель осталась позади. В дальнейшем
шхуна «Восток» не раз проходила этим путем, и
экипаж усвоил систему, облегчавшую плавание. По всему
пути штурманы замечали створы береговых предметов,
определявших фарватер, и наносили их на карту.
Впоследствии эта система створов была принята при
обозначении фарватера Амурского лимана.
Шхуна «Восток» сделала заход в бухту Де-Кастри,
где недавно был поставлен русский военный пост,
названный Александровским 31. Г. И. Невельской
выбрал это место для нового поста не только из-за того,
что бухта представляла удобную естественную гавань,
но и из-за ее важного стратегического
местонахождения. Недалеко от Де-Кастри, за невысоким лесистым
водоразделом, находилось озеро Кизи, соединявшееся
протокой с Амуром.
На удобное расположение поста обратил внимание
и В. А. Римский-Корсаков. «Залив Де-Кастри,
открытый Лаперузом, образует очень хорошую гавань,
которая принесет большую пользу торговле, если только
суждено будет оживиться Приамурскому краю и если
осуществится идея сообщения Южной Сибири с
Восточным океаном посредством Амура. Залив Де-Кастри
замерзает гораздо позже Амурского лимана, и притом
на короткое время, так что первые и последние
месяцы навигации несомненно отойдут к нему. Притом он
имеет непосредственное, очень короткое сообщение с
самим Амуром...» 32 И далее мореплаватель пишет, что
от залива до озера всего лишь четырнадцать верст
пути по сухопутному перевалу. Амурские нивхи,
возвращающиеся с Сахалина со своими товарами, предпо-
75

читают здесь перетаскивать свои лодки из Татарского
пролива прямо в бассейн Амура, не делая крюк по
Амурскому лиману.
Залив Де-Кастри окружали довольно высокие горы,
поросшие елью и лиственницей. Кругом было изобилие
превосходного строительного материала для построек.
Почва, по мнению мореплавателя, вполне годилась для
выращивания овощей и хлебопашества. Кругом много
диких уток, гусей и другой дичи.
Александровским постом командовал мичман
Разградский. Но он отправился в Николаевский пост
за провиантом. За старшего остался фельдшер. Он
выстроил команду из шести человек и отдал рапорт
командиру прибывшей шхуны. На берегу белели две
свежесрубленные бревенчатые избушки, крытые еловой
корой. В одной жил мичман, в другой — небольшая
команда из казаков и солдат. На берегу был поставлен
флагшток с российским флагом. Небольшая пушка
нацелилась на вход в бухту.
Фельдшер вручил В. А. Римскому-Корсакову два
письма от начальника Амурской экспедиции. Одно было
адресовану адмиралу Путятину, а другое — «командиру
русского военного судна» на тот случай, если бы это
судно посетило Александровский пост. В этом втором
письме Геннадий Иванович просил адресата распечатать
письмо, адресованное адмиралу, и ознакомиться с его
содержанием. Невельской писал о важности Амура и
Сахалина для России, об открытии им Императорской
гавани, расположенной южнее Де-Кастри, о весомых
причинах, заставлявших его спешить с занятием
стратегически важных пунктов края. Начальник Амурской
экспедиции выражал также желание встретиться с кем-
либо из офицеров путятинской экспедиции. Ему часто
приходилось действовать на свой страх и риск,
сообразуясь со сложной международной обстановкой и не
дожидаясь санкции из Петербурга. Всякое
промедление могло дорого обойтись — в северной части Тихого
океана рыскали английские, французские, американские
корабли, нередко прикрывавшие свои разведывательные
цели китобойным промыслом. Великие державы
вынашивали собственные экспансионистские планы в
отношении Сахалина, Приморья, Нижнего Амура. Вот
почему Геннадий Иванович хотел, ставя в известность о
своих действиях Путятина, облеченного большими пол-
76

номочиями, взаимодействовать с ним и заручиться его
поддержкой. Ведь обеспечение обороны Приамурья,
Приморья и Сахалина против возможной
иностранной агрессии и установление нормальных
добрососедских, дипломатических и торговых отношений с
Японией с договорным определением русско-японской
границы, чего добивался Путятин, должны были
стать основными составными частями дальневосточной
политики России.
В бумагах, с которыми командир шхуны смог
познакомиться, обращалось внимание на район Виахту на
сахалинском берегу. Там в прошлом году лейтенант
Бошняк якобы обнаружил залежи угля. Шхуна
нуждалась в пополнении запасов угля, и командир принял
решение идти к Сахалину.
Бухта Виахту соединена с Татарским проливом
неудобной протокой. Все-таки В. А. Римский-Корсаков
принял решение обследовать этот район. Закрытая
бухта была бы более удобным местом для погрузки угля,
чем открытый рейд у Дуй. Были приняты все меры
предосторожности. Прежде чем корабль вошел в
протоку, провели тщательные промеры глубин с лодок. Сам
Воин Андреевич принял участие в промерах. Нигде
глубина не была менее семи футов, а вода была еще
далеко не полная — только начался прилив. Поставили
створные знаки, которые должны были облегчить
продвижение судна по фарватеру. Малым ходом, при
сильном попутном течении шхуна вошла в протоку. Однако
ветер и течение сбивали судно с курса. На узком
фарватере трудно было маневрировать. Несмотря на все
принятые меры, киль шхуны врезался в мягкий грунт.
Сильный ветер помешал сняться с мели. Пришлось
поставить крепкие подпоры к моменту отлива, так что
при малой воде шхуна оказалась лежащей на
подпорах, накренившись на 18°. Вся команда во главе с
командиром прилагала энергичные усилия, чтобы
сняться с мели и вывести ее из бурной протоки. Но
проходил день за днем, и все усилия оказывались
тщетными.
Лишь через неделю, когда прилив был особенно
сильный, удалось снять шхуну и выйти в Татарский
пролив. Не обошлось без жертв. В протоке опрокинулся
небольшой четырехвесельный баркас с матросами. Один
из матросов не сумел выплыть и пошел ко дну. Коман-
77

дир шхуны распорядился похоронить его с воинскими
почестями и поставить в память о погибшем большой
деревянный крест на негостеприимном берегу. По этому
случаю на шхуне приспустили флаг. Угольных пластов
в районе Виахту не обнаружили. Однако на низменном
песчаном берегу было разбросано немало кусков угля,
но плохого качества. Воин Андреевич высказал предпо-
положение, что они были, вероятно, выброшены на
берег вместе со льдом, а на лед уголь мог скатываться
в разных местах там, где его пласты выходят наружу.
Удалось набрать лишь несколько мешков угля. Он
плохо разгорался в камине и плите камбуза и не походил
на тот сорт, который моряки обнаружили южнее, в
районе Дуй. По-видимому, здешний сорт был бурым
углем.
Покидал В. А. Римский-Корсаков район бухты
Виахту одновременно и с чувством горечи и с чувством
облегчения. Он убедился, что это место не пригодно
для удобной гавани, а надежда найти здесь угольное
месторождение оказалась тщетной. «Из Де-Кастри я
пошел в протоку Виахту на сахалинском берегу,
немного южнее мыса Тык, для поисков угля, ничего не
нашел, а только целую неделю промучался на отмелях
протоки»,— написал он родителям .
Чтобы запастись хорошим топливом, командир
шхуны принял решение пойти в Дуй, к Чихачёвской ломке.
Так он назвал каменноугольное месторождение,
обнаруженное в недавнем прошлом лейтенантом Чихачёвым.
Пласты угля, прорезающие прибрежные горные обрывы
местами горизонтально, а местами наклонно, были
хорошо видны с моря. Шхуна бросила якорь саженях
в полутораста от берега. Команда
матросов-заготовителей отправилась с мешками на шлюпках к берегу.
Воин Андреевич отмечает, что команда работала
с необыкновенным рвением и воодушевлением. На
берегу разожгли цепь костров и под дружные песни
ломали уголь, накладывали в мешки и принимали в
шлюпки. «Не могу не вспомнить при этом, с каким
особенным рвением и удовольствием занималась моя
команда ломкою угля, этой грязной и тяжелой работой,
казалось бы неспособной внушить одушевление»34.
Подобный доброжелательный тон в отношении
подчиненных, не только офицеров, но и рядовых матросов,
был характерен для записок, дневника, писем морепла-
78

вателя. Требовательный начальник, он вместе с тем был
заботлив и внимателен к команде, умел ценить
простых тружеников, участвовавших в общем деле, и при
случае считал необходимым упомянуть о них.
Следует подчеркнуть, что речь идет о первой в
истории заготовке сахалинского угля на нужды российского
флота. Она была осуществлена экипажем шхуны
«Восток» осенью 1853 года. В течение нескольких дней
матросы выходили на заготовку угля. Потом, оставив
на сахалинском берегу часть рабочей команды,
командир шхуны взял курс на Де-Кастри. Он надеялся
встретить там Невельского, возвращавшегося с Сахалина в
Петровское зимовье. И на этот раз Воина
Андреевича постигла неудача. Начальник Амурской экспедиции
уже покинул несколько дней назад Александровский
пост.
Шхуна задержалась на некоторое время в Де-
Кастри. Пополняли запасы пресной воды. Команда
занималась на берегу стиркой, чинила такелаж,
приводила в порядок и подкрашивала пообтрепавшуюся за
время плавания шхуну. 15 октября возвратились из
Де-Кастри к Чихачёвской ломке. У берега бушевал
прибой, затруднявший причаливание шлюпок. Дул
пронзительный ветер. Не только сопки, но и прибрежье были
выбелены снегом.
Весь угольный отряд оказался в добром здравии.
Угля наломали достаточно для полной загрузки
угольных трюмов шхуны. В течение двух последующих дней
шла погрузка. Ветер вызывал зыбь, вздымались волны,
и тогда приходилось останавливать работы. Все же
удалось заготовить своими силами и переправить на
судно более 30 тонн высококачественного угля. Теперь
шхуна располагала топливом на 12—13 дней.
Мореплаватель поделился с родными своими
соображениями относительно важности сахалинских угольных
месторождений. Их использование, отмечал он, не стоит
казне ни копейки, тогда как цена на уголь здесь, в
районе Тихого океана, не упадет ниже 30 долларов за
тонну. «Я просто горжусь и готов хвастать тем, что шхуне
«Восток» выпало счастье первой начать разработку угля
на Сахалине» 35. Впоследствии на западном побережье
острова был заложен ряд угольных шахт. Добыча
каменного угля ведется здесь и сейчас.
Пополнив запасы угля, шхуна зашла в Император-
79

скую гавань, расположенную в одной из бухт удобного
Константиновского залива, огибаемого высоким горным
кряжем. Лишь недавно здесь был заложен русский
военный пост. Гарнизон составляли 22 матроса под
командованием лейтенанта Н. К. Бошняка, одного из
самых замечательных сподвижников Невельского.
Кроме постовой команды в гавани расположились на
зимовку два судна: военный транспорт «Иртыш» под
командой лейтенанта П. Ф. Гаврилова и корабль
Российско-Американской компании «Николай» под
командой вольного шкипера М. Ф. Клинковстрема.
Экипаж шхуны застал здесь строительный аврал.
Плотники рубили две просторные казармы, офицерский
флигель, баню. Срубы возводились капитально, из
лиственничных бревен, крыши крыли горбылями.
Спешили управиться к зиме. У селения бухта уже
покрылась крепкой кромкой льда. Работами распоряжался
Бошняк, энергичный и деятельный офицер лет
двадцати с небольшим. Невельской заметил его недюжинные
способности, исполнительность и самоотверженную
преданность делу экспедиции и давал ему сложные и
ответственные поручения. В 1852 году, зимой, Николай
Константинович был направлен главой экспедиции для
исследования Сахалина. Вместе с проводником и
каюром нивхом он отправился в трудное путешествие на
нартах в собачьей упряжке. Переправившись через
скованный торосистым льдом Татарский пролив,
отважный офицер сперва исследовал западное побережье
Сахалина. Здесь он еще до плавания шхуны «Восток»
обнаружил залежи каменного угля в районе теперешних
селений Мгачи, Арково и Дуэ.
С западного побережья Бошняк переправился через
горные перевалы в глубь острова с целью исследовать
долину реки Тымь и выйти к Охотскому морю. Однако
выбившиеся из силы собаки не могли дойти до тымов-
ской долины. Тогда Бошняк принял смелое решение —
идти дальше одному на лыжах, взяв с собой лишь
вещевой мешок с самым необходимым. Ни голод, ни
усталость, ни болезнь не смогли остановить отважного
путешественника. Он достиг своей цели. Возвратился
Бошняк на западное побережье острова, где его ожидал
проводник, изнуренный голодом и тяжелой дорогой,
в изодранной одежде, со стертыми ступнями ног, но
обогащенный ценными для экспедиции впечатлениями
80

об острове, его природе, природных богатствах, жизни
сахалинских нивхов.
Записки лейтенанта Бошняка, опубликованные в
1858 — 1859 годах в «Морском сборнике», как и самого
их автора, высоко оценил А. П. Чехов: «В
исследованиях Бошняка самое интересное, конечно, личность
самого исследователя, его молодость — ему шел тогда
21-й год — и его беззаветная геройская преданность
делу» 36.
Бошняк сразу понравился командиру шхуны, вызвал
искреннее восхищение своей энергией. Их не могло не
сблизить духовное родство. Хотя Воин Андреевич и был
значительно старше Николая Константиновича, он
увидел в нем достойного сподвижника. «...Много зрелости
заметно в его суждениях и действиях, а энергии и
пылкости бездна. Именно таким должен быть молодой
человек его лет»,— написал о Бошняке В. А. Римский-
Корсаков в своем дневнике 37.
Середина — конец октября ознаменовались
непогодой. Барометр не переставал понижаться. Дожди
сменились снегопадом. Палубу заметало снежными
сугробами. Командир шхуны нес вахту наряду с
другими офицерами. Потом барометр пошел кверху. К
полудню на солнцепеке таяло, но в тени было морозно, а к
ночи температура падала до минус 9 градусов. У берега
прибой гремел словно водопад.
Каковы причины суровости климата в районе
Татарского пролива и Сахалина, каково его влияние на
природные условия? Этот вопрос глубоко интересовал
Воина Андреевича. Ведь от этих условий во многом
зависят перспективы заселения и хозяйственного
освоения края. В своем дневнике мореплаватель пытается
дать на этот счет свое объяснение, излагая по сути дела
целую теорию, подкрепленную практическими
наблюдениями.
Картина осенних климатических изменений в этом
районе представлялась исследователю следующим
образом. Когда осенью начинают охлаждаться слои
атмосферы в Охотском море, то они стремятся к югу, где
воздух еще не остыл и, следовательно, разрежен.
Возникающий таким образом северный ветер должен
пройти над горной местностью части Приморья от Уды
до залива Де-Кастри и Сахалина. Это принуждает его
занять верхние слои атмосферы до самого Японского
81

моря. Нарушенное равновесие вызывает реакцию в виде
встречного потока воздуха, устремляющегося со
стороны Японского моря через Татарский пролив к северу.
Этим можно объяснить постоянство южного ветра в
проливе. Как и северный ветер, дующий с Охотского
моря, встречный, южный, подходя к месту сближения
материка с Сахалином и встречая здесь обширные
пространства горной местности, должен устремляться
в верхние слои атмосферы, которыми и доходит до
Охотского моря. Проходя верхними слоями атмосферы,
северный ветер охлаждает вершины гор и вызывает
снег. Подходя к этим же вершинам, южный ветер
охлаждается от близких встречных струй северного
ветра. Нагнанные им облака вызывают снег, который и
ложится на вершины. Если же ветер в море склоняется
к зюйд-весту и встречает на своем пути лощину, как,
например, в районе залива Де-Кастри, то он следует
далее направлением лощины и несет с собой
охлажденные облака в виде снеговой метели 38.
После того как была закончена краткая опись
берега в районе Императорской гавани, шхуна снялась
с якоря и вышла в открытое море, взяв курс на
Нагасаки.
Прошло два с половиной месяца трудного плавания.
Срок по тем временам как будто бы и небольшой. Но
с какими ценнейшими для морской науки и практики
наблюдениями возвращался В. А. Римский-Корсаков!
С описями неизведанных берегов, гидрографическими
исследованиями Татарского пролива и Амурского
лимана, промерами фарватера, с практическим
доказательством доступности всего пролива и устья Амура для
морских судов, открытием ценных угольных
месторождений и, наконец, с письмом адмиралу Путятину от
начальника Амурской экспедиции. Россия утверждала
свои позиции на Дальнем Востоке прочно и уверенно.
И в это утверждение вносил свой вклад и командир
шхуны «Восток».
Ефим Васильевич Путятин, отбросив обычное
высокомерие, забыв все прошлые трения с самолюбивым
подчиненным, сам отправился на гичке в
сопровождении К. Н. Посьета навстречу шхуне. Проворно взбежал
по трапу на палубу судна. Встреча адмирала с
командиром шхуны была теплой, ненатянутой. Ефим
Васильевич расцеловал Воина Андреевича по-простецки, увлек
82

в кают-компанию. Обстоятельный доклад В. А. Римско-
го-Корсакова порадовал Путятина, не получавшего
никаких известий о судьбе шхуны. Адмирал признал,
что теперь он избавился от тяжкого беспокойства, так
как почти перестал надеяться на благополучное
возвращение экипажа. Мало ли какой трагический случай
мог произойти в неизведанных водах! Да и обстановка
в мире и на Тихом океане продолжала накаляться.
Она могла сулить всякие непредвиденные и опасные
встречи с недругами. Но все тревоги остались позади.

В ПРЕДДВЕРИИ ВОЙНЫ
Похвастать дипломатическими успехами адмирал
пока никак не мог. Сношения с японцами не
сдвинулись с мертвой точки. Из Эдо, резиденции сегуна и
фактической столицы Японии, не было никаких вестей.
Не поступало и положительных откликов от местного
губернатора. Он лишь соблаговолил дать аудиенцию
Путятину и принял из его рук письмо российского
министра иностранных дел Нессельроде. Аудиенция,
которой предшествовали долгие и нудные переговоры
относительно протокольных деталей этой встречи, была
обставлена с пышной торжественностью, но ни к каким
практическим результатам не привела.
А тем временем была пробита брешь в традиционной
системе изоляционизма, которой неизменно
придерживалась феодальная Япония. Страна, управлявшаяся
некоронованным правителем — сегуном из
могущественного дома Токугава, переживала глубочайший кризис.
Ревностное ограждение Японии от внешнего мира не
оправдало себя и не могло предотвратить краха всей
системы. Назревала буржуазная революция. Слишком
очевидна была военная слабость страны, ее научно-
техническая отсталость, разложение всей старой
феодальной системы. Армиям западных держав уже было
известно скорострельное оружие, а японские солдаты
еще пользовались луками со стрелами. Повсюду
бросались в глаза вопиющие противоречия между архаичным
феодальным укладом с его жестокой и мелочной
регламентацией всех сторон жизни и настойчиво пробивав-
84

шим себе дорогу нарождающимся капитализмом.
Назревала своя специфическая японская буржуазная
революция. Ей было суждено произойти в конце 60-х
годов XIX века под знаменем восстановления власти
императора и свержения власти узурпатора—сегуна.
Инициатором этого движения выступил блок молодой
японской буржуазии и дворянства (южных, наиболее
развитых районов страны), опиравшихся на
крестьянство и массы городской бедноты. Будущая революция
не столько разрушит старую феодальную систему,
сколько модернизирует ее, приспособит к интересам
капиталистического развития Японии. Но это
произойдет через полтора десятилетия. А пока назревали
предпосылки революции, которой старые феодальные
правители всячески сопротивлялись. В обстановке сложных
внутренних противоречий, непрерывных крестьянских
волнений, охвативших страну, сознавая свою слабость,
сёгун и его окружение панически боялись контактов
с иностранными государствами и не желали связывать
себя какими-либо официальными соглашениями с
внешним миром.
Западные державы спешили воспользоваться
военной слабостью Японии и силой оружия открыть эту
страну для своих товаров и капитала. Японию ожидала
участь Китая, уже столкнувшегося с иноземными
поработителями. Первыми преуспели в этих
экспансионистских устремлениях американцы. Правительство
Соединенных Штатов направило к японским островам
мощную военную эскадру коммодора Метью Колбрайта
Перри, рьяного поборника агрессии и экспансионизма.
До этого воинственный коммодор командовал эскадрой
во время захватнической войны США против Мексики.
Нацелив на мирные японские города
крупнокалиберные корабельные орудия и угрожая бомбардировкой,
Перри добился «открытия» Японии. Правительство
сегуна было вынуждено подписать с Соединенными
Штатами первый за всю японскую историю
неравноправный договор с иностранным государством.
Дело шло к подписанию договора с американцами,
когда В. А. Римский-Корсаков возвратился в Нагасаки.
Путятин мог порассказать командиру шхуны о
разбойничьих действиях коммодора Перри. Сам же Ефим
Васильевич продолжал терпеливо увещевать японскую
сторону, не выходя за рамки дипломатического такта
85

и не намереваясь действовать методами американцев.
Долготерпение и такт адмирала были оценены японской
стороной. Власти Нагасаки молчаливо согласились с
тем, чтобы шлюпки с русских кораблей свободно
плавали по всем рейдам, кроме внутреннего, и выходили в
море. Эскадра получила возможность закупать свежие
продукты, правда, не непосредственно у местных
торговцев, а через голландскую факторию. 7 ноября к
Путятину прибыли чиновники-баниосы и объявили, что
из Эдо выехали полномочные особы, назначенные для
ведения переговоров. Возможно, что это был маневр,
к которому японцы прибегнули, все еще оттягивая
время.
За периоды очень коротких стоянок шхуны «Восток»
в Нагасаки В. А. Римский-Корсаков смог узнать о
Японии сравнительно немного. В одном из писем родителям
он пишет: «С японцами знаком более по читанному,
да по сказанному, чем по собственным наблюдениям.
Правда, фрегатская публика в этом отношении не
очень-то далее нас, несмотря на то что безвыходно
провела там три месяца. Как хотите, а многого не
узнаешь, когда шагу не ступишь на берег и с жизнью
японцев знакомишься только с помощью зрительной
трубы или при официальных встречах японских
чиновников, от которых притом ничего не выведаешь, потому
что система взаимного надзора и шпионства доведена
между японцами всех классов до такой строгости, что
никто из них не дерзнет ни минуты оставаться наедине
с кем-нибудь из наших, а не только пуститься в
разговоры» *.
С непосредственной дипломатической деятельностью
миссии Путятина В. А. Римский-Корсаков соприкасался
лишь периодически, да и то лишь на первом этапе.
В середине 1854 года, находясь у берегов Приморья,
командир шхуны со своим экипажем перешел в
подчинение губернатора Восточной Сибири Н. Н.
Муравьева и поэтому никакого касательства к путятинской
миссии больше не имел. Так что отрывочные свидетельства
Воина Андреевича о переговорах в Нагасаки не могут
идти ни в какое сравнение с обширнейшими и
содержательными очерками И. А. Гончарова «Фрегат «Пал-
лада»», автор которых был секретарем миссии.
Все же дневник и письма мореплавателя служат
небезынтересным дополнением к знаменитой гончаров-
86

ской книге. В. А. Римский-Корсаков касается общей
атмосферы переговоров в Нагасаки, характера япондев,
приводит некоторые этнографические штрихи. Он
выразительно пишет о том, до каких абсурдных
крайностей доходила на практике изоляционистская политика
японских властей, их стремление помешать каким бы
то ни было официальным контактам русских моряков
с местным населением. Когда адмирал Путятин смог
наконец со своим штабом съехать на берег для
официального свидания с губернатором Нагасаки, все улицы
от пристани до дома, где состоялась аудиенция, были
с обеих сторон завешаны огромными полотнищами
бумажной ткани. Так власти ревниво скрывали жизнь
своего народа от взора иноземцев 2.
Впрочем, нередко, как замечает В. А.
Римский-Корсаков, различные запреты носили формальный характер.
Японцы заботились более о внешней формальности,
нежели о реальном соблюдении тех или иных
запрещений. Обращало на себя внимание и стремление японцев
к показухе, принимавшей порой весьма наивные формы.
Так, японские власти стремились скрыть от европейцев
свою военно-техническую отсталость и слабость. Вокруг
Нагасаки были установлены декоративные батареи из
деревянных пушек, не способные произвести ни одного
выстрела. Солдаты были вооружены ружьями из
листового железа в крашеном кожаном чехле и деревянными
саблями, которые никак не могли считаться боевым
оружием.
Японских должностных лиц, с которыми миссии
приходилось иметь дело, Воин Андреевич характеризует
как людей изысканно учтивых, приверженных к
сложному и утонченному этикету. Эти черты характера
делают их педантами и формалистами. Вместе с тем в
переговорах японцы обнаруживают и обдуманность, и
находчивость, и такт, и упорное терпение.
Мореплаватель отмечает замечательную аккуратность японцев,
которая проявляется и в одежде, и в изготовлении
самых простых вещей, например лодок, весел, ведер
для воды и т. п. Любая вещь, сделанная руками
японцев, выглядит красиво. С уважением пишет он и о
японском трудолюбии, печать которого ложится на весь
окрестный пейзаж. «Бесподобная гавань — этот
внутренний нагасакский рейд. Сколько прекрасных бухточек
вдается по его зеленеющим, живописным берегам. Как
87

эти берега возделаны, заселены, какая во всем печать
трудолюбия и опрятности!» 3
Только неделю и пробыл экипаж шхуны «Восток»
в Нагасаки. 11 ноября шхуна вышла в Шанхай,
сопровождая фрегат «Паллада». Необходимо было
произвести текущий ремонт и получить почту из Европы.
В Шанхае шхуна стала в док для устранения
повреждений.
Обстановка в городе и его окрестностях была
тревожной. Шли упорные бои между императорскими
войсками и повстанцами, выступавшими против
маньчжурской феодальной монархии и иностранных
поработителей. «Шанхай теперь в осаде, и мы ежедневно слышим
пушечные выстрелы, которыми меняются китайские
инсургенты и императорские войска,— написал Воин
Андреевич в Тихвин.— Я был, однако ж, зрителем двух
нападений на город, находящийся в руках
инсургентов» 4. Повстанцы, вошедшие в историю под именем
тайпинов, были хорошо организованы и действовали
смело и решительно. Не раз русские моряки были
свидетелями ожесточенных схваток, артиллерийских
перестрелок, а бывало, подходили к лагерю повстанцев,
заговаривали с ними.
Шанхай привлекал внимание европейских и
американских дельцов-авантюристов, наживавших состояние
на контрабандах, спекуляции, прямом грабеже
китайцев. В высказываниях В. А. Римского-Корсакова можно
уловить откровенно критические оценки грабительской
политики западных держав в Китае, превративших эту
древнюю страну в свою полуколонию. Особенно
резкому осуждению подвергал русский мореплаватель
торговлю опиумом. Он пишет: «Главный и важный
прибыльный предмет ввоза есть опиум, для склада
которого держатся англичанами и американцами восемь
больших кораблей. Корабли эти стоят постоянно в устье
Вусонга, имеют многочисленные команды, хорошо
вооруженные, и назло всем китайским властям
ежегодно вваливают в Китай до 30 000 ящиков яду. И этим
бессовестным торгом занимаются самые богатые, самые
почтенные торговые дома» 5. Мореплаватель с иронией
замечает, что те, кто в любой европейской стране были
бы сочтены контрабандистами и подверглись бы
осуждению, в Китае, где некому было их пугнуть, считаются
достойными людьми.
88

«Вообще по всему видно, что Китай, как и вообще
Тихий океан,— это золотое дно для европейских
спекулянтов, которым стоит здесь показаться, чтобы
собирать пригоршнями доллары»,— восклицает Воин
Андреевич 6. В качестве примера он приводит фигуру
американца Поттера, алчного и беспринципного дельца,
хозяина сухого дока, к услугам которого мореплаватель
был вынужден обратиться. Свою карьеру этот делец
начинал помощником шкипера какого-то купеческого
суденышка. Потом сообразил, что можно неплохо под-
нажиться в Шанхае, открытом для европейской
торговли. Здесь он сперва брался в качестве лоцмана
проводить торговые суда в устье Янцзы. Потом приобрел
собственную шхуну и с открытием калифорнийского
золота стал делать рейсы из Шанхая в Сан-Франциско,
доставляя туда дешевую китайскую провизию. Нажив
на этих рейсах немалые барыши, ловкий американец
завел в Шанхае док для починки судов, смекнув, что
труд китайских мастеровых обходится здесь
баснословно дешево, несоизмеримо дешевле, чем на его родине,
в Соединенных Штатах.
Мореплаватель обратил внимание, что европейский
квартал Шанхая жил обособленной жизнью и был
государством в государстве. Строились великолепные
каменные дома английской архитектуры, христианские
церкви, отели. Европейцы чувствовали себя здесь хозяевами
и позволяли себе относиться к местным жителям как
к населению бесправной колонии. «Гадко смотреть
подчас, как иной гражданин свободной и филантропической
Англии тузит с плеча какого-нибудь слугу-китайца»,—
гневно пишет В. А. Римский-Корсаков 7, добавляя
далее, что европейцы, опираясь на присутствие своих
военных судов, образовали среди чужой земли общину,
которая не хочет признавать ничьих законов, кроме
угодных для них. Описывая шанхайскую уличную
толпу, Воин Андреевич рисует выразительную и
типичную сценку. «Часто сквозь эту безобидную и
трудолюбивую толпу прорывается энергичною поспешной
поступью дюжая, вскормленная фигура англосаксонского
типа, без церемонии оттаскивает одних в стороны за
косы, других подталкивает пинками, третьим топчет
ноги, и шлепающая исподволь своими неуклюжими
башмаками «черноволосая» порода спешит отскакивать
во все стороны от грозного Тифона» 8.
89

Резко контрастируют с этими обличительными
высказываниями о европейских экспансионистах
заметки мореплавателя о простых китайских тружениках,
городских ремесленниках, проникнутые уважением к
трудолюбию этого народа. Большой интерес В. А. Рим-
ский-Корсаков проявлял к ходу народного восстания,
охватившего Китай, отзываясь о вожде тайпинов
Хун Сюцюане как о человеке гениальном. «Это, впрочем,
согласно и с фактами, потому что иначе нельзя себе
и представить человека, сумевшего в какие-нибудь два
года перевернуть вверх дном царство с 200 000 000
жителей, закостенелое в отвержении всякой новизны и
всякого прогресса» 9.
В Шанхае у Путятина возникло намерение послать
В. А. Римского-Корсакова в Россию в качестве курьера
с теми сведениями о Сахалине и Амурском устье,
которые были собраны мореплавателем за время минувшей
экспедиции. Адмирал полагал, что командир шхуны
«Восток» успешно справился со своей задачей и мог
бы, как никто другой, проинформировать правительство
о своих открытиях и склонить его в пользу
дальнейших практических мероприятий по закреплению района
Нижнего Амура и Сахалина за Россией. Ефим
Васильевич предполагал использовать Воина Андреевича в
качестве курьера не в обычном смысле этого слова, а
передать ему под командование один из пароходов,
находившихся в то время у берегов Восточной Азии
и возвращавшихся в Кронштадт. Воин Андреевич от
этого неожиданного предложения отказался. «Я
ответил, что готов ехать, если адмирал считает это нужным
и полезным, но что я желал бы остаться»,— написал
он родителям 10. Его привлекали неизведанные
просторы Дальнего Востока, возможность новых открытий и
исследований, участие в общем деле с Г. И. Невельским
и его славными сподвижниками. Свое решение
отклонить предложение адмирала и остаться у берегов
Восточной Азии мореплаватель так объяснил в письме к
родителям: «Дайте мне еще лет десять пометаться по
белу свету, тут потревожиться, тут порадоваться, дайте
побольше сделать для службы, которую я так люблю,
а там, как устроюсь я да сядет седина в волосах и
налягут морщины на лицо, пусть дают экипаж, пусть
принуждают к оседлости — я думаю, тогда и сам на
это напрошусь» п. Это высказывание дает наглядное
90

представление о характере В. А. Римского-Корсакова,
человека неугомонного, пытливого, готового всегда
подчинить личные интересы интересам дела. Выслушав его
отказ, Путятин не стал настаивать на своем
предложении.
Из сообщений гонконгских газет, приходивших в
европейскую колонию Шанхая, русские моряки узнали,
что Турция объявила войну России, а соединенная
англо-французская эскадра вошла в Босфор. Можно
было со дня на день ожидать вступления в войну на
стороне Турции и Англии с Францией. В Шанхае
стояли два английских судна — фрегат «Спартак» и
пароход «Саламандра» — и еще два французских
парохода. И хотя командир шхуны обменялся с
командирами этих военных судов визитами вежливости,
приходилось опасаться всяких неожиданностей. Маленькая
шхуна «Восток», вооруженная четырьмя пушками, с
тридцатью моряками команды не представляла
серьезной боевой силы. В случае военного конфликта
англичане и французы вряд ли посчитались бы с
нейтральностью китайского порта. Поэтому Путятин поспешил
отдать приказ о выходе в море. Уход из Шанхая
напоминал, по выражению В. А. Римского-Корсакова,
бегство 12. Уже на ходу крепили паруса и приводили
в порядок такелаж. У Седельных островов шхуна
присоединилась к фрегату «Паллада».
Японские власти Нагасаки встретили эскадру
Путятина новыми хитростями и уловками. Они сообщили,
что полномочные лица, назначенные сегуном для
ведения переговоров, еще не прибыли из Эдо, застряли
где-то в пути. Адмирал ответил японцам, что намерен
ждать в течение четырех дней. Если за это время
полномочные не прибудут, то он пойдет со всей
эскадрой в Эдо. Тогда японцы прибегли к новым маневрам,
желая удержать Путятина в Нагасаки. На следующий
день они объявили, что полномочные наконец-таки
прибыли. Но они, люди весьма почтенного возраста, устали
за дорогу и нуждаются по крайней мере в трехдневном
отдыхе. Путятин сделал вид, что поверил, согласился
ждать еще три дня.
И вот 31 декабря 1853 года долгожданные
переговоры начались. Церемония выезда адмирала, его встреча
с полномочными представителями сегуна, сановниками
в пестрых кимоно с кривыми самурайскими клинками,
91

