0

https://karenkorganov.ru/

СОДЕРЖАНИЕ

Лекция-I

стр. 1

Христиания в Дании

стр. 30

Прямая демократия в Швейцарии

стр. 82

Российское казачество

стр. 118

Ауровиль в Индии

стр. 146

Финдхорн в Шотландии

стр. 212

Кибуцы в Израиле

стр. 295

Прямая демократия в Исландии

стр. 335

Родопоселения в России

стр. 403

Лекция II

стр. 456

1

ЛЕКЦИЯ I
1
…мутирует и эволюционирует, постоянно обновляется и улучшается. А
почему? Потому что эволюция сейчас – эволюция не анатомическая, а эволюция сознания. «Вселенная набухает интеллектом», – как говаривал Вернадский. Это значит, в процессе мутирования у вас не отрастёт что-то новенькое. Эволюция неприметна: совершенствуется лишь физиология мозга, в о з р а с т а е т с о з н а н и е , так и запишите.
Неживая материя создана, чтобы на её базе развить живую материю; живая материя – чтобы помочь сотворить материю мыслящую. А
дальше – совершенствование мыслящей материи, раскрытие её потенциала. Это и есть то, что мы изучаем как историю. А всякие исторические вехи: великие завоевания, реки крови и прочее – лишь отблеск, отражение
эволюции сознания.
Мельчайшая единица эволюционирующего сознания – это что, как
считаете? Индивидуум? Нет, в социологии это популяция, народ. Представители схожих типов сознаний чувствуют в силу этой схожести некое
сродство. Переводя на привычный язык – ощущают себя народом.
Активация и затухание типов сознания, их конкуренция, словом,
и с п ы т а н и е сознаний для дальнейшего совершенствования – вот в чём
пружина истории.
…Как вы сказали: история – это эволюция мозга? Не возражаю, коллега, но обращу внимание: сам мозг, как анатомический орган, по своему
строению не меняется. Он един у нас и, допустим, у э-э-э… кроманьонца
каменного века. Поэтому сразу оговоримся: детально в терминологию не
углубляемся. Вы ведь будущие социологи, а не нейрофизиологи. Важна
суть, а вгрызаться в термины – не наше дело.
Вот мы говорим: «история – это эволюция сознания». Слово
«evolutio» изначально что значило, знаете? Всего лишь разворачивание

1

свитка при чтении. Но потом смысл менялся, и в итоге сам претерпел своего рода эволюцию.
А «сознание» – что такое? По этому поводу тоже ведь стёрто немало
языков. Нейрофизиологи скажут, что сознание – это продукт деятельности
мозга. Как, например, желчь – продукт печени. Вам этого хватит? Видите,
многие вещи отодвигаются по мере приближения к ним. Как горизонт.
Словом, в терминологию не влезаем, а то утонем в бесплодных диспутах, и остаток курса угробим на уточнение слов. А их значение за это
время вновь сменится. Берём термины «эволюция», «сознание» в самом
общем смысле. Ставим знак равенства между «эволюцией», «развитием»,
«раскрытием потенциала», между «сознанием» и «мышлением». И… –
ставим точку в этой теме. Всё-таки нам дозволено чуть упростить.
Итак, каждый народ – это особый, неповторимый тип сознания с
собственным потенциалом. А история, о которой читаем в учебниках – это
нейроэволюция, следствие разных путей прогресса сознания. Иногда тупиковых линий, деградаций.
Хотите, можно ещё детальнее. Если сознание – это идеи, которые
продуцирует мозг, то история, стало быть – события, вызванные тем, что
идеи мы осуществляем, совершаем какие-то поступки. Сознание ведь выявляет потенциал не в тиши кабинетов и не в медитации. Сознание развивается, во-первых, многолинейно, а во-вторых, проверяя новые смыслы в
действии. У животных, у которых мозг зачаточен и особых идей нет, никакой истории тоже нет.
Цель истории – отработать потенциал данной конструкции неокортекса, чтобы открыть путь к следующему улучшению мозга.
Раз сознание развивается многовекторно, а история – испытательный
полигон сознания, то все культурные артефакты вокруг, исторические события, повторю – лишь побочный продукт роста сознания. Так сказать, сопутствующие детали, антураж, самостоятельного значения не имеющие.
Ну что, ясно? Перелистываем?

2

Тогда дальше: как раскрывается ресурс мышления?
Потенциал сознания раскрывается не за счёт прибавки в мозгу новых
нейронов. Головной мозг, повторим, как имел последние пятьдесят тысяч
лет в среднем 1320 см3 объёма нейронов, так и продолжает иметь. Суть его
эволюции не в усложнении архитектуры и не в анатомической доработке.
А в чём?
Молчание… Хорошо. Есть несколько путей совершенствования сознания. Во-первых, это выстраивание новых связей между разрозненными
нейронами. Иначе говоря, объединение изолированных нейронов – тех самых около 1320 см3 объёма мозга – в нейронные ансамбли, в связи и «паутины». Выведение их из одиночно-раздельного состояния во взаимосвязанные комплексы. Нейроны изначально у новорожденного почти не взаимозависимы. Соединены лишь в самые общие категории мышления, в сети, которые не дадут дитю погибнуть. У кроманьонца каменного века те
же нейроны объёмом в 1320 см3 тоже скоординированы минимально.
Каждое наше устойчивое мнение, представление о чём-то, устоявшаяся мысль это – что? Это, если упростить, некая группа нейронов, но уже
не самих по себе, не обособленных, а зафиксированных посредством контактов-синапсов. В этих-то синапсах и дендритах и закодировано новое
знание, точней – они и есть это знание.
Схематично представьте так: каждый бит информации, то есть минимальная единица смысла – это один синапс, соединивший два нейрона.
А всякая наша даже пустячная мысль – это уже сотни синапсов, то есть содружество нейронов. Иначе говоря, мы субъективно воспринимаем устойчивые сцепки нейронов как свои мысли.
В среднем у каждого нейрона около 100 тыс. связей. Хотя, сами понимаете, точно измерить трудно. Отметьте также: контакты-синапсы возможны не только между отдельными нейронами, но и между их группами.
…Да-да, вы верно уловили. Думать – это самостоятельно налаживать
устойчивые связи между нейронами, растить синапсы.

3

В курилках и на творческих кухнях услышишь и такое сравнение:
представим нейроны в виде беспорядочной груды камней – вообразили?
Допустим, это наше сознание. Из немногих кирпичиков уже сложены дватри ряда кладки. Намечается какое-то неясное, но, поверьте, грандиозное
сооружение, на него уйдёт весь кирпичный запас. Это строительство и есть
одна из целей нейроэволюции – объединение разобщённых нейронов в
едино работающий комплекс.
…Какое новое слово? «Нейроукладка»? Хм, хорошо, ради вас –
нейроукладка. Хотя я предпочитаю «структурирование». Если хотите быть
новомодным, скажите «нейропаттерны».

2
Повторим, рост нейронных ансамблей – лишь один путь развития сознания. Нельзя всё свести к задаче: собрать 80-90 миллиардов нейронов в
одну-единственную мега-цепь, чтобы потом подумать, наконец, о чём-то
серьёзном. Мозг сам по себе не станет перенагружаться и решать такую
гигантскую задачу. А почему? Просто потому, что задача, во-первых,
энергозатратна, а во-вторых, излишня для его выживания в природе. Человек и без такой мозговой перегрузки уже упрочился на троне «царя зверей».
Что же тогда понуждает мозг напрягаться и работать не только для
выживания? Что? А вот это запишем. Для работы сверх жизнеобеспечения
в мозге совершенствуются такие невидимые науке сферы как нерациональные идеалы, системы ценностей, интерес к познанию ради познания.
То есть возникает то, что мотивирует мозг, заставляет функционировать
сверх элементарных биопотребностей.
…Почему «невидные науке»? Субстрат неизвестен. Нельзя сказать,
что энное выделение такого-то гормона, скажем, в гипоталамусе, произведёт эффект, ну например, вашей чуть большей гуманности. Или вашего

4

удовольствия от самостоятельного выращивания синапсов. Если бы знали
– давно бы воспользовались.
Разберёмся с идеалами, иррациональными системами ценностей –
что это такое? Идеалы – это и есть те цели мышления, такие его мотиваторы, которые напрямую не связаны с личным выживанием. Гуманизм, любовь к дальнему, тяга к труду как к самоценности, потребность мышления
сама по себе – вот какие идеалы укореняются в интеллекте, если он, конечно, эволюционирует. А без идеалов сознание работало бы – как? Совершенно верно, только ради личного материального комфорта, а значит,
остановилось бы в развитии.
Как видим, задача Эволюции сегодня – не «как создать мозг», а «как
заставить наличный мозг работать наполную». Как вынудить человека самостоятельно тратить силы и растить синапсы, излишние для выживания.
Можно сказать, добровольно совершать насилие над собой.
Есть вопрос? …Да, «идеалы» – это и есть «мотиваторы». Но ставить
знак равенства не надо. Мотиваторы – нечто более широкое, включает и
идеалы, и не-идеалы. Скажем так, идеалы – это всегда мотиваторы, а вот
мотиваторы – не всегда идеалы. Мотиваторы делятся на высшие и низшие,
разберём это через пять минут. Помимо «мотиваторов» ещё говорят «активаторы» сознания, тоже как синоним.
…«Эмоции»? Нет, не совсем то. Эмоции не всегда мотивируют, то
есть не всегда приводят к поступкам. Скажем, вы видите красивый закат. А
может быть, и восход. Испытываете слабенькую эмоцию благоговения. Ну
и что? Она вас смотивировала что-то сделать? Нет, просто приятное чувство. Так что «мотиватор» – это не просто эмоция, а интенсивная эмоция.
Например, не просто боль, а нестерпимая боль. Или, допустим, тот же рассвет, но затронул вас очень сильно. Тогда просто эмоция превратится в мотиватор мозга, и вы решите, скажем, вступить в партию зелëных
Все мотиваторы – эмоции, но не все эмоции – мотиваторы. Эмоция –
это скорее недоделанный мотиватор, из-за недостаточности силы.

5

Итак, мотиваторы – это то, что превращает просто плоть в черепной
коробке в нечто, вынуждающее нас функционировать – двигаться, избегать
опасностей, искать, кушать, любить… Что ещё? Выбирать профессию,
словом, делать всё, чем мы заняты. А без мотиваторов мозг – ничто, как
автомобиль без бензина.
Так вот… ищу в этом месте ваши внимательные глаза. Мозг работает
за счёт мотиваторов двух типов – биологических мотиваторов, то есть
врождённых, низших, присутствующих в нас с рождения, и небиологических, приобретённых и наработанных – заставляющих сознание работать
сверх необходимого минимума. Именно небиологические мотиваторы –
назовём их высшими или идеалами, и есть самое интересное у нас сегодня.
Представьте так: купили вы, скажем, ноутбук. Некоторые программы
в нём уже встроены изначально, вшиты. Это и есть то, что мы назвали
группой низших, животных мотиваторов, имеющихся в мозгу изначально.
…Да-да, верно, типа операционной системы. А другие программы вы
установили лично. Их и уподобим небиологическим, высшим мотиваторам.
Если кому не ясно, попробуйте эксперимент. Сядьте, например, завтра или прилягте, и просто ничего не делайте – сколько это продлится?
Поначалу будет хорошо. Но долго бездействовать не даст собственный организм. Сперва он вас мотивирует что-то поесть – вы воспримете это как
неприятности в желудке. Если есть нечего, вас стимулируют поискать это
«поесть». То есть заработает «поисковое» или «охотничье» поведение. Если случится опасность, то усидеть тоже не выйдет, ноги сами понесут куда
угодно, лишь бы спастись – вас не спросят. Это в просторечии зовётся
«инстинктом самосохранения». Если вы при этом поранитесь, то не будете
безмятежно созерцать, а непроизвольно залижете рану. Что ещё? Увидите
симпатичную особь противоположного пола – включится то, что называют
«брачным поведением». Ну и так далее. Всему этому, заметьте, вас не учили ни в школе, ни я здесь – это вложено от природы. Попробуйте-

6

попробуйте. Сами поймёте, что такое биологические мотиваторы, и мне не
придётся объяснять. Увидите, что они обеспечивают организму выживание
почти без вашего участия.
Организм, не имеющий биологических мотиваторов, гибнет. А вот
вопрос: если у него нет небиологических, высших мотиваторов, тогда как?
Без небиологических мотиваторов может существовать, подчас и неплохо.
Итак, всё, что не даст сознанию бросить организм на произвол судьбы – и есть биологические, животные мотиваторы. Ими обладают все млекопитающие. Биомотиваторы спасают от голода, враждебной среды, гарантируют передачу генов на поколение вверх. А вот высшие, внебиологические, не врождённые мотиваторы имеются только у нас, носителей вот
этой вот конструкциии – разросшейся новой коры. Небиологические мотиваторы сознания приобретались по чуть-чуть, за всё долгое – уже человеческое время. Опробывались на практике, конкурировали меж собой. Чтото входило в «золотой фонд». Это мы и воспринимаем это как «историю».
Можно повернуть ещё такой гранью. Небиологические мотиваторыактивизаторы, как сказано – это потребности сознания развивать само сознание вне сиюминутной выгоды. Потребность напрягать разум сверх необходимого для выживания. Трудиться ради чего? А просто, чтобы сознание эволюционировало. Для выявления полного потенциала мозга. Получается такая самоускоряющаяся система.
Причём, отметьте, Эволюция при испытании этих высших мотиваторов действует вслепую, наобум. Никакого заранее готового плана нет. В
этом и состоит непредсказуемость истории. Эволюция ищет, а мы, так сказать, пешки в её игре. Иногда, правда, мнящие о себе лишнее.
Итак, фиксируем для записи: идеалы – или небиологические мотиваторы-активизаторы – это потребности сознания развивать само сознание
вне практической пользы. Можно и ещё радикальнее: идеалы заставляют
работать человека на всеобщую эволюцию сознания.

7

Человек, не движимый идеалами, творчески не активен. А вот если
вы, наоборот, полны благородных мотивов, то они сподвигнут вас на с виду нерациональные поступки. Счастьем станет нагружать мозг ради отвлечённых материй, сверхценных идей, новых «вечных ценностей». Например, вы можете дать обет безбрачия. Или завещать своё тело науке.
Ещё пример? Представления о долге, этические императивы – это
всё небиологические мотивации. Жажда научного прогресса, блага ближнего, жертвенность в искусстве – тоже сюда же. Да собственно, любая попытка совершенствовать всеобщее сознание, подправить его, улучшить –
это проявление идеалов. Деятельность, мотивированную высшими активаторами, назовём уже не работой, а – как? «Служением» или «Миссией,
можно «Призванием».
Скажем, наш курс – он явно избыточен с точки зрения вашего выживания в природе. Поэтому если потребностей в сцеплении нейронов в содружества у вас нет – в скреплении ради интереса, а не личной пользы – вы
вряд ли осилите даже этот курс.
А вот – внимание, одна из недавних, но я бы сказал важнейших эволюционных находок: творческая самостоятельность человека. Творчество
– это что, подскажите. Творчество – это самостоятельность мышления, новаторство в любой области. Потребность не тиражировать известное, а открыть нечто собственным разумом, из самого себя, на свой, так сказать,
страх и риск. Иногда удачная попытка, а бывает, и нет. Главный индикатор
– желание отметиться чем-то новеньким, чего до вас не было. Создать новое собственной мыслящей плотью, и получить порцию удовлетворения.
Творчество, знаете ли – не только песни, танцы, самодеятельность. Это
широкое поле от исследования галактик до кормления младенцев.
Прогресс в любой отрасли – подчеркните дважды, всегда следствие
чьих-то творческих потуг. Если видите изобретение, улучшение какое,
значит кто-то потрудился творчески. А нет творчества – нет и прогресса.