была обставлена со всей торжественностью. На всем
пути русских была выставлена почетная стража в
средневековом облачении. Все это напоминало яркий,
тщательно отрепетированный спектакль из какой-то
экзотической нереальной жизни. Полномочные представители
произносили утомительно долгие протокольные речи,
наполненные бессодержательными любезностями. А
потом переговоры свелись к обсуждению не
предусмотренных вначале деталей церемониала. И в заключение
первой встречи обед с непривычными для русских
японскими блюдами.
В заботах и ожиданиях как-то незаметно был
встречен новый, 1854 год. За новогодней встречей последовал
визит полномочных на фрегат, расцвеченный флагами.
Снова пространные и ни к чему не обязывающие речи
японских сановников. Обмен подарками. Наконец все
же начинаются деловые переговоры. Японцы
проговариваются, что, вероятно, придется изменить устаревшие
законы предков — торговля между державами
становится мировой необходимостью. Но пусть русская
сторона не стремится ускорить ход неизбежных событий
и даст время японской стороне на размышления.
Ведь нынешнему порядку Япония следует уже более
двухсот лет. Легко ли сразу отступиться от него?
Пока договаривающиеся стороны топчутся на месте,
адмирал дает В. А. Римскому-Корсакову поручение
снова идти в Шанхай за известиями из Европы. Избегая
встреч с английскими и французскими судами, шхуна
достигла устья Янцзы и бросила якорь в Вусонге,
вблизи Шанхая. В город Воин Андреевич отправился
на китайском боте и, получив на шанхайской почте
корреспонденцию и газеты из России и сдав депеши от
адмирала и личные письма от членов его миссии,
незамедлительно вернулся на свой корабль. Обстановка
в Китае продолжала оставаться острой — шла
гражданская война. Известий о вступлении в войну против
России англичан и французов пока не было. Все же Воин
Андреевич решил не задерживаться у берегов Китая
и сразу возвращаться в Нагасаки для соединения с
эскадрой Путятина.
В середине февраля все корабли путятинской
эскадры вышли к Филиппинским островам. Целью этого
плавания было запастись свежей провизией для
экипажей и углем для шхуны, а также получить информацию
92

о последних тревожных событиях в мире.
Филиппинским архипелагом в то время владела Испания,
отношения с которой у России оставались дружелюбными.
Поэтому возможность опасных инцидентов у берегов
Филиппин была меньшей, чем у берегов Китая, где
англичане и французы чувствовали себя как дома.
Из последних манильских газет моряки узнали о
победе русской эскадры над турецкой под Синопом на
Черном море и об успехах русских войск в Закавказье.
По этому случаю на всех судах эскадры читался приказ
адмирала. Приказ был сдержанным, предупреждавшим
о возможности конфликта с Англией и Францией.
Служили молебен о даровании побед русскому воинству.
В Маниле бросалось в глаза множество
католических храмов и монастырей. На улицах часто попадались
монахи различных монашеских орденов. Церковь была
здесь не только идеологической опорой испанских
колонизаторов, но и крупнейшим землевладельцем.
Монастырям, как и помещикам-испанцам,
принадлежали огромные латифундии.
После кратковременного пребывания путятинской
эскадры на Филиппинах экипаж шхуны занялся
гидрографическими исследованиями у берегов Корейского
полуострова. Корейцы проявили большой интерес к
русским, вступили с ними в контакты. Командир шхуны,
побывав на берегу, одарил местных жителей угощением
и познакомился с их селениями. Корейцы охотно
приняли угощение — чай, сахар, сухари, а некоторые из
них побывали на шхуне. В это же время
направлявшийся адмиралом в Шанхай за почтой «Меншиков», один
из кораблей путятинской эскадры, привез известие, что
английские и французские военные корабли вошли
через Босфор в Черное море. Покрейсировав там две
недели, они возвратились в Босфорский пролив, оставив
у турецких берегов эскадру из семи кораблей. Это
была устрашающая военная демонстрация против
Российского черноморского флота. Обострение обстановки
у юго-западных границ России могло вызвать отзвуки
и на Тихом океане.
8.апреля эскадра вновь вошла на нагасакский рейд.
Незадолго до этого в Нагасаки сменился губернатор.
Начались новые осложнения и споры с японскими
властями, отвлекающие от главной цели переговоров.
Новый губернатор отказался давать свежую провизию
93

иначе как в виде подарка, но соглашался принимать за
нее ответные подарки. Целый вечер представители
обеих сторон вели утомительный спор, как практически
осуществлять такой обмен: за каждый ли привоз
провизии давать подарок или оплачивать за все разом?
В середине апреля Воин Андреевич получил от
адмирала новое предписание пойти в Шанхай за почтой
и новостями о войне. Воинственная позиция Англии и
Франции свидетельствовала, что до официального
объявления этими державами войны против России
оставался один только шаг. А может быть, этот шаг уже
сделан, да последние сообщения еще не дошли до
Восточной Азии?
На подходе к устью реки Янцзы, у Седельных
островов, шхуна встретилась с английским военным судном
«Саламандра», имевшим на борту десять орудий и 140
человек команды. Столкновение с таким превосходящим
по огневой мощи противником не сулило маленькой
шхуне ничего хорошего. В. А. Римский-Корсаков
принял решение изменить курс и немедленно оторваться
от «Саламандры». К счастью, английское судно стояло
на якоре и его пары не были разведены. Это дало
возможность шхуне, несмотря на противное течение,
удалиться на некоторое расстояние от противника.
Однако вскоре вахтенные заметили, что «Саламандра»
пустилась в погоню за русским кораблем. Но к тому
времени подул попутный ветер, и шхуна при поднятых
парусах ушла от погони и затем бросила якорь у одного
из Седельных островов.
В. А. Римский-Корсаков не рискнул вести шхуну в
устье Янцзы, а нанял китайский бот и послал на нем
в Шанхай доктора Вейриха в сопровождении
подшкипера и матроса, договорившись о встрече с ними в
условленном месте. Судовой медик, немец по
происхождению, хорошо владеющий европейскими языками,
мог сойти за иностранного подданного.
Вейрих вернулся из Шанхая с почтой и сообщил,
что встреченный шхуной на подступах к устью Янцзы
пароход был английским разведывательным военным
судном, следившим за передвижениями русских
кораблей. Определенного известия о вступлении Англии и
Франции в войну с Россией все еще не было, но его
ждали со дня на день с почтой из Гонконга.
В условиях обостряющейся международной обста-
94

новки адмирал Путятин принял решение переместиться
со всей эскадрой в Приморье, поближе к русским
военным постам, где можно было соединиться с другими
боевыми единицами тихоокеанских военно-морских сил
России. А в случае угрозы со стороны превосходящей
эскадры противника можно было уйти в устье Амура
фарватером, исследованным В. А. Римским-Корсако-
вым. Так открытие Воина Андреевича приобретало
огромное практическое значение для российского
флота.
Доставив шанхайскую почту Путятину, шхуна
вышла по его распоряжению в Императорскую гавань для
соединения с другими кораблями эскадры и 22 апреля
была в Константиновской бухте. Там уже стояли на
якоре «Меншиков» и «Оливуца».
От поселенцев Воин Андреевич услышал мрачный
рассказ о минувшей зимовке. Команда военного поста,
а также экипажи судов «Николай» и «Иртыш»
перенесли голод и цингу — не хватило запасов продовольствия.
Почти все нижние чины и офицеры переболели цингой,
а тридцать три человека, более трети всех обитателей
зимовки, умерли. Больше всех пострадала команда
транспорта «Иртыш». Его командир П. Ф. Гаврилов
был при смерти, и только прибытие корвета с врачом
и медикаментами спасло его. Умер помощник Гаврило-
ва Гурий Чудинов. Бедствия зимовщиков осложнялись
необычайно суровой для здешних мест зимой. В январе
морозы доходили до минус 30 — 35 градусов. Были
признаки цинги и у Бошняка, хотя он легче других
переносил болезнь. Его выручили молодость,
выносливость, железная воля и собранность. Дорого обошлась
русским первопроходцам Императорская гавань. Воин
Андреевич молча поклонился свежим могильным
крестам.
Вслед за шхуной прибыл и фрегат «Паллада» с
адмиралом. Среди служебной корреспонденции,
доставленной из Шанхая на имя Ефима Васильевича, была
шифрованная депеша от генерал-адмирала, великого
князя Константина Николаевича. В связи с назревшей
войной с вражеской коалицией, управляющий морским
ведомством предписывал сосредоточить все суда путя-
тинской эскадры в заливе Де-Кастри, куда уже
направлены для соединения с ней фрегаты «Диана», «Аврора»
и корвет «Наварин», находившиеся в тихоокеанских
95

водах. Там надлежало дожидаться дальнейших
приказаний генерал-губернатора Восточной Сибири. Однако
Путятин вопреки предписанию принял решение
оставаться с эскадрой в одной из бухт Императорской
гавани, более удобной по своим гидрографическим и
климатическим условиям, чем Де-Кастри. К тому же
выбранное адмиралом место было расположено
несколько ближе к берегам Японии, куда Ефим
Васильевич еще надеялся вернуться к успешному финишу
своей дипломатической миссии.
Путятин принял меры к укреплению бухты. С борта
фрегата, обращенного к берегу, сняли 16 орудий и
использовали их в качестве береговых батарей. Адмирал
в сопровождении Посьета, Бошняка и других офицеров
осмотрел окрестности бухты и распорядился начать
инженерные работы по разбивке орудийных позиций.
В. А. Римский-Корсаков должен был составить для
Путятина записку о сравнительных качествах
Императорской гавани и залива Де-Кастри, чтобы обосновать
выбор стоянки эскадры и оправдать нарушение
повеления великого князя.
Вскоре шхуна вышла в Де-Кастри для встречи
генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева,
которого ждали там со дня на день. Назначенный
недавно командиром Александровского поста лейтенант
Я. Н. Купреянов привез от Невельского уведомление,
что Муравьев должен прибыть в Де-Кастри через Кизи,
а затем намерен идти на шхуне в Императорскую
гавань. Об этой новости известили и Путятина.
Итак, В. А. Римский-Корсаков имел возможность
встретиться с генерал-губернатором, несомненно
выдающимся государственным деятелем, хотя человеком
сложным и противоречивым. Командир шхуны не мог
не заметить, как в Муравьеве причудливо сочетались
порой прямо противоположные качества — глубокий
государственный ум, широкий кругозор, патриотизм,
дальновидность, искренний интерес к вверенному ему
краю и, с другой стороны, неуравновешенность
капризного и избалованного вельможи, завистливость. Он мог
с суровой беспощадностью обойтись с окружающими
его наушниками, интриганами, кляузниками и сам
ловко пускал в дело их же оружие в интересах своей
карьеры, для сведения счетов с неугодными. Мог
поддержать в интересах общего дела смелого, инициативно-
96

го человека вопреки мнению сановного Петербурга,
а потом избавиться от того же человека, не считаясь
ни с какими его заслугами. Увы, таков был Николай
Николаевич Муравьев, фигура крупномасштабная по
тем временам и небезгрешная, плоть от плоти, кровь
от крови сын своей среды, высшей российской
аристократии. Зная об этих противоречивых качествах генерал-
губернатора, Воин Андреевич, однако же, неизменно
восторгался его последовательной целеустремленностью,
неутомимой деятельностью, одержимой влюбленностью
в восточносибирский край и Дальний Восток, умением
подбирать достойных помощников и зажечь их своей
энергией. Восторгался, а иногда и негодовал, когда
впоследствии самому пришлось испытать капризы и
переменчивое настроение Николая Николаевича,
неуравновешенность его характера.
Н. Н. Муравьев, получивший несколько позже за
свои заслуги право писаться Муравьевым-Амурским,
был горячим поборником восстановления исторических
прав России на Приамурье. Он поддерживал
Невельского и других исследователей Дальнего Востока,
организовал заселение Амура и оставлял в стратегически важных
пунктах военные гарнизоны. Генерал-губернатор отнюдь
не был администратором кабинетного типа. С полным
на то основанием его можно было назвать
путешественником, преодолевшим многие тысячи верст — то верхом
по таежным тропам, то в лодке по быстрым
порожистым рекам или на морском корабле. И ни дальность
расстояния, ни скверная погода, ни другие трудности
пути не были ему помехой. Николай Николаевич сам
спустился на пароходе «Аргунь» от Шилкинского
завода до амурского устья в сопровождении большого
десантного отряда с сотней конных казаков, артиллерией
и большим запасом провианта. Отряд переправлялся на
восьми — десяти речных баржах, лодках, баркасах,
плашкоутах. Часть десанта предполагалось оставить на
Амуре, а часть перебросить на Камчатку. Амурское
плавание, осуществленное под непосредственным
руководством Муравьева, было проведено смело и успешно.
«Таким образом, совершилась самая смелая, лихая и
блистательная экспедиция, какая, я полагаю, только
известна в истории путешествий. Честь и слава
Муравьеву!» — записал в дневнике В. А. Римский-Корса-
ков 13.
5 Л. Демин
97

О своей первой встрече с Николаем Николаевичем
в Де-Кастри 19 июня 1854 года Воин Андреевич пишет
следующим образом: «В половине первого часа
показался из северной бухты вельбот, который вскоре пристал
к берегу. Из него бодрою поступью выскочил на берег
человек небольшого роста, крепкого сложения, с лицом,
которое с первого взгляда мне не понравилось. Ласково
приветствовал он Буссе, Чихачёва и Купреянова,
ожидавших его вместе со мной на берегу и, приняв мой
рапорт, протянул мне руку. Таково было мое первое
свидание с этим замечательным человеком, который
своими энергичными и дальновидными распоряжениями
двинул Сиб>ирь во всех отношениях так, что заставил
всю Россию обратить на нее внимание, и который
подарил России Амур!» 14
В доме постового начальника Я. И. Купреянова
Муравьев созвал офицеров своей свиты и командиров
находившихся в бухте кораблей, пригласив и командира
шхуны «Восток». Это было не столько деловое
совещание, сколько короткий инструктаж. Зыступал,
собственно говоря, один генерал-губернатор, отдавая
распоряжения, предельно четкие, лаконичные. «Двине» и
«Иртышу» идти в Петропавловск с частью сопровождавшего
Муравьева десанта. Другая часть десанта, включая
казаков и горную артиллерию, поступает в
распоряжение Амурской экспедиции. 250 человек составят
гарнизон Николаевского поста. Сотня солдат
выделяется для прокладки дороги от Де-Кастри до озера Кизи,
соединенного протокой с Амуром. В. А. Римский-Кор-
саков стал свидетелем стиля работы
генерал-губернатора, имевшего обыкновение действовать решительно, во
всяком деле любившего конкретность и мобильность.
Николай Николаевич остался ночевать в доме
постового командира, а В. А. Римский-Корсаков
возвратился на корабль, пригласив к себе в гости
Невельского, который приехал в Де-Кастри вместе с
Муравьевым. Об этом визите на шхуну Геннадия Ивановича,
пробывшего там полтора часа, Воин Андреевич скупо
упоминает в своем дневнике. Но нет никакого сомнения,
что эти два глубоко уважавших друг друга человека,
ставшие вскоре близкими друзьями, говорили о делах
Амурской экспедиции и плавании шхуны «Восток», о
подвигах своих соратников и перспективах освоения
края, делились опытом.
98

Утром следующего дня Муравьев отправился на
шхуне в Императорскую гавань для встречи с
Путятиным, разместившись в одной каюте с командиром.
Николай Николаевич умел, когда считал это
необходимым, -держаться просто, казаться приветливым,
обходительным и неприхотливым. Он поздоровался с
командой, на тесноту командирской каюты не пожаловался
и сумел произвести на Воина Андреевича впечатление
приятного собеседника, занимавшего командира
рассказами о своих поездках по Европе. «Сколько я мог
заметить в течение десяти дней, проведенных с ним в
одной тесной каюте на шхуне, где он находился в роли
скорее пассивной, чем деятельной,— это человек
походный, самый покладистый спутник, самый спокойный
собеседник, всегда приятный, ласковый и
снисходительный»,— отметил В. А. Римский-Корсаков 15. Быть
может, это была несколько односторонняя и
пристрастная оценка Николая Николаевича, умевшего тонко и
небесталанно играть свою роль обаятельного хозяина
сибирских просторов. Тогда Воин Андреевич еще не
успел познакомиться с другими, весьма
непривлекательными качествами Муравьева.
В Императорской гавани генерал-губернатора
встречали орудийными выстрелами и возгласами «Ура!».
Адмирал-устроил в его честь званый обед. Не
любивший долго засиживаться на одном месте, Николай
Николаевич пробыл здесь только одни сутки, осмотрев
пост и побеседовав с Ефимом Васильевичем.
Собеседники рассказали друг другу о своих делах, обменялись
соображениями об обстановке в мире и на Тихом
океане. Из Императорской гавани Муравьев вышел на
шхуне в Петровское зимовье. С этого времени В. А
Римский-Корсаков поступал в его распоряжение и адмиралу
Путятину больше не подчинялся.
Из амурского устья шхуна «Восток» пошла по
указанию генерал-губернатора в Аян за почтой, взяв на
борт пассажиров, до предела заполнивших жилые
каюты. Среди них были направлявшийся курьером в
Петербург один из ближайших помощников Муравьева,
Михаил Корсаков, другие офицеры и нижние чины,
красноярский купец Кузнецов. Купец приплыл на Амур
вместе с Муравьевым, чтобы завязать здесь торговые
отношения с местными жителями и наладить снабжение
Амурской экспедиции необходимыми товарами.
5*
99

При выходе из гавани Петровского зимовья в
Охотское море шхуна села на песчаный бар. На утро
следующего дня с прибылью воды удалось сняться с мели.
Дальнейшее плавание до самой Аянской бухты прошло
благополучно.
Аян, в то время один из главных русских портов
на Тихом океане, выглядел довольно оживленным
поселением. К моменту прихода шхуны здесь оказался
компанийский корабль «Ситха», салютовавший
выстрелами. Местонахождение Аянской бухты Воин
Андреевич нашел очень живописным. Окрестные холмы,
поросшие березой, тополем и елью, чередовались с острыми
зубчатыми утесами, имевшими вид готических развалин.
В селении Компания держала большие запасы товаров,
предназначенных для торговли с населением края и
снабжения Амурской экспедиции. Среди строений для
служащих выделялись просторный, хорошо отделанный
дом начальника порта и компанийская лавка, при
которой жил и ее приказчик.
Из Аяна шла вьючная тропа через тайгу и горные
перевалы до селения Нелькан на бурной реке Мае,
притоке Алдана. Из Нелькана можно было добраться
речными путями до Якутска, до верховьев Лены,
связанных трактом с Иркутском, столицей всей Восточной
Сибири. Зимой по скованной крепким льдом Лене
проходил почтовый тракт. В середине прошлого века это
был основной путь, связывавший страну с ее
восточными окраинами. Путь был изнурительным и долгим. На
него уходили многие месяцы. Особенно тяжелым была
восточная часть пути, включающая бурную, стиснутую
ущельями Маю и вьючную тропу от Нелькана до Аяна.
На стремнинах капризной горной реки разбивались
плоты, опрокидывались лодки с грузом. На горных
перевалах падали от усталости или срывались в пропасти
навьюченные лошади и олени. Человеческое жилье
попадалось здесь редко. Обычно это были юрты
кочующих эвенков и якутов. И все же по этому
единственному пути шли почта, товары, подкрепления
гарнизонам, добирались к месту далекой службы чиновники.
Для России назрела острая историческая
необходимость освоить другой, более удобный выход к Тихому
океану. Таким выходом мог быть полноводный Амур.
Дождавшись почты из Иркутска, В. А. Римский-
Корсаков возвратился из Аяна в Петровское зимовье.
100

Непоседливого Муравьева он уже не застал здесь.
Николай Николаевич вместе с Невельским несколько дней
назад выехал в Николаевский пост сухим путем — на
оленях, оставив командиру шхуны приказание идти
туда же.
Николаевский пост находился на берегу Амура, в
40 километрах от его впадения в Амурский лиман.
Выполняя предписание Муравьева идти на шхуне к
посту, В. А. Римский-Корсаков должен был практически
еще раз убедиться в доступности низовьев этой реки
для морских судов. 16 июля шхуна, обогнув мыс
Табах, вошла в Амур. Фарватер указывали два местных
лоцмана-нивха, оказавшиеся весьма сведущими.
Фарватер был широким, глубина его доходила местами
до 12 сажен. В тот же день вечером шхуна бросила
якорь вблизи Николаевского поста, приведя на буксире
баркас с дровами. Итак, Воин Андреевич убедился, что
низовья Амура были доступны для плавания самых
крупных по тому времени морских кораблей. Войдя
в прошлом году первым в Амур, «Восток» был на этот
раз и первым русским военным судном, поднявшимся
по реке до Николаевского поста. Становясь на якорь,
шхуна салютовала посту семью приветственными
выстрелами, пост ответил тем же.
Н. Н. Муравьев, находившийся в то время в
Николаевском посту, радушно встретил Воина Андреевича
и, приняв от него почту из Аяна, направил шхуну
с новым поручением в Императорскую гавань.
В. А. Римский-Корсаков должен был взять у берегов
Сахалина полный запас угля и узнать, нет ли в районе
Татарского пролива фрегата «Диана», покинувшего в
мае Сандвичевы острова и направлявшегося в залив Де-
Кастри. Муравьев мог беспокоиться о судьбе этого
корабля, о котором давно не было никаких известий.
И вот фрегат был встречен в проливе. На нем оказались
старые друзья Воина Андреевича — Степан Лесовский,
командир «Дианы», и Иван Бутаков. Они привезли
новые тревожные вести. В водах Тихого океана
курсировали английские и французские военные корабли.
В перуанском порту Кальяо стояли два 60-пушечных
фрегата, английский и французский. Было очевидно,
что союзники замышляли крупные военные операции
против дальневосточных рубежей России. В. А.
Римский-Корсаков отобедал у Унковского на «Диане».
101

После встречи с фрегатом шхуна «Восток»
повернула к сахалинскому берегу, к Чихачёвской ломке. Вновь
экипаж принялся заготовлять уголь и перевозить его
в лодках на судно. Наломали до 40 тонн. Пополнив
запасы угля, Воин Андреевич возвратился на шхуне
в амурское устье. Здесь уже стояли на якоре «Паллада»
и «Диана», ожидалось прибытие других кораблей.
Муравьев отверг план Путятина использовать для укрытия
русских военных судов Императорскую гавань. Отверг
он и другой вариант — возможность воспользоваться
для этой цели заливом Де-Кастри. По мнений генерал-
губернатора, оба этих места были уязвимы благодаря
доступности для противника и удаленности от
основных русских сил в Приморье. Поэтому Муравьев принял
решение укрыть сравнительно слабые русские военно-
морские силы, которыми он располагал, в низовьях
Амура. Это было более безопасное убежище, чем
открытые бухты Татарского пролива. Вряд ли
вражеские корабли отважатся пойти неизведанным
фарватером, считавшимся недоступным для морских
судов. Российский же флот после исследований
В. А. Римского-Корсакова мог уверенно входить в устье
Амура и даже в низовья реки.
Командиру шхуны было велено вновь подняться
в Николаевский пост, взять на борт Муравьева и
офицеров его штаба и идти с ними в Аян. Оставив
Невельскому распоряжение укреплять Николаевский пост и
готовиться к возможной встрече неприятеля,
генерал-губернатор покинул Дальний Восток.
По выходе из Амура шхуна зашла в Петровское
зимовье. На подступах к зимовью четыре раза садились
на мель. Дальнейшее плавание по Охотскому морю
прошло благополучно. Роль командира рассыльного
судна, занятого теперь перевозкой пассажиров и почты,
тяготила В. А. Римского-Корсакова. Он стремился либо
продолжить научные исследования, либо вет*упить в
командование боевым кораблем. В письме к родителям
мореплаватель иронически написал, что вынужден
играть одну и ту же пьесу, которую можно назвать
«Вьючное движение» 16. В пути Воин Андреевич решился
обратиться к Муравьеву с просьбой о переводе его
на боевое судно. Николай Николаевич отклонил просьбу
В. А. Римского-Корсакова, сославшись на то, что в
условиях военного времени он не вправе без разре-
102

шения генерал-адмирала перемещать командира
корабля.
15 августа шхуна бросила якорь в Аянской
бухте. Из Аяна генерал-губернатор направил в
Петербург курьера с подробным донесением об
обстановке на Дальнем Востоке и о своих действиях, а сам
возвращался в Иркутск через Нелькан и Якутск.
В. А. Римский-Корсаков получил от него новое
поручение доставить почту в Петропавловск-на-Камчатке.

К БЕРЕГАМ КАМЧАТКИ
Новое поручение казалось не только весьма
ответственным, но и опасным, поскольку столкновение с
англо-французскими силами у восточных границ России
становилось неизбежным. И главная опасность
подстерегала шхуну не во время перехода через бурное и
капризное Охотское море, где могли неожиданно
разыграться штормы, а у юго-западного берега
Камчатки. Нападения неприятеля прежде всего следовало
ожидать на Петропавловск, тогдашнюю главную
российскую военно-морскую базу на Тихом океане.
17 августа шхуна «Восток» вышла из Аяна в
открытое море и взяла курс на северо-восток, к Северным
Курилам. Через неделю пути миновали Четвертый
Курильский пролив между островами Онекотан и
Ширинки и вышли в Тихий океан. 26 августа вечером
шхуна приблизилась к А^вачинской бухте. Воин
Андреевич готовился к встрече с Василием Степановичем
Завойко, военным губернатором Камчатки и
начальником петропавловского гарнизона, собираясь облечься
в парадный мундир. Распорядился, чтобы матросы
выглядели аккуратно. Палубу еще с утра вымыли,
выскоблили, надраили до зеркального блеска медные
части. На встречу с неприятелем не очень надеялись.
Все же командир распорядился привести пушки в
боевую готовность, раздать матросам патроны, вынести
абордажное оружие.
104

У входа в Авачинскую губу шхуна встретилась
с русским каботажным ботом, который шел из Нижне-
камчатска и принес неожиданное, тревожное известие.
Командир бота боцман X. И. Новограбленный сообщил,
что, подходя к Авачинской губе, он в глубине бухты
рассмотрел четыре неизвестных трехмачтовых судна.
Очевидно, это был неприятель. Впоследствии
выяснилось, что боцман ошибся лишь относительно числа
неприятельских судов. В губу вошло не четыре, а шесть
английских и французских боевых кораблей,
намеревавшихся блокировать и штурмовать Петропавловский
порт. На борту этих кораблей были крупные десантные
силы. А еще Новограбленный заметил на одном из
мысов входа в Авачинскую губу пикет английских
солдат в красных мундирах, которые при приближении
русского бота стали давать своей эскадре ружейные
сигнальные выстрелы 1.
Обстановка потребовала от В. А. Римского-Корсако-
ва быстрого и продуманного решения. Он решил взять
курс на Болынерецк на западном побережье Камчатки,
чтобы передать почту тамошнему исправнику, известив
о своих действиях камчатского военного губернатора
письмом через Новограбленного. Боцман намеревался
укрыть бот в одной из пустынных бухт вблизи
Петропавловского порта, где такому небольшому суденышку
было нетрудно спрятаться от противника, и доставить
письмо Воина Андреевича в Петропавловск сухопутным
путем.
В. А. Римского-Корсакова также беспокоила судьба
двух транспортов — «Иртыша» и «Байкала»,
направлявшихся в Петропавловск с провиантом и рогатым
скотом. В этом грузе крайне нуждались защитники
Камчатки. При встрече с неприятельской эскадрой
слабовооруженные транспорты были бы беззащитны.
Необходимо было во что бы то ни стало предупредить
их об опасности и предотвратить их заход в
Авачинскую губу. Но оба транспорта были уже в пути.
Следовательно, единственный выход — попытаться встретить
«Иртыш» и «Байкал» в море. Наиболее вероятным
местом встречи мог быть Четвертый Курильский
пролив, наиболее удобный для выхода из Охотского моря
в Тихий океан. Им обычно и пользовались русские
суда, направлявшиеся из Аяна в Петропавловск и к
берегам Аляски.
105

В письме родителям Воин Андреевич пишет о
Курильских островах: «Между Лопаткой2 и Японскими
островами вытянулась длинная гряда островов
вулканического происхождения, которые и названы
Курилами оттого, что на них множество курящихся сопок
или вулканов3. Гряда эта отгораживает от Тихого
океана Охотское море и имеет ту отличительную черту,
что вдоль нее царствует почти беспрерывный туман.
Редко кому удается прорезать эту гряду так, как ему
хочется или как предполагает. Обыкновенно случается,
что его так проносит насквозь течением среди
непроницаемого тумана, что иной раз он еще считает себя
в океане, а он уже миль за сорок в Охотском море
или обратно.
Проливы, разделяющие эти острова, большей
частью называются под своими нумерами, начиная от
Лопатки, которая отделяется от первого Курильского
острова Шумшу Первым проливом. Все эти проливы
безопасны и свободны от всяких подводных камней
и мелей, но при описанных мною обстоятельствах,
т. е. туманах и течениях, всякий ищет прохода пошире
и посвободнее, и поэтому всякий, идя из Камчатки
к Аяну и обратно, налаживает еще на обход в туманы
свой курс так, чтобы попасть в Четвертый Курильский
пролив между островами Ширинки и Онекотан.
К этому проливу я и решил направиться, чтобы там,
в тумане, выжидать встречи с каким-нибудь из наших
судов» 4.
Но обстоятельства помешали дойти до Четвертого
пролива. В винтовой части шхуны открылась течь. От
продолжительной и усиленной работы винт обтерся
и расхлябался в прорези, сквозь которую он выходит
за корму. С приближением к берегам Камчатки течь
заметно усилилась, так что приходилось откачивать
воду из трюмов с помощью помп. Командир шхуны
надеялся в Петропавловске устранить повреждение, но
Авачинская губа была блокирована неприятелем. Течь
усиливалась с каждым часом. Трех помп, которыми
располагала шхуна, оказалось недостаточно, чтобы
выкачивать воду. Пришлось взяться и за ведра.
Положение судна становилось угрожающим. Командир
убедился, что вряд ли он сумеет дойти не только до
Болынерецка, но и до Четвертого пролива. Созрело
решение пойти во Второй пролив, не столь отдаленный.
106

«Второй Курильский пролив между островами Шум-
шу и Парамушир имеет пять миль длины и от одной
до двух ширины. В нем есть несколько небольших
бухт, в которых можно укрыться от ветра и волнения,
а кроме того, на нем есть небольшая фактория Рос.
Ам. компании для сделок по бобровым промыслам.
От Лопатки до него только 18 миль...» — так объяснял
Воин Андреевич свой выбор цели 5.
Войдя во Второй пролив, командир привел шхуну
в одну из бухт, с тем чтобы при отливе посадить
судно на мель и обнажить отверстие, пропускающее
винт. Однако прибыль и убыль воды здесь оказалась
столь мала, что план этот осуществить не удалось.
Кое-как заткнули прореху тряпьем и вышли в море,
взяв курс вдоль Парамушира в направлении Четвертого
пролива. По дороге шхуна встретилась с транспортом
«Байкал». Крмандир транспорта подпоручик Шарыпов
был предупрежден об опасности. Решили вместе идти
ко Второму проливу. Там встали на якорь, и
В. А. Римский-Корсаков передал Н. И. Шарыпову всю
камчатскую почту, чтобы она могла быть
незамедлительно доставлена на транспорте в Болыперецк. Почта
представляла собой внушительный груз пудов на
шестьдесят, и поэтому передавать его в открытом море,
там, где корабли встретились, было бы затруднительно.
Это и заставило командира шхуны повернуть к удобной
якорной стоянке во Втором проливе. К тому же он
убедился в рискованности продолжать путь, не устранив
повреждения.
Проводив «Байкал», Воин Андреевич решил остаться
у Парамушира для заделки течи, ожидая новолуния
и большой убыли воды. Но заделать течь оказалось
не так-то просто. Килевать шхуну было невозможно.
На островах северной части Курил не растет лес,
который сгодился бы на подпоры. А помпы беспрестанно
были в действии, выкачивая воду из трюма, были
пущены в дело и ведра. С рассветом, в полную воду, при
ясной спокойной погоде подтянули шхуну к берегу на
небольшую глубину, пока винтовая муфта почти совсем
не оголилась. Это дало возможность законопатить
зазор. Но с отливом шхуна плотно села в грунт, и винт
вошел в песок, приподняв вал кверху. Течь вновь
усилилась. Приходилось искать иной выход.
Посоветовавшись с офицерами, Воин Андреевич
107

принял смелое решение законопатить зазор изнутри.
Сперва план этот казался неосуществимым. Можно ли
пролезть в узкое пространство под нижним
перекрытием к валу? Но нужда всему научит, как замечает
в своих записках мореплаватель. Он приказал
прорубить в своей каюте небольшой люк в квадратный фут
величиной. Через него к отверстию вала пробрался
тщедушный мальчик-кантонист, помощник машиниста.
С его помощью обмотали вал густо промасленной
полотняной лентой и потом прижали ленту
абордажными пиками к зазору, заложив туда также побольше
108

пеньки. Течь почти прекратилась. Находчивость
командира шхуны помогла выйти из бедственного положения.
Плавание к берегам Камчатки описано в очерках
и дневнике Воина Андреевича, а также в его письмах
к родным. В них мы находим интересные сведения
о природе Курильских островов, их обитателях. При
всей суровости природных условий острова Курильской
гряды вовсе не казались диким, необжитым краем.
Местные жители — алеуты и курильские айны
занимались рыболовством и промыслом морского зверя: нерпы,
сивуча, морского бобра. Иногда удавалось поживиться
и выброшенной на берег китовой тушей.
Алеуты вызывали восхищение Воина Андреевича
как прекрасные мореходы, которых не страшит никакая
погода на море. По его мнению, «это самые ловкие
моряки в цивилизованном мире» 6. Внимание
мореплавателя привлекли и легкие алеутские байдарки,
представляющие крепкий каркас, обтянутый выделанной
сивучьей кожей, которая сшивается дратвой из
тончайших нерпичьих жил. Вот образное описание их формы.
«Всего лучше представьте большую рыбу, у которой
в спине вырезаны два круглых отверстия и в них
впихнули двух человек с ногами и туловищем по пояс.
В этом положении «рыба» их возит, а они будто бы
только дают ей направление необходимыми лопатками,
обделанными в виде копейного острия, подгребом то с
одной, то с другой стороны» 7.
Далее В. А. Римский-Корсаков рассказывает, что
в такой лодке, в которой непривычный человек и на
самой спокойной воде едва сохранит равновесие, алеут
выходит в море, теряя из вида берег, и живет в море
днями и неделями. Обычно байдарки отправляются в
плавание по двое, и, если непогода разыграется,
связываются обе вместе. В таком положении они
выдерживают какую угодно бурю. С собой на промысел алеут
берет две стрелы с поплавками, которые он бросает,
с руки, ружье, необходимые принадлежности для
починки байдарки и никакой провизии. Пищу он
добудет в море: первый попавшийся тюлень, утка, рыба —
все сгодится. Если нет возможности сварить добычу,
можно довольствоваться сырой, а можно и поголодать
два-три дня.
От компанийского приказчика Воин Андреевич
услышал рассказ, как тому пришлось однажды выехать
109

на морской промысел при довольно сильном ветре в
сопровождении алеутов. В открытом море одна
старенькая байдарка лопнула и стала тонуть. Алеуты мигом
связали две другие байдарки вместе, посадили на них
верхом двух тонувших, а поврежденную байдарку
вытащили и положили к ним поперек на колени. Тотчас же
ее залатали и зачинили, и пострадавшие пустились в
дальнейший путь, не отставая от других. «Это одно
доказывает, до какой степени эта публика чувствует
себя [как] дома на море»,— восклицает мореплаватель,
приводя этот любопытный рассказ 8.
Мореплаватель видел суровость природы Северных
Курил — «горы да утесы, пади да овраги, почва самая
скудная, на которой еле-еле находит себе местами пищу
мелкий ольховник, кедровник и жесткая, никуда не
годная трава» 9. Однако и в этих условиях жили люди.
Воин Андреевич оставил описание одного такого
селения на острове Шумшу, в бухте Майрупо. После
того как течь удалось заделать, шхуна перешла в эту
бухту для пополнения запасов пресной воды, которую
брали из небольшой впадавшей в вершину бухты речки.
Вода здесь была чистая и холодная, тогда как на
соседнем Парамушире она была малопригодна для
питья — постояв одну-две недели в судовых цистернах,
отдавала тухлым яйцом, что указывало на сернистые
примеси. По этой причине лососевая рыба ни в одну
из речек на Парамушире не входила, тогда как на
Шумшу она ловилась в изобилии.
Селение состояло из двух жилых изб, нескольких
землянок, товарного пакгауза и церкви. Одну из изб
занимал управляющий поселением Форсман, человек
шведского или финского происхождения, другую —
служитель-финн из вольных матросов. В землянках
жили писарь из креолов, четыре алеута и четыре айна,
большей частью женатые. Избы и церковь были
привезены из Ситхи на Аляске и достроены на месте. При
достройке использовали еловый и тополевый выкидник,
который в немалом количестве выбрасывался морем
на голый берег острова. Своего строевого леса ни на
Шумшу, ни на соседнем Парамушире не росло.
Священника в ту пору в поселении не было. Поэтому сам
Форсман по воскресеньям читал в просторной, обильно
снабженной утварью церкви молитвы. В пакгаузе
хранились значительные запасы одежды, обуви, товаров, иг-
110

лы, нитки, чай, сахар и другой разнообразный провиант.
Все это доставлялось компанийскими судами, ежегодно
приходившими сюда за промыслом. В условиях
военного времени это имело немаловажное значение 10.
Поблизости, в долине реки, можно было увидеть
огороды. Выращивали картофель, редьку и репу,
несмотря на то что лето на Курилах довольно холодное и
непродолжительное. Местные жители держали в
небольшом количестве и скот — коров и коз. Однако
более широкому развитию животноводства
препятствовал недостаток хороших лугов.
Селение, основанное лет пятнадцать тому назад,
казалось вполне обжитым. Сам Форсман доживал на
Шумшу уже тринадцатый год и был вполне доволен
своей судьбой. Все проживающие в селении алеуты
и айны выглядели здоровыми и почти не знали цинги.
Климат здесь, несмотря на постоянные туманы, суровую
и снежную зиму, считался здоровым. Изредка случались
землетрясения, а сопки Парамушира и других соседних
островов постоянно курились и извергали пепел. «Так,
в зиму с 1853 по 54 год одна из парамуширских
сопок извергла столько пепла, что покрыла им весь
снег в окрестностях»,— замечает В. А. Римский-Корса-
ков п.
Мореплавателя живо интересовали и черты быта
курильских аборигенов. Воин Андреевич побывал в
жилищах обитателей компанийского селения в бухте
Майрупо и написал о своих впечатлениях: «Меня
особенно удивили две землянки. Я никогда не думал, что
в них можно жить так тепло, удобно и опрятно. Сквозь
низенькую дверь пролезаешь, во-первых, в чистенькую,
выложенную по полу и по стенам досками чистенькую
кладовую, в которой на полках и по жердям
развешана вся утварь домашняя, и видишь очень опрятную
посуду, самовары, чашки (а без чаю в колониях самый
последний чернорабочий не обходится). В следующем
отделении — чистая горенка сажени в четыре
квадратных, выстланная и обитая прекрасными травянистыми
циновками курильской работы, теплая и достаточно
освещаемая сверху небольшими окнами, обтянутыми
пузырями. Тут у двух алеутов две опрятные постели,
столик, сундук со скарбом. Все так опрятно, что весело
смотреть. И воздух чист, и просторно. Навалит на
такую землянку зимою снегу — и тогда только окно
111

свидетельствует о ее существовании, да, впрочем, и без
снеговой покрышки землянка похожа скорее на бугор,
чем на жилье» 12.
Алеуты и айны из бухты Майрупо, как и из других
курильских поселений, занимались преимущественно
промыслом морского бобра. Шкуры этих животных
скупались Компанией. Главными продуктами питания
местных жителей были рыба, мясо морских животных
и хлеб, выпекавшийся из привозной муки. Лососевые
в течение всего лета заходили в реки острова Шумшу.
Водились здесь и гольцы — род форели.
Мореплаватель обратил внимание, что почти все
местное население Курильских островов, особенно
жители Шумшу и Парамушира, говорят по-русски.
Некоторые из них настолько хорошо осваивают русский
язык, что успешно работают в качестве служащих
компанийских факторий. Главными
распространителями русского языка здесь выступают промышленники-
алеуты, приезжающие на Курилы на определенные
сроки для промысла и торговли с Кадьяка и Уналашки,
центров американских владений Русско-Американской
компании.
Управляющий поселением Форсман впервые узнал
о начавшихся военных действиях от командира шхуны.
Воин Андреевич посоветовал ему вывезти в глубь
острова и надежно припрятать все, что поценнее. С началом
войны Российско-Американская компания объявила
о своем нейтралитете: приходилось считаться с
незащищенностью компанийских владений, отсутствием
реальных возможностей для их эффективной обороны.
Однако возникало опасение — будут ли
англо-французские союзники уважать этот нейтралитет и не станут
ли грабить компанийские селения. Последующие
события показали, что подобное опасение оказалось
обоснованным.
Как ученый-гидрограф, В. А. Римский-Корсаков
уделял большое внимание условиям плавания в районе
Курильской гряды, курильским проливам, возможным
якорным стоянкам. Более подробно он смог
ознакомиться с гидрографическими условиями в районе
Второго пролива, где шхуна задержалась на две недели.
Гидрографические описания, встречающиеся в его
дневнике и очерках, представляли большую
практическую ценность для мореплавателей.
112

Командира шхуны продолжала беспокоить судьба
другого транспорта — «Иртыша». Поэтому он выслал
к мысу Васильева на шлюпке доктора Вейриха с
командой матросов. Можно было надеяться, что транспорт,
возможно застрявший где-то в пути, пройдет мимо
мыса. Исполнительный и деятельный судовой медик,
не раз выполнявший сложные, требующие смелости
поручения, на этот раз вернулся ни с чем. Мимо мыса
Васильева за последние дни прошло шесть судов, но
был ли среди них «Иртыш» — установить не удалось.
Погода была туманная, и по смутным, расплывчатым
силуэтам нельзя было определить класс проходивших
вдали от мыса кораблей. Впоследствии экипаж шхукы
узнал, что «Иртыш» прибыл в Петропавловск уже после
ухода из Авачинской губы вражеской эскадры.
17 сентября шхуна вышла в Охотское море и
направилась в Большерецк за сведениями из Петропавловска.
В море пришлось испытать значительный шторм. 20
сентября на горизонте показалось низменное побережье
в районе болынерецкого устья. На открытом рейде
стояло на якоре трехмачтовое судно. Это был «Байкал»,
благополучно доставивший груз и почту в Болыыерецк.
Когда шхуна проходила под кормой транспорта,
командир «Байкала» Шарыпов радостно замахал фуражкой.
Экипаж «Востока», столпившийся на палубе, услышал
его возгласы: «Петропавловск! Ура! Неприятеля
прогнали!» Эта новость о победе обрадовала моряков. Весть
эта пришла в Большерецк с нарочным казаком,
присланным из Петропавловска, чтобы уведомить о
событиях болыперецкого старосту.
Новограбленный смог выполнить поручение
В. А. Римского-Корсакова и известил адмирала Завойко
о прибытии шхуны. Василий Степанович
незамедлительно направил в Большерецк доверенного чиновника,
коллежского асессора Лохвицкого с разными депешами
и для личной встречи с командиром шхуны. Депеши
предназначались для генерал-губернатора Восточной
Сибири и для начальника Амурской экспедиции.
На третий день по прибытии, как только море
успокоилось, Воин Андреевич послал шлюпку с
командой во главе с одним из офицеров для промера бара
в устье реки Большой. Возвратившись, шлюпка привезла
на шхуну Лохвицкого с почтой и последними
новостями. Перед В. А. Римским-Корсаковым сидел живой
113

свидетель обороны Петропавловска, осунувшийся,
измотанный нелегкой верховой ездой по горным тропам
и перевалам. Хозяин распорядился подать рома, чтобы
подкрепить гостя, и принялся жадно его расспрашивать
о недавних событиях, о Василии Степановиче Завойко.
О нем шла слава как о деятельном организаторе,
способствовавшем экономическому освоению
полуострова. Оборона Петропавловска оказалась в хороших
руках, хотя и маловато было в распоряжении камчатского
губернатора боевых штыков и припасов. Местный
гарнизон, включая флотский экипаж и добровольцев, не
насчитывал и тысячи человек.
Воин Андреевич слушал рассказ Лохвицкого.
17 августа перед Петропавловском появилась
англофранцузская эскадра — три фрегата, бриг, корвет
и пароход. Защищали вход во внутреннюю бухту
всего лишь два русских корабля: фрегат «Аврора»
и транспорт «Двина», да на прибрежных сопках в
районе Петропавловска были установлены шесть батарей
береговой обороны. Противник обладал по меньшей
мере трехкратнымх превосходством в количестве
артиллерийских стволов, значительным перевесом
и в людской силе. Но защитникам Петропавловского
порта пришлось вспомнить суворовскую заповедь
«воевать не числом, а умением». Невиданный героизм
и упорство, проявили русские солдаты, моряки,
горожане-добровольцы, успешно разгромив и сбросив в море
вражеские десанты. На десятый день обороны
обескровленная союзная эскадра покинула Авачинскую
бухту.
В. С. Завойко не собирался благодушествовать
на лаврах победителя. Он был почти убежден, что
в будущем году союзная эскадра, вероятно более
мощная и подготовленная, повторит нападение, и
настойчиво просил Римского-Корсакова доставить
до заморозков с Нижнего Амура хотя бы несколько
тяжелых орудий и порох.
Успешная, оборона Петропавловска произвела на
В. А. Римского-Корсакова огромное впечатление, а
героизм его защитников вызвал неподдельное
восхищение. В одном из писем родителям Воин Андреевич
подробно ведет речь о петропавловских событиях,
пересказывая рассказ Лохвицкого, а также почерпнув
сведения из рапорта Завойко Муравьеву по поводу
114

отражения противника. Копию этого рапорта Василий
Степанович прислал и для сведения командира шхуны.
Рассказывая о ходе боевых событий, В. А. Римский-
Корсаков отмечает высокую моральную силу
защитников и дает свою оценку операции: «Не знаю, как
союзники расскажут о своих подвигах, но только
результаты очевидны: 220 орудий прибыли за
тридевять земель, дважды нападали — и, невзирая на то,
стоящие в гавани суда наши целехоньки, а в городе
ни один дом так и не был поврежден, чтобы в нем
нельзя было жить» 13.
Воин Андреевич сам проводил Лохвицкого на
камчатский берег. На берегу он встретил человек десять
мещан из Болыперецка, приехавших к устью за рыбой.
Русский оклад лица, русская речь, русские имена
произвели на бывалого моряка приятное впечатление.
Он отметил в cbqhx записках, что все это как-то не
пахнет отдаленной чужой страной. У местных жителей
удалось купить мешок прекрасного камчатского
картофеля, который был тогда для экипажа большим
лакомством.
Шхуна нуждалась в серьезном ремонте.
Приходилось опасаться, что возобновится течь. Без ремонта
судно не смогло бы совершить до заморозков еще
один рейс на Камчатку, если бы пришлось доставлять
для петропавловского гарнизона вооружение и
боеприпасы, о которых просил Завойко. В. А. Римский-Кор-
саков решил выйти в устье реки Большой и там
произвести ремонтные работы. Рейд у Большерецка был
неудобным, открытым, лишенным бухт с хорошими
якорными стоянками, а Охотское море здесь постоянно
штормило. Для осуществления своего плана Воин
Андреевич решил продолжить исследование и промеры
устья. Эта попытка не увенчалась успехом. Высланную
со шхуны гичку с матросами для производства
промеров опрокинуло в бурунах. Двое гребцов утонули.
Остальным помогли спастись местные жители. Гичку
с веслами вынесло из реки и выбросило на берег
несколько ниже устья.
Болыперецкое устье оказалось неудобным местом
для якорной стоянки, как мог убедиться
мореплаватель. Река Большая в своем устье течет на протяжении
примерно десяти верст параллельно морскому берегу,
отделяясь от моря лишь узкой низменной косой.
115

Вход в устье преграждают подводная банка и
песчаный бар, на котором в самую высокую воду глубина
не превышает 14 футов. При свежих морских ветрах
и штиле через банку и бар перекатывается бешеный
бурун. Его жертвой и стали два матроса со шхуны.
Всякая попытка войти в устье сопряжена с немалой
опасностью. Накатившаяся волна вышибает весла
у гребцов, захлестывает шлюпку.
После бедственного случая с опрокинувшейся гичкой
В. А. Римский-Корсаков отказался от первоначального
намерения войти в болыперецкое устье и произвести
там ремонт шхуны. Пришлось отложить ремонтные
работы до возвращения в амурское устье и покинуть
камчатский берег с известным риском.
Заметки В. А. Римского-Корсакова о ландшафтах
Камчатки, ее природных богатствах, хотя кратки и
отрывочны, представляют познавательный интерес
и свидетельствуют о наблюдательности автора, его
умении метко передать впечатления. Вот, например,
описание берега у Болыперецка: «Это такое же
унылое, безжизненное место, как и наша Петровская
кошка. Дресвяная, совершенно плоская низменность,
на которой не видать ни былинки растительности.
Решительно не на чем остановиться глазу. Раз только,
в первую неделю стоянки нашей, атмосфера так
очистилась, что нам удалось увидеть снежные вершины
горной цепи, к которой примыкает очень далеко от
берега западная равнина Камчатки. Но, правду сказать,
не случалось нигде видеть отдаленные горы в таком
эффектном освещении, как эту белоснежную цепь
гор, имевших вид огромного лагеря, когда при заходе
солнца она осветилась сначала самым нежным
розовым светом, который мало-помалу перешел в лиловый,
потом в нежно-голубой и, наконец, уже сделался серым
в сумерки» 14.
Мореплаватель отмечает, что Камчатка славится
своими овощами. Картофель, репа, редька здесь
отличного качества. Только капуста не удается. Она
не завивается в кроне, а растет пучками, как
свекольная ботва. Из хлебов родятся ячмень и овес. Одно
из главных богатств Камчатки — рыба. В. А. Римский-
Корсаков, ссылаясь на свидетельство Крашенинникова,
пишет, может быть несколько гиперболизируя, что
здесь столько пород съестной рыбы, сколько на всем
116

остальном земном шаре. В летнее время камчатские
реки переполняются рыбой, и местные жители, не
прибегая к использованию сетей, бьют ее палками,
хватают руками. И этого достаточно, чтобы наловить
рыбы на всю зиму. Особенно многочисленны здесь
различные лососевые породы, такие, как кета и
горбуша.
Впечатления мореплавателя о восточном побережье
полуострова были мимолетными, так как шхуна
повернула на юг, не дойдя до Авачинской губы. Но и этих
впечатлений было достаточно для того, чтобы
нарисовать выразительную картину. «Восточный берег
Камчатки в свое бегство от Петропавловска я имел
случай обозревать со шхуны весь. Что за дикая суровая
природа! На заднем плане — огромные горы, покрытые
лесом, а между ними, выше их, там и сям
островершинные вулканы, или, по-здешнему, сопки, убеленные
вечными снегами. У берега — мыс за мысом, высокие,
отвесные, черного цвета, один другого сердитее и
угрюмее, а у подножия их обливаются вечным
прибоем опрядыши, или кекуры, один другого зубчатее,
иглистее, все самых разнообразных форм. Море уже
сколько веков о них плещет, но не округляет их, а,
напротив, как будто скорее вытачивает об них еще
больше готических зазубрин. Только уже невдалеке
от южной оконечности Камчатки — мыса Лопатка
горы начинают понижаться, утес мало-помалу
переходит в холмы, и, наконец, самая Лопатка низменна
и плоска, как лопатка» 15.
Знакомство с Камчаткой побудило мореплавателя
задуматься о значении этого отдаленного края для
России, перспективах его хозяйственного освоения.
Воин Андреевич считался со сложными
климатическими условиями полуострова, отдаленностью,
сравнивая его с другими восточными районами страны.
«Казалось бы, что и по климату и географическому
положению, и по сравнительно неблагоприятной
почве Камчатка не заслуживала бы внимания и
стараний к ее поддержанию» 16. И все же В. А. Римский-
Корсаков отдает предпочтение Камчатке, убежденно
считая, что лучше сперва взяться за Камчатский
полуостров, чем за побережье Охотского моря и все
пространство к востоку от Лены. В пользу подобного
выбора мореплаватель приводит следующие аргументы:
117

«В Камчатке — и соболи лучше, и рыбы больше, и
климат теплее, и Петропавловский порт один из лучших
в мире, только на три месяца в году недоступен в
полном смысле. Особенно теперь, с приобретением
Амура, Камчатка будет гораздо ближе к Средней
Сибири, чем охотский Аян, к которому от Якутска
целый месяц пути через такие тундры и такие хребты,
на которых только гибнет сотнями вьючный скот» 17.
Признавая, что Камчатка и крайняя Восточная
Сибирь сами не смогут обеспечить себя хлебом и
вынуждены снабжаться из Прибайкалья и Центральной
Сибири, В. А. Римский-Корсаков придавал важнейшее
значение Амуру как основной транспортной магистрали,
по которой пойдет это снабжение. Таким образом,
перспективы хозяйственного освоения Камчатского
полуострова мореплаватель непосредственно связывал
с использованием Амура как магистрального водного
пути. Это были, с его точки зрения, взаимосвязанные
звенья одной цепи. «Байкальская область и нагорная
Сибирь по Амуру снабдят в избытке хлебом не только
Камчатку и Охотское побережье, но могут даже за
границу выслать и скота, и всякого другого добра...» 18
Это даст государству, отмечает Воин Андреевич далее,
огромные выгоды, поскольку доставка продовольствия
в эти отдаленные районы по Амуру обойдется намного
дешевле, чем прежним путем — через Лену и ее
притоки Нелькан и Аян.
На Камчатке, по мнению В. А. Римского-Корсако-
ва, имеется также благоприятная перспектива для
развития рыбного промысла. Пока что жители
полуострова ловят рыбу только для своих внутренних
нужд, не занимаясь ни ее солением, ни копчением.
Препятствует этому недостаток привозной соли и
бочек для засоленной и копченой рыбы. Привозимые
из Англии и Америки бочки стоят здесь до четырех-
пяти долларов, тогда как на Амуре пропасть отличного
дубового леса. Были бы только рабочие руки, и
наладить бочарное производство не составит труда.
Перед нами рассуждения рачительного хозяина,
вникающего во все мелочи, одержимого думами о
дальнейшей судьбе края.
В. А. Римский-Корсаков — сторонник интенсивного
заселения восточных окраин России. «Покуда же,
однако, ни на Амуре, ни в Камчатке нет рук, а чтобы
118

были руки, нужно переселение, а для переселения
нужны удобные и быстрые сообщения»,— отмечает
он 19. Воин Андреевич высказывает убеждение, что
организация пароходного сообщения по Амуру
будет способствовать притоку переселенцев. Однако
одна лишь Южная Сибирь не в состоянии оживить
дальневосточный край. В его заселении должны
принять участие выходцы и из других районов России.
Воин Андреевич ратует также за развитие
непосредственных торговых и мореходных связей Дальнего
Востока с другими странами: Китаем, Европой и
Америкой. По его мнению, правительство должно
заинтересовать государственных служащих в службе в
отдаленном краю разного рода льготами. Пусть они
смогут заключить контракт на пятилетний или
десятилетний срок, надеясь на повышения в чинах
и другие поощрения.
28 сентября, когда подул попутный ветерок, шхуна
снялась с якоря и взяла курс на Петровское зимовье.
В Болыыерецке серьезно заболел воспалением
горла и вышел из строя один из офицеров экипажа,
мичман Анжу. Для маленького экипажа это была
ощутимая потеря. Сам командир шхуны расшиб ногу
и ничего не мог обуть, кроме широкого парусинового
сапога. Тем не менее он не освобождал себя от
вахтенной службы. Справлял вахту сидя и держа
поврежденную ногу в кадке и укутав ее шинелью,
чтобы соленые брызги волн не намочили рану.
Командира могли сменить на вахте механик или доктор.
Этим бравым и достойным сослуживцам Воин
Андреевич всегда мог поручить и доверить то, что далеко
выходило за рамки их прямых служебных
обязанностей.
И вот Камчатка осталась далеко позади. Переход
через Охотское море прошел благополучно. Но у
северной оконечности Сахалина шхуна попала в крепкий
шторм со снежной метелью. Температура внезапно
упала до минус 2 градусов. Судно изрядно потрепало.
10 октября мореплаватели бросили якорь в виду
Петровского зимовья, а через день вошли в «Гавань
Счастья». Дружными криками «ура» встретил экипаж
свое возвращение из трудного плавания к берегам
Камчатки.

ДВЕ ЗИМОВКИ В ПРИМОРЬЕ
Суровую зиму экипаж проводил в Петровском
зимовье. Шхуну вытащили на берег. Воин Андреевич
пребывал в новых заботах и хлопотах. Приходилось
заниматься текущим ремонтом и подготовкой судна
к будущей навигации, размещением экипажа на берегу.
Морозы установились быстро. Конец осени —
начало зимы ознаменовались штормами и метелями.
Бывало, что шальные порывы ветра сбивали с ног
самых дюжих матросов. «Гавань Счастья» покрылась
льдом, а в море еще только местами показывались
плоские полосы льда. Прибой, накатывавшийся на
низменный берег, казался каким-то маслянистым
желе. А потом и море сковал, насколько глаз
хватает, торосистый щербатый лед. Несмотря на морозы
и непогоду, экипаж продолжал ремонтные работы.
Не только ремонт, но и другие заботы одолевали
командира шхуны. Нужно было заботиться о заготовке
дров, бесперебойной доставке питьевой воды,
продовольственном снабжении, о том, чтобы не было
цинготных заболеваний. По мнению Воина Андреевича,
место для Петровского зимовья было выбрано
Невельским не слишком удачно, и это создавало всякие
хозяйственные трудности. На низменной косе не было
естественного пресного водоема, а колодец был отрыт
на большом расстоянии от строений. Не было здесь
и никакой растительности, кроме кустарника и
кедрового стланика, так что дрова приходилось возить
120

через гавань с противоположного берега. Но матросы
не привыкли роптать на трудности. Главное — были
сыты. Питались олениной и амурской рыбой, которую
добывали в достатке. «Амур всю зиму кормил нас
свежей осетриной и еще другими сортами рыб,
названия которых всем неизвестны, как, например, тальмень,
пиленгас, кроме того, стерлядь, крупные караси,
щуки,— писал В. А. Римский-Корсаков родителям.—
Все это в изобилии таком, о котором у нас и понятия
не имеют. Дичи здесь в сравнении с нашим краем
мало, но зато оленина наша не может сравниться
со здешней. Здесь мы из нее едим такие бифштексы
и ростбифы, что и не думаем вздыхать о говядине» 1.
В компанийской лавке можно было приобрести
любые привозные продукты, кроме разве свежих
фруктов.
Поселился командир шхуны в отдельном домике
вместе с И. В. Фуругельмом, командовавшим в составе
путятинской эскадры компанийским судном
«Ментиков» и назначенным теперь главным управляющим
здешними факториями Российско-Американской
компании. У каждого постояльца — отдельная небольшая
спальня, она же и кабинет, и большая общая столовая,
где можно и гостей принять. Воин Андреевич
подружился с Фуругельмом, с которым был знаком еще
по эскадре Путятина. Жилье оказалось без всякой
мебели. На помощь пришел корабельный плотник,
смастеривший из сосновых досок все необходимое.
Заботы заботами, а тянуло непоседливого Воина
Андреевича в дальние прогулки, в приамурские сопки,
в тайгу. Хотелось поохотиться на рябчиков, просто
побегать на лыжах ради спортивной закалки,
пополнить свои наблюдения и записи. Сперва мореплаватель
попытался было обзавестись лошадью якутской
породы с санками, но она едва могла протащить
Воина Андреевича по льду верст пять и обратно.
Подобная порода, хоть и крепка и коренаста на вид,
слабее русских и приучена ходить под вьюком, а
не в упряжке. Поэтому очень скоро В. А. Римский-
Корсаков убедился, что лучший и незаменимый вид
транспорта в здешних условиях — ездовые собаки.
Воин Андреевич стал присматриваться к аборигенам,
пользовавшимся собачьими упряжками, а потом
обзавелся и собственным выездом.
121

В письмах родителям В. А. Римский-Корсаков
оставил подробное и образное описание езды на
собачьей упряжке. «Собачья нарта — это нечто вроде
низеньких салазок в сажень и больше длиной и
поларшина шириной. Собаки впрягаются в нее на длинных
ремнях, имеющих на себе с каждой стороны по
несколько пристяжек с ошейниками... В каждый ошейник
просовывается по собаке — и нарта готова. Вожжей
никаких нет. Правят голосом, отчасти так называемым
остолом, т. е. короткой палкой с острым железным
оконечником. Втыкая остол в снег и бороздя им то
с одной стороны, то с другой, каюр, т. е. возница,
заставляет нарту ворочаться в ту или другую сторону,
а сам сидит на нарте верхом, немного впереди ее
середины, и ногами поддерживает ее по временам,
чтобы не опрокинулась» 2.
К езде на собаках Воин Андреевич не сразу
привык и сперва считал нарты неудобным видом
транспорта, но потом, убедившись в его преимуществах,
привык к нему. «Испытав пурги и снега здешние,
смело поручусь, что удобнее собачьей езды ничего
здесь нельзя выдумать»,— написал он в конце концов 3.
К тому времени Г. И. Невельской с семьей
перебрался в Николаевский пост, ставший таким образом
центром Амурской экспедиции. Там же собралось
много офицеров с русских военных кораблей,
зазимовавших на Нижнем Амуре. Начальником команды
Петровского поста оставался поручик корпуса
штурманов Д. И. Орлов. Этот человек сложной судьбы,
испытавший в своей жизни разжалование в рядовые
и арест, отличавшийся кипучей энергией, привлек
внимание В. А. Римского-Корсакова. Воин Андреевич
с уважением писал о нем: «Он уже лет двадцать живет
в здешних краях, большею частью на службе Р. [ос-
сийско] -А. [мериканской] компании, и это время
мыкался между алеутами, курильцами, тунгусами,
якутами и гиляками большей частью передовым
пионером наших поселений. Всю Алеутскую и
Курильскую гряду он объездил на байдарках, первым
проложил путь от Аяна к Якутску, объездил весь
Якутский край на оленях и собаках, потом здесь, на
Амуре, был всюду передовым посыльным Невельского
и не далее как в прошлом году прошел пешком вдоль
всего западного берега Сахалина до самой Анивы,
122

перевезен был оттуда на транспорте в Императорскую
гавань и из гавани зимою перевалил верст 500
недоступными хребтами и дебрями где на собаках, где
на лыжах, чтоб воротиться в Петровское зимовье,
несмотря на то что ему уже 50 лет» 4.
Так называемое высшее общество зимовья
состояло кроме командира шхуны, других офицеров
«Востока», компанийского управляющего и начальника
команды также из священника и врача. Орлов, отец
Гавриил Вениаминов и постовой врач были людьми
семейными. Старшим по чину среди них оказался
В. А. Римский-Корсаков. По поводу своего положения
он с иронией написал: «...я, как старший в чине
на Петровской кошке, представляю собой нечто вроде
приезжего в уездный город «превосходительства»,
к которому считается долгом по воскресеньям
после обедни явиться поздравить с праздником.
«Превосходительство» в этом случае обязан принять,
обласкать, осчастливить приглашением к себе или
изъявлением согласия на приглашение своей особы» 5.
Это только шутливая ирония. Чуждый рангомании
и начальственного высокомерия, Римский-Корсаков
старался поддерживать с младшими по званию
офицерами ровные товарищеские отношения. Если же
они порой и досаждали командиру шхуны
подчеркнутыми знаками внимания, то причина этого
заключалась в том почтительном уважении, которое внушал
к себе боевой и смелый офицер.
Когда широкий Амур оказался скованным крепким
ледяным панцирем, Воин Андреевич нередко
отправлялся на нартах в Николаевский пост, ставший
административным центром края, к другу и
единомышленнику своему по общему делу Невельскому.
Пост становился довольно многолюдным селением.
Плотницкие команды из солдат и матросов рубили
новые избы и амбары. Повсюду белели недостроенные
срубы. Пахло смолистой стружкой. Слышался разли-
вистый многоголосый собачий лай. Возле лавки
толпились нивхи, приехавшие сюда из ближних и
дальних стойбищ, чтобы обменять шкурки или
промороженные рыбины на табак или полезную в
хозяйстве утварь. Кроме ближайших помощников
Невельского Римский-Корсаков застал в селении немало
офицеров с «Дианы» и «Паллады».
123