8

…Нет-нет, коллектив в творчестве не участвует. Прогресс – всегда
плод личного, индивидуального труда, а не коллективного. Коллектив может потом подхватить инновацию, а может, что чаще, и не заметить.
Новое можно открывать при разной мотивации, но всё-таки значимое творчество – это осуществление идеалов и вообще всей группы небиологических мотиваторов. Причина? Нет необходимости в сиюминутной
пользе. Работа идеалов – это новация ради новации, без утилитарных
сдержек мышления. Сформулируем так: творчество в чистом виде – это
преобразование человеком мира согласно своим идеалам, преображение не
ограниченное обязательностью личной выгоды.
Можно и чуть переиначить. Если – как уже сказано, все эти идеалы,
системы ценностей, сверхценные идеи, то есть весь набор высших мотиваторов активируют сознание сверх личного выживания, то творчество – это
попытка реализовать идеалы на практике, создать какой-то продукт. Видите – идеалы «растят» мозг. А без них он так бы и лежал праздно на боку и
бездельничал.
Давайте ещё подробнее, а то, по глазам вижу, не всем понятно. Ответьте: раз творчество – это поиск нового согласно небиологическим идеалам-мотиваторам, то удачный поиск нового это – что? Открытие, конечно,
научное или художественное. А открытие, востребованное массами – что?
Прогресс, да-да. Сам по себе, случайно прогресс, что, тоже начнётся? …И
не надейтесь. Без мотиваторов-активизаторов, уверяю, будете работать
только на собственный желудок и на свою семью. По мелочам что-то может, и найдёте, но фундаментально – никогда.

3
Коллеги, не отвлекаемся, штурмуем такой вопрос: зачем Эволюции
потребовалось наше творчество? Она что, сама не знает своих тайн? Есть
идеи?

9

Ладно, пробую сам. Творческое сознание – весьма хитрый нейропродукт. Сознание развилось настолько, что – внимание: само вершит теперь
свою дальнейшую эволюцию. Или – нейроукладку, если угодно. Именно
творчески одарённому интеллекту Природа вручает дальнейшее обогащение разумной материи. Перекладывает ответственность с себя на собственное чадо.
Непонятно? – я и не сомневался. Возьмём иначе. Простой пример.
Некто по имени Эрнё Рубик создал «Кубик Рубика», это такая игрушка, я
тоже собирал. Изобрёл, потрудился творчески, а значит – что? Выстроил
самостоятельно группу своих одиночных нейронов в устойчивые ансамбли, скрепил синапсами. В сети, заметьте, уникальные, которых раньше не
было. Что потом? Полмира корпит над кубиком Рубика – и… Конечно же,
повторяет нейронные ансамбли открытые Рубиком, но повторяет уже каждый в своём мозгу. Ну, понятно, не совсем повторяет, ведь Рубик – инженер, он знает больше. Но по крайней мере, приближается, это точно.
В неокортексах, принявших новую информацию, шевельнулись старые, уже наличные синапсы, но сложились и свежие, небывалые цепи.
Нейросеть обустраивается и эво-лю-цио-нирует. А не будь Рубика и Винера, Бетховена и Менделеева – тогда что? Конечно, никогда бы не перестроилась. Значит, чем больше творческих личностей бродит среди нас,
тем быстрей культурное и прочее развитие. Это ясно?
…Как вы сказали? Лучше близко не подходить к ним? Ну, возможно,
не спорю – с творческими людьми лучше общаться творчески. Читать их
труды, наслаждаться опусами. Однако прогресса, который мы вкушаем
ежедневно, без них не жди. Без них даже застёжки не получишь.
Громче, пожалуйста. …Когда все нейроны объединятся во все возможные связи? Нескоро, коллега, не спешите. Если всего нейронов у нас
под 90 миллиардов, то связей между ними теоретически обещают больше,
чем атомов во Вселенной. Так что, на наш век хватит, работаем.

10

Хотите чуть отдохнуть? Тогда ещё пример. До недавних пор в
школьной программе не было романа «Мастер и Маргарита». Но вот писатель Булгаков потрудился, положил свою жизнь, и – создал бессмертную
книгу. Теперь мы проходим её по литературе: переживаем события, сюжет,
а значит… Вы правы: наша нейросистема пополняется множеством невиданных связей, которых до Булгакова не было.
Как видим, любое стоящее достижение – научный продукт, художественный шедевр, не остаётся лишь в сознании автора. Оно просится
наружу, чтобы стать общим достоянием и… Совершенно верно – обогатить мозг прочих соплеменников.
Как это можно обобщить? А так: каждая творческая личность способствует не только своему нейропрогрессу, но и всеобщему тем, что заставляет нас копировать рождённые ею – этой творческой личностью,
нейросети. Или – иначе: творческий труд выстраивает новые нейроансамбли не только в головах создателей, но и во всём социуме.
…Да-да, сравнение годится: «цепная реакция», «принцип домино»,
можно и так сказать.
Как вам такая уловка Эволюции? Видите, эволюция сознания – это
постоянные поиски, затеи. Даже отдельных личностей надо рассматривать
не как людей, а как ту или иную модуляцию мозга. Каждый из вас – всё,
что сидит в аудитории – отдельный нейроэксперимент, я именно так и
оцениваю вас. Удачный или неудачный, иногда улыбка Природы, а бывает
– сами знаете, и оскал. Впрочем, я отвлёкся.
…Не успели записать? Нейросети обустраиваются не только личным
опытом. Они всегда богаче за счёт «вброса», например, в мою душу ваших
мыслей. Мы делимся знаниями. Переводим в легкоусваиваемую форму:
создаём книжки, фильмы и – скармливаем друг дружке с ложечки. Это,
собственно, и есть культура.

11

Если же вы не ставите во главу эволюцию сознания, вы не поймёте в
истории ничего. Будете отвлекаться на тени, иллюзии. Поэтому современный историк – это нейрофизиолог, хотя бы любитель.
Скажем, что мы делаем сейчас? Может показаться, я внедряю в вас
какие-то премудрости. Однако ухватите главное: знания – лишь предлог.
Ваша задача – не сидеть сложа руки, а культивировать мозг, растить новые
синапсы, соединители нейронов. Не все, заметьте, это любят.
Вернёмся. Итак, творчество – это нейрообъединение по принципу
домино, от творца ко всем согражданам. Вот почему творчество – инструмент ускоренного нейропрогресса. В расширении творческой активности,
как считают, и свершится ближайший эволюционный шаг. И вот, самые
смелые уже видят: творчество – удел не только сомнительных одиночек.
Творческие страсти в разной степени испытают все. Тиражировать знание
или прятаться за традицией уже недостаточно, теперь попробуй прирастить что-то своё, выстраданное лично. Многие и сами надеются дожить до
золотых времён всеобщего креатива. У других, правда, это вызывает здоровые сомнения.
Например, в американской социологии уже вовсю твердят о зарождении Homo Creativus. Разумеется, в первую очередь на американской земле, где ж ещё. Но и нам, россиянам что-то перепадёт. Мы же, сами знаете,
ничего не делаем просто так – всё через одно место. …В смысле – через
вдохновение, для чего-то катарсического.
Из новинок почитайте, ну хоть книжку Р. Флориды «Креативный
класс». Или, вот – Чарльз Лэндри, «Креативный город». Эта книга, конечно, не «Загадочное убийство», но всё же попробовать стоит.

4
Ну что, раз прояснилось, почему эти творческие личности полезны
нашему личному нейросовершенствованию, двинемся дальше, в счастливое будущее.

12

А в счастливом грядущем, как вы усвоили, творчески прогрессируют
все сферы, куда не глянь. Везде можно предъявить себя, попробовать новенькое. В том числе – так и запишем – в сфере социально-этической.
Причём, социально-этические новации – отметьте, не менее важны, чем
научные и художественные. А я считаю – даже более.
…Вновь рассеянность в зале. А ведь это пригодится на экзамене. Не
забыли, весной вас ждёт… хе-хе, экзамен.
Наша следующая цель – «социальная эволюция». Что это? Это довольно размытое понятие, но его надо ухватить. Социальная эволюция –
это эволюция социумов, их переустройство. Заметьте, уже социумов, не
индивидов. Но не просто перекомпановка общества. Это создание таких
социальных институтов, которые помогают нам, индивидуальным сознаниям прогрессировать, подталкивают дотянуться до современной развитости нейросетей.
Эволюция социальных институтов существует столько, сколько и
общество. Так вот, вопрос – какова она сейчас?
…Да, верно догадались. На нынешней ступени общественные институты стимулируют всеобщую творческую активность, поощряют именно
творчество в профессии. Формируется такая модель общества, в которой
творчество – явление общепринятое, возведённое в жизненный принцип.
Если государство создаёт условия для повышения творческой самостоятельности, для вовлечения в творческое самораскрытие максимума сограждан, если стимулируют с детства даже неспособных – значит, государство содействует социальной эволюции. Следовательно – оно современно.
Раньше такие задачи власть предержащие просто не понимали.
Впрочем, и сейчас далеко не все… Ладно, стоп-стоп, в политику не лезем,
закройте тетрадки. А то будете шить спецодежду в местах не столь отдалённых.

13

…Какова цель массовизации творчества? А цель одна – ускорение
прогресса. Удачный творческий поиск, мы помним, даст открытие. А востребованное массами открытие – это что? Вот он, тот самый прогресс, материальный и духовный.
…Что-что, какова конечная цель нейропрогресса? Хм …ну, не знаю.
Может, эта цель – в итоге управлять Вселенной или создать новую Вселенную? Думаю, при нынешней конструкции мозга это не понять. Это всё
равно, что объяснять своей собаке, что такое электричество.
Пока наша задача скромна – исчерпать потенциал вот этой вот, нынешней модели мозга, чтобы Эволюция создала очередной, более совершенный образец. А потому, друзья, не отвлекайтесь…
Ну что, фиксируем или и так переварили? Для экзамена запишем.
Специфика сегодняшней социальной эволюции, её отличие от предыдущего в том, что сейчас государству уже недостаточно создать лишь условия
для творческого раскрытия. Современная идеология сти-му-ли-ру-ет с детства установку на творчество, создаёт тепличные условия вседозволенности любому проявлению вашего Я. Как вам, уютно жить в таком социуме?
…Нет-нет, вседозволенность, разумеется, в разумных пределах. За
УК преступать не надо. Вообще всё это просто лишь на бумаге. На деле же
вседозволенностью надо управлять, а это целое искусство и вообще большой риск. Все эти таланты, дарования, «искры Божьи» без надзора, могут
вам такого натворить. Ведь большая часть творческих исканий разрушительна. Не ожидали? Или вопрос: как быть с неудачным творчеством, с пустышками, с так сказать, «выстрелами в воздух»? Часто вообще не понять,
что это – творческое озарение или маленькая мания величия? А может, оно
востребуется лет через сто? Тогда вы окажетесь в ретроградах.
…Я понял возражение. Задача – не цензурировать, а регулировать.
Мы не можем одним разрешать генерить, а другим нет. Или на одном поле
можно творить, а на другом нет. Цензура творчества к хорошему не приводила. Почему? А критериев отбора нет. Так что либо рискуем, не боимся

14

сограждан и «отпускаем» на волю любое творческое Я, либо боимся всех,
как бы чего не натворили. Отбирать выборочно, только лучшее не выйдет.
Из моего личного опыта: в девяти случаях из десяти все эти творческие порывы – откровенная макулатура. Девять из десяти – но не десять из
десяти. Задача найти этот один из десяти и дать ему путь. Как говорит
профессор Элиович, «талантов ловят в мутной воде». В этом и состоит современное администрирование.
Давайте ещё вот так зайдём. Если мысль скована – традициями, религией, мнением старших, госвластью, научной парадигмой, да чем угодно, то плодов её можно и не дождаться. Вместо плодов будет излишняя
скромность мысли. С другой стороны, если разум полностью раскрепостить, то, что – все сразу бросятся изобретать? Нет, – увидите все проявления свободной мысли – и открытия, и обман, и шедевры, и преступления.
Вылезут и ангелы, и черти. Половина кинется в коммерцию: как лучше
продать, какие афёры провернуть. То есть заработают «нижние», биологические мотиваторы. Представьте так: вы держали в загоне овец. Потом ворота открыли, и – стадо разбежалось на все четыре стороны. Куда? Все к
прогрессу, к Солнцу? Да туда, где полегче. А многие остались на месте,
так как мысль их не активна.
Есть формула: свобода и нравственность несовместимы. Свобода и
безнравственность – родные сёстры. Свобода разрушает нравственность, и
это болезненный процесс. Часто реальный выбор: либо свобода сознания
плюс безнравственность, либо – нравственность, но с несвободой сознания
(читай – без научно-технического прогресса). Только при тонком регулировании свободы есть шанс на прогресс. Если вы сами не креативная единица, не знакомы с творческой кухней изнутри – вряд ли сможете руководить.
…Вам интересна этика? …Нет, не могу ответить. В самом общем
смысле «безнравственностью» называют случай, когда освобождение сознания приводит к активации не высших – внебиологических мотиваторов,

15

тех, что ускоряют нейроэволюцию, а как раз низших, животных. В типичном случае – это разрушение привычных социальных ролей.
…Итак, современный социум стимулирует своих граждан выявлять
всё, что Эволюция заготовила в их нейросетях. Задача политика – создать
условия для стимуляции индивидуальных нейрокомбинаций. Этакое
управление прогрессом и форсирование прогресса. Очень тонкая грань:
«стимулировать» или «доминировать». Если вы доминируете над кем-то,
то не даёте нейромутациям этого «кого-то» развиться. Так что недемократические режимы – просто помеха эволюции. Спросить «Зачем нужна демократия?» – всё равно, что спросить «Зачем нужна эволюция?»
…Хотите назвать это «выявлением талантов»? Хорошо, в обыденной
речи это и есть «таланты».
Каждое сознание в современном социуме рассматривают как потенциально ценный, но пока неизвестный, не раскрывшийся талант. Если ребёнок делает что-то не так, что-нибудь испортит, например, это не значит,
что он балбес, как бывало раньше. Нет! – это оригинальный мыслитель
пробивает путь сквозь море косности. Вместо патологии психики теперь
альтернативная одарённость.
Да, отметьте вот ещё. Это же моя тема, я могу долго не слезать. На
нынешней социальной ступени максимальное число народившихся талантов, как сказали, получает возможность самораскрытия. А раскрыв потенциал – вот это добавьте – обретает возможность поспособствовать и
нейроэволюции остальных, всем на радость.
Если же творческую самостоятельность специально не культивировать, то половину талантов вы растеряете – они просто не реализуются и
не построят в вашем мозгу ничего. Нет творчества – нет прогресса, а творчество только индивидуально. Или, как говорят в народе: достаточно одного сумасшедшего, чтобы сдвинуть дело с места.
Вопрос? …Да-да, конечно. Творчество как норма жизни – это новация последних времён. Такова специфика именно текущей социальной

16

ступени. В будущем социальная эволюция, уверяю, продолжится, но в чёмто другом, нам неизвестном. И в прошлом цели монархов, правителей были иными. Скажем, обучить граждан читать и писать. Потом – наладить
обязательные три класса образования, а то и все пять. Ваши снисходительные взгляды неуместны. Это сейчас социальная эволюция доросла до университетов. До фундаментальной науки, которая не даст скорой прибыли,
до инвестиций в неконкурентноспособные отрасли. А в своё время это всё
– прорыв, до которого дозревали лишь самые-самые, передовые.
Зачем учиться десять лет, – чтобы продлить детство? Вроде нерационально, а? Деньги на ветер. Можно ведь сразу пойти, скажем, пахать землю или произвести что полезное. Нет, постепенно осозналось: в будущем
потерянное время окупится, принесёт пользу. Но до такого надо дозреть, а
главное – суметь переустроить общественные институты. В этом и состоит
эволюция социумов – стимулировать индивидуальные сознания взять ешё
один рубеж.
Лично я считаю, что первый шаг в социальной эволюции – это
неолитизация. Помните? Это переход от собирательства к земледелию,
причём шаг поначалу вовсе необъяснимый. Тогда социум радикально перестроился и стал диктовать людям новый образ жизни.
Кому непонятно, просто запишите. А дома прочтёте и обдумаете.