Еще вскоре после встречи Путятина с Муравьевым
в Императорской гавани была сделана попытка
привести фрегат «Паллада» в амурское устье. Но
громоздкий и перегруженный корабль, имевший глубокую
осадку, сел на мель в районе мыса Лазарева. Попытка
сняться не удалась и после того, как фрегат был
предельно разгружен — корабельные пушки и другой
груз свезли на берег. Неудача заставила отказаться
от намерения ввести «Палладу» в устье Амура.
Обветшавший фрегат доживал теперь свой век в
Императорской гавани. Для его охраны оставили
небольшую команду, а большая часть экипажа перебралась
на Нижний Амур.
Вместо разоруженной «Паллады» Путятин получил
в свое распоряжение другой фрегат — «Диану» и
вновь отправился к берегам Японии для завершения
своей дипломатической миссии. Японские власти
назначили новое место для переговоров — порт Симода.
В разгар переговоров между Путятиным и
уполномоченными правительства сегуна в районе Симодской
бухты произошло страшное землетрясение, вызванное
морским тайфуном — цунами страшной
разрушительной силы. Портовый город подвергся почти полному
разрушению. Сорванный с якорей фрегат закружился
в водовороте и был серьезно поврежден. Путятин
попытался было произвести ремонт поврежденного
судна. Но в результате повторного тайфуна фрегат
затонул. Надо отдать должное японским властям,
они оказали немалую помощь русским морякам,
оказавшимся в критическом положении, помогли построить
небольшую прочную шхуну. При содействии властей
были привлечены местные плотники, кузнецы,
работавшие под руководством русских офицеров и
познакомившиеся с навыками европейского судостроения.
Непредвиденные затруднения, с которыми столкнулась
путятинская миссия в Японии, а также военная
обстановка в районе Тихого океана заставили Ефима
Васильевича х спешить с заключением переговоров.
Японская сторона также в конце концов склонилась
к подписанию соглашения, убедившись в миролюбии
русских. Их поведение, дипломатичное и корректное,
выглядело резким контрастом с разбойничьими
действиями американской эскадры Перри или
англофранцузских союзников, неоднократно нарушавших
124

в период Крымской войны территориальные воды
нейтральной Японии.
26 января 1855 года в симодском храме Гекусэндзи
был подписан первый в истории русско-японский
трактат. Обе державы устанавливали дипломатические
отношения, разграничивали свои владения, давали
обязательства оказывать на своей территории
покровительство и защиту подданным другой стороны.
Россия получила право открыть консульство в одном
из японских портов. Три порта Японии открылись
для русской торговли. Путятин добился мирными
дипломатическими средствами и долготерпением
того, чего добились американцы угрозой интервенции
и дулами пушек. В условиях крайне неблагоприятных
для России это была серьезная дипломатическая
победа.
А в Николаевском посту тем временем волновались
за судьбу русских моряков в Японии, как и за судьбы
защитников далекого Петропавловска. Душой местного
общества была Екатерина Ивановна Невельская,
гостеприимная, приветливая, обаятельная. Она не
только подвижнически делила все тяготы походной
жизни своего мужа, но и стремилась, как могла,
скрасить суровые и однообразные будни обитателей
поста. Немало изобретательности, выдумки проявила
молодая женщина, чтобы сделать новое поселение
маленьким культурным центром со своей
общественной жизнью. Устраивала званые обеды, маскарады
и даже любительские спектакли. Мужские роли
исполняли офицеры, женские — сама Екатерина
Ивановна и Елизавета Осиповна Бачманова, жена одного
из ближайших помощников Невельского, капитан-
лейтенанта А. В. Бачманова. Исполняли отрывки
из известных пьес русского классического репертуара.
Осилить тот или иной спектакль целиком не
удавалось — не хватало исполнительниц.
«Что вам сказать о нашей пустыне? — писал Воин
Андреевич родителям в начале 1855 года.— Пустота
в ней не такая страшная, потому что здесь благодаря
достаточному числу публики и Катерине Ивановне
был на святках трижды домашний спектакль, на
котором давали три акта «Ревизора» и «Женитьбы»
Гоголя, которые шли очень удачно» 6. На Новый год
в доме Невельских устраивался костюмированный
125

новогодний бал. В нем участвовали все здешние
офицеры, приехал из Петровского зимовья и Воин
Андреевич. Он избрал себе костюм средневекового бюргера,
который сам же придумал и заказал портному. И вот
командир шхуны появился среди гостей в черном
широком кафтане с разрезными рукавами, красных
панталонах до колен, чулках и бархатных башмаках.
Участники бала одобрили костюм и нашли его
исторически достоверным.
Женщин в Николаевском посту было мало — раз,
два и обчелся. Воин Андреевич и его товарищи,
пребывая в походах, плаваниях и зимовках, не первый
год уже были оторваны от семьи, женского общества,
от какой-либо реальной возможности обрести любовь,
подругу сердца. Представители низшей общественной
ступени позволяли себе жениться на аборигенках,
на дочерях немногочисленных пока
крестьян-переселенцев. Не удивительно ли поэтому, что хрупкая
и привлекательная, к тому же умная Невельская
вызывала всеобщее восхищение и поклонение. Вряд
ли Воин Андреевич составлял исключение среди
офицеров, бывавших в доме хлебосольных Невельских.
О своем чувстве к Екатерине Ивановне он сообщил
родителям с шутливой иронией: «Я на тридцать третьем
году от роду имею несчастье быть в первый раз
влюбленным. Это бы еще ничего, но в том беда, что
любовь моя пала на замужнюю женщину, да жену
моего доброго приятеля, который радушно меня
принял...» 7
Оставаясь в своем невзыскательном жилье в
Петровском зимовье, продуваемом ветрами и буранами,
занесенном снежными сугробами, Воин Андреевич
принимался за работу. Он писал отчеты о своем
плавании, приводил в порядок и пополнял дневниковые
записи, делал наброски будущих очерков для «Морского
сборника», писал пространные письма родителям, читал.
В письмах, адресованных в Тихвин, делился
размышлениями о будущем Камчатки и Приамурья, об
использовании их природных богатств, о налаживании
пароходного сообщения по Амуру. Мореплаватель
также делился своими опасениями относительно
возможного появления неприятеля в амурском устье
и в то же время выражал уверенность, что благодаря
надежным русским укреплениям неприятель не сможет
126

нанести русским большого вреда. Продолжая
заниматься самообразованием, Воин Андреевич не забывает
попросить родных прислать нужную ему книгу.
Из дальнейших его писем родителям видно, что
затаенное чувство к Екатерине Ивановне он постарался
приглушить, повинуясь голосу разума. «Разумеется, я
не даром прожил 33 года на свете и надеюсь, что
с помощью божьей удастся переломить себя и
выкинуть из головы такой бред и подавить в сердце
безрассудное и уродливое чувство...» 8
Дружба с семьей Невельских, людей незаурядных,
ярких, образованных, оставила глубокий след в душе
Воина Андреевича, духовно обогатила его. Геннадий
Иванович был для него старшим и более умудренным
жизненным опытом товарищем,
другом-единомышленником, мудрым советчиком, приятным собеседником.
Екатерина Ивановна скрашивала монотонную жизнь
мореплавателя в зимовье и была некой выдуманной,
идеальной, опоэтизированной мечтой о любви и
счастье. Из писем Воина Андреевича к родным видно,
что он сам в конце концов понял эту выдуманность,
идеализированность и опоэтизированность предмета
своего увлечения. «...Ради дружелюбного ко мне
расположения Катерины Ивановны старался быть
лучше,— признается он в одном из писем.— Например,
совестно было бы сказать ей неправду: мне не хотелось
перед нею надевать на себя личину, а поэтому я
старался вести себя так, чтобы мне не приходилось
стыдиться своих поступков» 9.
Наступление весны принесло новые тревоги.
Муравьев готовил новый сплав по Амуру с войсками и
поселенцами, да и сам собирался повторить визит
на Дальний Восток. Ожидали повторного нападения
союзной эскадры на Петропавловск, появления
английских или французских кораблей в Татарском проливе.
Русские силы на Тихом океане были распылены
по огромной территории, а связь с отдаленными
гарнизонами, прежде всего с Петропавловском,
практически прервалась. Генерал-губернатор Восточной
Сибири Муравьев принял решение эвакуировать
Петропавловский порт и сосредоточить все наличные
силы для обороны устья Амура и подступов к нему,
приобретавших первенствующее значение. Решение
это также преследовало цель сохранить боевые корабли
127

и людскую силу, оборонявшие Камчатку. В мае 1855
года Завойко со всей камчатской эскадрой прибыл
в Де-Кастри, забрав из Петропавловска все припасы,
людей до двух тысяч и срыв предварительно все
береговые батареи. Теперь противник, высадившись
в Петропавловском порту, мог увидеть лишь мертвый,
безлюдный город. После того как устье Амура
очистится окончательно от льда, предполагалось увести
все корабли туда. Декастринская бухта все же не была
безопасным местом. Вскоре после прибытия бывшей
камчатской эскадры в бухту вошли три вражеских
корабля: шестидесятипушечный фрегат, пароход
и парусная шхуна. .Русская эскадра стояла в глубине
рейда, прикрытая островами. Пароход сунулся было
за острова, но был отогнан меткими выстрелами
с корвета «Оливуца». Вскоре неприятельские суда
покинули район Де-Кастри, взяв курс на Сахалин.
Командир шхуны «Восток» не терял времени и
тренировал экипаж в ружейной стрельбе в цель.
Приходилось готовиться к встрече противника и здесь,
у Петровского зимовья. Поздний ледоход, наступавший
только в конце мая, препятствовал спуску судна
на воду. Уже было свободно ото льда море, а «Гавань
Счастья» все еще сковывал ледяной покров. Грозное
и величественное зрелище ледохода Воин Андреевич
описал следующим образом: «Гулко шумят льдины,
обтираясь одна об другую краями, и там, где фарватер
суживается или дает колено, они сначала спираются,
потом лезут одна на другую и опрокидываются,
обрушиваются, трещат, потом сворачиваются целыми
грудами по бокам на отмели, а иногда останавливаются,
пока напор новых сил сзади не усилится до того, что
вытеснит на свободу завязших передовых и так
далее. Можете представить, что сталось бы с судами,
не только такими маленькими, как моя шхуна, но
и самым огромным кораблем, если бы ему удалось
попасть в этот слом» 10.
Воин Андреевич отмечает, что Амур, Амурский
лиман и море полностью очищаются ото льда в
середине мая, а в заливе Счастья еще долго плавают
льдины. Это явление природы можно объяснить
тем, что на отмелях-лайдах, которыми усеяна южная
часть залива, вода промерзает до дна, и лед
прилипает к" грунту. Поэтому весной на фарватере, где
128

глубина больше, образуются промоины, и лед
взламывается и выносится в море; на лайдах же он остается
неподвижным, и только в конце мая, при потеплении,
большие приливы смогут снять его с отмелей. Бывает,
что во время прилива задует свежий восточный ветер.
Тогда лед большими массами отделяется от лайд и
несется к фарватеру, где его потом мечет взад и
вперед. «Потому-то опасно судам, хотя бы фарватер
и чист был, стаскиваться с берега, пока значительно
не обчистит лайды»,— подчеркивает мореплаватель п.
Только 3 июня, когда у берегов еще держалась
ледяная кромка, экипаж спустил шхуну на воду.
А на следующий день в море показалось шесть
больших трехмачтовых кораблей. Однако державшаяся
у берега широкая полоса плавучего льда не позволила
им близко подойти к косе. Возможно, это были
неприятельские корабли, искавшие зимовье с намерением
его разгромить. У северных берегов Сахалина
крейсировала эскадра британского коммодора Чарльза
Эллиота. Не рискнув войти в Амурский лиман, он
совершил в августе нападение на Аян.
Опасаясь столкновения с превосходящими силами
противника, В. А. Римский-Корсаков принял меры
к спешной погрузке и снаряжению шхуны. Первый
свой рейс после зимовки «Восток» совершил до
Николаевского поста, пройдя уже изведанным фарватером.
Здесь Воин Андреевич застал внезапные и значительные
перемены. За несколько дней до этого на Нижний
Амур прибыл Н. Н. Муравьев. По Амуру осуществлялся
очередной сплав войск, переселенцев и припасов.
Генерал-губернатор, облеченный высокой властью, по
существу объявил о ликвидации Амурской экспедиции,
детища Невельского. Ее административные функции
переходили к управлению камчатского губернатора
контр-адмирала Завойко, который становился главным
военачальником всех сил, входивших в состав прежней
экспедиции. Геннадий Иванович, имевший к тому
времени тот же чин контр-адмирала, назначался
начальником штаба при главнокомандующем всеми
морскими и сухопутными силами Приамурского
края. Фактически это было отстранением от дел.
Назначение нового военного администратора края
как будто бы оправдывалось тем, что Завойко имел
более высокий служебный ранг — губернатора да
6 Л. Демин
129

и больший военный опыт как непосредственный
руководитель петропавловской обороны. Но
существенную роль в смещении Невельского сыграла затаенная
неприязнь властного и самолюбивого Муравьева
к Геннадию Ивановичу, человеку суждений смелых
и независимых, характера строптивого, не раз
отважившегося спорить с генерал-губернатором и поступать
вопреки его указаниям и циркулярам, если это
отвечало интересам дела. С каждым годом эта неприязнь
усиливалась. И каким бы горячим поборником
освоения и закрепления за Россией Дальнего Востока ни
был Николай Николаевич, как бы ни ценил
патриотическую инициативу Невельского, его подвижничество
и целеустремленность, все же он поспешил избавиться
от ершистого подчиненного. И что греха таить,
завидовал ему, не хотел делить с ним славы первопроходца.
А от зависти до прямой подлости оказалось недалеко.
Представил Николай Николаевич в донесениях своих
на высочайшее имя благороднейшего Геннадия
Ивановича в самом наиневыгоднейшем свете, удесятерил
его промахи, заслуги представил как умышленные
огрехи.
В. А. Римский-Корсаков, успевший сдружиться и
сблизиться с семьей Невельских, искренне горевал
и сочувствовал Геннадию Ивановичу. По этой причине
неприязненно отнесся к В. С. Завойко, поумерил и
восторг свой перед кипучей деятельностью генерал-
губернатора. Неприязнь к боевому защитнику
Петропавловска, немало сделавшему для обороны
Николаевска и строительства Николаевского порта,
вряд ли была вполне справедливой.
Пора интересных исследований и первооткрытий
для Римского-Корсакова кончилась. Кончилась
вместе с отстранением от дела его друга и соратника
Невельского. Начиналась малоблагодарная служба
на рассыльной шхуне, заключавшаяся в мелких и
случайных поручениях начальства.
Корабли бывшей камчатской эскадры, даже
тяжелый фрегат «Аврора», благополучно пришли из Де-
Кастри в Николаевск фарватером, исследованным
в свое время экипажем шхуны «Восток». Здесь они
были в безопасности. Все попытки англо-французских
кораблей отыскать и разгромить русскую эскадру
оказались безуспешными. Союзники высаживались
130

в Аяне, появлялись в Де-Кастри, крейсировали у
северных берегов Сахалина, но так и не рискнули войти
в устье Амура. Боялись неизведанных мелей и огня
русских береговых батарей, да и не располагали
точными сведениями о местонахождении русской
эскадры.
Члены путятинской экспедиции разъезжались,
покидая Дальний Восток. Собрался ехать в Петербург
Амуром, а потом через Сибирь и Ефим Васильевич
в сопровождении своей свиты. Еще раньше уехал
бывший командир фрегата «Паллада» Унковский.
На Балтике он получил под свое командование новый
фрегат. Подумывает о возвращении в Кронштадт
и Воин Андреевич, просит Путятина взять его с собой.
Потом обращается с просьбой о переводе на Балтику
к Муравьеву. Не скрывает, что служба в роли
командира рассыльной шхуны тяготит его. Если нет более
поля деятельности для научных изысканий, то он
хотел бы получить под свое командование боевой
корабль, участвовать в сражениях. Но пришлось
Римскому-Корсакову остаться на Дальнем Востоке
не только до конца навигации, но и еще раз
зазимовать.
Сперва Воин Андреевич получил было разрешение
генерал-губернатора Восточной Сибири покинуть
Амур и выехать на запад. Но сперва он должен был
привести шхуну к Мариинскому посту, расположенному
выше Николаевского поста, и сдать ее там своему
старшему офицеру. Но приехавший снова на Амур
Муравьев внес коррективы в свое первоначальное
распоряжение. Командиру шхуны предписывалось
взять на борт пассажиров, возвращающихся с Дальнего
Востока в Центральную Россию, и подняться с ними
по реке, насколько позволит ее глубина. Николай
Николаевич предполагал таким образом сразу убить
двух зайцев — решить задачу транспортировки
пассажиров и выяснить, на какой протяженности
Амур доступен для плавания морских судов такого
типа, как шхуна «Восток». Генерал-губернатор мог
всецело положиться на опыт и исполнительность
Воина Андреевича и поэтому готов был дать ему
важное поручение. По Амуру в то время плавало всего
лишь несколько небольших, слабосильных и весьма
несовершенных по своей конструкции пароходиков,
6*
131

построенных в Забайкалье. Баржи и баркасы годились
только для сплава по течению. Весь этот речной флот
явно не справлялся с объемом перевозок,
возрастающим год от года. Поэтому Муравьев намеревался
использовать на нижнем участке реки, исследовав
ее фарватер, небольшие морские суда. Дойдя на шхуне
до возможного предела глубины, В. А. Римский-Кор-
саков мог передать командование старшему офицеру
и отправиться далее вверх по Амуру вместе с другими
пассажирами уже речным пароходом. Через Иркутск
и Сибирский тракт он намеревался добраться до
Центральной России.
Но этим планам не суждено было осуществиться.
И это второе распоряжение Муравьев неожиданно
переменил. В. А. Римский-Корсаков должен был пойти
из Мариинска к Кизи по протоке, связывающей Амур
с озером, потом совершить плавание в Аян и
возвратиться на Амур для зимовки. Первоначальное
разрешение покинуть Дальний Восток фактически отменялось.
Генерал-губернатор явно не хотел отпускать Воина
Андреевича, дорожа его опытом, знанием края, честным
отношением к делу.
Новое распоряжение застало Римского-Корсакова
со шхуной в Мариинском посту, куда приехал и
Николай Николаевич Муравьев. К концу лета вода в реке
быстро шла на убыль. Во многих местах обнажились
песчаные отмели, превратившиеся в продолговатые
островки. Особенно обмелели боковые протоки, в
частности связывающие Амур с озером Кизи и приобретающие
сейчас важное транспортное значение. В Кизи
находилась перевалочная база. Сюда доставлялись водным
путем провиант и снаряжение для гарнизона
Александровского поста в заливе Де-Кастри. Из Де-Кастри сюда
привозили сухопутным путем товары, доставлявшиеся
иногда американскими коммерческими кораблями.
Соединенные Штаты сохраняли во время Крымской войны
нейтралитет. Американские купцы пользовались
затруднениями, какие испытывал русский Дальний Восток, в
корыстных выгодах и сбывали на Амур свои товары,
порой и всякую залежалую дрянь.
В. А. Римский-Корсаков докладывал
генерал-губернатору о мелководье фарватера, глубина которого с
каждым днем уменьшается, и предлагал поторопиться
с плаванием в Кизи. Но генерал-губернатор не обратил
132

внимания на предупреждение и дал распоряжение на
выход шхуны тогда, когда плавание по обмелевшей
протоке становилось рискованным. Несмотря на все
принятые меры предосторожности, шхуна села на мель
в протоке вблизи Мариинского поста. Вина за это
происшествие не могла целиком лечь на командира шхуны,
знавшего и заблаговременно предупреждавшего об
опасности. Это, однако, не помешало Муравьеву
устроить жестокий разнос В. А. Римскому-Корсакову в
весьма резком, раздражительном тоне. Оскорбленный Воин
Андреевич написал в этой связи: «...я волею божией
попал под каприз человека, в этих краях всесильного.
В нынешнее лето Муравьев был совсем не тот, что в
прошлом, и капризы его, весьма часто непонятные и
нелепые в высшей степени, надоели по горло всем, его
окружающим. Я был один из числа двух или трех,
которым от него еще ни разу не доставалось, но на
последний день мне пришлось солонее всех» 12.
Справедливости ради отметим, что личная обида не стала
для моряка отправной точкой в оценке противоречивой
фигуры Николая Николаевича. И в своих последующих
письмах Воин Андреевич отдает должное энергии,
организаторским способностям генерал-губернатора,
размаху его деятельности, хотя и пишет о нем без прежних
восторженных эпитетов.
Прежде чем отправиться в Николаевский пост, а
потом выйти на американском купеческом корабле в
Аян, Муравьев оставил В. А. Римскому-Корсакову
распоряжение зимовать в Мариинске, а шхуну
разгрузить и вытащить на берег с помощью солдат местного
батальона. Несмотря на все настойчивые усилия, снять
шхуну с мели не удалось. Независимо от распоряжения
Муравьева пришлось бы зазимовать в ожидании
весенней высокой воды. Итак, отъезд Воина Андреевича с
Амура откладывался на неопределенное время.
Мариинский пост, имея важное стратегическое
значение, становился крупным, оживленным поселением.
Значение это определялось относительной близостью
этого места к Татарскому проливу. Здесь от озера
Кизи, связанного протокой с Амуром, была теперь
проложена сухопутная дорога к заливу Де-Кастри. Если
бы противнику удалось овладеть побережьем залива
и Александровским постом, амурское устье и
Николаевский пост оказались бы отрезанными. Это заставляло
133

держать в Мариинском посту сильный гарнизон. Два
года назад его численность составляла десяток казаков
и матросов во главе с офицером. Теперь же Воин
Андреевич застал здесь батальон линейных войск и
казачий батальон Забайкальского полка — всего до
двух тысяч человек. Командовал гарнизоном
подполковник Александр Николаевич Сеславин, до этого один из
адъютантов Муравьева. Он оказался племянником
A. Н. Сеславина, прославленного партизана, героя
Отечественной войны 12-го года. Чертами характера,
особенно энергией и боевым задором, племянник во
многом напоминал дядю и поэтому пришелся по душе
командиру шхуны. В Мариинском были расселены
семьи служащих Петропавловского гарнизона. Здесь же
проживал и отстраненный от всяких практических дел
Г. И. Невельской с женой и маленькой дочерью. Он
ожидал возможности уехать с Дальнего Востока.
И вторая зимовка была сопряжена с немалыми
заботами — текущий ремонт шхуны, размещение экипажа
на зимних квартирах, заготовка дров, провианта. И все
же эта зимовка не была столь тяжелой, как та
прошлогодняя, на Петровской косе. Не дули с моря сырые
пронизывающие ветры. Не было такого унылого
однообразия голых пейзажей, как там, на берегу залива
Счастья. Вокруг было много леса: мощных кедрачей и
лиственниц, берез и тополей. Низменные берега проток
и озер покрывали густые заросли тальника. Пойменная
низменность переходила в гряды сопок и горные
массивы. Местность была сравнительно обжитой. Селения
аборигенов нередко встречались по берегам Амура и
его протоков. Ближайшими соседями русских оказались
ульчи, которых члены экспедиции Невельского
называли мангунами. Этого названия придерживался и
B. А. Римский-Корсаков. Выше района расселения
ульчей жили по Амуру и его притокам более
многочисленные нанайцы. Оба народа относились к тунгусо-
маньчжурской группе и по языкам существенно
отличались от сахалинских и нижнеамурских нивхов.
Занимались ульчи и нанайцы рыболовством и охотой.
В Мариинском посту нередко можно было встретить
местных рыбаков и охотников, приезжавших в собачьей
упряжке с продуктами промысла: мороженой рыбой,
олениной, лосятиной, шкурками пушных зверей. И здесь
шла бойкая меновая торговля. Аборигены старались вы-
134

менять свою добычу на русский ситец, чай, иглы, ножи,
топоры, кухонную утварь. Ульчи и нивхи охотно
предлагали свои услуги в качестве проводников, каюров. Так
между русскими и аборигенным населением
складывались добрые, обоюдополезные отношения.
В Мариинском посту расширился круг друзей и
знакомых Воина Андреевича. Этот круг кроме супругов
Невельских и нескольких членов бывшей Амурской
экспедиции составили также некоторые защитники
Петропавловска и офицеры местного гарнизона во главе
с Сеславиным. Долгими зимними вечерами командир
шхуны слушал волнующие рассказы о героической
обороне Петропавловского порта, об отражении атак
англо-французского десанта. Назывались имена
славных героев: матросов, бомбардиров, линейных солдат,
горожан-добровольцев, живых и павших. И Воина
Андреевича расспрашивали о минувших плаваниях. Но
конечно, самыми интересными и желанными
собеседниками для него были Геннадий Иванович и его
обаятельнейшая супруга Екатерина Ивановна.
Хотя Г. И. Невельской, теперь адмирал, был не у
дел, исполнял чисто символические обязанности
начальника штаба при начальнике, обитающем в далеком
Николаевском посту, дом его оставался центром местной
общественной и духовной жизни. Екатерина Ивановна
Невельская родила в Мариинском посту вторую дочку,
прихварывала, но старалась, как могла, морально
поддержать мужа, привыкшего к кипучей деятельности,
постоянным поездкам и оказавшегося вдруг в тягостном
и двусмысленном положении, чуть ли не в опале.
Стремилась всеми силами скрасить существование семьи
да и товарищей по зимовью в Мариинском. Как и в
Николаевском посту, устраивались званые обеды,
маскарады, домашние спектакли. И конечно же Воин
Андреевич на правах старого друга дома был самым
желанным гостем. Иногда шумной компанией катались на
лошадях и собаках, совершали лыжные прогулки.
В. А. Римский-Корсаков и другие офицеры старались не
замечать двусмысленности положения Невельского,
подчеркнуто демонстрировали свое отношение к нему
как к старшему и достойнейшему и считали за честь
посетить его дом.
Благодаря стараниям Муравьева Нижний Амур
постепенно, хотя и медленно, заселялся. Прибыло 200 се-
135

мей, большей частью из крестьян Нерчинского округа.
Им предоставлялась возможность выбрать места для
поселений между Николаевским и Мариинским
постами. Каждый из переселенцев обеспечивался на год
солдатским пайком. Так появились на Нижнем Амуре
четыре первых русских селения. Однако переселенцы не
смогли сразу приспособиться к довольно сложным и
непривычным для них природным условиям, и поэтому
земледелие и скотоводство не стали здесь главными
отраслями хозяйства. Жители вновь основанных
поселений занимались главным образом рыболовством.
В начале февраля приехал в Мариинский пост
В. С. Завойко и учинил смотр гарнизону. После смотра
собрал офицеров и познакомил их со своими планами.
Пока противник не предпринимал серьезных попыток
войти в амурское устье, не располагая сведениями об
извилистом фарватере. Это позволило сохранить
русские тихоокеанские военно-морские силы. Далее
Василий Степанович подчеркнул, что наиболее уязвимым
местом для удара противника приходится считать район
Де-Кастри. Отсюда до Амура рукой подать. Ранней
весной в декастринской бухте должен сосредоточиться
сильный отряд — до тысячи человек с артиллерией.
Командовать отрядом будет подполковник Сеславин, а
помощником командира станет Римский-Корсаков,
известный своей отвагой и деловитостью. Специфические
условия боя с морским десантом противника потребуют
знания флотской службы. Именно из этих соображений
командиру отряда назначается помощник из опытных
флотских офицеров. Командование шхуной любезный
Воин Андреевич сможет передать какому-либо другому
офицеру.
Отдав распоряжения, адмирал уехал. Сеславин сидел
над разработкой диспозиции и прикидывал, что
будущему помощнику можно, пожалуй, поручить
командование полубатальоном на одном из флангов. А Воин
Андреевич в очередном письме v к родителям пускался в
шутливое иронизирование. «...Давно ли я был капитаном
судна, а уж пришлось с той поры быть домостроителем
и кораблестроителем, а через два месяца буду
сухопутным офицером. Недостает лишь того, чтобы
произвели в кавалеристы или сделали каким-либо
ветеринаром и, пожалуй, дьячком, потому что и в этих ремеслах
здесь мастеров немного» 13.
136

А затянувшаяся война давала о себе знать. В
середине зимы снабжение войск на Амуре было
значительно урезано. В пакгаузах таяли запасы, росла
дороговизна. Приходилось все больше полагаться на свои
подсобные промыслы. Люди пообносились. Какую бы
энергию ни проявлял Муравьев, было затруднительно
завести сюда из Сибири, за тысячи верст по
бездорожью, столько припасов, чтобы накормить, одеть,
обуть такую массу солдат, матросов, переселенцев.
Шли долгие недели, месяцы, пока по трактам,
проложенным по замерзшим рекам, горным тропам и
перевалам, приходила из Иркутска почта, и обитатели
приамурских постов узнавали о последних событиях
в мире и в России. Иногда о событиях в других
странах узнавали от иностранных китобоев или купцов
раньше, чем о том, что делалось в центральных
губерниях империи. Все же дожидались застарелых
новостей. Служили молебен за упокой души почившего
императора Николая Павловича и за здравие молодого
его преемника на троне Александра. Молились за
павших под Севастополем. Нахимов, Корнилов, Истомин,
адмиралы русского флота — эти имена вызывали скорбь
у моряков. Кое-кто из здешних морских офицеров
служил в прошлом под началом покойных флотоводцев.
Пришло наконец-таки и долгожданное известие о
примирении и подписании тяжкого для побежденной
России Парижского мирного договора. По домам
толковали меж собой, горевали об ущемленных правах
России на Черном море, потере Южной Бессарабии.
«Известие о мире, конечно, нас не могло не
порадовать,— писал Воин Андреевич родителям.— Народное
самолюбие затронуто за живое. Но вместе с тем нельзя
не сознаться, что эта тяжелая война для России —
спасительный урок, и нам еще довольно дешево
досталось познание той истины, что не все то золото, что
блестит» 14. Мыслящий моряк и патриот, он не мог
не видеть серьезных пороков военно-бюрократической
машины, ее технической отсталости, отражавших всю
старую самодержавно-крепостническую систему.
Система эта не могла обеспечить победу России в ее
противоборстве с более передовыми и развитыми по тому
времени капиталистическими странами. Это и заставило
В. А. Римского-Корсакова расценивать крымское
поражение как «спасительный урок», который поможет
137

протрезвлению и правильному осмыслению пороков
всей российской системы и поискам пути к обновлению.
Служба Воина Андреевича на Дальнем Востоке
подходила к концу. План Завойко об укреплении Де-
Кастри и о превращении командира шхуны в пехотного
военачальника отпал сам собой. «Довольно сказать, что
здесь с известием о мире вся деятельность приняла
другой оборот: вместо батарей и брустверов копают
гряды для огородов, обстраиваются к будущей зиме,
мечтают о пароходстве по Амуру и ждут трех пароходов
из Америки» 15.
На Амуре ждали приезда нового военного
губернатора, П. В. Казакевича. Он был назначен главой
администрации и вооруженных сил вновь учрежденной
Приморской области в составе генерал-губернаторства
Восточной Сибири. Выбор был удачным. Петр
Васильевич был в недавнем прошлом ближайшим
помощником Г. И. Невельского, во время плавания на
транспорте «Байкал» служил старшим офицером. Он знал
и любил Дальний Восток, был деятелен, инициативен.
«Казакевич, думаю, сделает здесь много доброго»,—
убежденно написал Воин Андреевич 16. Завойко отбывал
в Петербург, где его ожидала служба в высшем военно-
морском суде.
В июне 1856 года, уже после заключения
Парижского мирного договора, В. А. Римский-Корсаков сдал
шхуну и вступил в командование корветом «Оливуца»,
получив предписание идти в Кронштадт. Но прежде
удалось осуществить заветную мечту свою и подняться
по Амуру вверх от Мариинского поста. Сперва шел
на шхуне, пока позволяла глубина, а потом на туземной
лодке в сопровождении трех вольнонаемных гребцов.
Плыл мимо нанайских селений, любуясь лесистыми
берегами. Сначала берега были возвышенными, обрываясь
иногда у реки отвесными кручами. Потом, несколько
выше того места, где теперь стоит город Комсомольск-
на-Амуре, прибрежные возвышенности сменились
широкой лесистой и заболоченной пойменной низменностью.
Мореплаватель высаживался на берег для отдыха и
знакомства с природой. Могучая река произвела на него
неизгладимое впечатление, хотя доводилось ему видеть
и суровую и скупую красоту южноафриканских
пейзажей, и пышную тропическую растительность Явы и
138

Филиппин, и живописные горные долины Сахалина, и
многие другие уголки земного шара.
«Я успел подняться верст на 500 вверх от Мари-
инского поста, где в конце мая мы имели совершенно
южное тепло, видели богатую почву, роскошную
растительность и где я сам рубил с корнем грецкий орех 17 и
дикую виноградную лозу,— писал Воин Андреевич.—
Река громадная, глубокая и во всех отношениях
благодарнейшая. Русло ее временами расширяется верст на
30, но эти громадные расширения наполнены
низменными островами, дробящими его на множество рукавов
и проток, так что бури опасны быть не могут, а на
берегах, главное — на правом, неисчерпаемые богатства
строевого леса. Много от нее будет пользы для России
в будущем...» 18 Мореплаватель видел в Амуре реку
великого будущего.
До какого пункта В. А. Римский-Корсаков смог
добраться во время своего амурского плавания? К
сожалению, на этот счет он не оставил четкого указания,
кроме вскользь сделанного выше упомянутого
замечания в письме к родителям — «успел подняться верст на
500 вверх от Мариинского поста». Расстояние это
указано явно приблизительно, ориентировочно. Если
измерить по карте миллиметровой линейкой расстояние от
Мариинского до современного Хабаровска, то оно будет
соответствовать примерно 500 километрам. Это
дистанция по прямой. По Амуру же, хотя эта река и не
слишком извилиста, расстояние значительно больше.
Но посчитаемся с тем, что старая верста больше
километра, а указанная Воином Андреевичем цифра —
«верст 500» (а не категоричные «500 верст») — весьма
приблизительна и могла быть занижена. Это дает нам
основание предполагать, что мореплаватель почти
добрался до слияния рек Амура и Уссури. Этот пункт
не мог не заинтересовать Воина Андреевича по своей
стратегической важности и как определенный
естественный рубеж плавания по Амуру. Так что, по всей
видимости, В. А. Римский-Корсаков завершил свое
плавание в лодке где-то в районе теперешнего
Хабаровска. Кстати, в ту пору этого города еще не было.
Военный пост, названный Хабаровкой в честь
знаменитого землепроходца Ерофея Павловича Хабарова, был
основан 30 мая 1858 года, то есть два года спустя. Все
амурское плавание продолжалось около месяца.

С МИССИЕЙ ПОСЬЕТА
Возвращался Воин Андреевич с Дальнего Востока
в Кронштадт уже капитаном второго ранга и
командиром устаревшего, но все еще добротного боевого
корабля. По сравнению с маленькой шхуной «Восток»
корвет «Оливуца» мог считаться крупным судном. Его
команда насчитывала без малого две сотни человек, в
том числе десять офицеров. Назначение командиром
корвета, как и присвоение очередного чина и
награждение орденом Святой Анны второй степени, было
выражением признания заслуг моряка.
В лице большинства офицеров «Оливуцы» В. А. Рим-
ский-Корсаков обрел достойных, знающих свое дело
помощников. Старшим офицером корвета был капитан-
лейтенант Дмитрий Максутов, двоюродный брат
лейтенанта Александра Максутова, героя петропавловской
обороны, смертельно раненного при штурме
неприятелем одной из русских батарей. Впоследствии старший
офицер «Оливуцы» оказался последним правителем
русской Америки. Из других офицеров экипажа
выделялись славный участник экспедиции Невельского
лейтенант Бошняк, успевший, несмотря на свою молодость,
внести огромный вклад в изучение Дальнего Востока,
артиллерист лейтенант Тимофей Можайский, брат
Александра Можайского, изобретателя первого русского
самолета, мичман Сергей Бутаков, представитель
известной большой семьи русских моряков. Среди
офицеров корвета оказался и родной брат Екатерины Ива-
140

новны Невельской, лейтенант Николай Ельчанинов. Он,
впрочем, вскоре после возвращения на Балтику вышел
в отставку — предпочел суровой флотской службе
спокойное житье в родовом имении.
Пока «Оливуца» готовилась в путь, в Николаевский
пост прибыли Казакевич, новый губернатор, и Посьет,
давний товарищ Воина Андреевича еще по плаванию
wa «Палладе» и по путятинской миссии. П. В.
Казакевич незамедлительно принял дела у Лесовского,
бывшего командира погибшего фрегата «Диана»,
оставшегося после отъезда Завойко исполнять обязанности
главного администратора края, и рьяно принялся за
дело. А К. Н. Посьет стал готовиться к своей новой
миссии, по-прежнему дипломатической.
За год до этой встречи К. Н. Посьет выехал с
Дальнего Востока вместе с адмиралом Путятиным и
офицерами его свиты. Поднялись на речном пароходе по
Амуру и Шилке, потом добирались сухопутными
путями, а где и реками через всю Сибирь, Урал, Северное
Поволжье до самого Петербурга. В столице усердие
Константина Николаевича, правой руки адмирала и
переводчика на утомительно долгих переговорах с
японцами, было отмечено и поощрено. Ефим Васильевич,
скупой на похвалы, мог дать о своем помощнике лишь
самые лестные отзывы. Посьет был произведен в
капитаны первого ранга и награжден орденом Владимира
четвертой степени. Главное же, он направлялся в
Японию с самостоятельной дипломатической
миссией — для обмена ратификационными грамотами Си-
модского трактата, заключенного в 1855 году, а также
для передачи японской стороне шхуны «Хэда» *. Было
решено передать шхуну, а заодно и пушки с
затонувшей «Дианы», оставленные на хранение в гавани
Симода, в качестве подарков в знак благодарности за
помощь, оказанную японскими властями экипажу
погибшего русского фрегата. Этой акцией русская сторона
хотела продемонстрировать свое стремление к развитию
добрососедских, дружественных отношений с Японией.
С новым ответственным поручением российского
правительства, официальными бумагами
дипломатического ведомства и подарками для японских должностных
лиц возвращался капитан первого ранга Посьет на
Дальний Восток. Возвращался знакомым, но
изнурительно долгим путем. До Москвы ехал поездом, а далее
141

добирался реками и почтовыми трактами, а на Шилке
снова стал пассажиром речного пароходика. Многие
тысячи верст остались позади.
Командиру корвета «Оливуца» Константин
Николаевич привез письмо от друга и однокашника по корпусу
Головина. О его содержании можно судить по
переписке Воина Андреевича с родителями. В высших
кругах флотского начальства, близких к генерал-адмиралу
великому князю Константину, по-видимому,
обсуждалась кандидатура В. А. Римского-Корсакова как
возможного воспитателя одного из царских сыновей. По
этому поводу Воин Андреевич написал родным:
«С Посьетом я получил очень любопытное письмо от
Головина. Скажите, ради бога, кому это пришло в
голову рекомендовать меня в воспитатели к сыну
государя? Не зная, к кому адресоваться, я прошу вашей
протекции. На случай, если такой грех случится, что
мне подобное занятие предоставят, пожалуйста,
напишите, кому сочтете за лучшее, что считаю себя вовсе
не способным к такому делу. Чтобы быть хорошим
наставником, нужен особый талант и много терпения, а
у меня ни того ни другого. Поэтому недобросовестно
было бы с моей стороны взяться за такое важное
дело, а если мне предложат, я откажусь» 2. Свое
решение отказаться от такого предложения он называет
«решительным», т. е. категоричным.
Письмо это весьма примечательно. В нем
раскрывается характер Воина Андреевича, признающего свою
неспособность стать угодливым царедворцем ради
карьеры, не желающего искать близости ко двору.
Пожалуй, его рассуждения насчет отсутствия
педагогических способностей вряд ли были искренними. Скорее
это была форма возможного отказа. Впоследствии на
посту директора Морского корпуса он проявил себя
прекрасным педагогом, воспитателем, организатором
учебного процесса. Как можно судить по его
литературному наследию, В. А. Римский-Корсаков и во время
плаваний проявлял себя как умелый и чуткий наставник
своих подчиненных. Так что не педагогическое поприще
пугало его, а сановная придворная среда, с которой
он никак не хотел себя связывать. По-видимому,
категорические настроения Воина Андреевича стали
известны высшему флотскому начальству, и официального
предложения сделаться воспитателем малолетнего ве-
142

ликого князя он так и не получил. На эту роль
подобрали через некоторое время другого опытного и
образованного морского офицера. По иронии судьбы
им оказался Константин Николаевич Посьет.
В. А. Римский-Корсаков оказался непосредственно
причастным к дипломатической миссии Посьета. На
первом этапе своего обратного пути Воин Андреевич
вместе с судном поступал в его распоряжение.
Константин Николаевич перебрался на «Оливуцу» в качестве
пассажира, поселившись по старой памяти в одной
каюте с командиром корвета, который должен был
зайти в Японию. Шхуна «Хэда» была капитально
отремонтирована, и ее командир лейтенант Колокольцев
получил предписание также незамедлительно идти к
берегам Японии.
10 августа корвет покинул Николаевский пост и
вышел в Амурский лиман. Не первый раз проходил
Воин Андреевич этим путем, казавшимся когда-то
трудным, опасным, почти непроходимым. Накопленный за
время плаваний опыт, карты фарватера, подвергавшиеся
неоднократным уточнениям и поправкам, проверенные
и перепроверенные практикой, позволили на этот раз
беспрепятственно обойти мели. Заходили в Де-Кастри
и Императорскую гавань, чтобы пополнить запасы
пресной воды и дров.
В Императорской гавани моряки увидели следы
разрушений и пожарищ, учиненных неприятелем. Уже
после перемирия, даже после обнародования мира, сюда
нагрянул британский фрегат. По приказу его
командира были сожжены дотла все строения бывшего Констан-
тиновского поста, возведенные ценой немалых усилий
и лишений силами маленького гарнизона. Сожжены
без всякой на то нужды. «Это работа командира
английского фрегата «Пик», капитана Никольсона, того
же самого, который в предыдущее лето грабил и
разрушал компанийское селение на острове Уруп в
Курильской гряде,— гневно написал мореплаватель.—
Признаюсь, если на моем веку еще случилась бы война
с Англией и я командовал бы военным судном, я бы
ни с кем так охотно не встретился, как с капитаном
Никольсоном»3. Сам человек отменного трудолюбия,
умевший ценить труд других, В. А. Римский-Корсаков
был возмущен пиратскими действиями английского
капитана, варварским, бессмысленным разрушительством.
143

Воин Андреевич был рад, что судьба снова свела
его со старым другом, нравившимся ему своей
образованностью, деловитостью, спокойным, уравновешенным
характером. Характеризуя Константина Николаевича,
он пишет о нем в одном из писем, что это «один из
образованнейших офицеров в нашем флоте и, кроме
того, вообще уважаемый за свой личный характер,
всегда ровный, добрый, благородный» 4.
Теперь, когда за плечами одного из них были
трудные и продолжительные плавания и две зимовки в
Приморье, а у другого не менее трудная и
продолжительная дипломатическая миссия и поездки через всю
Сибирь, всю Россию, беседы двух друзей были более
содержательны и профессиональны, чем тогда, в каюте
фрегата «Паллада», в начале эпопеи. Теперь это были
два бывалых, много повидавших скитальца, и им было
что порассказать друг другу. Константин Николаевич,
как и Воин Андреевич, вел дневник и уже успел
опубликовать очерки о своих путешествиях,
появившиеся на страницах «Морского сборника» и
«Отечественных записок», передового русского журнала того
времени 5. По литературному своему таланту и
наблюдательности Посьет заметно уступал Римскому-Корсакову
и тем более Гончарову, а поэтому очерки Константина
Николаевича не столь содержательны и интересны. Но
и они вносят свои дополнительные штрихи в наши
представления о миссии Путятина в Японию, о
плавании фрегата «Паллада», о тогдашней обстановке на
Дальнем Востоке. Пересекая в 1855—1856 годах и
впоследствии неоднократно всю необъятную Сибирь,
К. Е. Посьет смог познакомиться с этим краем,
использовавшимся царизмом в качестве места ссылки.
Александр II «милостиво» разрешил немногим декабристам,
дожившим до его воцарения, больным и престарелым,
возвратиться с сибирской каторги. Но их место заняли
другие: петрашевцы, польские повстанцы, народовольцы.
Эта традиционная практика вызывала возмущение
дальновидного Посьета. Впоследствии он подаст в
правительство докладную записку, в которой будет
решительно предлагать отказаться от подобной практики —
Сибирь не должна быть местом ссылки и каторги, если
всерьез думать об экономическом освоении края.
И лишь на склоне лет, уйдя с государственной службы
на покой, став полным адмиралом и полным генералом,
144

он сможет опубликовать в печати этот смелый, не
пришедшийся по вкусу великим мира сего документ 6.
Константин Николаевич Посьет переживет своего
друга на много лет и уйдет из жизни в глубокой
старости, на пороге нового века. Он достигнет высокого
поста министра путей сообщения и много сделает для
развития отечественного транспорта. С именем этого
незаурядного государственного деятеля будут связаны
интенсивное железнодорожное строительство в России,
в том числе начало строительства великой сибирской
магистрали, освоение новых водных путей, оснащение
российского транспорта новой по тому времени
техникой. Имя его будет увековечено на карте русского
Дальнего Востока 7.
А пока Константин Николаевич Посьет был только
капитаном первого ранга, превратившимся из моряка
в дипломата и направлявшимся в Японию для обмена
ратификационными грамотами.
Первым портом Японии, куда заходила «Оливуца»,
был Хакодатэ на Хоккайдо, самом северном из
Японских островов, в Сангарском проливе. Вот описание
города, оставленное В. А. Римским-Корсаковым:
«Довольно вам будет сказать, что залив прекрасный, закрытый
от ветров и волнений, окрестности гористые, но в
настоящее время некрасивые, потому что лишены уже всякой
зелени в это время года, несмотря на малую широту
места — 42°. Город также довольно живописно
расположен по склону подошвы высокой горы, имеющей
самый классический профиль, строения все деревянные,
дощатые, очень невзрачные снаружи, но приятные
внутри. Улицы мощены мелким камнем, как шоссе. Среди
этого — несколько храмов, не громадных, не
великолепных снаружи, но изящных внутренней отделкой. Среди
строений с моря видны несколько зеленеющих огородов
и садиков. На рейде и у пристани немало джонок,
лодок. Деятельность и движение порядочные» 8.
Название Хакодатэ еще недавно оставляло в душе
моряков горькое чувство. Оно связывалось со
злополучной судьбой В. М. Головнина, командированного
на шлюпе «Диана» для описания Шантарских и
Курильских островов. Некоторые крайние экстремисты и
фанатики из правящих кругов феодальной Японии
истолковывали проводившуюся страной политику
изоляционизма как крайнюю вражду ко всем чужеземцам,
7 Л. Демин
145

как исключение каких бы то ни было контактов с
гражданами других стран даже на нейтральной почве.
Выражением этих крайних настроений явился
вероломный захват в июле 1811 года японцами В. М. Головни-
на с группой матросов, проводивших съемки на Южных
Курилах. Пленников отвезли на Хоккайдо, держали в
тюремных клетках сперва в Хакодатэ, потом в Мацумаэ,
не давали достаточно пищи, подвергали изнурительным
допросам, запугивали. Пленение продолжалось более
двух лет. Хотя японские власти и освободили в конце
концов Головнина и его товарищей, однако сделали при
этом напоминание — впредь русские не могут заходить в
гавани Японии, закон исключает всякие контакты с
иностранцами, в торговле с другими державами Япония
никак не нуждается, и всякий иностранный корабль,
заходящий в японские гавани, кроме Нагасаки, будет
подвергнут обстрелу 9.
Подписание Симодского трактата внесло свои
перемены в отношения японцев к русским. Да и вся
традиционная система изоляционизма, веками ограждавшая
феодальную страну от внешнего мира, рушилась. И это
можно было почувствовать уже в Хакодатэ, одном из
японских портов, открытых для русской торговли.
«Теперь, в силу заключенного Путятиным договора, мы
уже совсем на иных условиях посещаем Японию, т. е.
можем куда угодно съезжать на берег, всюду
прогуливаться, купить все, что понравится,— можем, словом,
знакомиться с [Японией и] японцами»,— сообщил
Воин Андреевич в письме родителям 10.
Простые японцы были приветливы и общительны с
русскими моряками- Власти не досаждали гостям
нелепыми требованиями и запретами, как это имело место
в недавнем прошлом в Нагасаки. И даже сам
губернатор Хакодатэ посетил корвет и отобедал у Посьета.
А потом и Константин Николаевич вместе с Римским-
Корсаковым и другими офицерами побывали на званом
обеде в губернаторском доме. Обошлось без прежних
изощренных церемоний и протокольных споров.
Японские угощения состояли из сырой и вареной рыбы,
приправленной разной зеленью, редькой, картофелем,
имбирем, без всякого масла, но с соусом. Подавали
также похлебки — рыбную с раками и куриную, а также
сакэ — рисовую водку. И сам губернатор, и его
чиновники охотно принимали всякого рода подарки, тогда как
146

прежде они не решались на это без специального
разрешения из Эдо. Принимая подарки, они в свою очередь
одаривали русских гостей. Посьету и Римскому-Корса-
кову было подарено по два подноса, по дюжине
лакированных чашечек с позолотой и по три куска шелковой
ткани.
После непродолжительного пребывания в Хакодатэ
корвет снялся с якоря и взял курс на юг, направляясь
вдоль острова Хонсю. Вскоре подул встречный ветер,
и море стало штормить. Из-за этого последние 300 миль
прошли за шесть дней. Офицеры корвета, служившие
большей частью прежде на «Диане», утверждали, что
такой сильной качки, как за эти последние шесть дней,
они не испытали за все свое плавание от Балтики до
Амура.
27 октября «Оливуца» вошла в бухту Симода.
Месяца за два до прибытия корвета в этом районе вновь
произошел тайфун. Его зловещие следы: разбросанные по
берегу бухты обломки досок, сорванные крыши домов,
разрушенную пристань — еще можно было увидеть.
И в Симода обстановка изменилась. Нет прежней
натянутости, преднамеренной медлительности,
протокольного крючкотворства японских чиновников. Они
стали явно приветливее, искреннее. Во всем
проявляется любознательный интерес к русским. В первый же
день Посьет передал японским чиновникам пожелание
встретиться с губернатором. Вечером же был дан
положительный ответ, а на следующий день состоялась
встреча. Губернаторов в Симода оказалось два. Они
были уполномочены правительством сегуна представлять
японскую сторону при обмене ратификационных
грамот. Японцы уведомили Посьета, что осталось только
подождать, пока пришлют из Эдо японский экземпляр
грамоты. Губернаторы нанесли ответный визит на
корвет и отобедали у Константина Николаевича.
Обстановка за обедом была непринужденной.
Через неделю пришло подтверждение японской
стороны, что ратификация готовится. Тем временем
моряки готовили к передаче японской стороне
корабельные пушки. По просьбе Посьета все 52 орудия с
погибшего фрегата «Диана», оставленные путятинской
миссией на хранение в Симода, были вытащены из
сарая и тщательно вычищены. С помощью сотни
японцев орудия перетащили на ровную площадку, установи-
7*
147

ли на станки в два ровных ряда и начистили воском
до зеркального блеска.
Примерно через месяц привезли из столицы
японский экземпляр документа. Месяц по тогдашним
японским понятиям — не срок. 25 ноября состоялась
торжественная церемония обмена ратификационными
грамотами. Русская миссия во главе с Посьетом и
Римским-Корсаковым при участии других офицеров
корвета съехала на берег под пушечные выстрелы. Два
рослых унтер-офицера несли увесистый ларец красного
дерева с инкрустацией, в который был заключен ящичек
сандалового дерева поменьше. В нем в свою очередь
находилась грамота в роскошном бархатном переплете
с гербами и в парчовом футляре. Японцы заключили
свой экземпляр в два ящика светлого дерева, тщательно
выструганного. Наружный ящик был перевязан тесьмой.
Грамотами обменивались К. Н. Посьет с
губернаторами Симода, представлявшими правительство гёгуна.
Представитель российского правительства торжественно
передал японской стороне пушки и приборы с фрегата
«Диана», а также шхуну «Хэда». Российский морской
флаг, перечеркнутый андреевским крестом, был опущен
и вместо него поднят японский — огненно-красный шар
на белом фоне. В тот же день Посьет заключил с
японскими полномочными представителями соглашение
о выделении участка земли в Симода под сооружение
зданий для русского консульства. В качестве временной
резиденции консульству предоставлялся один из
городских храмов. Договорились также об оборудовании трех
пристаней для русских кораблей и об обменном курсе
рубля и японской иены. После официальной церемонии
русских гостей ожидало щедрое угощение, а на другой
день японские губернаторы и старшие чиновники
приехали на корвет к званому обеду. Обменивались
подарками. Воину Андреевичу достался изящный шкапчик
работы местных мастеров, который мореплаватель
решил привезти в подарок матери.
Из письма В. А. Римского-Корсакова к родителям
узнаем, что любознательный моряк прошел верст десять
по дороге, ведущей в глубь острова, в сторону Эдо.
По холмистой местности были разбросаны рисовые
поля, деревушки, огороды. Жилые дома поражали
своим непривычным для европейца видом —
деревянный каркас с раздвижными стенами, соломенная, изред-
148

ка черепичная крыша. Встречались маленькие сельские
пагоды с остроконечными крышами. Через речки и
ручьи были перекинуты выгнутые дугой мостики.
«Видел японского селянина, японскую жизнь в том виде,
в каком она покуда еще везде в Японии без малейшей
примеси чужеземного, какой она существовала сотни
лет»,— писал Воин Андреевич11. Обронив такое
замечание, он далее высказывает убежденность, что этот
неизменный уклад японской жизни вряд ли останется
надолго.
Итак, Посьет с Римским-Корсаковым закрепили
успех путятинской миссии в интересах добрососедских
отношений между Россией и Японией. После
длительных и безуспешных попыток русской стороны
установить с Японией такие отношения и вообще какие-либо
официальные связи, попыток, продолжавшихся целое
столетие, теперь между обеими государствами
налаживались дипломатические и торговые отношения,
определялась граница. Вскоре после обмена
ратификационными грамотами друзья расстались. Имя Константина
Николаевича после пребывания «Оливуцы» в Симода
больше не упоминается ни в письмах, ни в рапортах
В. А. Римского-Корсакова. Известно, что Посьет
прибыл в Петербург раньше корвета, добираясь,
по-видимому, иным путем. Лейтенант А. А. Колокольцев с
небольшой командой шхуны «Хэда» после передачи ее
японским властям перешел на «Оливуцу».
2 декабря корвет вышел из Симодской бухты и взял
курс на Макао, проходя Цусимским проливом,
Восточно-Китайским и Южно-Китайским морями.

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ
Плавание к берегам Южного Китая прошло при
самой благоприятной погоде. 16 декабря корвет пришел
в Макао. В. А. Римский-Корсаков выбрал для захода
именно этот порт, захваченный в свое время
португальцами, а не Гонконг или Кантон. Он надеялся на более
спокойную обстановку в португальской колонии. До
русских моряков доходили слухи о новых столкновениях
на юге Китая между англичанами и китайцами.
Прибыв в Макао, Воин Андреевич узнал, что
британские вооруженные силы, базирующиеся в
Гонконге, развернули против Китая враждебные
вооруженные действия. Началась пресловутая вторая опиумная
война. «Совсем нежданно-негаданно мы нашли Гонконг
и Кантон в войне между собой... — писал
мореплаватель.— Из-за совершеннейших пустяков, под вздорным
предлогом якобы [за] оскорбление британского флага,
сколько могу судить из известий и толков, по самому
несправедливому и неосновательному поводу и доводу
англичане разрушили все китайские порты по
Кантонской реке, осадили Кантон и бомбардируют врехмя от
времени его окрестности» !.
Действительной причиной второй опиумной войны
было стремление буржуазии Англии и Франции,
которая несколько позже также присоединилась к агрессии,
добиться открытия новых китайских портов для
ввоза своих товаров, а также проникновения во
внутренние районы страны. При этом агрессоры стремились
150

воспользоваться обстановкой гражданской войны в
Китае, ослаблением к этому времени повстанцев-тайпинов
на юге страны и соглашательскими настроениями среди
правящей маньчжурской верхушки, которая была
смертельно напугана народным движением и была
готова пойти на серьезные уступки западноевропейским
державам. Соединенные Штаты, желающие также
поживиться за счет Китая, поддерживали
англо-французскую агрессию и послали к китайским берегам военные
корабли.
В. А. Римский-Корсаков стал невольным свидетелем
этих событий. «Американские военные суда уже имели
одну перепалку с китайцами и уже разрушили их два
форта, тоже по самой пустой причине...» — написал он
родителям 2. Мореплаватель отметил также, что
подобные действия агрессоров порождают неизбежную
ненависть ко всем европейцам со стороны китайцев, не
всегда различавших среди белых главных виновников
войны — англичан.
В Макао экипаж простоял более двух недель,
занимаясь всякими текущими исправлениями на корабле
и пополнением припасов. Однако обеспечить все
необходимые поставки в португальской колонии не удалось.
Макао не располагал большими запасами провизии и
других товаров. Пришлось идти в Гонконг. В. А.
Римский-Корсаков поселился там, съехав на берег, у одного
поставщика-американца.
В Гонконге произошло злополучное происшествие,
вызванное закупками свежего хлеба. Вот что пишет
об этом в своем рапорте командир корвета: «Булочник-
китаец положил в хлеб мышьяку, и все отведавшие
этого хлеба за завтраком были отравлены, в том числе
и я, и бывшие со мной в Гонконге ревизор корвета,
лейтенант Геннинг, и мичман Бутаков. К счастью,
порция яда была так велика, что припадки рвоты
обнаружились прежде пищеварения, и притом очень скоро
подали медицинское пособие, так что не было ни одного
смертного случая, а все отделались только более или
менее продолжительным нездоровием» 3.
В письме к родителям Воин Андреевич так
описывает это событие. «В день отправления почты, 3 января,
я немедленно после завтрака присел за письменный
стол, чтобы написать несколько строк рапорта к
Врангелю, как вдруг почувствовал тошноту и вслед за тем
151

меня вырвало. Сначала я этому не удивился и приписал
тошноту непривычно сытному для меня американскому
завтраку, но вскоре послышалась по всему дому
беготня, и ко мне явился некто капитан Эндикот, один из
партнеров моего поставщика, с озабоченным и
встревоженным лицом. «Вы чувствуете ли что-нибудь?» —
спросил он. «Да, тошноту, и меня сейчас вырвало». — «Так
и есть. Вы ели хлеб за завтраком, а ^леб отравили.
Давайте скорее пить теплую воду»» 4.
Незамедлительно обратились к услугам врача,
который дал всем пострадавшим рвотного и предписание
пить теплую воду с сырыми яичными белками.
Опасность скоро миновала, хотя тошнота еще долго
продолжалась. Сам командир корвета ощущал отсутствие
аппетита, общую слабость и недомогание в течение
целой недели. Другие выздоровели быстрее.
Об отравлении дали знать гонконгской полиции.
Колониальные власти хватились булочника, но
оказалось, что он сбежал в Макао. За ним снарядили погоню.
Задержанный булочник стал уверять, что он сам и его
семья сделались жертвами отравления. По его
убеждению, всему виновники два злоумышленника-подмастерья,
куда-то исчезнувшие. Полицейские чины суетились,
делали вид, что ведут следствие, обещали непременно
отыскать виновных. Шумихи было много, а результатов
никаких. Все это напоминало провинциальный, плохо
отрепетированный спектакль.
Причины диверсии В. А. Римский-Корсаков
пытается объяснить в рапорте ненавистью китайцев к
англичанам, которая могла в определенной мере переноситься
на всех европейцев. Простой, неграмотный китаец не
видел разницы между англичанином и, например,
американцем или русским. Любой белый воспринимался
им как его кровный враг, агрессор. Жестокость и
вероломство английских захватчиков вызывали ответные
меры китайской стороны. Здешний императорский
наместник, как пишет Воин Андреевич, в своей прокламации
обещал 150 долларов награды за каждую английскую
голову5. С другой стороны, англичане не скрывали
своего недовольства по поводу укрепления русских
позиций и дипломатических успехов на Дальнем
Востоке. Английский капитан Никольсон, как мы видели,
разбойничал в русских водах уже после заключения
мирного договора. Британские дипломаты и агенты тра-
152

тили немало усилий, чтобы разжечь в странах
Восточной Азии, в том числе и в Китае, чувство подозрения
и вражды к России, и при этом не гнушались никакими
средствами. Стремление англичан представить всех
китайцев фанатиками, охваченными врожденной и слепой
ненавистью и жестокостью ко всем европейцам,
отвечало интересам британской политики. Подобный лживый
аргумент использовался агрессорами для оправдания
собственной жестокости. Поэтому булочники-китайцы,
поставлявшие русским отравленный хлеб, могли
оказаться лишь слепым орудием англичан, владевших
Гонконгом. Тогдашний гонконгский губернатор Джон Боу-
ринг был великим мастером провокаций, которые
привели ко второй опиумной войне. Среди британских
колониальных чиновников он, пожалуй, выделялся
беспринципностью, коварством, умением плести интриги.
В. А. Римский-Корсаков не мог осуждать китайцев
за их ненависть к европейцам, видя-первопричину этой
ненависти в экспансионистской политике самих евро-*
пейских держав. «Кто обожает справедливость, тот,
конечно, не обвинит китайцев, потому что надо видеть,
как с ними обращаются эти западные либералы,
которые так кричат о свободе и правах человечества,
чтобы понять, как должна в них кипеть злоба, и только
разве торговый интерес может их удержать от того,
чтобы совсем не прекратить сношения с
европейцами»,— писал он 6.
В письме мореплавателя родителям из Гонконга
от 16 января 1856 года приводятся вопиющие факты
притеснений, насилий и всякого рода издевательств,
которым подвергалось здесь местное население со
стороны британских колонизаторов. Так, Воин
Андреевич стал свидетелем того, как человек 20 китайцев,
еще не обвиненных, а только подозреваемых по какому-
то делу, вели с одного допроса на другой связанными
по четверо их же собственными косами. Администрация
колонии установила порядок, чтобы живущие в
Гонконге китайцы ходили по вечерам не иначе как с
пропуском от полиции или от кого-либо из европейцев
и с фонарем. Любой белый может застрелить
нарушающего это правило. Обычно европейцы ходят с
револьвером в кармане. Вот, например, мистер Дринкер,
с которым Воину Андреевичу пришлось иметь дело
как с поставщиком. Это господин лет 55, самой по-
153

чтенной наружности и во всех отношениях добрый
и приятный. Однажды он с самодовольством
рассказывал, как сделал четыре выстрела по китайской лодке,
подплывшей к берегу ближе, чем дозволено, и при
этом сокрушался: «Лишь... одного китайца задел» 7.
Далее В. А. Римский-Корсаков замечает, что
колонизаторы называют китайцев негодяями, обвиняют
их во всяких коварных и жестоких методах ведения
войны, «но никто не думает сообразить, что и сами
они действуют отнюдь не благороднее, бомбардируя
и выжигая предместья Кантона, тогда как китайцы
при своих отсталых военных средствах не в состоянии
ни на волос нанести им вреда. Без сомнения, они
уже загубили несколько тысяч китайцев, тогда как
китайцам едва ли удалось вывести у них в расход
человек тридцать всего-навсего. Эту безвозмездную
бомбардировку они не считают убийством, и подстре-
ливание китайцев также [им] нипочем» 8.
Мореплаватель сообщает также, что в начале
бомбардировки Кантона, вызванной отказом
императорского наместника вступить в переговоры с
английским командованием, была пробита брешь в городской
стене. Это дало возможность десанту англичан
проникнуть во дворец наместника. «Там, не найдя никого,
они ограбили все, что было ценного, и положительно
известно, что некоторые английские капитаны
возвращались на суда, таща на себе вазы и тому подобные
редкости. Что, пожалуй, еще хуже, их [за] это общее
мнение не клеймит. Все рассказывается об этом без
негодования, без тех выражений презрения, какими
все частят какого-нибудь жалкого булочника, который
имел дерзость отравить европейцев» 9.
Перед нами резкое разоблачение и обвинение
британских агрессоров, разгула мародерства, ханжества,
прикрывающего бесчеловечную жестокость
лицемерными разглагольствованиями о коварстве китайцев.
Симпатии русского мореплавателя всецело на стороне народа
Китая, ведущего справедливую войну против
захватчиков, поэтому Воин Андреевич никак не осуждает
китайцев, вынужденных отвечать на жестокости и
притеснения ответными действиями.
Дальнейший путь корвета лежал через Южно-
Китайское море к Филиппинским островам. Из Манилы,
административного центра испанской колонии Филип-
154

пин, В. А. Римский-Корсаков намеревался пройти
Зондским проливом, Индийским океаном, мимо мыса
Доброй Надежды, через Атлантику.
В Маниле на этот раз стоянка была более
продолжительной, нежели в предыдущий раз, когда Воин
Андреевич посещал Филиппины 10 на шхуне «Восток»
в составе путятинской эскадры. Два дня командир
корвета прожил в живописной окрестности города,
осматривал там пещеру, купался в бурной речке.
Зоркий глаз мореплавателя уловил отличительные
особенности природы острова Лусона. «Вокруг Манилы
верст на тридцать во все стороны местность
представляет одну долину — совершенно плоскую, без бугорков
и холмов и, следовательно, без больших разнообразий
пейзажа, или, лучше сказать, то, что французы
называют accidente terrain (пересеченная местность.— Л. Д.),
но красота этих пейзажей не в контурах, а в красках.
Что за разнообразие растительности и зелени, чего
не производит эта тучная, сильная почва: от пшеницы
и огурцов до самых дорогих пряностей и фруктов —
все тут увидишь» п.
Долина в окрестностях Манилы была довольно
густо заселена тагалами, народом, родственным
малайцам, жизнь которого мореплаватель мог наблюдать.
Он отметил, что все свои нужды здешние жители
удовлетворяют за счет всего того, что у них под рукой.
«Чего [только] не доставляет им один бамбук — этот
камыш, достигающий здесь огромных размеров! Из него
себе тагал и дом построит, и койку сплетет, и шляпу,
им и огонек разведет для своей стряпни, им и мост
настелет, из него и навес сделает на своем челноке» 12.
1 марта 1857 года «Оливуца» покинула Филиппины,
направляясь на юг вдоль северного и западного
побережья Калимантана. У Гаспарова пролива между
островами Банка и Белитунг, перед выходом в Яванское
море, корвет попал в полосу штилей и шквалов,
продолжавшихся несколько дней. Благодаря выдержке
и опыту командира корвет не получил повреждений
и благополучно миновал опасное место. Пройдя
Яванское море, «Оливуца» подошла к Зондскому
проливу и простояла один день на якоре у восточного
берега Суматры, входившей в состав голландских
колониальных владений, пережидая противное течение, а
потом еще три дня у того же острова в Зондском про-
155