5
Если с социальной эволюцией уложилось, то – внимание… Нет-нет,
не перерыв. Подготовьте свои мозги, ещё пару-тройку синапсов каждый
должен вырастить.
Вам как социологам эти премудрости следует хорошенько усвоить,
закрепить в долговременной памяти, как, например, вы свободно знаете
домашний адрес. Кому-то надо мучительно вспоминать свой номер телефона? У вас эта информация, как на ладони. То же самое должно быть и с
научными понятиями. А потому – дальше ступенька повыше. Рубеж такой:

17

для успеха социальной эволюции необходима массовость участников этой
эволюции.
Чтобы социум эволюционировал, нужно поощрять свободу творчества, это ясно. Но какого творчества? Фиксируем – свободу именно социального творчества.
Распутаем, что такое социальное творчество, это далеко не очевидно.
Есть идеи? Пожалуйста.
…В целом верно, социальное творчество – это правовое творчество,
новаторство в сфере права, эксперименты в юридическом поле. Но нужен
ли с ходу такой радикализм? Этим вы лишь отпугнёте многих.
Социальное творчество – не всегда сразу отмена законов изданных,
скажем, Госдумой и принятие своих. И не улучшение статей в Уголовном
кодексе под, допустим, свои пороки. Достаточна хотя бы возможность
правоприменительной практики, скромный шанс на собственные подзаконные акты – как считаете? Законность – ведь не только базовые законы,
Конституция, но и всевозможные вспомогательные интерпретации, детализации, конкретные инструкции. То есть – подзаконные акты.
Надеюсь, понятно? …Хм, нет?
Возьмём тогда с азов. Социальное творчество – это поиск новых
принципов межчеловеческих отношений, взаимосвязей личности и общества – я не ошибся? Скажем, взаимоподчинённость в семье, зависимость
личности от коллектива, трудовая, имущественная кооперация – всё это
социальная сфера.
Сложно найти область, оторванную от социального или этического,
ведь везде главный деятель – кто? Конечно, вы и я – человек. Разве что в
природных, химических процессах мы бездействуем.
Выделяют два вида социального творчества – низовое и элитарное.
Низовое – или массовое социальное творчество – это модификация коммерческих, имущественных, трудовых, семейных отношений, но их изменение той группой единомышленников, которые согласны апробировать

18

эти новации на себе, пожить при новом, изменённом праве. Так, сказать,
готовы почувствовать на собственных ранах, чем всё это грозит. Говоря
проще, низовое социальное творчество это переустройство межличностных взаимоотношений в соответствии с идеалами того или иного товарищества. Зачем им это надо? А затем, что единомышленники эти одарены
такими идеалами-мотиваторами, которые направляют их активность на социальные цели. Одни ведь талантливы в искусстве, кто-то в спорте, а вот у
них душа просит практической социологии.
Теперь понятно?... Спасибо.
Для записи сформулируем: социальное творчество – это такое творчество, которое способствует социальной эволюции. Например, преобразование стандартного социума в «инкубатор», «питомник» талантов – это
тоже поиск нового, а значит творчество, так? Но творчество какое? Социальное.
Я бы предпочёл сказать даже не низовое социальное творчество, а
свободное осуществление неагрессивных социальных идей. «Социальных»
– так как идеи эти влияют и на других персон, кроме вас. «Неагрессивных»
– потому что ваши идеи не мешают другим осуществлять такие же неагрессивные планы. Затрагивают лишь единомышленников.
Какова цель социального творчества? Да, верно, совершенствование
общественных взаимосвязей. А в наши дни – обретение такой социальной
структуры, в которой таланту удобно раскрыться. Скажем, нахождение
правовых норм, при которых больше творческой независимости. Где прочнее семьи или выше материальный достаток, лучше образование и так далее.
Что будет, если запретить социально творить нам, рядовым сочувствующим? Если отдать социальное творчество на откуп власть имущим –
мэрам, президентам, всяким шишкам. Для успеха социальной эволюции их
явно недостаточно. Если хотите всерьёз совершенствовать общественные

19

институты, то вручите социальное творчество всем жаждущим прогресса.
Всем, так сказать, народным талантам, вот это надо усвоить.
Раз социальное творчество – такое же творчество как архитектура и
скульптура, пчеловодство и домоводство, то в счастливом будущем каждый заимеет равный доступ и к социальному строительству. Если в сознании имеются социальные идеалы, то нужна и возможность идеалы эти
осуществить.
Запретить потенциальным талантам социальное творчество – всё
равно, что запрещать, скажем, писать симфонии или стихи. Сказать, что
есть один, главный, вот пусть и пишет. Потому что, если все будут писать
симфонии, это будет сборище дилетантов.
Вот и вопрос: если бояться халтуры, то будет ли в симфонической
музыке, ну хотя бы смена стилей? Будет застой, уверяю.
Теперь чуть переиначим. Что станет в правовой сфере, если потенциальным талантам запретить социально-правовое творчество? Если
Власть заменит гражданское общество своим диктатом? Развитие и прогресс? Хе-хе… весьма сомнительно. Социальная эволюция застопорится,
вот мой ответ. Общественные институты, межличностные взаимодействия
раскроются с трудом, с катаклизмами и прочими неприятностями. Чем
больше идеологически закрепощена сфера, тем меньше в ней роста. И
наборот, чем больше конкуренции, скажем, социальных идей, тем больше
социальных открытий.
…Коллеги, не засыпаем. Я понимаю, устали. Давайте для разрядки
пример.
Скажем, занимаетесь вы атлетикой – крепнут мышцы. А не тренируетесь? Дряхлеют. Запретить кибернетику – жди застоя в кибернетике. А
перекрыть, ну допустим, этическое творчество? Совершенно верно – застой в этической сфере. Полезут этакие этические дебилы. Без социальной
самостоятельности среднестатистический индивид этически безнадёжно
тупеет – выживает морально неряшливый, замечали ведь? Да-да, это и есть

20

«отрицательный отбор». И напротив, когда за этику ответственны мы,
улучшается наше качество. Можно даже вывести закон в рамках аудитории. Чем менее активно гражданское общество, тем меньше развит индивид этически. Или, иначе: этическая состоятельность прямо пропорциональна социальной свободе, личной ответственности.

6
Дорогие друзья. Страсть к познанию ради познания, к мышлению
ради мышления – что это, все помнят? Это такой мотиватор, который не
даст нашему сознанию бездействовать, прозябать. Мозг без мотиваторов –
что кусок студня. Идеалы познания должны переполнять вас, если вы, конечно, люди продвинутые. Поэтому не расслабляемся. Все должны стараться, высунув язык.
Уже очевидно: для успеха социальной эволюции нужна массовость
заинтересованных творцов. А при их недоборе получите и недобор прогресса. Выходит – что? Если наименьшая единица права – это страна, то
эксперименты в области права – удел только министров, государей, прочих
августейших и порфирородных. Всех, кто волею судеб дорвался до власти.
А нам с вами, тоже способным и даровитым места нет. Следовательно, и
для социальной эволюции места тоже нет.
А значит – вот он важный шаг: необходимо уйти от провового единообразия государства. Если вы согласны, что при монополии государства
на социальное творчество это творчество пробуксовывает, то ваш вывод
неумолим: юрисдикций в стране должно быть не одна, а несколько. Тогда
сложится та самая правовая многоукладность, о которой сейчас столько
слышно. Есть ещё схожий термин – «контрактная юрисдикция». Можно
пользоваться равноценно.
Формулировка? Пожалуйста. Правовая многоукладность – это легализация правотворчества для тех групп единомышленников, которые объединились в социальном поиске и живут отдельной общиной. Разумеется,

21

речь об ограниченных правовых новациях. Вам никто не даст, скажем, заиметь собственное международное право и объявить войну США. Или
собственный уголовный кодекс, чтобы развивать свои э-э-э… наследственные дефекты. Вообще не позволит ничего, что грозит благополучию
других и разрушает страну. Речь о немногих подзаконных актах, касающихся непосредственно участников социального эксперимента и не больше.
При правовой многоукладности в ведении госвласти остаётся международное, административное, уголовное право. А вот трудовое, гражданское, семейное, что-то из земельного, имущественного права – пожалуйте в руки граждан. По крайней мере, легализуйте доступ к этому праву.
Скажем, в основном государстве-«материке» секс-меньшинства
маршируют парадами, а в какой-то альтернативной общине это не любят,
поэтому и субъюрисдикцию завели себе другую. Можно всё, но в своём
отдельном месте. Никто никому не мешает.
Иногда, знаете, по всяким усмешечкам вижу, что о правовой самостоятельности многим слышать странно. Это значит, ваш социальный возраст маловат. Не надейтесь, что при социальном детстве у вас получится
социальное творчество, вы его сами себе уже ментально запретили, заблокировали.
Если творчество – это потребность самостоятельного мышления, то
социальное творчество – это что? Потребность самостоятельной правовой
деятельности. При незрелом сознании подобной потребности нет, и правовое творчество звучит так же дико, как, скажем, для ребёнка приготовить
себе обед. Но сознание взрослеет, из двухлетнего возраста переходит в
трёхлетний, а когда-то – и в совершеннолетие. Напомню, не так давно и
индивидуальные права были в новинку.
Так что, если хотите быть в социальной гонке впереди планеты всей,
в ваших представлениях должна свершиться революция. Я для этого и
стою здесь, хотя пока я – как тусклый свет во мраке. Смысл революции в

22

признании, что в ситуации «одно государство – одна идеология – одна
юрисдикция» социальная эволюция затруднена. А вот иное положение:
«одно государство, но много идеологий-юрисдикций», напротив, расширяет фронт социальных творцов.
Вопрос? …Да, понял. Ситуация, когда государство принципиально
не имеет идеологии, не спасёт. Достаточно поинтересоваться: а если лично
вы с единомышленниками пожелаете всё же жить по какой-то идеологии?
Как тогда? …Нет-нет, вам её уже запретили.
Что ещё? …Не могу согласиться. Современный Запад толерантен
скорей внешне, на словах. Насколько мне видно отсюда, до истинной юридической многоукладности и там не доросли.
Пример идеологического закрепощения? Пожалуйста. Вы не станете
рассуждать, скажем, о расовом неравенстве в университетских кругах, как
я здесь. Или, утверждать, что однополые связи – это нездоровье. Вам придётся нанять тогда вооружённую охрану. Много в чём перекроет кислород
политкорректность. В семье тоже творческий поиск скован. Не сможете
жить по шариату или по какому ещё домострою.
Поднимали руку? …Хорошо, разберём и это. Мы ни в коем случае не
лишаем Власть права на социальное творчество. У государства же финансы, ресурсы не сравнить с нашими. Прогресс, между нами, это вообще
вещь дорогостоящая. Но, принципиальное условие: пусть и власть не лишает нас такого же права.

7
Коллеги, шум в зале. Не забываем, истина – дочь тишины… Впереди
развязка, последний акт пьесы.
Как осуществляется всенародное социальное творчество – то самое,
что вершит социальную эволюцию? Хорошо, лес рук. Прямой демократией, а не представительной, опосредованной, посредственной или какой
ещё. Парламентская власть, между нами – это вообще инструмент отнятия

23

у народа самостоятельности. Так называемому народу разрешат бросить
бюллетень в урну раз в три года. А там – все свободны. Но не от Власти.
Парламенты, кто помнит, когда возникли? Если не брать античность,
то первый английский парламент собрался в 1265-м году, так? Это что же,
с тех пор никакого прогресса? Ленимся, друзья, почти восемьсот лет живём чужим умом.
– Вопрос из зала: Как можно осуществить прямую демократию в
городе, где даже соседи часто не знакомы?
– Вы правы, в больших городах – нелегко. Вот для отдыха загадка из
«Афинской политии» Аристотеля – готовы? Сколько людей должен вмещать демократический полис? Любой, независимо от времени, места.
Не знаете? Это что ж, я переоценил вас? Античный полис объединяет столько взрослых жителей, сколько включает его центральная площадь.
И не одним больше. Почему? Потому что иначе невозможно голосование
руками. Или – прямая демократия.
Однако одной прямой демократии для реального социального творчества недостаточно, это только первый шаг. Просто заменой единых на
страну законов, но изданных уже не Госдумой, а прямым народоправием,
не отделаться. Вы лишь замените один диктат на другой, а какой лучше –
ещё вопрос. Ни электронное голосование, ни референдумы, ни «псковское
вече» – ничто не поможет, важен именно уход от правового единообразия
к многообразию. Нужна множественность источников регулирования общественных отношений, конкуренция правовых идей, вы согласны?
…Нет? …А, вы вот о чём.
Да, интересных нейромутаций в народе может не быть, это правда.
Природа не каждый год рождает гениев или россыпи талантов, и не в каждой стране. Может быть недород, застой, а вы все шлюзы для нейромутаций открыли. И кому вы предоставили возможности? Даже страшно представить. Мы не отвечаем за эволюцию сознания, не в состоянии сами организовать в мозгу перспективные нейромутации – там разберутся без нас.