ливе, чтобы пополнить запасы свежей пресной воды.
На суматранском берегу В. А. Римский-Корсаков
ознакомился с природой и жизнью местного населения,
оставив в одном из писем краткие заметки о своих
впечатлениях. Мореплаватель отмечает, что . местные
малайцы управляются каким-то лицом, которого
называют раджой — не то князьком, не то старостой.
Живут они, так же как и жители Явы и Филиппин, в
бамбуковых хижинах, сеют рис, выращивают
кокосовую пальму, другие фруктовые деревья, держат
домашнюю птицу — кур и уток. Вообще малайцы народ
крайне бедный, но гордый и самолюбивый.
Природа Южной Суматры вызвала восхищение
мореплавателя. «Но что за природа, что за почва!
Какое разнообразие растений и красок зелени, как
зелень эта свежа, густа, тениста, какие высокие,
толстые деревья! Если бы я был ботаник и мог бы
высчитать вам все деревья, какие можно увидеть в
четверть часа прогулки, то, пожалуй, целую страницу
написал бы одними названиями. Несмотря, однако
же, на мои плохие познания в ботанике, я живо
чувствую красоту растений и готов по целым дням
любоваться хорошо сгруппированными купами
деревьев» 13.
Пригодной питьевой воды, к сожалению, моряки
на побережье Суматры не нашли. В ручьях она была
желтой, с болотным привкусом. И лишь в районе
селения Раджбала отыскался ключ с прозрачной и холодной
водой, но к этому месту шлюпки могли подходить
только при значительном приливе. Поэтому пополнение
запасов воды отложили до Кокосовых островов.
Во время стоянки в Зондском проливе судно тотчас
окружили малайские лодки, нагруженные всякой
снедью. Полуголые бронзовые лодочники на все
голоса предлагали морякам и расхваливали свой товар:
птицу, овощи, фрукты, разные экзотические диковинки.
Экипаж пополнил запас продовольствия, закупив у
малайцев кур, уток, сладкого картофеля, бананов, свежей
зелени, кокосовых орехов. Воин Андреевич смог купить
двух зеленых волнистых попугайчиков, намереваясь
отвезти их в подарок матери, большой любительнице
комнатных птиц. К несчастью, одного попугайчика
утащили крысы, которые развелись на судне и от
которых не так-то просто было избавиться.
156

Пройдя Зондским проливом и войдя в Индийский
океан, «Оливуца» взяла курс на Кокосовые острова,
лежащие на пути к мысу Доброй Надежды.
Кокосовые острова — крохотный архипелаг,
затерянный в Индийском океане километрах в девятистах
к западу от Явы. Его общая площадь не превышала
12,5 кв. км, а население состояло из нескольких сот
человек, вывезенных с индонезийских островов.
Знакомство с архипелагом заставило мореплавателя
заинтересоваться процессом формирования подобных островов
кораллового происхождения и нарисовать четкую и
наглядную картину: «Это есть произведение одной
особенной породы полипов, которые, подобно тому
как муравьи возводят свои муравейники, строят свои
крепчайшие здания у берегов и на отмелях
тропических морей. Начинают они строить не глубже, как
на 50 саженях, и, несомненно, сначала строение ведут
вверх очень быстро, потому что если предположить,
что со времени вулканических и нептунических
переворотов мир живет 5000 лет, то приходится считать
по сажени подъем в каждые 100 лет, а между тем
известно, что в последнее столетие не примечено и
десятой доли этого роста; значит, чем ближе к
поверхности воды подвигается здание, тем медленнее оно
растет. Достигнув поверхности, коралл умирает, и тогда
на поверхности выведенного им острова наносится
ветром и водою почва, за почвой являются семена
растений, и затем процесс возрастания тот же самый,
что и в обыкновенных наносных почвах, т. е. слой
за слоем налагается от гниения органических
веществ» 14.
К этому объяснению мореплавателя следует сделать
одну существенную оговорку. Нарисовав в целом
правильную картину процесса возникновения коралловых
островов, он был абсолютно не прав по части возраста
древнейших из существующих на земле кораллов,
повторяя, по-видимому, чьи-то наивные заблуждения.
Современная наука считает, что кораллы существуют
на нашей планете свыше 500 млн. лет.
Весь Кокосовый архипелаг состоял примерно из
десятка небольших продолговатых островков, а
промежутки между ними были покрыты коралловыми
рифами, еще не доросшими до верхнего среза воды в океане.
Только с северной стороны остался неширокий, свобод-
157

ный от рифов вход в удобную для стоянок кораблей
спокойную лагуну. Она была окаймлена островками,
густо поросшими кокосовой пальмой, которая
составляла здесь единственное богатство. Но и этого
оказалось достаточно, чтобы британские хищники обратили
внимание на крошечный архипелаг. В 1829 году у
Кокосовых островов появился капитан купеческого судна
Росс, обладавший не только коммерческой хваткой, но
и повадками завзятого пирата-грабителя. Он облюбовал
пустынные островки, расположенные в стороне от
оживленных торговых путей, и решил обосноваться
здесь как в своей вотчине, предварительно подсчитав,
какие барыши можно извлечь, если сбывать кокосовое
масло и орехи. Вскоре предприимчивый капитан
появился в архипелаге уже с семьей и с паровой машиной,
а также с прессом для выжимания масла из орехов.
Навербовав в голландской колонии несколько сот
яванцев и жителей других индонезийских островов, он
энергично принялся за дело и стал получать немалые
прибыли от вывоза масла и орехов.
Незадолго до захода «Оливуцы» на Кокосовые
острова старик Росс умер, и теперь дело продолжали
два его сына. Русские моряки застали здесь английский
фрегат, прибывший из Австралии за тем, чтобы принять
архипелаг под владение британской короны. В этой
связи В. А. Римский-Корсаков написал: «На что эти
острова англичанам — не знаю. Но известно, что они
не пренебрегают ни единым уголком, имеющим мало-
мальски порядочную гавань» . Над архипелагом уже
развевался английский флаг, и была установлена
доска с надписью о том, что британская королева
Виктория приобрела новое владение. Несмотря на эти
перемены, непосредственными хозяевами островов
оставались братья Росс 16.
Корвет пополнил запасы пресной воды. Вода бралась
из колодцев, так как на всем архипелаге нет
естественных водоемов. Воин Андреевич объясняет, откуда
в колодцах пресная вода. Губчатая известковая масса
коралла легко всасывает воду из воздуха и
пропитывается дождями. Если вырыть в коралловой почве
колодец, в нем беспрепятственно будет накапливаться
вода. Мореплаватель подмечает, что с приливом вода
в колодцах поднимается, а с отливом опускается —
это означает, что она имеет сообщение с соленой водой
158

океана. Тем не менее колодезная вода здесь не
соленая. Это интересное явление совсем не трудно
объяснить с точки зрения элементарного закона физики.
Пресная вода по своему удельному весу легче соленой,
она держится сверху, плавает на поверхности соленой
воды. Такое же явление пытливый путешественник
подметил и в Петровском зимовье, где дресвяная почва
имела такое же свойство всасывать влагу, что и
коралловая.
В Индийском океане среди членов экипажа
вспыхнула эпидемия дизентерии. Первые признаки болезни
обнаружились еще при выходе из порта Убежище
на Кокосовых островах. Болезнь поразила и
значительную часть офицеров. Командир корвета объясняет
возникновение эпидемии тяжелым тропическим
климатом и плохим качеством питьевой воды, которой
запаслись во владениях братьев Россов. Заболевания
могли возникнуть и от общения с малайцами Суматры,
среди которых нередко вспыхивали эпидемии на почве
тяжелых социальных условий и отсутствия всякой
профессиональной медицинской помощи. И не могло
ли это массовое заболевание на корабле быть
следствием и гонконгского отравления? Скорее всего
эпидемию дизентерии могли породить все эти причины,
вместе взятые. К этому следует еще добавить, что экипаж
уже был достаточно измотан длительным переходом,
сталкиваясь в пути и с непогодой, и с авралами, и
с непредвиденными ремонтными работами. Вообще
служба на парусном флоте, особенно во время дальних
переходов, была изнурительной, а служба матроса
продолжалась 25 лет. Нередко к концу своей службы
рядовой флота выглядел дряхлым стариком,
отягощенным болезнями. Были такие старики и на «Оливуце».
Так что у многих ослабленный организм был
восприимчив к заболеваниям. Примечательно, что среди
офицеров корвета не было ни одного смертельного случая,
хотя некоторые из них тоже перенесли эту тяжелую
болезнь. Многих же из своих матросов экипаж потерял
за время перехода через Индийский океан и Атлантику.
Как видно из рапортов флотскому начальству,
В. А. Римский-Корсаков принимал решительные меры,
чтобы облегчить участь больных и приостановить
распространение эпидемии. Поступки Воина Андреевича
характеризуют его как чуткого, заботливого командира.
159

От Кокосовых островов корвет, пересекая Индийский
океан в его средней части, взял курс на Маврикий.
В то время этот остров, захваченный англичанами
у французов в период наполеоновских войн, еще носил
старое французское название Иль-де-Франс. На
Маврикии, в Порт-Луи, Воин Андреевич с помощью
американского консула снял за городом, в здоровой
местности, помещения, где разместил для отдыха и
лечения больных членов экипажа, привлек местного
врача, рекомендованного как знатока тропических
болезней. К тому времени страдало дизентерией 19
человек, т. е. почти каждый десятый из команды
корвета, как докладывал В. А. Римский-Корсаков в своем
очередном рапорте 17.
Избежать надвигающейся беды не удалось. 21
апреля умер матрос первой статьи Гусевский. На шестой
день после этого умер другой матрос, Плюснин.
Принятые командиром корвета меры не оправдали надежд.
Мало проку оказалось и от местного врача, несмотря
на его репутацию знатока тропических болезней.
Местный начальник английского гарнизона
распорядился отпустить для больных из гарнизонного госпиталя
госпитальные палатки, койки, белье, медикаменты и
разрешил командиру корвета привлечь еще двух врачей-
англичан. Один из них, Т. Джонсон, проявил себя
добросовестным и старательном медиком. По
свидетельству Воина Андреевича, он ежедневно посещал
больных и отказался от всякой платы за свои труды 18.
По-зидимому, подобное отношение колониальных
властей Маврикия к русским морякам было
продиктовано опасением распространения нежелательной
эпидемии.
Но и усердие доктора Джонсона не смягчило
опасной ситуации. В. А. Римский-Корсаков не взял
на себя смелость принимать самостоятельное решение,
не выслушав мнения представителей медицины —
судового врача и его местных коллег. Старший гарнизонный
врач категорически высказался за то, чтобы забрать
всех больных с берега на корабль и поскорее выйти
в море. Власти острова явно хотели поскорее
избавиться от русских моряков. Незадолго до выхода из
Порт-Луи на корвете умер еще один матрос. Несколько
больных, изнуренных эпидемией, были в крайне тяжелом
состоянии.
160

О Порт-Луи В. А. Римский-Корсаков написал как
о благоустроенном городе европейского типа, с
мостовыми, магазинами, набитыми товарами, и даже
французской театральной труппой. Главный продукт этой
колонии — сахарный тростник. За счет его вывоза
покрывается почти треть потребления Англии в сахаре.
Остров произвел на Воина Андреевича впечатление
своими дорогами, возделанными плантациями,
здоровым климатом, живописными пейзажами. Однако
проницательный мореплаватель был далек от того, чтобы
видеть во всем этом идиллическую картину. Он
отмечает, что уход за плантациями сахарного тростника
требует огромных затрат физического труда.
«Обработка земли и уход за сахаром очень трудны: каждую
ямку нужно выбивать шляхтою и ломом, ибо в почве
много каменьев, и беспрестанно очищать поле от
сорных трав» 19. Далее Воин Андреевич сообщает, что
здешний тростник дает с одного корня шесть жатв,
а потом его надо вырывать и сажать вновь. С помощью
машинных прессов выжимают из стволов сок, который
проходит затем разные процессы, очищается и
кристаллизуется в песок. А выжимки тростника идут на
корм скоту и на топливо. Рабочих для сахарных
плантаций вывозят из Индии, поскольку с
прекращением рабства исчез источник подневольной рабочей силы.
13 мая корвет вышел из Порт-Луи, направляясь
при попутном ветре к мысу Доброй Надежды, проходя
мимо южной оконечности Мадагаскара. Один за другим
умирали от изнурительной болезни матросы. Кто-нибудь
из членов экипажа читал над умершим заупокойную
молитву. А потом зашитое в брезент тело усопшего
предавали по флотскому обычаю пучине океана,
привязав предварительно к ногам тяжелые колосники,
дабы оно достигло скорее бездонных глубин и не было
растерзано хищными акулами. Из взятых в Порт-Луи
больных четверо умерли в пути.
9 июня корвет бросил якорь в Симонс-бухте. Сразу
же по прибытии на южную оконечность Африки
В. Д. Римский-Корсаков постарался добиться
разрешения начальника английской военно-морской базы
поместить наиболее тяжелых больных в местный госпиталь
на время стоянки судна. Стоянка была необходима
для производства некоторых ремонтных работ и
закупки провианта.
161

В Симонс-бухте простояли три недели. Для
урегулирования всяких дел с поставщиками и подрядчиками
Воину Андреевичу приходилось выезжать в Капштадт
(ныне Кейптаун). Обычно всеми хозяйственными
делами и закупками на корабле ведает ревизор. Если в лице
большинства офицеров экипажа, людей опытных и
исполнительных, В. А. Римский-Корсаков обрел надежных
помощников, то этого никак нельзя было сказать о
корабельном ревизоре лейтенанте Генинге. На него
командир корвета вряд ли мог вполне положиться,
если имел основание дать ему подобную уничтожающую
характеристику: «Все это нипочем, если имеешь
сведущего ревизора или офицера, заведующего хозяйством.
А то у меня такой выдался тюфяк, что на паре цифр
собьется с толку» 20. Вот и приходилось Воину
Андреевичу самому рядиться с жуликоватыми поставщиками,
подыскивать необходимые для оснастки судна
предметы, следить, чтобы не подсунули подпорченный
провиант, прикидывать, соответствует ли покупка
требованиям штатных положений, а расход — финансовой
смете. За все в конечном счете в ответе он, командир
судна.
Но как бы ни был он занят, какие бы повседневные
заботы ни отягощали его, с глубоким интересом
присматривался Воин Андреевич к жизни британской
колонии, системе управления, активности английского
капитала. Он даже посетил заседание колониального
парламента, обсуждавшего' вопрос железнодорожного
строительства на юге Африки. Обсуждение вызвало
довольно бурные дебаты. Заседали только белые
поселенцы: фермеры, торговцы, чиновники. Как подметил
мореплаватель, в управление своими
южноафриканскими владениями, носившими название Капской колонии,
англичане перенесли некоторые внешние атрибуты
британского парламентаризма, даже двухпалатную систему.
Иронизируя по поводу этих внешних средневековых
атрибутов в колониальных условиях, Воин Андреевич
называет их несообразностью, аномалией, карикатурой
и пишет: «...не смешно ли встретить атрибуты средних
веков — мантии и пудреные парики, золоченые булавки,
шерстяные плащи и прочие принадлежности английских
палат, существующих уже пятьсот — шестьсот лет?
Вообще видно, что колония тянется за метрополией,
как лягушка за волом» 21. Едкую иронию мореплавателя
162

вызвало стремление английских колонизаторов,
захвативших юг Африки у местного населения, прикрыть
эту чужую землю благолепным традиционным
английским фасадом, внося черты, абсолютно чуждые
традициям африканским. Он видел, что колонизаторы
действовали здесь с размахом: захватывая у аборигенов все
новые и новые земли, они расширяли свои границы
и богатели.
Задумываясь над будущим Капской колонии,
В. А. Римский-Корсаков предугадывает возможность
появления центробежных тенденций в рамках
Британской империи, отделения такого рода колоний, как
Кап или Австралия, от метрополии. «Трудно себе,
однако же, представить, какие будут последствия этих
перетасовок племен в новых странах. Будет ли Англия
висеть над всем миром, удесятеренная в государствах,
ею созданных, или придавят детки матушку — бог
знает!» — восклицает он22. Мореплаватель проявлял
проницательность и дар политического прогнозирования,
предугадывая возможность отделения от Англии ее
наиболее европеизированных и развитых колоний,
которые в далеком будущем, пройдя стадию
доминионов, пришли к фактической независимости еще раньше
распада всей Британской колониальной империи.
Корвет продолжал свой путь, оставив позади мыс
Доброй Надежды, преодолевая просторы Атлантики.
Члены экипажа продолжали страдать от изнурительной
болезни. Продолжались и смертельные исходы.
14 июля, спустя две недели после выхода из Симонс-
бухты, судно стало на якорь у острова Святой Елены,
где провел в ссылке последние годы жизни Наполеон
Бонапарт. Командир корвета принял решение
остановиться здесь дня на два, чтобы пополнить запасы
пресной воды и посмотреть на последнее жилище
Наполеона и его могилу.
Участником войны с наполеоновской Францией был
покойный дядюшка Воина Андреевича Николай
Петрович, который, предаваясь боевым воспоминаниям,
немало рассказывал племяннику о войне 1812 года,
об изгнании французов и их воинственного императора
из России. «От великого до смешного только один
шаг»,— с горькой иронией произнес побежденный
завоеватель, потерявший завоеванные страны, армию,
власть, былую славу и закончивший бурную свою жизнь
163

на маленьком островке в Атлантическом океане. И вот
теперь В. А. Римский-Корсаков был у последнего
обиталища поверженного полководца, стремившегося
сокрушить Россию и мечтавшего повелевать миром.
Жилище Бонапарта производило жалкое впечатление.
Дом в Лонггру, в котором жил в годы ссылки и умер
Наполеон, был отдан в аренду какому-то поселенцу-
фермеру. Его бывшая спальня обращена в конюшню,
одна из комнат завалена всяким хламом. Могила
Наполеона оказалась в самом запущенном состоянии.
Правивший Францией под именем Наполеона III
Луи-Наполеон Бонапарт, стремившийся воскресить
культ дяди, договорился с англичанами о
приобретении участка земли на острове вместе с историческим
домом, вознамерившись реставрировать его в том
виде, в каком он был при царственном изгнаннике.
Но когда «Оливуца» заходила на остров Святой Елены,
эти планы еще находились в стадии намерений.
Прибытие моряков на это последнее прибежище Бонапарта
совпало с днем рождения Воина Андреевича. Ему
исполнилось в тот день, 14 июля 1857 года, тридцать
пять лет.
Остался позади остров, исчезнувший за горизонтом
остроконечным пиком. Каждый переход экватора
отмечался на корабле традиционным праздником
Нептуна с озорным весельем, маскарадом, шутками
и игрищами. Но сейчас было не до праздника, не
до веселья. Умер от той же болезни еще один матрос,
Соколов. Все же в северном полушарии эпидемия
отступила. То ли умеренность климата, то ли
приближающаяся родная Балтика, то ли последствия
пребывания в Порт-Луи и Симонс-бухте и старания
судового медика Орлова или все это, вместе взятое,
сделали свое дело. Изнуренные болезнью люди стали
оживать, набираться жизненных сил, выздоравливать.
Лишь в середине сентября 1857 года «Оливуца»
прибыла в Кронштадт. Ровно год продолжалось
изнурительное плавание от амурского устья до Балтики.
И около пяти лет прошло с тех пор, как В. А.
Римский-Корсаков вышел на фрегате «Паллада» из
Кронштадтского порта. Сколько воды утекло за эти годы!
Сколько произошло перемен в людских судьбах, да и
в жизни страны! На троне новый самодержец, от
которого общественность ждет реформ всей обветшавшей,
164

прогнившей, давно изжившей себя крепостнической
системы. О будущих реформах говорят на улице, в
учреждениях, аристократических салонах, во всех слоях
общества. Уходят с политической арены люди прошлого
царствования. Выдвигаются новые имена: Лорис-Мели-
ков, Горчаков, Милютин, другие. От них многого ждут.
И реформ, и либерализации, и смягчения горечи
крымского поражения. А товарищи Воина Андреевича
по плаваниям возмужали за эти годы, набрались опыта,
житейской мудрости, поднялись вверх по ступеням
флотской служебной иерархии. Нот, например, Иван
Бутаков, плававший на «Палладе» лейтенантом, теперь
капитан-лейтенант, командует транспортом «Двина»,
возвратившейся в Кронштадт одновременно с «Оливу-
цей». Успешно командует крупным фрегатом Унков-
ский. Стал командиром учебно-артиллерийского
корабля Посьет. Эти, пожалуй, дослужатся до
адмиральских эполет. А карьера других пришла к финишу.
Отстранен от любимого дела Невельской. Не очень-то,
говорят, ладит с молодым царем Николай Николаевич
Муравьев. Возмечтал честолюбивый восточносибирский
генерал-губернатор, что возвеличит его государь за все
заслуги, приблизит к себе, сделает если йе правой
рукой своей, то хотя бы одним из ближайших
сановников, вершителей судеб империи. Не сделал, однако,
не возвысил. Пока сидит Николай Николаевич в
далеком Иркутске.
Встречен был Воин Андреевич высшим флотским
начальством с почетом. Слишком очевидны были его
заслуги перед Родиной, флотом российским, личное
мужество, проявленное в далеких плаваниях. На
корвете побывал сам глава морского ведомства великий
князь Константин. Он даже пригласил Римского-
Корсакова к себе на обед. Нельзя не признать, что
Константин Николаевич, воспитанник прославленного
мореплавателя и ученого Литке, выделялся среди
членов царской фамилии образованностью, кругозором,
трезвым умом и либерализмом, весьма, однако,
умеренным. Великий князь тяготел к тем общественным
кругам, которые видели необходимость проведения
в России после крымского поражения буржуазных
реформ. Но свои стремления к реформам эти круги
проявляли крайне осторожно, с оглядкой, предпочитали
не спешить, не так уж далеко уйдя от консерваторов,
165

противников реформ. Все же при всей умеренности
либеральных взглядов, осторожности великий князь
видел необходимость перемен в военно-морских
силах. В этом его убеждали знакомство с флотскими
делами, настроение подавляющего большинства
офицеров. Константин Николаевич доброжелательно
относился к дельным и способным морякам, таким, как
Римский-Корсаков. И это давало основание
прогрессивной части русского морского офицерства возлагать
на великого князя определенные надежды.
Оказавшись в столице, Воин Андреевич первым
делом заглянул в Морской корпус на Василеостровской
набережной, в стенах которого когда-то воспитывался.
Теперь сюда был определен по семейной традиции
младший брат Ника. В этом резвом мальчугане, еще
никто не мог бы предугадать будущего великого
композитора, гордость русской музыкальной культуры.
Пока что он с непосредственным любопытством
расспрашивал старшего брата о дальних плаваниях
и заморских странах. Воин Андреевич не забыл
устроить Нике небольшой экзамен, чтобы убедиться —
есть ли у брата способности к наукам, трудолюбие
и вообще добрые задатки стать образованным моряком.
Об этой встрече со старшим братом Николай
Андреевич написал родителям: «Он меня немного экзаменовал
из геометрии, алгебры и арифметики, заставляя
читать по-французски и по-английски» 23.
Надежда Воина Андреевича сразу же попасть
в Тихвин к родителям не сбылась. Ему пришлось
долго сдавать дела по корвету «Оливуца» и вступать
в командование новым винтовым фрегатом, «Илья
Муромец». Предельно требовательный к себе, он
в письме к родителям высказал опасение по поводу
этого назначения: «Покуда я был на Амуре, наука
далеко ушла вперед, я чувствую, что отстал. Надо
будет учиться и работать вместе, так что я со страхом
смотрю на то время, когда придется приняться за
фрегат новой системы, с различными
приспособлениями, о которых, может статься, и слышать не
удавалось. Что делать, впрочем,— на то служба!» 24
Наконец в ноябре 1857 года Воину Андреевичу
удалось вырваться в Тихвин, порадовать престарелого
отца и мать диковинными подарками, рассказами.
Богомольная мать, слушая сына, не раз мелко крес-
166

тилась, утирала набежавшую слезу и искала случая,
чтобы заговорить о другом. Без малого четыре
десятка годков сыну. Сколько морщин прибавилось,
да и заметно пробивается седина. Женился бы,
порадовал внуками. Младшенький-то, Ника, совсем
еще ребенок, хоть и кадет. Отец вовсе одряхлел...
Но лишь несколько дней провел моряк в родительском
доме. Ждали служба, фрегат.
Вернулся он в свой Кронштадт, где поселился
в доме Гостевой на Нижней Широкой улице. Там Воин
Андреевич принялся за работу над очерками для
«Морского сборника», начатыми еще на Дальнем
Востоке, но не законченными. Писал медленно,
вдумчиво, заполнял листки мелким каллиграфическим
почерком, безжалостно правил написанное, вычеркивал,
переписывал заново.
25 ноября 1857 года он написал родителям:
«Третьего дня начал переписывать или, лучше сказать,
доделывать и очищать одну из заготовленных мною
для сборника статей под названием «Сахалин». Никак
не могу переписывать слово в слово: непременно нужно
там подправить, здесь переиначить. Иногда эти пере-
иначивания не совсем удачны: заберешься в какую-
нибудь новую тему или пояснение, увлечешься, да
глядишь, и насочинишь что-нибудь такое, к чему
последующее в старой рукописи неладно
приклеивается, либо пояснишь так, что еще больше запутаешь.
А впрочем, в пять-шесть вечеров надеюсь статьи
кончить и отослать» .
Приведенный отрывок из письма свидетельствует,
что Воин Андреевич работал над своими записками
самым тщательным образом, уделял серьезнейшее
внимание не только содержанию, но и форме,
литературному стилю. За первым очерком — «Сахалин»
последовали два других — «Первое знакомство с
Амуром» и «Поход в Камчатку». Все они были объединены
общим заголовком — «Случаи и заметки на винтовой
шхуне «Восток» (из воспоминаний командира)» и
опубликованы в трех номерах «Морского сборника» за
1858 год.
Так завершалась история плавания шхуны «Восток»
по Татарскому проливу, Амурскому лиману, к берегам
Курил и Камчатки, о которой читатель мог узнать
из очерков В. А. Римского-Корсакова. Очерки эти
167

занимают видное и достойное место в библиографии
трудов русских путешественников. Они были высоко
оценены не только моряками, но и литераторами.
Биограф мореплавателя Д. Мертваго, называвший
В. А. Римского-Корсакова «талантливым морским
писателем», отмечал, что все его произведения
«написаны превосходным слогом, без вычурных фраз, без
расплывчатости в выражениях; в каждом обороте речи
чувствуется, что автор писал действительно от избытка
мыслей и фактов...». И далее биограф сравнивал слог
Воина Андреевича со слогом произведений
классических писателей 26.

НА ПЕДАГОГИЧЕСКОМ ПОПРИЩЕ.
КОНЕЦ ПУТИ
Возвращением в Кронштадт, собственно говоря,
и заканчивается история дальних плаваний Воина
Андреевича. В последующие годы он занимал
различные командные посты на Балтике, был связан с
педагогической деятельностью, выходя лишь в ближайшие
учебные плавания да посетив однажды Англию и
Францию. Однако наш рассказ о мореплавателе
был бы неполным, если бы мы не коснулись последнего,
четырнадцатилетнего периода его жизни. И эти годы
были для Воина Андреевича годами весьма
плодотворной жизни. Обобщая свой богатейший опыт
мореплавателя, исследователя, он старался передать его
другим, воспитать продолжателей своего дела.
Эту же цель преследовали и опубликованные в
«Морском сборнике» три его очерка о плавании шхуны
«Восток», вызвавшие большой интерес читателей,
особенно флотской молодежи.
В начале следующей навигации В. А. Римский-
Корсаков был назначен командиром
учебно-артиллерийского корабля «Прохор», оставаясь в этой
должности до начала 1860 года. Это назначение считалось
повышением по службе, хотя до этого Воин
Андреевич командовал крупным фрегатом:' Принимал
«Прохора» он у прежнего командира, друга своего
Константина Николаевича Посьета, ставшего теперь
воспитателем малолетнего великого князя Алексея
Александровича.
169

На учебно-артиллерийском корабле готовились
орудийные комендоры, иначе говоря, судовые матросы-
артиллеристы, переходившие потом на другие корабли
Балтийского флота. Здесь В. А. Римский-Корсаков
успешно проявил свои организаторские и
педагогические способности, обучая экипаж меткой стрельбе
по неподвижным и плавучим целям, сноровке, умению
вести точный прицельный огонь при любых условиях
плавания. По отзывам его сослуживцев, Воин
Андреевич сумел организовать подготовку превосходных
специалистов, которые отлично знали не только свое
артиллерийское дело, но и другие разнообразные
флотские профессии, которые могут пригодиться на корабле.
В перерывах между двумя кампаниями на «Прохоре»,
зимой 1858 года, В. А. Римский-Корсаков ездил
в Англию и Францию для знакомства с
учебно-артиллерийскими кораблями этих стран. Английские и
французские моряки принимали русского гостя
корректно, приглашали на банкеты и старались не
напоминать о минувшей войне, стоившей России горького
поражения. Благодаря усилиям канцлера Горчакова
атмосфера вражды и недоверия, еще сохранявшаяся
и после заключения мира, постепенно рассеивалась.
Русско-английские и русско-французские отношения
входили в нормальную колею обычных рутинных
дипломатических и протокольных связей. Однако же
русский канцлер, лицейский товарищ Пушкина, на
одной из депеш российским представителем за границей
начертал свою знаменитую фразу: «Россия не сердится,
господа, Россия собирается с силами», давая этим
понять, что будет настойчиво и целенаправленно
добиваться одной из главных целей своего
внешнеполитического курса — отмены унизительных для
русской стороны условий Парижского договора.
В. А. Римский-Корсаков посещал английские и
французские боевые корабли, наблюдал учения и маневры,
вел беседы с морскими офицерами. Критически
относясь к иностранному опыту, он старался подметить
все полезное, передовое. Впечатления этой поездки
нашли отражение в специальной статье, также
опубликованной в одном из номеров «Морского сборника» 1.
К концу 50-х годов относится женитьба Воина
Андреевича на Марии Федоровне Бауэр, дочери
кронштадтского морского врача. Это событие не было в
170

жизни немолодого уже моряка неожиданностью.
С семьей своей будущей жены он дружил многие
годы и знал Машу еще ребенком. Брак этот был
браком по взаимной любви, хотя разница в возрасте
супругов и составляла около двух десятков лет.
Бауэры — небогатая трудовая семья — жили скромно.
Стало быть, ни на какое солидное приданое жених
не мог рассчитывать, как и сам никак не мог
обнадежить невесту богатым родовым наследством.
Молодоженам предстояло жить на офицерское жалованье
супруга. Маша была миловидна — унаследовав от
предков своеобразное сочетание черт северянки и
южанки. Отец ее был из обрусевших выходцев из
Прибалтики, мать — испанка, дочь наполеоновского
служаки, попавшего в 1812 году в русский плен и
не пожелавшего покидать России. К светским людям
семью кронштадтского лекаря уж никак нельзя было
отнести, так что вряд ли прав один из биографов
композитора, назвавший жену его брата «пустенькой
светской девушкой» 2.
В летние месяцы Воин Андреевич брал к себе
на корабль для практики младшего брата. Об этих
плаваниях Николай Андреевич сообщает: «Брат
старался приучать меня к морскому делу: учил
управляться на шлюпке под парусами, посылал на работу.
Жил я у него в каюте, а не с прочими
воспитанниками» 3. Во время первого плавания случилось событие,
едва не окончившееся для будущего композитора
трагически. Во время поднятия парусов Ника сорвался
с выбленки, поперечного тонкого каната, повязанного
на вантах, вертикальных канатах, которыми была
укреплена бизань-мачта, и упал, к счастью, в море,
а не на палубу. Поэтому только расшибся о воду
и искупался, наделав переполох на корабле и напугав
брата. Прекрасный пловец, Николай выплыл и был
подхвачен гребцами со шлюпки.
Добрые намерения Воина Андреевича улучшить
систему воспитания на корабле, избегая грубости,
муштры, мордобоя — этих традиционных
воспитательных средств, наталкивались на труднопробиваемое
препятствие. Этим препятствием оказались многие
офицеры, ревнители дурных традиций, солдафоны,
сквернословы, грубияны, не брезговавшие и кулаки
в ход пускать. О жестоких нравах на корабле вспоми-
171