24

Мы можем лишь создать тепличные условия для их раскрытия. Но знаете,
там где есть тепличные условия, там больше шансов, что что-то вырастет.
Выход лично я вижу один: введение в политическую культуру общин прямой демократии – то есть объединений, варьирующих законодательство по зову собственных социальных идеалов. Без самоуправляемых
общин не достичь правовой многоукладности – будете подчиняться одним
нормам на всех. Тирании большинства, хоть и принятой на вече.
Можно это же выразить зеркально. Без официальной правовой многоукладности вольные общины долго не протянут. Рано или поздно любимое государство придушит. Налогами на землю, общегосударственной
идеологией, найдёт чем.
Если какое-то товарищество решило осуществить социальные идеалы на практике – скажем, построить город Солнца или воспитать детей в
истинных ценностях, то им, этим товарищам, хочешь-не хочешь, придётся
подновить что-то в семейном праве, закон о ювенальной юстиции подсократить. А иначе никакого города Солнца не выйдет, так ведь?
Поэтому каждое творческое Я должно быть уверено, что может социально творить безнаказанно, что уже не надо ни от кого прятаться. Что
каждая группа со схожими идеалами официально вправе на собственную
суб-юрисдикцию. Вправе и на неудачный социальный поиск, на творческую ошибку. По мне, так творческая ошибка – и есть самое приятное, потому что – плодородное. Вправе на любые неагрессивные социальные новации, и вас за это не посадит. Кто хочет, может в товарищество войти, а
не понравилось – выйти.
Если что хорошее найдут – можно перенять и нам, остальным. В
конкуренции социальных идей и есть суть правовой многоукладности.
Ну что – генеральный вывод на сегодня? Объявляю официально то,
что назрело, и все наверно ждут. Поскольку социальная эволюция это построение таких общественных институтов, которые стимулируют нейроэволюцию нас, рядовых сограждан, то сегодняшний шаг социальной эво-

25

люции – это внедрение в политический обиход именно контрактной юрисдикции, правовой многоукладности. Или – вас обскачут соседи, которые
всеобший доступ к социальному творчеству уже наладили, и их таланты
свободно вершат прогресс.
…Хотите возразить? Да, возражение принято.
Разумеется, возможны и общины прямой демократии, где никакого
социального творчества нет. Где не знают, что это такое. Само наличие самоуправляемых общин не гарант, что вам устроят фейерверк социальных
идей. Может, кто-то, наоборот, считает регресс социальным прорывом.
Примерно как, если у всех есть право купить в киоске краски, не значит,
что все бросятся в художество. Большинство ничего не заметит. Но где-то
кто-то всё же получит шанс чего-то достичь в сравнении с тем, кому писать акварелью запретили. С тем, у кого только президент может живописать, а все прочие – хвалят. Как в Северной Корее.
Лично я вижу пользу от правовой многоукладности – в возможности
оперативно реагировать на социальные кризисы, немедленно гасить конфликты. Правовая многоукладность в ответ на социальное напряжение выдаёт рост юридически самостоятельных общин, вспышку социального
творчества. А нам останется ждать, какие решения общины выработают, а
может, что-то применить и самим.
Ну что, подытожим. Смотрите, рисую на доске. Раз: низовое социальное творчество способствует социальной эволюции. Два: современная
ступень социальной эволюции – это творчество как жизненный принцип.
Три: творчество во всех областях – это ускорение прогресса в этих отраслях. Ну, можно и четыре: выявление творческого потенциала обусловит
всеобщий нейропрогресс, структурирование индивидуальных нейросетей.
Ту самую «эволюцию сознания», с которой мы сегодня начали.
Сколько до перерыва? …Тогда чуть расслабимся, обратимся к современности.

26

8
Общины, живущие прямой демократией – так и запишем, редкое явление современности. Приведём признаки, чтобы вы – будете проходить
мимо, заглянули всё же через забор.
Первая и основная примета: свобода и самоуправление как сознательный выбор, идейный приоритет. Социально-этическое зодчество – та
ценность, за которую общинники, не задумываясь, жертвуют собой, а иногда – жертвуют смеясь. Власть ведь должна периодически кого-то сжирать,
чтобы чувствовать, что она и впрямь Власть, а не какая-то шелуха. Вот все,
кто готов противостоять, и сбиваются в общины. Так что, «прямые демократы» – осознанные свободолюбы.
Другая непременная черта – территориальная обособленность. Даже у самых непокорных умов не получится социального творчества, если
живут они, скажем, в разных районах Москвы. Им придётся следовать не
личным принципам, а взглядам партии Единая Россия.
Дальше. Социальные искатели живут, разумеется, не в хаосе и анархии, а по законам. Но не по тем законам, которые спустил сверху кто-то
энциклопедического ума, а по тем, которые они сами для себя приняли. То
есть – живут в этической атмосфере, которую формируют самостоятельно.
Большинство вопросов общины решают прямой демократией. Что
это, помним? Конечно – референдумы, плебисциты, поднятия рук. Собравшись вместе, «прямые демократы» образуют парламент, где голоса
всех равны. Да, вижу возражения, где-то и впрямь такая вольница – обычный диктат большинства. Но в развитых демократиях против большинства
есть и спецсредства – всяческие консенсусы, компромиссы. С этим столкнётесь уже в полевой работе, в экспедициях.
Что добавим? Верный признак прямой демократии – отсутствие
назначенной государством полиции, стерегущей правопорядок. Охрана закона – традиционная и, заметьте, здоровая обязанность мужской части.

27

В гражданскую общину тянет лиц с особым психотипом. Не лакируйте реальность – в поездках столкнётесь со всяким. Никто вокруг их не
понимает, впрочем, особо и не пытается. Эти люди остро чувствуют несовершенство мира, несправедливость и, что важно, лично желают их исправить. А вовсе не романтические бездельники и граждане, состоящие на
учёте в спецмедучреждениях, как – вижу по глазам, считают некоторые.
Мол, люди без дефектов в общины не рвутся.
По моим оценкам в прямых демократиях приживутся 4-5% населения, и то по оптимистичным расчётам. Дайте массе глоток свободы, налейте стакан водки, и… Вы не успеете унести ноги, как грянет «бессмысленный и беспощадный». Ведь мы, как клевещут недоброжелатели, страна
пьяная. Демократия у нас – это право на погром. Всё-таки нужен, нужен
народу начальник, околоточный, ОМОН. Чтобы Родина порола их по субботам, или хоть какой исправительный лагерёк устроила.
И всё же объединение нескольких процентов – поверьте моим сединам, дорого стоит для оставшихся в неволе 95%. Утверждаю даже: наличие
демократических поселений – признак здоровья страны, тяги к прогрессу.
Если их нет, держава больна, боится своих граждан. Ждите этической
стагнации, пугачёвщины.
Мода на прямые демократии не раз всплывала в истории. Великолепные образцы, конечно, древнегреческие полисы V-IV веков до н. э.
Афины, Эфес, Кротон – залюбуешься. В позднем средневековье нежданно
поднялись вольные города-государства. Вы их проходили: Болонья, Флоренция, Любек, Нюрнберг. Согласен, отличный пример – наши Новгород и
Псков.
Может, кто знает современные образцы? Никто?.. Совсем грустно.
Впрочем, повторю, самоуправляемые общины – тонкий продукт нейроэволюции. Однако то тут, то там социально-этические лаборатории всё же
прорастают. «Нормальные» граждане посматривают на них косо. Государство тоже только и норовит призвать к порядку. Поэтому живут «школы

28

свободы», как на пороховой бочке, да и выглядят не все безупречно. Но не
пугайтесь – в каждой из «живописных трущоб», уверяю, скрывается свой
художник, а то и композитор. И вообще, новый вид Homo Creativus, если и
зародится – только там.
Тем интересней побывать в современных прямых демократиях,
взглянуть, как на наших глазах цветёт социально-этическое творчество,
зреет личность. Время великих географических открытий, как говорит
профессор Элиович, минуло; зато теперь – время малых открытий.
Все помнят – практика не за горами. Повторю: допустят не всех –
только тех, кто сдал теоретический зачёт. Сложный зачёт, а вы как думали?
Со всех – письменные отчёты. Это не увеселительные поездки и не
каникулы. Фотографии? Хм…, тоже не помешают.
Хорошо, может, что и опубликуем. В стенгазете.

29

ХРИСТИАНИЯ В ДАНИИ. (Отчёт первый)

Пограничное христианско-копенгагенское здание

На подступах к Христиании

30

Росписи перед аркой

Вокруг Пушер-стрит

31

Лавка «Сопутствующие товары» на Пушере

Оно самое – «бодрящий» товар, будто овощи на базаре

32

Статуя Свободы

33

В центре

34

Христианские домики

35

Жилище в холме

36

Искусство христианцев

На первом плане – христианский велосипед

37

38

Великая революция 1960-х
В конце 1960-х годов по США и Европе пронеслась культурная революция, о которой у нас известно немного. Мы не могли прочувствовать
тех событий, так как жили в другом мире – строили социализм (или коммунизм). Впрочем, феномен студенческих бунтов 60-х, похоже, не до конца понят и на Западе. По крайней мере, исчерпывающей, удовлетворительной оценки в литературе найти трудно. Что вызвало острый конфликт отцов и детей, почему именно в конце 60-х взорвался нарыв? Вопрос до сих
пор без ответа – я бы и сам хотел знать больше.
Протестующие называли себя «новыми левыми». Сражались «новые
левые» против бездуховного капитализма и культа потребления, уничтожения лесов и идеологии денег. Сейчас «левое» мировоззрение уже малоинтересно, но тогда, на рубеже 60-70-х, слыло весьма модным. Хорошо
принимали «левые», например, наших Ленина и Троцкого, и вообще с завистью смотрели на общество победившего социализма. Ценили товарища
Мао, втайне мечтая тоже свершить что-то эдакое.
Заводилы анархистского рывка – великие философы Сартр и Хабермас, Маркузе и Адорно показали себя как «оружие массового поражения», вокруг их трудов молодёжь чуть ли не хороводы водила. Старый мир
так испорчен, учили мэтры, что улучшить или исправить нельзя. Можно
лишь разрушить до основанья. А затем… затем мы новый мир построим.
Какой? Не мешайте работать. И вот, в прежде тихих городках озорничали
«партизаны каменных джунглей»: Фракция Красной Армии (в ФРГ), Красные бригады (в Италии).
Некоторые трудились адресно. Рассылали почтой всевозможные
«подарки и сувениры» тем, кого считали лично повинными в убожестве
сегодняшнего дня. Как то: воспламеняющиеся письма, взрывающиеся
книжки, сигаретные коробки с адской начинкой.

39

«Творчество – суть новой цивилизации» – всё, что удалось вытрясти
из полувменяемых фанатиков, и глаза их блестели нездоровым блеском.
«Спасите нас от родителей-деспотов», – взывала молодёжь. Родители
и впрямь вели себя по-свински: отбирали у детей наркотики, а взамен совали какие-то книжки, велев учиться. Словом, звали к лживым ценностям
вчерашнего дня. А потому юноши и девушки сбегали в коммуны и там в
знак протеста саморазрушались. Так родились первые хиппи. Вопрос, что
такое доза, а что передозировка решался в общинах прямой демократией.
Потому-то до наших лет дотянуло столь мало свидетелей тех ярких дней.
Лучшим лекарством от проклятого прошлого считалась секс-свобода
и наркосвобода. Хорошо помогала и гей-свобода. Профессора, как один,
забавляли студентов эксцентричными выходками, словно балаганные петрушки. Уместным считалось, скажем, вести университетскую лекцию в
лохмотьях, демонстрировать алкогольные излишества. Писали, как один
сорбоннский светило, возражая против вьетнамской войны, вёл занятия в
собачьем ошейнике. За что, впрочем, и угодил в сумасшедший дом.
Живопись творили, бросая в холст испражнения. Это было свежо и
ярко – критики сразу узрели: вот она, заря нового искусства.
Прославился артист, который в виде художественного акта отрезал
себе разные ненужные части тела. Долго колесил он по городам и весям,
ампутируя перед поклонниками то пальцы на руках, то яичко и много что
ещё. Все, конечно, уловили подтекст: искусство в кризисе, как и все мы.
Цивилизация в упадке, да и чёрт с ней. Поэтому новаторская публика была
очень рада. Отсталая же, напротив, ждала, когда этот виртуоз отрежет,
наконец, себе голову.
Великая революция крепла поклонниками. Лишь к началу 70-х чуть
отпустило. Пик выпал на Францию-1968 – весь мир тогда затаив дыхание
ждал развязки. Однако бунт рассосался как-то сам. Ещё вчера достойные
люди – экстремисты и анархисты, бомбисты и динамитчики закончили, кто

40

в наркодиспансере, кто в тюрьме. Иные повесились, застрелились, удавились, как и подобает профессиональным революционерам.
Кажется, Великая смута заглохла от нехватки созидания. Выяснилось: за взрывами, пожарами ничего позитивного, собственно, и нет. И
«новые левые» рассеялись «как сон, как утренний туман», оставив лишь
тлеющие угольки.
Итак, хиппи разрушили старую культуру, но предложить что-то альтернативное не смогли. Рассвет общества потребления они приняли за его
закат. Расчистили соперникам площадку для старта, и – вскоре массовое
потребительство легко расправило крылья. Словом, как учил товарищ Сталин, пойдёшь налево – придёшь направо.
Впрочем, кое в чём «левым» удалось-таки зацепиться за историю.
Вспомним: борясь с «проклятым прошлым», молодёжь сбивалась в кучки –
в общины. Большинство таких поселений развалилось вместе с саморазрушением своих хозяев. Но один городок в Дании всё же расцвёл. Преодолел мятежи и бунты, закат «новых левых» и подъём бездуховности. Здравствует местечко и теперь. Имя ему – Христиания. Заглянем же, посмотрим,
что там сегодня, тридцать семь лет спустя.

Рождение Христиании
Рассказ о Христиании стоит начать с ещё более давнего – с датского
короля Кристиана IV. Именно этот монарх воздвиг в XVII веке на копенгагенском прибрежье мощные форты и бастионы. «Christianshavn» – так
нарекли квартал, что значит «Гавань короля Кристиана». Дания ведь в
1600-х годах – ещё влиятельная, крепкая европейская держава.
Сейчас Кристиансхавн – заурядный район возле копенгагенского
центра. Могучие твердыни ещё в XIX веке разнесла по камешкам эскадра
адмирала Нельсона. Правда, сохранилось в Кристиансхавне несколько казарм, вспомогательных зданий. Почему при Великой революции воинскую
часть забросили – история умалчивает, но в начале 70-х укромный уголок

41

усмотрели датские неформалы. Они проковыряли в заборе дырку, попрыгали внутрь и потихоньку обжили ничейные казармы. Дрынькали там на
гитарах, покуривали травку, занимались ещё кое-чем, о чём сообщить мне
мешает скромность. …Впрочем, нет, ошибся. Как писала анархопресса:
«Звучала музыка, курились благовония…»
В 1971-м анархи и смутьяны затеяли в Копенгагене фестиваль искусств. Показывали представления, продавали поделки, словом, радовали друг
дружку успехами. На окружающих, правда, это производило удручающее
впечатление. А ночевать вольный народец отправлялся к «королю Кристиану». Вскоре в городке стекла повыбили, отовсюду валил смрад – так
бывшую базу окончательно «засквотили» (извините за издевательство над
русским языком).
Возможность жить под одной, пусть дырявой крышей и одним одеялом на десятерых сразу возбудила всех неоценённых и непонятых. В Чудоград потянулись свободные художники и вольные бродяги, социальные
маргиналы и творческие неадекваты. Все – натуры тонкие, со своей изюминкой. Начался великий парад лузеров. В итоге хиппаны и вправду
отъели неплохую площадь в 34-36 га, с каменными многоэтажками (казармами), электро- и водоснабжением. Быстро обжили и размалевали вдоль и
поперёк граффити.
Наркотики всех видов в Дании, как известно, запрещены и преследуются полицией. Поэтому, чтобы беспечно покуривать травку христианцы первым делом запретили полицию.
Поначалу Датское королевство лишь отмахнулось от потери казарм.
Посчитали, пусть революционеры сообща порочествуют – так легче контролировать. Однако поселенцы посерьёзнели – ведь на государство вину
уже не свалишь. Немного остепенились и, если не отказались от вредных
привычек, хоть не усугубляли их.
Но вот Копенгаген встрепенулся. Когда власти постучали в вольные
казармы, то ожидали встретить лишь пару особей, чудом не загнувшихся

42

от пагубных веществ. Однако отворили – гордые жители суверенной страны. Они стойко сознавали приоритет перед жалкими рабами Левиафана и
чтили себя не меньше чем избранным народом. Так, под боком столичного
муниципалитета взросло новое государство – Христиания. Последний
всплеск Великой революции родил самое жизнеспособное детище.
Как видим, к христианству Свободный город непричастен. Поэтому
жителей называют христианцами или христианитами.
Решения и законы в новорожденной державе принимают сообща – на
вече (Ting). Конституция пресекает насилие, агрессию, не разрешает любое
оружие, автомобили и мотоциклы (грязный транспорт). Зато – запрещает
другие запреты. Поэтому на «территории любви» можно всё: делить на
ноль, жениться на самом себе. Иначе вас могут заподозрить в тоталитаризме и выгнать.