нает в «Летописи моей музыкальной жизни» Николай
Андреевич. Офицеры, командовавшие работами,
изощренно ругались. Лейтенант Дик встречал в
воскресенье возвращавшихся с берега пьяных матросов
ударами кулака в зубы. «В котором из двух — в пьяном
матросе или бившем его по зубам, из любви к
искусству, лейтенанте — было больше скотского, решить
не трудно в пользу лейтенанта»,— писал Н. А. Рим-
ский-Корсаков4. Знакомясь с подобными нравами на
«Прохоре», пытаясь по возможности если не искоренить
их совсем, то хотя бы как-то смягчить, Воин
Андреевич старался постичь корень зла. Он был глубже
и заключался не столько в дурных характерах
офицеров данного корабля, сколько во всей системе,
укоренившейся в российском флоте. Не было ли это
зло заложено еще в стенах Морского корпуса с его
порядками, накладывавшими неизгладимый отпечаток
на будущих офицеров?
В феврале 1860 года Воин Андреевич, к тому
времени уже капитан первого ранга, получил новое
назначение. Он стал начальником штаба главного
командира Кронштадтского порта, который был в то
же время и военным губернатором города. Эти две
должности в ту пору занимал вице-адмирал Ф. М. Но-
восильский.
Кронштадт жил оживленной жизнью порта,
крупного гарнизона, центра судостроения. Основную массу
городского населения составляли люди, в той или
иной степени связанные с флотом, его обслуживанием
и строительством. Во время навигации сюда приходило
немало иностранных коммерческих кораблей под
разными флагами, не говоря уже о русских. К концу
навигации возвращались из плаваний корабли
Балтийского флота: корветы, фрегаты, шхуны, транспорты,
пароходы — и становились на прикол. Экипажи
перебирались в зимние казармы, на кораблях шли
ремонтные работы. Офицеры проводили вечера в офицерском
собрании или клубе. Иногда наезжали столичные
театральные труппы или отдельные знаменитости,
давали спектакли и концерты. Сам город,
расчерченный словно по линейке линиями нешироких улиц,
бульваров, каналов, казался уютным и строгим.
Эту строгость подчеркивали массивные чугунные
ограды и громады толстостенных казарменных зда-
172

ний. Кроме недавно построенного на месте петровских
судоверфей государственного пароходного завода
в Кронштадте был еще частный судоремонтный и
судостроительный завод купца и подрядчика Данилы
Бритнева, человека хваткого, предприимчивого
и смекалистого. Бритнев оставил определенный след
в отечественном судостроении, сконструировав один
из первых русских ледоколов. На обоих заводах
работало немало отставных матросов, отслуживших,
отплававших на кораблях российского флота свой
немалый срок. Речь шла, конечно, о тех служаках,
которые еще противились приобретенным в морях
и океанах хворям, сохраняли работоспособность.
Заводская администрация ценила бывших матросов,
поднаторевших и в плотницком, и в кузнечном ремесле,
досконально разбиравшихся в устройстве корабля.
Воин Андреевич редко заходил в морское собрание
или в клуб, если только не приезжали питерские
артисты. Тогда выбирался с молодой женой на концерт.
В библиотеку же заглядывал частенько. Круг
обязанностей кронштадтского начальника штаба был широк.
Приходилось заниматься всем, начиная от поддержания
дисциплины и порядка в гарнизоне, размещения
экипажей по зимним казармам до инженерных работ
в порту и снабжения боевых кораблей необходимым
снаряжением и провиантом. Эта многообразная работа
давала возможность В. А. Римскому-Корсакову
встречаться со множеством людей: капитанами приходивших
из дальних плаваний кораблей,
инспекторами-сановниками из морского министерства, молодыми
мичманами, вчерашними гардемаринами, только начинающими
флотскую службу, бывалыми матросами, подрядчиками
и поставщиками, посещать корабли и постепенно
с отчетливой ясностью представить себе все состо-'
яние российского флота, нуждающегося в
радикальных переменах.
Вечерами садился Воин Андреевич за письменный
стол и пытался воплотить свои мысли в четкие фразы,
обоснованные предложения, подкрепленные собственным
опытом мореплавателя, наглядным видением реальной
картины флотской жизни, мнением множества
собеседников.
Россия вступала в полосу буржуазных реформ.
Готовилась отмена крепостного права. Недавнее
173

поражение в Крымской войне отчетливо
продемонстрировало несостоятельность громоздкой военной машины
Российской империи, оснащенной устаревшей техникой,
располагавшей не менее устаревшей системой
комплектования личного состава, подготовки офицеров.
Назревала необходимость и в серьезных военных
реформах.
Воин Андреевич Римский-Корсаков принадлежал
к тем передовым деятелям русского флота, которые
горячо ратовали за необходимость прогрессивных
перемен, отвечающих духу времени. Он видел, что
сама жизнь требовала перемен и в военно-морских
силах. Речь шла о таких переменах, как оснащение
флота передовой техникой, широкое строительство
парового флота, отмена бессмысленной муштры
и сокращение срока службы низших чинов, коренное
улучшение системы военно-морского образования,
предоставление доступа в учебные заведения и в
офицерскую среду не только потомственным дворянам, но
и выходцам из разночинных слоев. Мореплаватель
видел, что дворянско-кастовая замкнутость офицерства
порождала много неискоренимых зол. Почему в
экипажах кораблей наряду с талантливыми людьми,
моряками по призванию, такими, как Унковский,
Посьет, братья Бутаковы, Чихачёв, оказывается
немало людей бесцветных, бездарных, а то и просто
недобросовестных бездельников, таких, как, например,
Шлиппенбах или Генинг, которые доставляли ему
немало неприятностей? Откуда берутся такие?
Очевидно, отнюдь не призвание привело их во флот,
а беспринципные карьеристские побуждения да
протекция сановных родственников. И именно такие
чаще преуспевали в карьере, в продвижении по
служебной лестнице, чем достойнейшие. А скольким
способным одаренным молодым людям, сыновьям
каких-нибудь безродных канцеляристов, мещан,
сельских попов, выслужившихся из нижних чинов
офицеров, для которых флотская служба могла бы
стать призванием, делом всей жизни, дорога в Морской
корпус, к производству в офицерские чины крепко-
накрепко закрыта!
Своими мыслями Воин Андреевич решил поделиться
на страницах своего старого испытанного друга
«Морского сборника». Пусть читают все флотские.
174

Читают и думают. Статья давалась мучительно трудно,
пожалуй, труднее, чем очерки о плавании шхуны.
Напишешь слишком откровенно и резко — раздразнишь
министерских чиновников-тугодумов, старцев
адмиралов, да и редакция сборника не решится напечатать.
К эзопову языку не прибегнешь. Каков может быть
эзопов язык, если провинившихся матросов до сих
пор секут линьками по обнаженным спинам, офицеры
рукоприкладствуют и сквернословят, среди них
попадаются откровенные садисты и негодяи вроде этого
Дика. А чем лучше него бывший командир затонувшей
«Дианы» Лесовский, первостатейный самодур? После
долгих раздумий решил Воин Андреевич ограничиться
частным вопросом — воспитанием будущих офицеров
в стенах корпуса. Выгрезти сразу весь накопившийся
флотский мусор на страницы печати пока сил не
хватит. Да, пожалуй, и не позволят. А вот о воспитании
следует порассуждать.
В июньском номере «Морского сборника» за
1860 год была опубликована очередная статья
В. А. Римского-Корсакова, на этот раз называвшаяся
«О морском воспитании». Она суммировала передовые
взгляды на проблему подготовки морских офицеров,
оставлявшей желать лучшего.
В. А. Римский-Корсаков считал необходимым с
первых же классов воспитывать у будущих моряков
убежденную любовь к флотской службе, чувство
коллективизма, товарищества, самостоятельности.
«Руководствуясь примером корпусных фрегатов,
не мешает, чтобы часы еды и отдыха установлены
были по-морскому; даже артельная миска и
деревянная ложка ничему бы не вредили, а между тем это
избавило бы от посудного хлама и убавило прислуги.
Команды на этом судне следовало бы иметь не
более того, сколько нужно содержания всего в чистоте
без участия воспитанников. Команда должна бы
состоять из бывалых, хорошего поведения матросов,
которые при случае могли показать воспитанникам,
как управиться со шлюпкой, как закинуть сеть, как
вымыть ружье и проч.» 5.
В этом высказывании отчетливо улавливается
главная мысль Воина Андреевича. Будущий офицер
не должен чувствовать себя на корабле белоручкой,
отделенной стеной сословных предрассудков от нижних
175

чинов. Все члены экипажа, офицеры и матросы,
составляют единый дружный коллектив, разделяющий
общие тяготы службы. Мореплаватель на своей
практике убедился, что все эти качества необходимы
во время дальних плаваний. Дружный сплоченный
экипаж, состоящий из людей инициативных,
выносливых, знающих свое дело, готовых прийти на выручку
товарищу, заменить его, способен справиться с любым
нелегким делом, со всякой трудностью. Именно таким
благодаря усилиям командира стал экипаж маленькой
шхуны «Восток».
Воин Андреевич — противник мелочного и сурового
надзора за воспитанниками. «Совершенно без надзора
нельзя оставлять мальчиков, особенно в большой
массе; но мне кажется, что с терпением и умением
можно устроить этот надзор так, чтобы он не тяготел
над ними, а именно заставил их самих надзирать
за собой»,— писал он 6. По его убеждению, необходимо
учитывать индивидуальные качества воспитанников,
считаясь с их интересами. Серьезное внимание автор
статьи обращает на личность
преподавателя-воспитателя, обязанного знать свой предмет, расширять
кругозор и знания. «Плохо, если он остановится на том,
что приобрел однажды в офицерском классе и, составив
однажды навсегда программу своих лекций, будет
твердить из года в год одно и то же. Такой
преподаватель, значит, не интересуется своей наукой и,
следовательно, и не может заинтересовать ею
воспитанников» 7.
Интересны соображения автора относительно
выпускных экзаменов, которые никоим образом не
должны превращаться в формальный акт. Училище,
по мнению Воина Андреевича, не выучивает человека
окончательно, не делает из него готового моряка.
Воспитание и образование должны завершаться
в процессе дальнейшей службы, практики. Сам Рим-
ский-Корсаков подавал пример постоянной и
неутомимой жажды знаний, вечного трудолюбия, продолжая
заниматься самообразованием и в зрелом возрасте.
Далее автор предлагает, чтобы лейтенант держал
экзамен на старшего офицера в стенах Морской
академии. Успешная сдача экзамена открывала бы
наиболее подготовленным и способным морякам путь
к старшей командной должности. Это радикальное
176

предложение было направлено против укоренившейся
практики, когда нередко малоспособные, но родовитые,
с влиятельными связями лица продвигались в чинах
и рангах. Не имея возможности прямо выступить
против этой широко распространенной практики,
Воин Андреевич предлагал систему экзаменов, которая
могла бы послужить определенным заслоном для
людей явно нерадивых, бездарных, неспособных
к службе старшего морского офицера.
Статья капитана первого ранга В. А. Римского-Кор-
сакова обратила на себя внимание широкой морской
общественности, даже руководителей Морского
ведомства во главе с великим князем Константином. Все
положения статьи Воина Андреевича были логичны,
обоснованны. Против них трудно было спорить даже
самым заядлым консерваторам. Генерал-адмирал и его
окружение понимали, что положение дел в Морском
корпусе таково, что хуже некуда. Директор корпуса
А. К. Давыдов с чиновным педантизмом
усовершенствовал систему наказаний, ставшей регулярной нормой
корпусной жизни. По субботам собирали всех кадет
в корпусном зале и подсчитывали число баллов по
прилежанию и поведению, накопившихся у каждого за
неделю. Примерным и прилежным давали яблоки в
качестве премии. Лодырей и разгильдяев ожидала
порка. Каждому по заслугам. До такой изощренной
системы не додумывались ни суровый И. Ф. Крузенштерн,
ни дядюшка Воина Андреевича Н. П. Римский-Корса-
ков, хотя и в их бытность изредка секли
провинившихся. Великий князь Константин и его ближайшие
помощники понимали, что в наступающую эру парового флота,
нового вооружения нужны моряки с более глубокими
специальными знаниями, что вряд ли разумно с
помощью розг и зуботычин воспитывать доброго, мыслящего
офицера флота, увлеченного своим делом. И пришла
идея высшему флотскому начальству: а не выдвинуть
ли на пост корпусного директора автора статьи в
«Морском сборнике»? А что, чем плоха идея? Капитан
первого ранга Римский-Корсаков умен, инициативен, в
морских кругах авторитетен, бывалый моряк, многое
повидавший. Да и на посту начальника штаба в
Кронштадте проявил себя с самой лучшей стороны. Так что
можно и дальше продвигать его по службе. Пусть
занимается преобразованиями, чистит авгиевы конюш-
8 Л. Демин
177

ни. Если размахнется чересчур предерзко,
попридержим, поохладим пыл.
11 декабря 1861 года, в год отмены крепостного
права в России, В. А. Римский-Корсаков был назначен
исправлять должность директора Морского корпуса,
преобразованного затем в училище. В этой должности
и провел он последние десять лет своей жизни.
Перебравшись в связи с новым назначением из Кронштадта
в Петербург, поселился Воин Андреевич с семьей в
казенной квартире при корпусе.
Вскоре после этого события, ранней весной
следующего года, братья Римские-Корсаковы выехали в
Тихвин к умирающему отцу. Андрея Петровича они уже
не застали в живых. Отец умер 18 марта в возрасте
78 лет от продолжительных болезней и общего
одряхления, оставив по себе самую хорошую память как
человек добрый, отзывчивый, убежденный противник
крепостничества, деспотизма, готовый помочь каждому.
Его похоронили в Тихвинском мужском монастыре.
Софья Васильевна уезжала вместе с сыновьями в
Петербург, покидая осиротевший тихвинский дом. С ними
отправился и живший в семье покойного его младший
брат Петр Петрович, отставной почтовый чиновник,
старый чудаковатый холостяк. И мать и дядя
поселились у Воина Андреевича, отчего в его квартире сразу
стало тесно. Появился и свой первенец Петр, за ним
другие — всего пятеро, из которых выжили трое.
Возглавив корпус, В. А. Римский-Корсаков еще
застал в числе его кадет младшего брата, учившегося в то
время на старшем курсе. В апреле 1862 года Николай
Андреевич был произведен в гардемарины и отправился
в двухлетнее учебное плавание на клипере «Алмаз»
для практики. Теперь, после кончины отца, старший
брат почувствовал особую ответственность за судьбу
младшего, давая ему в письмах отеческие наставления,
практические советы, делился опытом. Он все еще
надеялся, что Ника станет продолжателем его
дела, мореплавателем-исследователем.
В Морском кадетском корпусе, главном учебном
заведении российского флота, мало что изменилось с тех
пор, как он сам покинул эти стены. Не рискнул на
радикальные перемены даже такой из его
предшественников, опытный служака и мореплаватель, как дядя
Николай Петрович. В корпусных коридорах все так же
178

дрались смертным боем кадеты. Сильный истязал
слабого. Унтер-офицеры щедро раздавали подзатыльники
и зуботычины. Процветала строевая муштра, а
общеобразовательная подготовка была слабой. Недостаточно
по новым требованиям был обеспечен корпус и
учебными пособиями, приборами, инструментами. Еще до
назначения на новую должность Воин Андреевич отметил в
своей статье, о которой речь шла выше, горькую
истину — в духе и нравах воспитанников существуют язвы.
С присущей ему энергией и упорством, терпеливо
и неуклонно принялся он эти язвы искоренять. Будучи
директором корпуса, а потом училища, произведенный
в 1865 году в контр-адмиралы, В. А. Римский-Корсаков
стремился дать будущим морским офицерам серьезные
и систематические знания, общие и специальные. Круг
знаний выпускника должен был соответствовать
требованиям научно-технического развития флота в новых
условиях. По инициативе Воина Андреевича в
программу учебных занятий включались практика по постройке
шлюпок, инструментальные съемки. Преподававшиеся
ранее учебные дисциплины были пополнены
некоторыми новыми курсами: пароходной механикой,
физической географией, метеорологией, фортификацией,
военно-морской историей и тактикой, законоведением. В
качестве средства обучения привлекалась артиллерийская
батарея из нескольких орудий. JB Центральном
государственном архиве военно-морского флота сохранились
любопытные документы, свидетельствующие о том, что
директор училища предусматривал для воспитанников
учебные экскурсии в Музей горного института,
Адмиралтейство, мастерские Петербургского порта, газовый
завод, промышленную выставку, выставку Академии
художеств и Пулковскую обсерваторию.
Стремясь покончить с царившими в корпусе
солдафонством и муштрой, В. А. Римский-Корсаков
упразднил институт унтер-офицеров и возложил всю
ответственность за порядки в ротах на дежурных
кадетов. Это была смелая ломка старых рутинных порядков,
существовавших не одно поколение. «Неотступный
прежний надзор заменен взаимным доверием, и эта
система в два года так преобразила кадет, что их
узнать нельзя»,— писал Воин Андреевич младшему
брату 8. В результате этих мер значительно снизилось число
случаев нарушения дисциплины.
8*
179

Несомненно, В. А. Римский-Корсаков оказал прямое
влияние на выработку новых правил приема в Морской
кадетский корпус, хотя эти правила были введены еще
до него, с начала 1861 года. До этого корпус был
сословно-привилегированным военным учебным
заведением, доступным лишь для сыновей потомственных
дворян. Теперь же могли приниматься и дети старших
офицеров и гражданских чиновников независимо от
их происхождения, а также дети потомственных
почетных граждан. К последней могли относиться некоторые
категории недворянской разночинной интеллигенции.
Однако низкий уровень подготовки абитуриентов и
высокие требования на вступительных экзаменах
приводили к отсеву многих претендентов, к их недобору.
Поэтому флотское начальство согласилось на некоторое
расширение контингента лиц, которым был открыт
доступ в корпус. В течение нескольких лет сюда могли
поступать и дети священнослужителей. «Сословное
ограничение значительно расширено тем, что будут
приниматься уже не одни дворяне...» — писал Воин
Андреевич брату 9.
Новые правила несколько демократизировали
контингент учащихся. Появляется, правда еще не очень
значительная, прослойка недворянской молодежи. А это
приводит и к проникновению в корпус демократических
настроений. В конце 1871 года, в год кончины Воина
Андреевича, группа воспитанников организовала
нелегальный политический кружок, охвативший не менее
двух десятков кадет. Члены кружка читали
произведения Герцена, Чернышевского и другую запрещенную
литературу, говорили о будущей революции 10.
Устанавливалось еще одно новшество в системе
приема. Кроме довольно сложных конкурсных экзаменов
абитуриент должен был после медицинского
освидетельствования пройти пробное плавание на одном из
учебных судов. За время плавания, продолжавшегося сперва
два, а потом два с половиной месяца в течение летнего
периода, желающий поступить в корпус мог
предварительно ознакомиться с флотской службой и
продемонстрировать свою физическую выносливость.
В бытность В. А. Римского-Корсакова на посту
директора корпуса также была изменена форма
воспитанников. Отвергая броскую парадную красивость, Воин
Андреевич стремился сделать форму более удобной,
180

практичной. Вместо .киверов кадеты стали носить
круглые шляпы, вскоре замененные фуражками. Большую
заботу директор проявлял и по части приобретения
новых карт, приборов, инструментов, других учебных
пособий, пополнения библиотеки разнообразной
литературой, отечественной и на разных иностранных языках,
справочниками, словарями.
По инициативе директора в летние месяцы
воспитанники стали плавать на судах вновь
сформированной учебной эскадры. Сперва в нее входили винтовой
фрегат «Кастор» и фрегат «Баян». Позже эскадра
состояла из фрегата «Громобой», тендера «Кадет»,
корвета «Гиляк» и более мелких судов. В. А. Римский-Кор-
саков сам руководил учебными плаваниями, используя
свой собственный опыт бывалого моряка, воспитывая
в будущих офицерах практические навыки морской
службы, физическую выносливость и закалку,
инициативу, находчивость, любовь к морю и флоту.
В 1867 году Морской кадетский корпус был
преобразован в Морское училище, получившее статус высшего
учебного заведения. В этой связи возраст поступающих
повышался до 16 лет. Несколько раньше офицерские
классы корпуса по инициативе В. А. Римского-
Корсакова были преобразованы в Морскую академию
с тремя отделениями: гидрографическим,
кораблестроительным и механическим.
Руководство морского министерства боялось
проникновения в стены корпуса свободомыслия,
демократических идей, опасных для устоев самодержавия. Не
всякая добрая инициатива директора встречала поддержку
министерских сановников, а некоторые из его
мероприятий наталкивались на глухое непонимание и
сопротивление, и не все замыслы смогли претвориться в
жизнь. На этой почве В. А. Римский-Корсаков,
принципиальный и последовательный в своих
убеждениях, в последние годы жизни часто ссорился с
высокопоставленными чинами министерства, особенно же с
адмиралом Н. К. Краббе. Меткую характеристику этому
махровому реакционеру дал Николай Андреевич
Римский-Корсаков: «В 70-х годах морским министром был
Н. К. Краббе п, человек придворный, самодур, плохой
моряк, дошедший до должности министра после
службы адъютантской и штабной, любитель музыки и театра,
но еще более того — красивых артисток, но человек,
181

во всяком случае, добрый. Покойный брат мой, Воин
Андреевич, превосходный моряк, беспристрастный и
прямой человек, во всех заседаниях, советах и
комиссиях всегда был на ножах с морским министром.
Мнения их по всем вопросам, возбужденным в
министерстве, были противоположные, и Воин Андреевич, горячо
отстаивая свои убеждения, зачастую опровергал
предложения Краббе, старавшегося угодить лишь
высочайшим особам, и добивался противоположного. Бывало
и наоборот, дело делалось не так, как казалось
желательным В. А. Во всяком случае, чисто служебная
война между Краббе и В. А. не прекращалась» 12.
Постоянные стычки и споры с влиятельным
твердолобым сановником отнимали силы и время.
Много внимания Воин Андреевич уделял
популяризации славных морских традиций, приоритета русских
мореплавателей. Он участвовал в организации
публичных лекций по истории русского флота, был
инициатором установки памятника героям Гангутского
сражения, организовал подписку на сооружение памятника
Крузенштерну на набережной Невы перед зданием
училища и был членом созданного по этому случаю
комитета.
В последние годы жизни Воин Андреевич серьезно
прихварывал. Семейные предания Римских-Корсаковых
объясняют это последствиями гонконгского отравления.
Не могли не повлиять на здоровье мореплавателя и
трудности длительных плаваний на судах парусного
флота и маленькой шхуне «Восток», огромные
физические испытания, выпавшие на его долю во время
дальневосточной эпопеи. В. А. Римский-Корсаков
отнюдь не был баловнем судьбы. Добивался успеха и
продвигался по служебной лестнице не за счет везения
или протекции влиятельных родственников, а благодаря
своему упорному, титаническому труду. Труд и рвение
были в конце концов оценены, хотя Воин Андреевич
встречал на своем пути не только доброжелателей и
покровителей, но и врагов и завистников. На склоне
лет немало сил и здоровья отнимали ссоры с Краббе,
наделенным немалой властью. Биограф Д. Мертваго
утверждает, что директор училища несколько раз
порывался оставить должность, но наступала весна, и
его снова манило море. Мысль о перемене места
службы откладывалась до очередной осени 13.
182

Ко второй половине 1871 года здоровье В. А. Рим-
ского-Корсакова совсем ухудшилось. По предписанию
врачей он получил отпуск и уехал подлечиться в
Италию, намереваясь провести там осень и зиму. Его
сопровождали супруга Мария Федоровна и трое малолетних
детей — два сына и дочь. Воин Андреевич
преднамеренно выбрал не один из шумных, заполненных туристами
больших итальянских городов вроде Неаполя, Венеции
или Милана, а тихую Пизу в Тосканской области.
Впрочем, и этот сравнительно небольшой
провинциальный городок был также интересен архитектурными
памятниками эпохи Возрождения, знаменитой падающей
башней, бурной средневековой историей. Русский моряк
еще надеялся на выздоровление и даже замышлял, как
только почувствует себя лучше, осмотреть город и
морские учебные заведения Италии. Но 4 ноября
неожиданно для своих близких Воин Андреевич умер от
паралича сердца, не достигнув и своего пятидесятилетия.
На третий день горестная весть о кончине начальника
пришла в училище. Великий князь Константин
распорядился направить лейтенанта Римского-Корсакова за
телом покойного брата. Распоряжение это сохранилось
в архиве 14.
Николай Андреевич прибыл в Пизу 12 ноября,
застав Марию Федоровну в трауре и в слезах» Несколько
дней ушло на выполнение всяких формальностей,
получение из Рима разрешения на перевоз металлического
гроба с набальзамированными останками брата по
железной дороге через Вену. Младший брат, уже не просто
молодой флотский офицер, а многообещающий,
набирающий творческие силы композитор, сопровождает в
последний путь покойного, доброго своего наставника
и старшего друга. Не оправдал твоих надежд Ника,
милый брат, своим путем пошел. Не будет он
флотоводцем или знаменитым мореплавателем, как бы тебе
этого хотелось. Прости, брат.
Доставленные по железной дороге останки адмирала
были встречены в столице с воинскими почестями.
Покойному воздали по заслугам. Даже те, кто
недолюбливал его за прямоту, независимый характер, за то,
что уж слишком надоедал покойный адмиралтейским
старцам своей инициативой, чересчур смелыми идеями,
попахивающими опасным либерализмом. Зачем теперь
ворошить прошлое. Умер Воин беспокойный, и бог с
183

ним. 30 ноября 1871 года гроб с телом В. А. Римского-
Корсакова с почестями был предан земле на
петербургском Смоленском кладбище.
После смерти Воина Андреевича его прогрессивные
мероприятия в училище были в значительной степени
сведены на нет. Вновь стали насаждаться муштра и
мелочная опека. Этому во многом способствовал новый
директор училища капитан первого ранга Епанчин,
поощрявший наушничество и сам докладывавший
начальству о всяких подозрительных настроениях среди кадет.
Уже в 1872 году вновь учредились фельдфебельские и
офицерские должности, в каждую роту назначался
дежурный унтер-офицер, уничтожалась прежняя система,
основанная на ответственности самих кадет за порядки
в училищных стенах. Прогрессивным веяниям в
российском флоте пришел конец. Период буржуазных
реформ в России сменился вскоре реакцией
Александра III и Победоносцева. Правящим кругам показался
слишком радикальным и предосудительным даже
умеренный либерализм великого князя Константина.
Принадлежность к царской семье не избавила его от
яростных и открытых нападок со стороны крайних
мракобесов и консерваторов. Вместо него во главе морской
службы встал брат нового царя, ничтожный и
реакционный Алексей Александрович.

ДВА БРАТА
Личность В. А. Римского-Корсакова интересна для
нас не только тем, что перед нами выдающийся
исследователь-мореплаватель, ученый гидрограф, педагог,
литератор. Воин Андреевич еще и брат своего Великого
брата.
Биографы композитора неизменно касаются
взаимоотношений двух братьев, взаимоотношений сложных,
неоднозначных, заключавших в себе и духовную
близость, и противоречия людей разных творческих
интересов. Эта тема могла бы быть предметом специального
обширного исследования, далеко выходящего за рамки
повествования о мореплавателе. Но наш рассказ о
В. А. Римском-Корсакове был бы неполным, если бы
мы не остановились хотя бы кратко на отношениях
между старшим и младшим братом, если бы ничего не
сказали о том месте, которое Воин Андреевич занимал
в жизни младшего брата, о его огромном духовном
влиянии на будущего композитора. А это поможет
существенно дополнить портрет мореплавателя,
стремившегося воспитать из Николая продолжателя своего
дела.
Биографы Н. А. Римского-Корсакова пишут обычно
о старшем брате походя; рисуя его образ как сурового
служаки, человека узких взглядов, не знавшего других
привязанностей и увлечений, кроме моря и флотской
службы. В подобном образе нередко преобладают
краски откровенно негативные. Мог ли такой прямолиней-
185

ный служака вполне понять творческие порывы
молодого Ники, который- предпочел трудной, но надежной
карьере офицера-моряка капризную и изменчивую
музу? Никак не мог — убеждают читателя биографы
композитора. Но так ли это?
Воин и Николай были по существу людьми разных
поколений. 22 года отделяли дату рождения старшего
брата от появления на свет великого творца
«Снегурочки», «Псковитянки», других бессмертных опер,
симфоний, романсов. Рано лишившись отца, младший брат
обрел в лице старшего заботливого наставника,
духовного учителя. И если мировоззрение Николая
Андреевича сформировалось как мировоззрение представителя
передового, демократического направления русской
культуры, то в это была внесена немалая лепта и
братом Воином.
К малолетнему брату Воин Андреевич, поздно
женившийся и ставший отцом, питал скорее отеческое, чем
братское чувство. В письмах к родным он неизменно
расспрашивал о здоровье, физической закалке
маленького Ники, его успехах в чтении и чистописании, давая
на этот счет свои советы и наставления; он искренне
огорчается, если узнает, что братец ленится. Родители
к этим советам и наставлениям прислушивались, так
как слово старшего сына было для них всегда
авторитетно. Его слово сыграло решающую роль при
определении Ники в Морской корпус. Так в свое время Андрей
Петрович и Софья Васильевна прислушивались к
советам старого моряка Николая Петровича Римского-
Корсакова, решая судьбу старшего сына. Поступлению
Ники в корпус предшествовала широкая дискуссия в
переписке между родителями и Воином Андреевичем.
Когда же было решено, что Николай пойдет по
стопам старшего брата и дяди, Воин Андреевич высказал
в письме к родителям, датированном 25 марта 1849
года, четкий взгляд на свою службу.
«Наша морская служба в теперешнем ее виде
представляет одно из самых печальных проявлений нашего
гражданского и политического быта нашей матушки
Руси. Заброшенная, покинутая во всем, что составляет
ее главную жизненную силу, она подобна спелому
плоду, свежему на вид, но сгнившему внутри». Все зло
Воин Андреевич видит в отсутствии человеческих
дарований и привязанности к службе у многих моряков.
186

«Из пятисот — шестисот офицеров, насчитываемых в
списках нашего балтийского флота, едва ли наберется
десять — пятнадцать таких, которые бы любили службу
ради ее самой, а не ради таких особенных выгод,
которые иным случайно и у нас достаются, которые не
бросили бы ее немедленно для первого открывающегося
и даже посредственного местечка в другой службе» 1.
Высказывание это, весьма характерное для
мировоззрения Воина Андреевича, формулирует ту
нравственную программу, которую следует внушать младшему
брату, вставшему на путь тернистый и суровый. Пусть
не ради корысти и карьеры, а ради высокого и
убежденного призвания, полной отдачи всего себя, своего
таланта.
Письма Воина Андреевича к брату, хранящиеся в
архиве Государственного института театра и кино в
Ленинграде,— интереснейшие документы семейной
педагогики, характеризующие отношение мореплавателя
к Нике. Первые семь писем относятся к детским годам
будущего композитора. В них бывалый моряк пытается
пробудить у маленького брата любознательность,
интерес к флоту, устройству корабля, объясняет ему
значение морских терминов, призывает учиться плавать,
закаляться, отмечает успехи мальчика.
Вот некоторые выдержки из них:
«Если тебе хочется, чтобы я к тебе писал, то
занимайся каждый день гимнастикой...» 2
«Твоя приписка в письме у папа меня утешила тем,
что, как мне кажется, у тебя почерк стал лучше, и я
вижу в этом доказательство, что ты примерно учишься.
Надеюсь, что впредь пойдет лучше. Учись хорошенько,
вот все покуда, о чем я тебя прошу...» 3
«Только если хочешь, чтоб я тебе более писал,
прошу тебя в твоих письмах о чем-нибудь меня
расспрашивать, чтоб я мог тебе отвечать...»
«Хорошо будет, если научишься плавать. Пробуй
также приучаться долго бегать. Начни хоть с 80-ти
шагов, а потом каждый раз прибавляй по пяти. Да
упражняйся этим раза два в день...» 5
Некоторые из этих писем снабжены для наглядности
схематическими рисунками парусника с обозначением
названий парусов, а также отдельных деталей такелажа
с их объяснением. Позже, когда Воин Андреевич уже
командовал шхуной и находился в дальнем плавании,
187

он прислал Нике на небольшом листке бумаги рисунок
шхуны «Восток».
В архиве Римских-Корсаковых сохранилось одно
письмо, направленное старшим братом из Петровского
зимовья младшему, которому было в то время
одиннадцать лет, и датированное 30 ноября 1854 года. В
нем Воин Андреевич отмечает успехи Ники в письме.
Следующая серия писем датируется 1863—1864
годами. Отца уже не было в живых. Николай Андреевич
к тому времени был произведен в гардемарины и
совершал заграничное плавание на клипере «Алмаз».
Теперь наставления старшего брата становятся более
серьезными. Воин Андреевич призывает молодого
моряка как можно меньше вечеров тратить на прогулки,
заниматься иностранными языками, расширять
кругозор, знакомиться в европейских портах со всем, что
может пригодиться будущему морскому офицеру. Он
советует брату осмотреть в Англии какой-нибудь завод
или мастерские, непременно ознакомиться с
лондонскими доками, а также с историческими памятниками.
Старшего Римского-Корсакова не на шутку
тревожит неослабное увлечение Ники музыкой. Воин
Андреевич еще не уверен, насколько это увлечение серьезно.
Нельзя забывать, что семья не имеет состояния. У
старшего брата теперь свои дети. Отец Андрей
Петрович не оставил другого наследства, кроме скромного
тихвинского домика — зажиточные уездные мещане
живут в хоромах побогаче. Ника должен позаботиться
об обеспеченной карьере. Пусть это будет нелегкая,
полная лишений, но честная карьера флотского
офицера. А что может сулить фортуна посредственному
музыканту, сочинителю? Бедность, нищету, горечь
неудовлетворенного самолюбия. «...Заниматься в Англии
музыкою — было бы потерей времени для молодого
человека, которому еще необходимо образовать себя
и в других отношениях»,— предостерегает старший
брат младшего 6.
В письме, датированном 25 апреля 1863 года, Воин
Андреевич пишет брату: «Ты можешь, и не без
основания, утверждать, что я ничего не смыслю в музыке,
что я не в [состоянии] понять, насколько вредно тебе
то насильственное разъединение с музыкальным миром,
в каком ты теперь находишься, но ты, конечно, не
отвергнешь, что моя жизненная опытность дает мне
188

право судить обо всем таком, что принято называть
увлечением, страстью,— твои музыкальные стремления
суть не что иное, как страсть. Если бы ты вместо музыки
увлекся ботаникою или нумизматикою, словом, чем
хочешь, я бы пел тебе точно такую же песню. Всякая
страсть сильна, но из этого не следует еще, что она
была неодолима» 7.
Старший брат предостерегает младшего от
поверхностного, дилетантского увлечения музыкой, от
переоценки своих способностей. Занятия музыкой обычно
входили в программу светского воспитания каждого
дворянского юноши. Считалось признаком хорошего
тона, чтобы молодой человек-дворянин мог
помузицировать для гостей, как и сложить экспромтом какой-
нибудь шутливый стихотворный каламбур. Обычно
дальше такого дилетантского увлечения музыкальным
искусством или поэзией дело и не шло. Так что Воин
Андреевич пока не мог признать за младшим братом
права ставить музыкальную страсть, которая могла быть
лишь данью моде, своей среде, превыше всего на свете.
В письмах Воина сквозит опасение, как бы твои
увлечения, брат Ника, не нанесли ущерба твоей
флотской службе; как бы ты, погнавшись за двумя зайцами,
не потерял репутацию доброго моряка, так и не
сделавшись серьезным музыкантом-профессионалом. Это была
искренняя тревога человека, умудренного жизненным
опытом, за будущее неискушенного в житейских делах
брата. Воин Андреевич, сам отдавший дань
музыкальным увлечениям, указывает Нике на недостаточность
его музыкальной подготовки: «Вспомни, друг мой, как
ты вообще мало имел настойчивости в экзерцициях,
как ты по целым дням просиживал за роялем не в
упражнении или изучении, а просто бродя от одного
мотива к другому, и ты должен будешь согласиться,
что все то, что ты до сей поры приобрел в музыке,
выработалось только твоею врожденной способностью,
а не силою воли» 8.
Содержание этих писем, несмотря на их поучающе-
назидательный тон, свидетельствовало о полном
доверии и уважении старшего брата к младшему. Воин
делился с Николаем самыми сокровенными мыслями,
рассказывал о своих нововведениях на посту директора
Морского корпуса, о том, как, несмотря на свой возраст
и высокий ранг, продолжал упорно учиться, посещал
189

популярные лекции по химии полковника Петрушев-
ского. Такой брат не мог не быть авторитетом для
молодого моряка* хотя они могли придерживаться
разных точек зрения по принципиальным вопросам,
иметь различные увлечения, а порой и горячо спорить.
Умный, образованный, Воин Андреевич, чуткий к людям
и сам не чуждый искусства, понял в конце концов, что
не страсть, а призвание руководит его братом
Николаем. Не за двумя зайцами гнался Ника, сделавший
свой выбор.
Весьма примечательно высказывание Воина
Андреевича в письме к Николаю Андреевичу от 13 декабря
1863 года: «На море твой характер, как я уже тебе
писал, сформируется определеннее и прочнее, нежели
под влиянием музыкальных стремлений, которые ежели
и исчезнут, то их нечего жалеть, потому что самая
их непрочность покажет, что они были только
иллюзиями, а не существенной потребностью. Если же и
после двух-трех годов плавания эти стремления в тебе
удержатся, это будет свидетельствовать, что они не
поддельные, не напускные, а настоящие, свойственные и
самому организму твоему, и тогда, на здоровье,
принимайся снова приобретать музыкальный механизм и
прочее» 9.
Это было по существу признанием за младшим
братом права выбирать путь служителя музы. Признанием,
оговоренным, однако, братским предупреждением —
тернистым будет сей путь; а поэтому не спеши,
любезный брат, с окончательным решением. Убедись, Ника,
в серьезности своего выбора, прежде чем сделать
решающий шаг.
Композитор Римский-Корсаков впоследствии
напишет: «Воин Андреевич требовал с меня службы и
плавания. Те начатки сочинения, которые были у меня в
то время, казались ему недостаточными для того, чтобы
рискнуть на первых же порах бросить карьеру моряка.
Моя фортепианная игра была настолько далека от
виртуозности, что и с этой стороны я не представлялся
ему как обладающий призванием к искусству со
сколько-нибудь блестящей будущностью. Он был тысячу раз
прав, смотря на меня как на дилетанта: и я был
таковым» 10.
Оба брата обладали одинаковым упорным
трудолюбием, настойчивостью и целеустремленностью. Оба
190

были незаурядными, цельными натурами, беззаветно
преданными своему делу. И хотя младший брат не стал
продолжателем дела старшего, не увлекся морской
службой, а выбрал совершенно иной путь, он мог
поучиться у Воина трудолюбию, одержимости,
последовательности в достижении поставленных целей. Эти
качества помогли Николаю Андреевичу, человеку без
систематического профессионального музыкального
образования, овладеть музыкальной культурой, стать
композитором, музыкальным теоретиком мирового
масштаба.
В 1873 году, два года спустя после смерти брата,
Николай Андреевич сделал окончательный выбор,
оставив флотскую службу. В течение одиннадцати лет он,
уже лицо гражданское, еще не порывает связей с
флотом, исправляя должность инспектора музыкантских
хоров морского ведомства. Теперь он —
профессиональный композитор, дирижер, общественный деятель,
собирающий вместе с друзьями-единомышленниками
передовые музыкальные силы страны. Начинается нелегкий
путь ратоборца за самобытное национальное искусство.
На тридцать семь лет пережил старшего брата
младший. Он умер в 1907 году в ореоле мировой
известности и славы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мореплаватель и гидрограф, писатель и педагог,
реорганизатор системы военно-морского образования,
Воин Андреевич Римский-Корсаков был человеком
широких взглядов, большой внутренней культуры,
незаурядного научного и литературного дарования.
Меткую и справедливую его характеристику мы
находим в «Общем морском списке», публиковавшем в
дореволюционные годы подробные сведения о прохождении
службы русскими военно-морскими деятелями. «В. А.
Римский-Корсаков принадлежал к числу тех личностей,
которые одинаково были на месте как на военно-
морском, так и на педагогическом поприще. Моряк
не по профессии только, но и в душе, он с самых
молодых лет имел возможность, через
продолжительные дальние плавания и знакомства с иностранными
флотами, особливо с английским, усвоить себе
правильный взгляд на морскую службу во всех ее деталях, а
при всестороннем изучении этой службы, при твердом
энергичном характере, В. А. заслуженно пользовался
на флоте репутацией отличного моряка и лихого
командира» .
Биограф Воина Андреевича Д. Б. Мертваго
называет жизнь его «образцом неуклонного выполнения
долга» 2.
Оценки В. А. Римского-Корсакова можно найти и
в литературном наследии Николая Андреевича. Они
свидетельствуют о высоком уважении младшего брата
к старшему. Воин в устах Николая — «превосходный
моряк, беспристрастный и прямой человек» 3. В
оценках композитора его старший брат вовсе не
прямолинейный солдафонствующий служака, чуждый
музыкальных интересов и далекий от увлечения младшего. Из
воспоминаний Николая Андреевича, относящихся к той
поре, когда он вступил на путь профессионального
композиторского творчества, мы узнаем, что Воин
Андреевич проявлял интерес к делам брата и к его
музыкальному окружению, познакомился через брата
192

с Мусоргским и охотно прослушал в авторском
исполнении отрывки из «Бориса Годунова» 4.
Но все-таки в яркой, многогранной деятельности
В. А. Римского-Корсакова мы должны прежде всего
отметить его выдающиеся заслуги как мореплавателя,
гидрографа и географа, исследователя Татарского
пролива и Амурского лимана, побережья Сахалина и
других прибрежных территорий русского Дальнего
Востока, пионера промышленного освоения сахалинских
угольных месторождений. Его высказывания о
грандиозных перспективах освоения Амура, Приморья,
Сахалина, Камчатки оказались пророческими. Наш
дальневосточный край, край несметных природных
богатств за годы Советской власти стал и краем
интенсивного экономического развития, о чем мечтал
выдающийся русский патриот Воин Андреевич Римский-Кор-
саков.
В последние годы неуклонно растет читательский
интерес к истории русских географических открытий
на Дальнем Востоке. Это и обусловило выпуск
некоторых публикаций о В. А. Римском-Корсакове. О них
мы уже упоминали 5.
Основные архивные материалы, связанные с жизнью
и деятельностью Воина Андреевича, сосредоточены, как
уже говорилось, преимущественно в фонде Римских-
Корсаковых в архиве Государственного института
театра и кино в Ленинграде и в разных фондах
Центрального государственного архива военно-морского флота.
Имя мореплавателя увековечено на географической
карте мира. В честь него названы острова в Японском
море, в заливе Петра Великого. Можно только
сожалеть, что имени Воина Андреевича Римского-Корсакова
нет среди имен выдающихся мореплавателей на
мемориальных досках кадетского корпуса, нынешнего
Высшего военно-морского училища имени М. В. Фрунзе в
Ленинграде.
В заключение нашего повествования расскажем о
дальнейшей судьбе семьи потомков мореплавателя.
Почти на два десятилетия пережила старшего сына
Софья Васильевна. Намного пережила своего первого
мужа вдова Воина Андреевича Мария Федоровна.
Впоследствии она вышла замуж за Штакельберга, тоже
морского офицера, близкого друга и сослуживца
В. А. Римского-Корсакова. Она умерла в начале века
193

в Эстонии. Там же, в Эстонии, жила и заведовала
детским домом дочь мореплавателя Александра Воинов-
на.
Оба сына Воина Андреевича, Петр и Федор, пошли
по стопам отца, избрав своим поприщем морскую
службу. Младший, Федор, был участником русско-японской
войны и умер сравнительно молодым. Старший, Петр,
стал адмиралом и служил на Тихом океане, занимая
должность командира Владивостокского порта. Он
принадлежал к той части русской интеллигенции, для
которой служение Родине было превыше всего, превыше
сословных предрассудков. После Октября он честно
служил Советской власти, работал в Рабоче-Крестьян-
ской инспекции, преподавал в военно-морском училище.
Петр Воинович Римский-Корсаков был женат на дочери
Г. И. Бутакова, представительнице другой славной
русской морской династии. Моряком был и внук Воина
Андреевича, Воин Петрович, занимавшийся в последние
годы жизни педагогической работой. Два его брата,
преподававшие в Ленинградском университете, погибли
в дни блокады Ленинграда. Ныне здравствует последняя
представительница этого поколения, Милица Петровна
Римская-Корсакова, архитектор по профессии. Она
удочерила племянницу, дочь одного из погибших в
блокаду братьев, которая и продолжает по женской линии
потомство В. А. Римского-Корсакова.
Милица Петровна любезно познакомила автора с
некоторыми семейными реликвиями, рассказала о
судьбе потомков славного мореплавателя и помогла
полезными советами при подготовке книги к изданию.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
В. А. РИМСКОГО-КОРСАКОВА
1822, 14 июля
1830, ноябрь
1833, октябрь
1837, 7 января
1837 — 1838
1838, 21 декабря
1839 — 1845; 1846 — 1849
1844, 6 марта
1845 — 1846
1849 — 1850
1851 — 1852
1852— 1855
1856, октябрь — ноябрь
1856— 1857
1857, 16 сентября
1858 — 1859
Родился в имении родных матери,
Скарятиных, в Малоархангельском
уезде Орловской губернии.
Поступил в морскую роту
Александровского корпуса в Царском Селе
кадетом.
Переведен в Морской корпус
Произведен в гардемарины.
Находился в крейсерских плаваниях
на Балтийском море на фрегатах
«Прозерпина» и «Александр
Невский».
Получил первый офицерский чин
(мичман).
В навигационные периоды плавал на
различных кораблях Балтийского
флота в Северном (Немецком) и
Балтийском морях, а в зимние
месяцы находился на зимовках в
Таллине (Ревеле) или Кронштадте.
Рождение брата Николая.
На корабле «Ингерманланд» плавал
из Кронштадта в Средиземное море.
На фрегате «Паллада» плавал до
острова Мадейра и до Лиссабона.
Командовал тендером «Лебедь».
Командуя паровой шхуной «Восток»,
отправился в составе путятинской
экспедиции к берегам Японии.
Потом занимался гидрографическими
исследованиями Татарского пролива
и устья Амура, изучал побережье
Сахалина, открыл здесь угольные
месторождения и впервые
использовал их для нужд Российского флота,
ходил к берегам Камчатки,
поднимался вверх по Амуру.
Участвовал в дипломатической
миссии К. Н. Посьета в Японию.
Командовал корветом «Оливуца»,
совершив переход с Дальнего Востока
в Кронштадт.
Возвращение в Кронштадт.
Командовал учебно-артиллерийским
кораблем «Прохор» в Финском
заливе.
195

1860, 1 февраля
1861, 11 декабря
1865, 1 января
1865 — 1871
1868, 30 сентября
1869, 15 августа
1871, 17 октября
4 ноября
Назначен начальником штаба
главного командира Кронштадтского
порта.
Назначен исправлять должность
директора Морского корпуса.
Находясь на этом посту, осуществил
значительные усовершенствования.
Произведен в контр-адмиралы.
Ежегодно в летние месяцы
командовал корпусным отрядом учебных
судов в Балтийском море.
Назначен начальником Морского
училища.
Назначен членом комитета морских
учебных заведений.
Получил заграничный отпуск для
лечения,
Скончался в итальянском городе
Пиза.

ОСНОВНЫЕ ТРУДЫ В. А. РИМСКОГО-КОРСАКОВА f
Несколько встреч с английскими военными судами.— Морской
сборник, 1851, № 9.
Еще немного тендерской практики.— Морской сборник, 1851,
№ 11.
Морская старина.— Морской сборник, 1852, № 11.
Вице-адмирал Роман Петрович Бойль.— Морской сборник, 1855,
№ 6.
Отрывки из писем морского офицера [В. Р.-К.]. Публикация
П. Г[оловина].— Морской сборник, 1857, № 5.
Случаи и заметки на винтовой шхуне «Восток».— Морской
сборник, 1858, № 5, 6, 12.
Экспедиция французов в Мексику в 1853 и 1855 гг.— Морской
сборник, 1859, № 8.
О морском воспитании.— Морской сборник, 1860, № 7.
Предисловие к путевым заметкам П. Н. Головина.— Морской
сборник, 1863, № 5.
Подъем затонувшей броненосной лодки «Смерч».— Морской
сборник, 1865, № 12.
Из дневника Воина Андреевича Римского-Корсакова (публикация
Ф. Р.-К.).—Морской сборник, 1895, № 10—12; 1896, № 1, 2, 5, 6
и 9.
Письма о Китае (публикация А. Гозенпуда).— Новый мир, 1956,
№ 6.
Письма с кругосветного плавания (публикация Б.
Масленникова).— В сб.: Океан и человек. Владивосток, 1980.
Балтика — Амур. Повествование в письмах о плаваниях,
приключениях и размышлениях командира шхуны «Восток» (составление,
подготовка текста писем к изданию, предисловие, послесловие и
примечания Б. П. Полевого). Хабаровск, 1980.
* В список не включены работы узкоспециальные, в том числе
Отчеты по Морскому кадетскому корпусу.

ЛИТЕРАТУРА О а А. РИМСКОМ-КОРСАКОВЕ
Алексеев А. И. Амурская экспедиция. 1840 — 1855. М., 1974.
Алексеев А, И. Воин Андреевич Римский-Корсаков.— В кн.:
Сподвижники Невельского. Южно-Сахалинск, 1967, с. 107—111.
Алексеев А. И. Геннадий Иванович Невельской. М., 1984.
Гончаров И, А, Фрегат «Паллада».— Собр. соч. в 8-ми т. Т. 2 — 3.
М., 1959.
Дёмин Л. М. Воин Андреевич Римский-Корсаков.— В кн.:
Первопроходцы. М., 1983, с. 230 — 293 (ЖЗЛ).
Дёмин Л. М. Римский-Корсаков старший (к 150-летию со дня
рождения).— Дальний Восток, 1972, № 7.
Коргуев Н. Обзор преобразований в Морском кадетском корпусе.
СПб., 1901.
Кроткое А, С. Морской кадетский корпус. СПб., 1901.
Мертваго Д. Несколько слов в воспоминание Воина Андреевича
Римского-Корсакова, контр-адмирала, начальника морского
училища.— Морской сборник, 1872, № 3.
Невельской Г. И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем
Востоке России. 1849 — 1855. Хабаровск, 1969.
Посьет К, Н. О плавании «Паллады».— Морской сборник, 1853,
№ 9.
Посьет К, Н. Письма о кругосветном плавании в 1852, 1853 и
1854 годах.— Отечественные записки, 1855, т. XCIX, № 3, отд. VI.
Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни.
М., 1955.
Там, за Невой, моря и океаны. М., 1976.
Шренк Л, И, Об инородцах Амурского края. Т. 1 — 3. СПб.,
1883 — 1903.

СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ
Глава 1
1 Викторов В. И. Загадки генеалогии. Римские-Корсаковы: почему
они Римские? — Вопросы истории, 1965, № 2, с. 213.
2 О деятельности Н. П. Римского-Корсакова на посту директора
корпуса см.: А. Кроткое. Морской кадетский корпус. СПб., 1901.
3 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. М.,
1955, с. 14.
4 Там же.
5 Цит. по: Краснов Н. В. Тихвин. Л., 1971, с 51.
6 Там же, с. 52.
7 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни, с. 4.
8 Там же, с. 3—4.
9 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур. Повествование в письмах о
плаваниях, приключениях и размышлениях командира шхуны
«Восток». Хабаровск, 1980.
10 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни, с. 74.
11 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III,
инв. № 1/9.
Глава 2
1 Кроткое А. Морской кадетский корпус, с. 144.
2 Там же.
3 Там же, с. 153.
4 Там же.
5 Там же, с. 142—143.
6 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III, № 2,
инв. № 1/22.
7 Там же, № 9, инв № 1/140.
8 Там же, № 3, инв. № 1/28.
9 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III, № 3,
инв. № 3/1.
10 Там же, инв. № 4/1.
11 Там же, № 32, инв. № 5/1.
12 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 3—4.
13 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III, инв.
№ 1/53.
14 Там же, инв. № 1/60.
Глава 3
1 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III, № 6,
инв. № 1/64.
2 Там же, № 1/67.
3 Там же, № 1/83.
199

4 Там же, № 1/111.
5 Там же, № 1/67.
6 Там же, № 1/88.
7 Там же, № 1/131.
8 Там же, № 1/128.
9 Там же, № 1/79.
10 Там же, № 1/150.
11 Там же, № 1/142; 1/143.
12 Там же, № 1/152
13 Там же, № 1/188.
14 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 6—7.
15 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, раздел III, № 10,
инв. № 1/170.
16 Там же, № 1/190.
17 Там же, № 1/174.
18 Римский-Корсаков В. А. Морская старина.— Морской сборник,
1852, № 11.
19 Римский-Корсаков В. А, Экспедиция французов в Мексику в 1853
и 1855 гг.— Морской сборник, 1859, № 8.
20 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 35—36.
Глава 4
1 Римский-Корсаков В. А. Балтика — Амур..., с. 40.
2 Там же, с. 41.
3 Там же, с. 43.
4 Там же, с. 45.
5 Там же.
6 Там же, с. 46.
7 Там же.
8 Там же.
9 Там же, с. 50.
10 Там же, с. 54.
11 Там же, с. 59.
12 Там же, с. 67—68.
13 Там же, с. 69.
14 Там же.
15 Там же, с. 70.
16 В настоящее время это Капская провинция — одна из четырех
провинций Южно-Африканской Республики, существующей в
своем современном статусе с мая 1961 г. До этого страна носила
название Южно-Африканский Союз и в качестве доминиона
входила в состав Британского содружества.
17 Римский-Корсаков В, А, Балтика — Амур..., с. 71.
18 Там же, с. 77.
19 Там же, с. 75.
20 Небольшие острова Сен-Поль и Амстердам в южной части
Индийского океана и в настоящее время остаются французскими
колониальными владениями.
21 Римский-Корсаков В. А. Балтика — Амур..., с. 85—86.
22 Там же, с. 87.
23 Банион, баниан, баньян (Ficus bengalensis) — вид гигантского
фикуса. Его описание находим у И. А. Гончарова в его книге
«Фрегат «Паллада»».
24 Римский-Корсаков В. А. Балтика — Амур..., с. 88.
200

25 Там же, с. 96—97.
26 Там же, с. 97.
27 Там же.
28 Там же, с. 93.
29 С 1644 по 1912 г. в Китае правила династия Цин маньчжурского
происхождения. В исторической литературе о Китае этого
периода широко распространены выражения «Маньчжурская
империя», «маньчжурский двор». К середине XIX в. страна,
раздираемая острыми социальными противоречиями и борьбой
феодальных клик, переживала глубокий кризис.
30 Гонконг (английское название китайской территории Сянган) был
захвачен английскими колонизаторами по условиям
неравноправного для Китая Нанкинского договора (29 авг. 1842 г.). Договор
был навязан китайской стороне Англией в результате поражения,
нанесенного Китаю в так называемой первой опиумной войне
(1840— 1842).
31 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 109.
32 Там же, с. 106.
33 С 1603 по 1867 г. реальная власть в Японии находилась в руках
не императора, а могущественной семьи феодалов Токугава.
Правитель Токугава, резиденция которого находилась в городе
Эдо (нынешний Токио), носил титул сегуна. Власть последнего
сегуна была свергнута в результате буржуазной революции Мейд-
зи (1867—1868).
34 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 118.
Глава 5
1 Экспедиция знаменитого французского мореплавателя Лаперуза,
известная своей трагической судьбой, достигла Татарского
пролива в 1787 г., а экспедиция англичанина У. Броутона (Бра-
утона) побывала здесь десять лет спустя.
2 Крузенштерн И. Ф. Собрание сочинений, служащих разбором и
изъяснением Атласа Южного моря. СПб., 1823, ч. 1.
3 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 119.
4 Там же.
5 Необходимо отметить огромную текстологическую работу по
подготовке издания к печати и по составлению к нему справочного
аппарата, проделанную Полевым Б. П.
6 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 7.
7 Там же, с. 141.
8 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 20.
9 Морской сборник, 1858, № 5, часть неофиц., с. 2.
10 Чихачёв Николай Матвеевич (1830—1917) —один из ближайших
сподвижников Г. И. Невельского и В. А. Римского-Корсакова,
впоследствии адмирал.
1! Утлегарь — рангоутное (круглое) дерево, продолжение
бушприта — горизонтального или наклонного дерева, выдающегося
с носа парусного судна.
12 Морской сборник, 1895, № 11, неофиц. отд., с. 161.
13 Экспедиция Н. А. Хвостова посетила Сахалин в 1806 г. по
поручению Н. П. Резанова, возглавлявшего правление
Российско-Американской компании. Во время этого посещения острова
и был составлен словарик айнских слов.
14 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 152.
201

15 Там же, с. 152. Здесь и далее речь идет об аборигенных народах
Приморья, Приамурья и Сахалина, принадлежащих к разным
этнолингвистическим группам. Эвенки относятся к собственно
тунгусской группе, а нанайцы, ульчи, ороки, удегейцы — к
маньчжурской группе тунгусо-маньчжурских народов. Нивхи и айны
по своим лингвистическим особенностям не могут быть отнесены
к какой-либо определенной группе и стоят особняком, не
обнаруживая сходства между собой.
16 Морской сборник, 1858, № 5, часть неофиц., с. 10.
17 Там же, с. 13.
18 Там же, с. 14.
19 Там же, с. 17.
20 Римский-Корсаков В. А, Балтика-Амур.-, с. 151 —152.
21 Там же, с. 153.
22 Там же.
23 Морской сборник, 1858, № 5, часть неофиц., с. 22.
24 Морской сборник, 1895, № 11, неофиц. отд., с. 178.
25 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 142—143.
26 Морской сборник, 1858, № 5, часть неофиц., с. 43.
27 Римский-Корсаков В, А, Балтика-Амур..., с. 150.
28 Ныне Советская Гавань.
29 Римский-Корсаков В, А, Балтика-Амур..., с. 146.
30 Там же, с. 144.
31 После ликвидации поста вскоре по окончании Крымской войны
здесь возникло русское поселение, названное по имени бухты
Де-Кастри.
32 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 146—147.
33 Там же, с. 147.
34 Морской сборник, 1858, № 5, часть неофиц., с, 39.
35 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 124.
36 Чехов А. П. Собр. соч., т. X. М., 1956, с. 143.
37 Морской сборник, 1896, № 2, неофиц. отд., с. 162.
38 Морской сборник, 1896, № 1, неофиц, отд., с. 160—162.
Глава 6
1 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 136.
2 Там же.
3 Морской сборник, 1896, № 5, неофиц. отд., с. 187.
4 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 131.
5 Там же, с. 157.
6 Там же.
7 Там же, с. 159.
8 Там же, с. 170. Тифон у древних римлян — бог огня, здесь —
в смысле страшилище.
9 Там же, с. 169.
10 Там же, с. 129.
11 Там же, с. 130.
12 Там же, с. 132.
13 Морской сборник, 1896, № 9, неофиц. отд., с. 164.
14 Морской сборник, 1896, № 9, с. 164.
15 Римский-Корсаков В, А, Балтика-Амур..., с. 182.
16 Там же, с. 184.
202

Глава 7
1 Римский-Корсаков В. А, Балтика-Амур..., с. 187—188.
2 Имеется в виду мыс Лопатка, южная оконечность полуострова
Камчатка.
3 В науке бытует и другое объяснение происхождения названия
островов — от айнского слова «кур» или «кури», т. е. люди.
4 Римский-Корсаков В, А. Балтика-Амур..., с. 189.
5 Там же.
6 Там же, с. 207.
7 Там же.
8 Там же.
9 Там же, с. 206.
10 Там же, с. 359—360.
11 Там же, с. 360.
12 Там же, с. 208.
13 Там же, с. 201.
14 Там же, с. 202—203.
15 Там же, с. 203—204.
16 Там же, с. 204.
17 Там же.
18 Там же.
19 ч Там же, с. 205.
Глава 8
1 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 226—227.
2 Там же, с. 216.
3 Там же, с. 224.
4 Там же, с. 217.
5 Там же.
6 Там же, с. 224.
7 Там же, с. 222.
8 Там же, с. 223.
9 Там же, с. 226.
10 Там же, с. 245.
11 Там же, с. 232.
12 Там же, с. 267.
13 Там же, с. 276.
14 Там же, с. 279.
15 Там же. Речь идет о трех русских пароходах, которые шли
на Дальний Восток через американские порты.
16 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 280.
17 Имеется в виду родственный грецкому маньчжурский орех.
18 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур^.., с. 278.
Глава 9
Общий морской список, часть XI. СПб., 1900, с. 162.
2 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 282.
3 Там же, с. 284.
4 Там же.
5 Посьет К. Н. О плавании «Паллады».— Морской сборник, 1853,
№ 9; Посьет К. Н. Письма о кругосветном плавании в 1852,
203

1853 и 1854 годах.— Отечественные записки. 1855, т. XCIX,
№ 3, отд. VI.
Посьет К. Н. Записка о прекращении ссылки в Сибирь.— Русская
старина, т. 99, июль 1899.
Имя Посьета носят залив в Японском море и населенный пункт
в Приморском крае, находящийся в этом заливе.
Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 288.
О пленении Головнина см.: Файнберг Э. Я. Русско-японские
отношения в 1697—1875 гг. М., 1960, с. 106—112.
Римский-Корсаков В. А, Балтика-Амур..., с. 287.
Там же, с. 296.
Глава 10
Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 296.
2 Там же.
3 ЦГАВМФ, ф. 583, оп. 2, д. 6545, л. 85.
4 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 298. Упомянутый
в тексте Ф. П. Врангель — известный русский мореплаватель,
в 40-х тт.— директор Российско-Американской компании,
в 1855—57 гг.— морской министр.
5 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 299.
6 Там же, с. 299.
7 Там же.
8 Там же.
9 Там же, с. 300.
10 Испанское завоевание Филиппин началось в 1565 г. и полностью
завершилось в конце XIX в. В 1901 г. над Филиппинами
установили свое колониальное господство США. В 1946 г. страна стала
независимой.
11 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 301.
12 Там же.
13 Там же, с. 305.
14 Там же, с. 306.
15 Там же, с. 307.
16 Вплоть до 1878 г. Кокосовыми островами управляла семья Росс,
пока острова не были выкуплены у последнего владельца этой
семьи правительством Австралии.
17 ЦГАВМФ, ф. 383, оп. 2, д. 6545, л. 221.
18 Там же, л. 273.
19 Шляхта — скребок для чистки палубы. Здесь так назван
сельскохозяйственный инструмент по аналогии с корабельным.
20 Римский-Корсаков В. А. Балтика-Амур..., с. 318.
21 Там же, с. 320.
22 Там же.
23 Там же, с. 324.
24 Там же, с. 324—325.
25 Там же, с. 325.
26 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 36—37.
Глава 11
1 Морской сборник, 1859, № 12.
2 Кунин И. Римский-Корсаков. Серия ЖЗЛ. М., 1964, с. 54; све-
204

дения о семье Бауэров автору сообщила внучка мореплавателя
М. П. Римская-Корсакова.
3 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни, с. 8.
4 Там же, с. 23.
5 Морской сборник, 1860, № 7, с. 221.
6 Там же, с. 223.
7 Там же, с. 230.
8 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд А, раздел XII, инв.
№ 38/7.
9 Там же.
10 Там, за Невой, моря и океаны. М., 1976, с. 103.
11 Краббе Н. К. был управляющим морским министерством с 1862 г.
12 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни, с. 74.
13 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 34.
14 ЦГАВМФ, ф. 283, оп. 2, д. 2443.
Глава 12
1 ГИТИК, Архив Римских-Корсаковых, фонд 10, разд. III, № 15,
л. 226, 650.
2 Там же, фонд. 10, разд. III, инв. № А 2558/1.
3 Там же, инв. № А 2558/4.
4 Там же, инв. № А 2558/5.
5 Там же, инв. № А 2558/7.
6 Там же, фонд А, раздел XII, инв. № 39/1—2.
7 Там же, инв. № 38/2.
8 Там же.
9 Там же, инв. № 38/6.
10 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни* с. 15.
Заключение
1 Общий морской список, часть XI..., с. 359—360.
2 Морской сборник, 1872, № 3, неофиц. отд., с. 1.
3 Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни, с. 74.
4 Там же, с. 68—69.
5 Первопроходцы. Серия ЖЗЛ. Составитель Л. М. Дёмин. М., 1983;
Алексеев А. И. Сподвижники Г. И. Невельского.
Южно-Сахалинск, 1967, с. 107—111 и др.

СОДЕРЖАНИЕ
Введение
1.
Предки,
родители
2.
Детство,
годы учебы
з.
Служба
на Балтике
4.
В составе
экспедиции
Путятина
5.
К амурскому
устью
6.
В преддверии
войны
10
23
35
54
84
Основные даты жизни
и деятельности
В. А. Римского-Корсакова
Основные труды
195
7.
К берегам
Камчатки 104
8.
Две зимовки
в Приморье 120
9.
С миссией
Посьета 140
ю.
Обратный
путь 150
11.
На
педагогическом
поприще.
Конец пути 169
12.
Два брата 185
Заключение 192
В. А. Римского-Корсакова 197
Литература о В. А.
Римском-Корсакове 198
Сноски и примечания 199

Дёмин Л, М.
ДЗО Сквозь туманы и штормы.— М.: Мысль,
1986.— 206 с, 8 л. ил.
45 к.
Научно-популярное биографическое издание» насыщенное
фактическим и документальным материалом о выдающемся русском
мореплавателе, географе и гидрографе, исследователе Дальнего Востока В. А. Рим-
ском-Корсакове. До сих пор не выходило специальных книг,
посвященных этому ученому, писателю и педагогу, а многогранная его
деятельность заслуживает всестороннего внимания.
1905020000.011
М 004(01)-86
ББК 26.8Г
91(09)

Лев Михайлович Дёмин
СКВОЗЬ ТУМАНЫ И ШТОРМЫ
(мореплаватель Воин Андреевич
Римский-Корсаков)
Заведующий редакцией Ю. О. Гнатовский
Редактор Г. Е. Матвеева
Редактор карт О. В. Трифонова
Младший редактор Е. И. Потапова
Оформление художника Е. С. Варко
Художественный редактор А. И. Олъденбургер
Технический редактор Е. А. Молодова
Корректор Г. В. Борисова
ИБ № 3039
Сдано в набор 13.02.85. Подписано в печать 01.08.85. А 03422. Формат 84Х108'/32-
Бумага тиа № 2. Гарнитура тип. «Тайме». Печать высокая. Усл. печ. л. 11,76 с вкл.
Усл. кр.-отт. 13,23. Учетно-издат. листов 11,82 с вкл. Тираж 80 000 экз. Заказ 896.
Цена 45 к.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени МПО
«Первая Образцовая типография» имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 113054, Москва, Валовая, 28.