Тридцать семь лет под кайфом
Датская корона, вздохнув, смирилась с неизбежным. В 1972-м году
городку пожаловали даже статус социального эксперимента. Отношения
«нормальных» и «полунормальных» копенгагенцев вроде наладились,
впрочем – вскоре безнадёжно испортились.
Тут коснёмся болевой точки всей христианской темы. Назовём мягко
– «немедицинским потреблением наркотиков». Наркослабость, мы помним, родовая черта Великой революции. Примерно как бомбометание в
США. Ведь даже самый зажатый человек под впечатлением вонючей сигаретки с гашишем не просто болезно улыбнётся, но и воспарит, ощутит себя
мудрым и туманным. Мгновенно произведёт в уме поразительные математические расчёты (чаще, правда, неверные). Поэтому многие философы от
наркотизма, вкусив мухоморов-галлюциногенов и перебродивший сок кактуса, потом с пеной у рта защищали ценность любимого продукта. Родилось даже спец-искусство – созданное и потребляемое лишь в лёгком неадеквате.

43

Вернёмся, однако, в Данию. В оценке наркокультуры христианцы не
желали уступать ни на затяжку. Непролазной стены между Христианией и
Копенгагеном нет. Любой школьник может хоть сейчас сгонять в Шуточное королевство, вкурить, что пожелает и вернуться в родную школу с
нагулянным аппетитом. Неудивительно, отношение к социальному эксперименту портилось. Это сейчас для нас Христиания – родник общественных идей, современные Афины и Флоренция в одном лице. А тогда воспринимали иначе – как Содом и Гоморру в одном лице. Знаем, мол, эти
фокусы: коммуны, общины, свальный грех…
Христианцы, меж тем, научились зарабатывать. Распахнулись кафе,
рестораны; поглазеть на восьмое чудо света стеклось пол-Европы. Картины, как вспоминают, выхватывали сразу из-под кисти. Однако доходы эти –
лишь крохи в сравнении с главным источником – наркоторговлей. Страна
Утопия неуклонно скатывалась в крупнейшие наркодилеры Северной Европы, чем беспечно помахивала красной тряпкой пред лицом Датского королевства.
И в 1973-м решили: хватит – пора им дать прикурить. Это не правовая многоукладность, а какая-то школа порока. Даже в сумасшедших домах встретишь более нормальных людей. А потому наркотические казармы – запретить, обитателей – приютить, кого в психбольнице, а кого и в
тюрьме. И пусть избавление от Христиании станет национальным праздником.
И травокуров принялись выкуривать. Казалось, дни Мятежной республики сочтены, однако – гласит фольклор, героями тревожной поры стали… христианские торговцы дурью. Они вдруг громогласно, на весь Копен
объявили забастовку. Но то была хитрая забастовка. Состояла – в раздаче
травы всем желающим, причём абсолютно бесплатно. Тут-то столичная
молодёжь и высыпала защищать Христианию. Такие мелочи как слезоточивый газ обкуренные свободолюбы сочли уже развлечением. Столкнове-

44

ния вылились во всенародные гуляния. СМИ вели прямые репортажи и
плакали от счастья.
Кроме того, «За» Непрошенную республику выступило всё прогрессивное человечество – защитники слабого и слёзного, те, кто так или иначе
борется с Системой. Рок-группы устраивали «фестивали на мусорных
свалках», и тоже приплачивали в Фонд Христиании.
Власти, повторим, если и ждали отпора, то в виде баррикад из водочной тары. Однако после штурма полиция, собрав сломанные шлемы, рапортовала: «Время, увы, упущено. «Территорию любви» теперь можно
взять лишь точечным бомбометанием».
Дальнейшая судьба Карманного королевства – сплошь войны и разборки. Христианитам предлагали сойти с порочного пути, стать, наконец,
приличными людьми. Те, однако, по старинке баловались травушкой,
окормляя ей пол-Европы. За это их крепость не раз штурмовал местный
ОМОНчик. Легенды гласят: даже самый унюханный наркоман защищался
так храбро, что полисмены сами подчас переходили в чужой лагерь. Словом, не жизнь, а один героический подвиг.
И всё же к концу 70-х прояснилось: вечно дразнить датского быка не
выйдет. Вольнолюбы и сами сознавали: как строить светлое завтра, если
сегодня полгорода в наркоотлётах? И вообще, Великая революция кончилась, теперь работать надо.
И вот, рубеж 70-80-х – очередной перелом. Христианцы решились
и… запретили продавать-потреблять в городке тяжёлые наркотики. Что-то
лёгкое, гашиш, скажем, марихуану – пожалуйста. Это как у нас пивка попить. А вот ЛСД, синтетику, прочую химку не надо, это вчерашний день.
Нарушителям – изгнание.
Так с 1980-го сложились три принципа:
– Нет всякому насилию. (В том числе Власти над личностью).
– Нет оружию. (Как следствие первого пункта).
– «Скажи «Нет!» тяжёлым наркотикам».

45

Всё остальное – приветствуется. На том Христиания жива и ныне.
Что ещё добавим? В 1987-м датское правительство всё же легализовало Ладонное королевство. А затем – предоставило и права на землю.
Все 2000-е годы – зыбкое перемирие. Случалось, из искры возгоралось пламя, власти вновь кидались на непокорную коммуну. Однако христианиты – доходят слухи, всегда готовы к отпору.

Как сюда попасть
Район Christianshavn – мелкоостровной архипелаг, отъединённый от
прочего Копенгагена широким каналом. От центра до Кристиансхавн –
чуть дальше, чем от нашего Кремля до Садового кольца. Если вы собрались сюда пешком – займёт минут двадцать пять из центра.
Сначала найдите на карте улицу Torvegade – она продолжает мост
через канал. Следуйте по этой Torvegade, не забывая, разумеется, любоваться своеобразной архитектурой по сторонам. Как достигнете перекрёстка с улицей Prinsessegade – поворот налево, на эту самую Prinsessegade.
Ещё чуть ходьбы, один светофор, другой… На втором перекрёстке увидите
справа в стене арку. Заходите, как домой – вот вы и в Христиании. Или,
как говорят здешние русскоязычные – на Христианке. Сами датчане произносят «Кристиания».
Можно добраться и на метро – до станции Christianshavn, что на той
же улице Torvegade. Далее вновь до Prinsessegade, и – уже известным путём.
Из центра район-изгой безошибочно определишь по кирхе, что пронзает небо шпилем, скрученным в штопор, наподобие башни Татлина. Кирха – как раз датско-христианская граница.
При подходе атмосфера чуть сменится – вы ощутите. Встретятся
странные личности в грязных джинсах, клочковатых бородах, будто в
Москве у Трёх вокзалов. На стенах – граффити, «пацифики», ещё нехорошие надписи. А дальше… Впрочем, в первый раз я чуть заплутал.

46

– Где тут Христиания? – обратился к прохожей.
– Это сюда, – женщина прибавила шаг, перекрестившись.
Что ж, никуда не деться, нам – сюда.
Ближайшее здание поражает огромным панно – коллективной галлюцинацией о прелестях жизни под кайфом. Смелые грёзы вскрывают
сферы, о которых нам, убогим, и не помыслить. Парящие человекообразные проникли вглубь миров. На небесах их ждут диковинные светила, тоже с придурковатой улыбочкой. На волшебном деревце жар-птица попивает божественный нектар (какой – из цензурных соображений опустим).
Чудо-домики по типу христианских. Тут же – ангел с косячком.
Присутствуют на фреске и христианиты. По территории любимого
города передвигаются почему-то исключительно верхом на зайцах.
Всем хорошо, всё исполнено в пастельных тонах.
Зайдём же, посмотрим, что за заборчиком. Тем более, «Путеводитель» сулит «Незабываемое смешение анархии и любви». «Вам наверняка
посчастливится поймать частичку витающего вдохновения».

…проходите мимо
Христиания оказалась полусельским краем. Из главной арки – вход
сразу в городской центр. Наркотические казармы именно здесь. Во-он они,
массивные пятиэтажки, похожи скорей на административные здания, но
переделаны под жильё. За аркой – неухоженная мостовая в выбоинах, будто христианцев бомбили копенгагенцы.
Первое впечатление: обилие зелени, но и бедности, запущенности.
Каменные многоэтажки мешаются с деревянными самоделками, какими-то
самопадающими строениями. Сколочено убого-лениво, точно первобытными людьми. Слева вдоль мостовой накренились двух- трёхэтажные дома
в линию. Справа же – земляные тропинки, причём протоптаны как-то бестолково. Будто создавший их христианец вышел из ресторана и что-то

47

долго и безуспешно искал. Многоэтажки в последний раз штукатурил,
видно, сам король Кристиан.
Трезвым, как я понял, сюда лучше не заглядывать. Чуть поддатым –
в самый раз.
Путь, меж тем, свернул вправо. Многолюднее – на насестах товар:
шапочки «Bevar Christiania» («Храни Христианию»), маечки «Free Tibet»,
сувенирчики, ещё художественная задрипанность. За прилавком трудящиеся из Пакистана, Афганистана, неизвестных стран. Явно непочатый край
работы для датских правых радикалов!
Ага, это и есть та самая Пушер-стрит. Пушер-стрит – местный Бродвей, как грозит «Путеводитель». Хотя на деле – скорей дорога в посёлке
городского типа. Раньше в Христиании дурман-траву сбывали везде. Теперь же, согласно датско-христианскому компромиссу, лишь здесь, на
проспекте. Курить можно, где хочешь, хоть в местном детском саду. Но
торговать – только на спецместе. И то, потупив взор, так сказать, сознавая
свою порочность. Улица так и переводится вольно – «Барыги-стрит».
Резкий запах свободы пронзил насквозь: на столиках – гашиш, марихуана, другой бодрящий товар в малюсеньких порциях, будто халва для
лилипутов. Кусочки глядели столь аппетитно, словно их приготовил сам
сатана.
– Пятьдесят крон (6 евро), – кивнул детина – весь какой-то законспирированный, шапочка на глазах.
Однако творческое наркопотребление – отнюдь не в планах. Мне-то
зачем: депресняки, мутки, отходосы… Встречи с Богом, потом покаяния
перед ним же. Я же не рок-звезда.
– Не, гашиш не пойдёт, – подмигнул я. – Может, что посерьёзней?
– Не положено, – детина насупился, – с этим строго.
Подошёл ещё токсичный – совсем жидкий, лет шестнадцать на вид.
Что ж, тяжёлое курево в Христиании и впрямь под запретом. «Героям» (в

48

смысле героинщикам) здесь не рады. К услугам отдыхающих гашишмарихуана, не более.
На Бродвее – молодёжь среднего возраста: дамы в кожанках на босу
грудь, вольные бродяги, прогрессивные бомжи. Нищие, пьющие, какие-то
совсем невнятные человечки. Открывают мусорные бачки – увы, ничего
свеженького.
Веет духами типа освежитель воздуха «Хвоя», реют христианские
флаги. Словом, взглянув в светлое завтра, можно ужаснуться.
Христианцы так любят отчизну, что разукрашивают в её цвета всё,
куда дотянутся: скамейки, мусорные баки, прочий хлам. Флаг Христиании
– красный с тремя горизонтальными жёлтыми кружками в центре. Поэтому
все красные предметы вскоре приобретают и недостающие кружочки. Даже букву «ö» пишут по-своему – «О».
Почему флаг красный – ясно, это несмываемая кровь пострадавших.
Но три точки? Может, «свобода, равенство, братство»? Нет, всё проще. В
слове «Christiania» три буквы «i». Христианцы углядели особенность любимого слова, «перетащили» точки на полотно – флаг и готов.
Туристов на Пушере побольше, чем перед Королевским дворцом в
Копене. Вот группка зевак; экскурсовод в огрызках недорогого костюма. У
нас бы такого за одно выражение лица арестовали. Стайка окружила ржавый столб с чучелом: указующая рука из металлолома, на голове – венок
из «боеголовок».
– Статуя Свободы, – огласил гид. – Именно такова теперь Свобода, а
не как мы привыкли, в Нью-Йорке.
Ему, как новому мессии, внимают «бумеранги» – так называют здесь
австралийцев. Кто-то даже конспектирует.
Чем же гуру восхищён – мы, верно, не всё уловили. Посмотрим, что
ещё таит Славный Град и как далеко продвинулся социальный эксперимент.

49

На территории другой цивилизации
Завыли мантры под бубенцы – двинув на звук, я вышел к Центру тибетской религии. Тут можно приобщиться к истории древнего народа.
Культурный центр так пропах коноплёй, что настроение подпрыгнуло само.
По аллее свободолюбы нагромоздили скамеек из шпал и неумело
раскрасили. Но работе, видно, порадовались: везде, словно знак качества,
три жёлтых точки. Пора бы вправду «сесть на пенёк, съесть пирожок».
Город жил неспешной суетой. Граффитчики украшали ангар из бетона и битого стекла. Выведен уже шприц, разбитый кулаком, конопля в
кружочке. Полотно символизировало: «Нет тяжёлым наркотикам! А вот
трава – святое».
Вообще от поделок Вольного города веет какой-то наркозависимостью. Словно мастер, их создавший, впечатлился товаром с Пушер-стрит.
По крайней мере, прямой линии от кривой при строительстве христианец
точно не отличит.
От творческих мук граффитчиков отвлекла мамаша с колясочкой и
джойнтом. И – устремилась как раз ко мне.
Хоть дети, смотрю, рождаются с правильным числом пальцев. Но…
из коляски тоже струит драгоценный дымок. Или померещилось? Цветочки на клумбах – и с тех зловонный аромат.
Заборные художества, подзаборные бродяги… Да-а, отучать таких от
наркотиков – что у нас вести антиалкогольную пропаганду.
Потрёпанный ангар, кстати – оперный театр. «Разруха ты, разруха,
чужая сторона», – удручённо вглядывался я в Страну свободных творцов.
Долго, однако, не сиделось – из шпал жалила крапива. Терпят её то
ли из экологии, то ли просто лень. «Улица Разбитых фонарей» привела к
холму с земляными ступеньками и веслом вместо перил. Что там сверху?

50

Самодельное зодчество открылось взору. Избушки со всеми неудобствами, ещё архитектурные бедствия.
Люди завелись всюду, куда только умудрились влезть: в трансформаторных будках, газохранилищах, лодках у воды. Я пробирался сквозь
бурьян и прочие «зелёные лёгкие Копенгагена» (как утверждал Путеводитель), уткнувшись вскоре в теплицу – у нас в таких растят помидоры. Из
заплаты – придурковатый дымок, значит, и здесь кто-то прижился. Подступил ближе – редкое зловоние.
Однако меня приметили. Некто, улыбнувшись, поднял средний палец – видно, здесь так здороваются. Я же, кивнув, прибавил шаг, и вскоре
напрочь потерял ориентир.
Окрестности теперь – заброшенный парк в развалинах. Но что это? –
деревянный крест, сгнившие цветы, птичья клетка. Кукла в грязном платье
тянет руки, испещрённые символами. Что здесь? Домашнее животное или
кто погиб на наркофронте?
Оказалось, упокоен герой боёв 2007-го года. Полиция подстрелила
свободолюба, он и нашёл пристанище на пригорке.
Печальное место отталкивало – я вновь выбрался к казармам. Что бы
ещё поглазеть? Пар из освещённой двери – это же общественная баня. Интересно: широкие банные окна – без занавесок. И спешащие холодным вечером христианцы лицезреют обнажённых собратьев, мылящих друг другу
шеи в клубах пара.
Поторопимся на всякий случай, тут недолго и невинность потерять.
Если хотите получить культурный шок – посетите Христианию сразу, как стемнеет. Вечером Великий городишко почти не освещён: лишь
бледный свет из окон, горящих бочек, да звёзд на небе. В бочках жгут
торф, а рядом заодно греются. Непроглядные заросли полны шевеления –
атмосфера теперь хмурая, почти зловещая. У тлеющих бочек – слоняющи-

51

еся тени, прикуривающие друг у друга. А отойти от центра – нет и этой
подсветки, и наркотический городок погружается в кромешную тьму.
Будни ночной Христиании напоминают Страну Дураков из «Буратино». А больше – сцены романа «Кысь» Т. Толстой. Будто мир восстанавливается от Большого взрыва: что могли, возродили, что-то припомнили, но
не так.
Как же тянет взглянуть в манящее окошко чудного домика. Хочется,
да боязно. А вдруг мутанты только и ждут тебя на огонёк, тогда отступать
уже некуда. А если христианские граффити не плод расширенного сознания, а скрытая реальность? Кого там на деле схоронили на холмике с игрушками?
Словом, не стоит приближаться к мерцающим окошечкам – отношение к вольнолюбам пока предвзятое. Заглянем-ка лучше в кафе.

Соседи от слова «Sos»
Возле Пушера – наркоресторанчики и наркопритончики, прочие
оздоровительные заведения, все в следах недавнего веселья. Из каждого
буравят уши песни класса «Люблю тебя, аж штаны лопаются».
С веранды бара «Коктейль-Молотов» – выкрики, возгласы, восклицания. Нарки, торчки, укурыши спешат внюхать, глюкануть, ужалиться.
Словом – какое-то зло.
Вот сюда и зайдём.
Внутри, однако, уютно. С экрана – футбол «Германия – Россия». Что
ж, сюрприз, не ждал привета с родины здесь, в «четвёртом измерении».
Столы и лавки нашей веранды скособочены и кое-как покрашены.
Полудохлые лампочки разгоняли тьму. В центре иностранные любители
философского курева пели хоть и нестройно, зато громко.
Я поместился рядом.
Сегодня в кафе собрались наши. Подкуривают все: нигилисты и
анархисты, пацифисты и пох..сты, сторонники свободного Тибета и сво-

52

бодной любви. Удушливый смог окутывает предметы, меняя очертания. В
клочьях гашиша бородатые преподаватели философии дискутируют со
студентами в рваных свитерах, перспективные наркоманы – с придурковатыми ветеранами.
С гипсового столба взирает Будда с улыбкой существа, понявшего
суть Вселенной. Хитро прищурился тов. Мао. Впрочем, и он добродушен,
будто хорошенько угостился. Можно встретить и нашего Ленина. Неужели
и Владимир Ильич тоже подкуривал?
Полыхает бочка, ходят собаки. А чтобы вы не забыли, что находитесь в столице прямой демократии, самом свободном городе мира – на
верхотуре реет флаг с тремя кружками.
Город Грехов продолжал веселиться. Рядом мутный малый, собрав
крошки в косяк, подсушил зажигалкой. Скелетоподобная фигура, расфокусированный взгляд… Не знаю как насчёт социально-этических качеств, но
фейс-контроль в приличном ресторане такой бы вряд ли прошёл. Подруга
его, девушка костистая, кушала что-то вроде булочки с покрошенным бульонным кубиком.
Дурево в кафе не продаётся, но активно поглощается. Мутный вскоре куда-то отчислился. Вернулся же таким просветлённым, что поначалу я
его не узнал. Зелёненьким он был.
Мутный хоть и уловил, что по-датски я не разумею – только поанглийски, отвечал на всё заливистым смехом.
– Это ты нарочно подстроил! – в Мутного прилетела булочка – Я об
неё чуть зуб не сломала.
Подруга, схватившись за щёку, разбрызгивала слёзы. Мутный подбодрил её косячком.
Веселело…

53

Что ж, пожалуй, хватит, вечер удался. И, допив кока-колу, я собрался
к выходу из этого… кхе-кхе, ресторана, как случилось нечто, изменившее
планы.
Некий человекообразный, увидав друзей, решил то ли поздороваться,
то ли обнять. Но… не попал, отчего стёк на землю и стих в позе сломанного манекена. Затем пытался всё же восстать, но – со спины, а потому беспомощно барахтался, словно огромный майский жук. Наконец, сориентировавшись, вцепился в лавку и вскарабкался. Правда – уже за наш стол.
Странно: Мутный с подругой свежему гостю не удивились – лишь
сдвинулись.

Экскурс в психонавтику
– А чего они дома-то переставили? – прибывший вглядывался сквозь
неподнимавшиеся веки.
– Не забывайте, – вступился я за христианцев, – в этих домах цветёт
прямая демократия и свобода, как нигде в Европе.
Незнакомец повернул полинялое лицо. Тонкая усмешка заиграла,
плечи затряслись – толи от смеха, толи от плача.
– Не, ты не вкуриваешь, – разобрал я. – Свободу-то они – потеряли.
Разговор с Мутным перешёл на датский. Причём мировоззрение коллег отлично сошлось. Совпало, как я понял, в главном – в тяге к одним и
тем же сортам травы.
Вспомнили отказ христианцев от тяжёлых наркотиков, случившийся
в 1980-е. Любителей крепких снадобий, хронических заглюков и путешествий в мир иной называют здесь «психонавтами». И это в отличие от безобидных ценителей лишь марихуаны и гашиша.
– Вы не сторонник нынешних порядков, – догадался я.
Психонавт презрительно махнул на казармы:
– Жалкое подобие былого. Никто не познаёт себя, не погружается в
глубины. Они же…, – собеседник вновь забыл, что я не понимаю датский.

54

– Не совершенствуют психику, – подсказал я.
– Поддались Дании и растоптали идеалы, – визави даже повозил ногами. – И – вновь заперты в тюрьме своей личности.
Мутный, согласившись, дёрнул головой, точно паралитик.
– Что же вы предлагаете? – отстранился я. – Здесь же раньше в аптеках даже от насморка героин предлагали.
Психонавт возразил было, но зуб на зуб у него не попадал. Я не про
прохладный вечер, а что зубов почти не было.
– Считать себя свободным, но не иметь свободы – самое большее
рабство, – прокашлялся он. – Мы знаем о психике десятую, сотую часть, а
рады. Счастливы неведению.
Чувство полёта – ничто его не заменит. И не передать разочарований, когда возвратишься в этот мерзкий скафандр из мяса и костей, – хватил он себя в бок.
Психонавт поведал немало. О путешествиях верхом на волшебных
грибах; об аде отзывался с толком – что там не страшно вовсе, только пугают зря. Но эти сферы даны лишь уму, просветлённому чудопрепаратами.
Есть, оказывается, снадобья, позволяющие видеть мир без стереотипов, как бы впервые. Развивающие иной – нерациональный ум.
– Думаете, я приукрасил? Но это не так, – удручённо смолк оппонент. – Это лишь слова, бессильные звуки…
Я осмотрелся: Мутный полуприсутствовал. Подруга тоже «зависла»,
держась за щёку.
– Нет-нет, это занятно, – задержался я на их сигаретке. – Как же вы
проникаете в высший разум? Почему скрываете?
– Информацию можно брать прямо из головы человека. Под действием мысли кость смягчается, и – палец спокойно входит в чужой мозг.
Дальше – просто ковырните в сознании, поманите, – потянулся он, чтобы
продемонстрировать эту сомнительную процедуру.

55

– А можно – так вообще слиться с чужим разумом, раздвоить свою
личность. Представляешь, какой духовный рост.
Но это нелегко. Помню, поначалу… вон в тех казармах жили, я только начал познавать. А захотел – проникнуть аж в дух самого Кастанеды.
Как это достичь?
– Но вам ведь удалось, – воспылал я. – Уверен, получилось!
Собеседник не спешил раскрыть карты.
– Как-то отлетел, и – вправду встретил его. Сел, значит, рядом и кусками, аккуратно так упихиваю в своё тело. А тот плотный был, руки-ноги
свешиваются, да и голова не вошла, и, представь, что-то болтает при этом.
Я его туда – он обратно. Потом всё же напялил, как одеяло в пододеяльник. И жду: что ж я теперь ощущаю-то, какие мысли идут? – проницательно прищурился Психопутешественник. Ни в чьих глазах жажда истины не
билась так ярко, как в его в тот миг.
– Вы меня просто пугаете своим внутренним миром, – вскричал я. –
А как научиться такому полёту? – и решительно отставил кока-колу.
– Как-как, – улыбнулся визави мудро и всепрощающе, – не так просто. Например, иду раз. Вижу: а пол, оказывается, и не пол совсем. А –
стена.
– Не может быть! – не верилось почему-то в очевидное.
– Дальше – больше. Порхаю как мотылёк, как свет. В астрале ведь
тела нет – чистое сознание. Пытался пролететь сквозь окно. Сложил, как
водится, руки лодочкой, – явил Психонавт. – Кувырок… Но, не вышло, –
собеседник глубоко затянулся.
– Слышу – звон стекла. Кричат: «Хулиган. Хватай его!»
Я сострадал, что даже выступили слёзы.
– Потом всё же вышел, – успокоил Путешественник. – Пальцем
нарисовал на стекле форточку. Кто-то дверь открыл – меня и вынесло. Вижу своё тело со стороны. Всё вроде в ажуре – впрямь я. Только руки поче-

56

му-то не с того места растут, – и он случайно выронил бесценную сигаретку.

«Сон разума рождает чудовищ»
Футбол на экране кончился. И хоть ватная рука моя ворочалась, точно её отлежали, я, нащупав пульт, щёлкнул наугад. Обстановка разом сменилась. Или это просто фонарь зажгли?
Я воспарил со струйкой дыма, будто стряхнув ненужное. Душа затрепетала, разлетевшись на сотни мелких хрусталиков. Чудесные лампочки в стиле наивного искусства обрамляли стену, а облезлая штукатурка
подчёркивала изящество тонкой композиции – как же много можно донести одним лишь цветом.
Разлилось странное чувство, будто все в мире – братья. Распухшая
щека Костистой тоже цвела на глазах. Почему я раньше не замечал этого
дивного великолепия? Как же счастлив я пребывать в великом городе, лицезреть роскошь и просто заряжаться ей.
А это что за красавец в зеркале – глаз не оторвать. Так это ж я сам!
Гос-споди, что же такое я несу?
Как что? Конечно – разумное, доброе, вечное.
Мысль моя приняла рапсодический размах. Я был мудр, как столетний аксакал, свободно читал по-датски. Читать-то, конечно, читал, но ни
черта не смыслил, о чём это.
Стены вдруг ожили, стали корчить рожи. Как же я хохотал – аж щёки
заболели…
– Фу, фу! – Мутный стучал по столу, разгоняя невидимых мух.
– Они растят, я знаю, – бубнил он. – В огородах, сам видел.
– Что растят? – вздрогнул Психонавт.
– Кактусы Сан Педро. И общаются с миром духов.
Глюконавт захохотал, будто его щекотали.

57

– Я и показать могу. Сначала – через мост, потом налево, к Школе
Факиров, – Мутный объяснял так подробно, что сам запутался. Лишь Костистая пребывала в прежней замороженной улыбке.
Наконец, Мутный встал, сделал шаг – на пробу. Психонавт тоже
«опёрся на собственную тень». Однако мы вновь мыслили слаженно, единым организмом. И, слившись в объятии, двинули сквозь догоравшие бочки.
Тщетно пытался я запомнить путь – напрягался, вспоминая даже, как
зовут моих детей. Зато жемчужины христианского зодчества сверкали в
полный рост. Дивные, дивные пейзажи. Статуя Свободы гордо взирала в
будущее. Где-то вроде Владимир Ильич, точно атлант держал балкон и
подмигивал.
Осилили подъём – что с веслом вместо перил, а на холме кто-то
словно просверлил мне спину взглядом. Лунный свет преломился на той
самой кукле с живым взором. Платье в горошек, чистый смех… Тут только
я уловил: это же ангел. За крестом запертая клетка, а на жёрдочке – скелет
попугая.
– Что ж птичку-то забыли? – разжалобился я, нашарив дверцу.
Бутон на могиле раскрылся и хищно потащил меня внутрь – вглубь
своего благоухания. Детский смех расслаблял блаженством уже изнутри.
Психика моя разлеталась вдребезги.
– …не трогай! – донеслось сквозь забытье.
Дальнейшее как-то выпало. Очнулся от похлопываний по щекам:
кумпаньоны возвращали меня в грешный мир. Больше я не отставал –
жаль, птичка так и пропала в неволе.
Путь уткнулся в канал, который почему-то назвали «озером». Озеро,
залитое серебром, дышало, словно мощное животное.
– Это просто луна в воду упала, – шепнула Подруга.
Точно – как же я не догадался?
Однако у озера Христиания не кончилась.

58

– За мной, – Мутный, подхватив Подругу, захромал на мост.
По той стороне шли уже вразнобой. «Кактус Пейотль, ацтекские
грибы, – предвкушал я. – Индейцы не зря называли их телом Господним».
Из темноты выплыл дом, но почему-то на дереве, будто скворечник
гигантской Птицы Рух. Я, сознаюсь, отпрянул, зато Мутный закружил
ищейкой.
Лунная дорожка, продлившись с озера, осветила грядки райской травы с подозрительным видом петрушки.
– Прояви свою суть! – Мутный возвёл перст.
Чудо-цветы, качнувшись, сами потянулись в руки. Ого, сегодня я
проникал аж в разум растений! Сок ужасным потоком пульсировал в стеблях, и эти струи просто глушили меня.
Но что это? – протёр я глаза. На конопляной грядке – заяц, следом
ещё. Поляна полна жирных кроликов – тех самых, с фрески у арки.
«Так они всё же приручили их», – рука сама потянулась погладить
зайку.
– Silence! – Мутный замер.
С канала клубился туман – атмосфера зловеще прессовалась из дыма.
В кустах притаился некто с гигантским шприцом, полным дозы. Затем – шаги, тяжёлые, как у Командора. Глюконавт, зажмурившись, зашептал молитвы. Я тоже задрожал, словно желе на подносе.
Первым сориентировался Мутный – помчался, склоняясь на поворотах и мелькая сорванной травой. Куда исчез Психонавт – не помню. Я
остался один.
Зажгли свет. Вышедший христианец тыкал в несчастную грядку, почему-то ругаясь. Заспанная женщина собрала остатки петрушки. Я было
возразил, но услышал из уст своих лишь шелест леса.
Ничто, однако, не могло нарушить гармонии с Космосом. Я не просто был счастлив, а сам был счастьем – несказанным безмерным Счастьем.

59

Думаю, спасло тогда, что я не взял с грядки ничего, а лишь пребывал
в пространстве, зажмурясь и распростёрши руки.

Будни Христиании
Следующие сутки я проспал наповал, благоразумно воздержавшись
от прогулок. Зато через день – вновь здоров и готов любоваться каждой
росинкой.
«Всё, теперь никаких злоупотреблений, – решил я. – Буду со спортом
дружить, кефир на ночь пить. Иначе недолго и прямую демократию упустить».
Оказалось, в первый вечер я грубо нарушил местный этикет. Кафе
вокруг Пушера – всегда к услугам гостей. Всех, кому негде больше глотнуть вонючего дымка, так как отовсюду их гонят. А остальное – лишь для
коренных христианцев, и ведут себя в этих местах по-разному.
Аборигенов поначалу и вправду не отличить от пришельцев. Подозреваю, многие из заглянувших сюда на денёк искренне верят, что обитатели Пушер-стрит – те самые христианиты, что слиняли когда-то от кара-

60

ющей руки Государства и теперь наслаждаются волей. Но Пушер – лишь
местная обложка, христианцы там вообще могут не появляться. Подлинный же Вольный Град начинается как раз, где кончается улица Барыг.
Утренний Пушер полон торчков и укурков. По их плохому виду сегодня вижу, как хорошо им было вчера. Всё, как водится, мирно, безразлично. В личное пространство не лезут – заговорят, лишь если сам предложишь.
Гнетущее впечатление от ночной Христиании рассеялось, как дымок
гашиша. Попытаемся же разглядеть социальное творчество. Я принялся
учиться, а Творческая страна – понемногу раскрываться предо мной.
Утро кипело трудами праведными. В цеху ретроавтомобилей – блестящий готовенький «Форд» 1919-го года; увлечённые реставраторы меня
просто не заметили. Вегетарианская забегаловка Grǿnsagen усаживала гостей. Репертуар: чипсы, сэндвичи, кока-кола. У швейной лавки на деревьях
развалы барахла, словно на новогодней ёлке – для наглядности.
Большинство христианцев трудится здесь же, на родной земле, лишь
немногие в Копене. Благо, туземного населения – около тысячи, плюс ещё
любопытных ежегодно до миллиона. Для этой оравы держат ателье и магазины, столовые и музеи – в основном деревянные одноэтажки. Художников и скульпторов сам воздух кормит идеями, и многие сбывают поделки
доверчивым туристам.
Названия «кафе», «концерт-холл» сразу берём в кавычки. Иначе и
наши сельпо – супермаркеты, а пельменные – рестораны. Но к христианской мании величия быстро привыкаешь: сказано, музей, значит музей.
Центр галдел наречиями, словно Вавилон. В ходу гренландский
язык, сплошь из согласных, диалекты – вплоть до исчезнувших. Что до
«великого и могучего», то слышал лишь дважды, в виде: «Хочешь, тут кури, хочешь – с собой…»

61

Основной язык в Дании пока датский. Но к нему – увы, подбирается
американский. Перед поездкой специально подучил немецкий. Как говорят, лучше плохой немецкий, чем хороший американский. Какая наивность: молодых тянет к колониальному языку, как пьяницу к водке.
Нехитрую истину, что с языком перенимаешь и чужую идеологию,
подзабыли. И американский говор заполняет христианские головы, как бурьян местные пустыри. В итоге филологи бьют тревогу и относят датский
к вымирающим. Так что будущее Христиании – вероятно, двуязычие. А
дальше американский, как водится, вытеснит датский. Если, конечно, не
случится нечто неожиданное, на что никогда не теряем надежды.
Метров через двести за центр – озеро. Места смутно знакомые: Дом
медитаций, мини детский сад. Рукотворные качели, будто сбиты воспитательницами на субботнике… В этой буколической идиллии запоздало
мелькнуло: а не извиниться ли перед тем христианцем, кому мы вытоптали
грядки? Только где он? Ничто не напоминало ни вознёсшихся домов, ни
пасущихся зайцев.
Вот дом встроен в горку и расползся по склону, словно подтаял. Беспорядочные окна… даже на крыше. Христианец в шезлонге с конусом марихуаны и с газеткой. Нет, такой шедевр я бы приметил.
«Днём всё иначе, искать бесполезно», – уступил я тропинку девушке
в наушниках, завершавшей пробежку.
Дальше – строений меньше, в основном неприбранные холмики.
Окраинная Христиания – скорей не город, а лес. На этих необжитых рубежах за целый день вообще никого не встретишь.
Заросшая глухомань оборвалась загородкой с полинялым Че Геварой. Следом – пограничное христианско-копенгагенское шоссе. Тут безмятежность и кончилась, будто воздух сменили.
…Шоссе на глазах заполняли полицейские «газели». Полисы выстроились на инструктаж, явно что-то затевая. У каждого рация, пистоль за

62

поясом. «Может, штурм, о чём беспечные вольнолюбы не подозревают?» –
замер я в своём бурьяне. – Надо спасать народоправие».
Меж тем, операция началась: губители свободы по лесным дорожкам
ворвались в страну и попрятались в крапиве. Лишь у самых нерадивых
торчат шлемы, словно большие шампиньоны.
Я крался, соображая, как бы ловчей сорвать блицкриг. Но вот – первая жертва. Велосипедист катит в засаду, как мотылёк на свечку. Я сделал
«страшные глаза»: мол, война, враг у дверей. Однако – поздно. Резкая команда, полис выпрыгивает, словно ирландский сеттер. Беглеца трясут, как
лиса Алиса и Базилио трепали Буратино, разве что вверх ногами не подвесили. С удовольствием заносят что-то в блокнотик.
…Что ж, всё ясно. Штурма не будет – просто антинаркотическая облава. Отлавливают молодняк лет до шестнадцати, за моральный облик которого стоит побороться.
Не станем лезть в христианско-копенгагенские дрязги, пока стражи
порядка не вывели на чистую воду и гостей.

Заозерье
Помнится, с психонавтами пересекли водоём, и попали в «заморский
департамент».
Христианское Заозерье узко-длинное словно Чили. Местные «самоделкины» мастерят дома из всего, что найдут, но стихийной бестолковости
Христиании-метрополии всё же меньше. Туристы-ротозеи тоже заглядывают реже. Ого – кое-где подстрижены и газоны.
По берегу – нечастые постройки. Укромная полянка в воздушных
шариках – пыльных, сморщенных, словно забытых с Рождества. Нелепая
скульптура изогнулась в полупоклоне, ещё «народные промыслы». Вдали
за каналом сверкнули крыши казарм.
«Никакой дурман-травы, – вышел я из зарослей. – Ни мухоморов, ни
галлюциногенов, ни прочих пряностей. И, главное, людей нет».

63

Впрочем – есть. На бережку некто курил, щурясь на воду. Я подступил было, но… «Школа факиров» – мелькнуло, тут всё и вспомнилось. Теперь я точно знал, что найду. За Школой факиров – «вознёсшийся» дом.
Какая-то свободная, но явно небогатая личность сколотила большой скворечник. И хоть удобств в нём не больше, чем просто в скворечнике, на мир
глядишь свысока. Под деревом – впрямь грядки.
– Чей это огород, не подскажете? – вернулся я к воде.
Курящий вскинул взгляд.
– Наш огород, общий.
– Тогда примите извинение, – выпустил я, наконец, на волю свой порыв. – Это мы испортили грядку.
Выражение не сменилось.
– Позавчера ночью.
– А-а…, – до христианца что-то дошло.
– Вы ведь небогато живёте. А тут ещё огород разворотили.
Собеседник возвысил бровь:
– Вы считаете, небогато?
– Сперва показалось. Ну и что? Для многих моих сограждан попасть
в Христианию – всё равно, что вернуться домой. У нас, знаете, в провинции такая «христиания» сплошь да рядом.
Спутник примолк.
– Турист?
– Турист, но по прямой демократии. Смотрю, как она где работает.
– Тут в двух словах не скажешь. Всё вокруг, – обвёл он, – земля, дома, не принадлежит никому лично. Владелец – община, частные лишь вещи в домах. Ну, раз ничьё – вот вам и расслабленность.
Мы прошлись вдоль злополучной грядки.

64

– Кроме того, на христианские налоги особо не разбежишься. Дании
отдать за свет, за газ, воду – у нас ведь нет электростанции. А люди наши
относятся к труду некоммерчески.1
– Всё же есть разность, – прикинул я. – Налоги вы п л а т и т е , а у
нас их в ы ч и т а ю т . Пожалуй, свобода стоит бедности.
Изнутри домика со спутниковой тарелкой и солнечной батареей на
крыше взирало детское лицо. Я тоже взглянул поверх, да так, что от любопытства чуть голова не оторвалась. Скульптурки, керамика, занятные самоделки…
– Не стесняйтесь, – хлопнул по плечу хозяин. И я впервые преступил
порог христианского жилища.
Что сказать – подмосковная дача. Обыденно-разочаровывающее: мебель в стиле ИКЕА, чистый душ. Ребёнок лет десяти в компьютере, белобрысая хозяйка у плиты, в телевизоре – датские программы.
Хозяин что-то огласил – жена озадаченно вытерла руки:
– Что же вы искали? Зачем вам наш щавель?
– Искали кактус Сан-Педро.
– Кактус… что? – жена беспомощно захлопала глазками – в паузе
звучали лишь датские мультики. Первой взорвалась смехом хозяйка, следом ребёнок. Лишь христианец хранил невозмутимость.
– Вам многому следует учиться, – был сдержан он. – Заходите какнибудь, расскажу, что знаю.

Управление Христианией
Пора и вправду коснуться теории – как правят христианцы чудогородком? Вот какая сложилась картина.
Государственный строй Христиании – парламентская республика. Но
с поправкой: заседают в парламенте не избранные счастливцы, а все пого1

Например, в 2004 г. официальный христианский бюджет составил около 18 миллионов датских крон. Из них Копенгагену пришлось заплатить за электричество и воду 7
миллионов.

65

ловно. Сколько взрослых христианцев, столько и парламентёров. Никаких
вам президентов, диктаторов, деспотов, мучителей. Или, иначе: всякий
вольнолюб – одновременно и президент, и мэр, и кто угодно.
Живёт Христиания, как и все, по законам. Но законы, мы догадались,
принимает не кто-то с косой саженью во лбу, а сами жители – прямой демократией. Прогресс ведь – дело индивидуальное, а не коллективное. Поэтому личность максимально освобождена.
Управляется город

в о с е м ь ю собраниями разной специфики.

Высшее – Общее собрание или Совет граждан регулярно сходится, скажем, в просторном здании Оперы и обсуждает что-то глобальное. Например, законы, налоговые сборы, внешнюю политику. Однако, наслышан я,
самое животрепещущее в Общих собраниях – бюджет на следующий год.
Как потратить собранные денежки, чьи просьбы учесть, а чьи отложить –
тут нередки и споры до хрипоты. Также Общее собрание служит городским судом.
Понятно, одного Общего собрания для тысячной Христиании маловато. Поэтому с повседневным бытом справляются уже местные сходы –
помельче.
Вольный Град разбит на пятнадцать кварталов-земель, причём не
равных ни численно, ни территорией. Так, в крупнейшем районе – под восемьдесят жильцов, а в наименьшем – лишь девять. В каждой земле проводят сходки и сборы, форумы и вече – всего семь видов. Вот они:
На Земельных собраниях полемизируют, как обустроить свой квартал. Стоит ли озеленить, или застроить? Пустые помещения можно использовать так, а можно этак. Чем ещё заняться Земельному сходу? Конечно, обсудить предстоящее Общее собрание. Ведь на Общехристианский
форум желательно выйти с готовым решением.
Обычно рутинные вопросы требуют вовсе не энциклопедического
ума, а лишь здравого смысла. Но всплывают порой проблемы узкопрофессиональные, а их лучше решать не скопом на вече, а знатокам в тиши ка-

66

бинетов. Поэтому в прямых демократиях применяют и демократию представительную. Но, во-первых, дозировано, а во-вторых – под строгим контролем.
Скажем, каждая из пятнадцати земель выбирает казначея – ответственного за сбор внутриквартальных налогов. Эти-то важные персоны и
пересекаются раз в месяц, потолковать о финансах. Собрание казначеев –
как раз пример представительной демократии.
Раз в год Общее собрание принимает бюджет – как потратить заработанное. Исполнение бюджета полезно контролировать, этому и служат
Хозяйственные собрания. Так, под пристальным оком Хозяйственных
сборов обновляются-ремонтируются дома, работает детский сад, почта,
словом, всё, что требует разумных трат.
Собрания жильцов многоэтажек-бывших казарм. Проблем среди
соседей, понятно, хватает. Если в консенсус тема не переросла, её выносят
на Земельное собрание квартала. Если и там нет – на Общее.
Экономика, для пущей эффективности, требует особых знаний. Поэтому есть в полисе Экономическая группа. Это – менеджерыпрофессионалы, которые правят хозяйством научно. Встречи Экономических групп – ещё пример (помимо казначеев) здешней представительной
демократии.
Building-собрания решают проблемы строительства.
Собрания бизнесменов (Associated Meeting) объединяют христианских дельцов – есть здесь и такие. Им тоже надлежит встречаться хотя бы
раз в неделю.
Как видим, прямая демократия требует сил. Как назвать тех, кто не
трудится в собраниях, не ценит социальный прогресс? В античных полисах
таким придумали интересное имя – «идиот». Так что «идиот» – вовсе не
ругательство. Это лишь тот, кто не способен к народоправию. Есть даже
большие страны – сплошь из идиотов.

67

Компромиссная демократия
Как же принимают решения эти собрания и парламенты? Большинством голосов? Ни в коем случае, это, по мысли христиан, ущербно – переголосовать числом не выйдет. Что же предлагают взамен? Распутывая спор,
ищите такой компромисс, который приемлют все, и который превратит раскол в единство. Пока хоть один собрат против – обсуждайте, убеждайте,
совещайтесь. Неделю, месяц, сколько надо. Говоря иначе, закон принимают
либо все, либо никто. Свою демократию христианцы так и назвали – «консенсусной» (компромиссной).
Голосование большинством практикуют за забором, в соседней Дании. Но это, считают христианцы, лишь агрессия большинства против
меньшинства. Скажем, референдум по вступлению Дании в ЕС выиграло
большинство в несколько процентов. Значит, почти половина датчан разочарована – их позицией пренебрегли. Это половинное меньшинство, конечно, подчинилось большинству, но вряд ли сменило взгляды. Оно лишь
вышло из общей жизни, охладело к сотрудничеству. Следующий вопрос
выиграет новое большинство. Вновь меньшинство, затаив обиду, выпадет
из политики. Социально активный слой уменьшится ещё, и вскоре так истончится, что к власти придёт один.
Итак, большинство – это сила, но не всегда справедливость. Потомуто тиранию большинства в Вольном городе заменяет консенсус. Но как достичь единства, если это трудно даже в семье, а на Общих собраниях – по
несколько сот парламентёров.
Помогает особая психология, по которой христианиты, собственно, и
сошлись вместе. Нормальный христианец относится к оппоненту не как к
врагу, а как к творческой единице со своеобразным, пусть и отличным от
вашего, взглядом. Каждый готов к компромиссу изначально, и нередко одной этой установки хватит, чтобы консенсусная демократия жила.

68

Если же консенсус не складывается – поможет специальная «лестница».
Первая ступень. Нерешаемый вопрос можно просто на время отставить – обдумать на свежую голову, и – к новому сбору сочинить какой-то
компромисс. Или пусть меньшинство само предложит решение, которое
устроит, как их, так и большинство.
Ступень вторая. Бывает, и отсрочка безрезультатна. Тогда пускай
две упёртые группы временно разделятся. Дайте каждой сделать по-своему,
и жизнь покажет, кто прав. А потом сообщество объединится вновь.
Третья ступень. Если и временный раскол не помог, меньшинство
может присоединиться к большинству с тем, чтобы в каком-то другом деле
большинство, в свою очередь, уступило меньшинству – вроде обмена.
Четвёртая ступень. Если и так не сработало, а для меньшинства вопрос важен, оно может отделиться и основать новую общину.
Как видим, компромиссная демократия громоздка. Простой вопрос,
требующий при представительном правлении росчерка пера, здесь забирает месяцы, а то и годы. Неповоротливость христианцы признают и сами. И
всё же плюсов больше. Ведь уровень сознания хоть медленно, но растёт, а
социально-этическое творчество, будучи делом каждого – расцветает.
Также недостаток – коллективное владение землёй и домами: всем
заправляет Общее собрание. Казалось, чувство хозяина исчезает, однако не
проглядывает ли за общевладением некое удобство? Например, если вы
нарушаете закон, Собрание может прийти к консенсусу и лишить вас гостеприимства. Проще сказать – взять за загривок и освободить Вольный город от вашего присутствия, а это, согласитесь, удобно. Или вдруг найдётся
«идиот», которому не важно ни социальное творчество, ни прогресс человеческой природы. Как сковырнуть его с насиженного места? А тут, вот
вам – остракизм. Можно, скажем, командировать в Россию, к своим. Там
самоуправление тоже не принято.

69

Ещё любопытно. Новых членов Вольный град принимает не в добавку к старым, а лишь заменяя прежних – почти как в парижской Академии
Бессмертных. Поэтому число христианцев не растёт. Когда поселенец почему-либо выбывает, в местной газете публикуют: у нас свободно местечко, желающие, ждём заявок. Потом просителям задают каверзные вопросы,
выводят на чистую воду, и в итоге – выбирают лучшего. Ведь первый шаг
социального творчества – этическая атмосфера вокруг себя.
Важный вопрос на беседах: что ты умеешь? Какая от тебя польза
общине? Поэтому если вы лишь профессионально курите запрещённые
растения и надеетесь на клуб по интересам – вас разочаруют. Золотые христианские деньки минули. Теперь чтоб управлять городом, нужна вменяемость.
Чести стать христианцем удостаивают преимущественно граждан
Датского королевства, в крайнем случае – ЕС. Остальным придётся сперва
добиться вида на жительство в Дании. Против общедатской иммиграционной политики христианцы не пойдут – это пример подчинения не собственным законам, а датским. Поэтому, чтобы, скажем, россиянину поселиться в Христиании, проще предложить руку и сердце христианке.
Все четыре десятилетия христианцы отбирались по особому психотипу – этической состоятельности, потребности социально творить. А потому каждый, даже потёртый на вид христианец почитает себя выше всех
лощёных копенгагенцев вместе. Ведь он носитель важной миссии – распространения правовой многоукладности в мире.
Планы на будущее у вольнолюбов – доблестные. Мечтают построить
школу, из которой в мир шагнут независимые творцы. Пока дети учатся в
Копенгагене, а традиционная система, мы знаем, верна вовсе не творческим идеалам. А если честно – просто уродует психику. Возможно, выпустят свои деньги под названием Løn, что укрепит экономику.

70

Вот вкратце и всё про консенсусную демократию. А если нужны детали, обращайтесь сами на сайт https://www.christiania.org/. Там узнаете последние новости и состояние дел.

Разрозненные заметки
1. Искусство христиан
Христианские прародители – великие реформаторы 1960-х, мы помним, мечтали о цивилизации творческого труда. Немудрено, Самодельная
страна набита искусством по самые уши – от талантов уже тесно. Правда,
злые языки твердят, что искусство это слегка дегенеративно («в трезвого
уже не влезет»), но зачем слушать врагов свободы.
Вот сквозь стены – аплодисменты. Это в бараке «Оперный театр»
концерт рок- и прочей свободной музыки. Художник, сидя на земле, рисует
милые руины. Всюду, всюду нас настигает и радует «дегенеративное искусство».
Прикоснемся к творчеству и мы. Сегодня в арт-галерее – местная
знаменитость, художник Леонард. Картины, картинки, рисуночки, поделки… Я, видно, что-то не уловил, так как с Леонардом здесь носятся не
меньше чем с Андерсеном в Копене. Бережно хранят и дом-музей.
Музеем оказался битый вагончик класса «хижины дяди Тома» в
квартале под именем Psyak. Похоже, великий мастер созидал нон-стоп – на
окрестных заборах нет и живого места. Добрая природа, очеловеченные
зверюшки, влюблённые взоры… Я, помню, в детстве тоже рисовал на обоях, пока родители не отобрали за это краски.
Честно пытался я вникнуть в замысел с разных ракурсов – ничто не
помогло. «Бензином что ли подышать для вдохновения!?» – сдался я отчаявшись.
Случилось, в тот вечер я вновь гулял во Псяке, дыша воздухом свободы. И – опять у заборов, обделанных чудаковатыми каракулями. Смеркалось, зажгли бочки: облезлая архитектура на глазах преображалась. Жи-

71

вописные герои, поблёскивая, смотрелись теперь не вымыслом, а реальностью. А прохожие – ожившими персонажами, шагнувшими с картин великого правдописца на местные тропинки. Искусство так пронзало, что я отпрянул в соседний проулок.
Дикий взрыв смеха заставил вздрогнуть: в распахнутом фургоне, похоже, день рождения. Вольномыслящие, передовые люди глотали драгоценный дымок, предавались иным пользительным процедурам. Всех объединяло творчество, и все выбрали свободу.
Некто с видом голодного поэта водил зажигалкой вдоль сигаретки,
принюхиваясь. Как вдруг, приметив меня, болезно улыбнулся и растопырил руки.
От первого его поцелуя я увернулся. Второго ждать не стал, и поспешил прочь – к покосившейся арке с надписью: «Будьте осторожны,
вы выходите в Евросоюз».
За воротами запах травы, по которому многие, собственно, и ищут
вход в Мятежный град, улетучился. «Зачем же так откровенно щеголять
пороками? – шагал я по освещённому «материку»-Копенгагену. – Что бы
не заменить это чем-то дельным? Походы в театр, скажем, прогулки на
свежем воздухе… Зарядку бы по утрам, что ли делали».
Однако сейчас, вырвавшись из антимира христианских потёмок, я
ощутил нечто важное. Уже иными глазами смотрел на творчество Леонарда, Skotte, прочих классиков. Образы медленно вторгались в меня – впитывались и обустраивались, растворялись и въедались.
Так и сидят прочно до сих пор, не отпуская.
2. Как христианцы изобрели велосипед
Взаимоотношения непримиримых друзей – христианцев и копенгагенцев, мы знаем, сложны и парадоксальны. И всё же многие в Дании сознают, что взрастили под боком нечто впрямь уникальное – сделали первый шажок в сторону правовой многоукладности. По крайней мере, в цен-

72

тре Копена не первый день под открытым небом фотовыставка «Наша
Христиания». На огромных стендах – метр на два – наши знакомцы на
фоне христианских развалин. Некоторые так доверчивы, что запечатлелись
голышом, словно Адам и Ева.
Представлено и высшее достижение инженерной мысли – христианский велосипед. Вольнолюбы, как известно, большие автоНЕлюбители.
Скажем, въезд бензинового транспорта к ним запрещён. Зато – любят велосипеды, да так, что создали собственную велоконструкцию.
Христианский велосипед трёхколёсный. Но пара колёс не сзади, как
водится, а спереди. Меж передней парой, под рулём – большой короб. В
этом-то кузове весь смысл – можно возить почту, всякую мелочь. Детей
набивается аж до четырёх. Они сидят, словно в гнезде, и всегда перед глазами. Очень удобно.
Вот, собственно, и изобретение. Однако христианский велик сразу
приглянулся своей практичностью. Христианцы его запатентовали, и теперь спокойно промышляют велопроизводством.
Христианомобили снуют по улочкам и Христиании, и Копена. На
каждом – три жёлтых кружка, «Christiania.org». Значит, перед нами визитная карточка города – нигде в мире изготовлять такие велосипедики непозволительно.
Так что, не единым наркотраффиком жив Вольный Град.
3. «Что, бунтанём?» (Разговор с ветераном)
Такая видавшая виды трёхколёсная чудо-машина, причаленная к художественной галерее, свела меня как-то с господином R. – заслуженным
художником и вообще местной достопримечательностью. Галерея выставляла его работы. Я восхитился, как мастерством, так и средством передвижения мастера. И… напросился в гости, оценить другие полотна.
Следующим днём – уже вышагивал к многоквартирным казармам.
Миновал Сад скульптур (впрочем, не будем обманываться названием),

73

крытый каток для роликов (а он, к слову – из крупнейших в Северной Европе).
Подъезды домов-коммун не запирают, вход свободный. Осмотримся:
крашеный пол, детские коляски, баллоны с газом. Поднялся по лестнице, а
вот квартирные отсеки уже закрыты. Как и оговорено – позвонил, объяснил, что по приглашению господина R.
Этаж поразил масштабом. Огромный зал – видно, бывшая спальня
датских солдат, или конный манеж. Но ещё первые христианиты поделили
просторы стенками, обыграли эстетически. Где-то – просто разбили ненормальную высь на два яруса-этажа. В остальном, докладываю: жизнь в
христианских казармах стандартная, лишь более живая, открытая.
Комната господина R. отличалась заметным недостатком мебели. Зато – избытком картин самых смелых сюжетов. Такие работы редко встретишь за полной подписью автора.
Господин R. – истинный шестидесятник, натура ярко-артистичная.
Неспособность к точным наукам, как он выразился, он унаследовал от отца. А к гуманитарным – от матери.
Уже в детстве R. демонстрировал такое вольнодумство, что родители
чуть не сами уговорили его сбежать из дома. Когда в конце 1970-х R. попал в Христианию – сразу объявил войну Датскому королевству. Кидал
камушки в полисов, помахивал битой, словно волшебной палочкой. Господина R. пытались обезвредить, но он был против, даже сломал ногу.
Я выразил соболезнование. Однако оказалось, сломал ногу дядюшка
R. не себе, а полицаю, за что и угодил в тюрьму.
В темнице R. разработал идеологию нового общества. Разумеется, я
не мог не испросить деталей у самого автора:
– Расскажите, пожалуйста, о вашей знаменитой концепции, господин
R, – уселся я скромно на кончик стула.
– Человек будущего мотивирован творчеством. Подневольный труд –
тяжёлое прошлое, – приоткрыл завесу R. – Взгляните, скажем, на наших

74

работяг у конвейеров. В памперсах же вкалывают, лишь бы не отлучаться
даже на минутку по нужде.
«Это что ж, совсем работать перестанем, – прикинул я. – Только сидеть на лавочке, махая ножками?»
– Однако не надо впадать в крайность и напрочь отрицать труд, –
прочёл мои мысли R. – Каждый должен иметь достойное, полезное занятие, раскрывать талант. Но это будет такое, знаете ли… приятное, неутомительное дело. Можно, скажем, что-то сочинять, читать увлекательную
книгу, беседовать с занятным собеседником. Наконец – просто петь.
Тут господин R. впрямь запел. Причём абсолютное отсутствие слуха
ему абсолютно не мешало. И я поспешил переключиться на другое.
– Участвуете ли вы в здешней демократии?
– С меня эта демократия и началась, – не поскромничал ветеран. –
Человек вообще должен освободиться во всём. В будущем, например, дети, как только смогут говорить, пусть сами выбирают себе и родителей.
– А что вы думаете о внешней политике Христиании? Вольный город ведь не во всём ладит с Копенгагеном.
Но при упоминании стольного града Ветеран задёргал глазом. Самое
мягкое из сказанного… Впрочем, нет. Мягкое тоже нельзя печатать.
– Неужели про датских соседей не вспомнить ничего хорошего? –
представил я, и тут же пожалел, что возразил почётному человеку.
– Копенгаген, Копенгаген… – маятником заходил он. – А что, ваш
президент лучше? Он же религиозный маньяк. Пытался развязать войну с
Россией, чтоб ускорить второе пришествие Мессии.
– Я не из Америки, господин R. – робко напомнил я.
Однако Ветерана не остановить:
– Вы упрямый, – наткнулся я на взгляд, как на острый предмет. –
Вам объясняй, хоть челюсть свихни – всё на своём. Только знайте, на пути
ваших президентов-бомбистов встанет маленькая, но гордая Христиания.

75

Здесь господин R. почему-то глянул за дверь и вкрадчиво затворил,
будто страдал одновременно и манией величия, и преследования.
– Я ведь вас давно раскусил, – подмигнул он заговорщически. – Ходите по городу, высматриваете.
– Я ищу материал о вольных общинах, – проблеял я. – Ведь только
социально-этическое творчество формирует…
– Ладно, ладно, – прервал R., – расскажете кому в арт-галерее. Предлагаю сделку. Вы будете следить за нами, как и раньше – я никому не выдам, честно. Но и мне предоставите информацию о них, – многозначительно кивнул он на копенгагенский плетень. – Типа контрразведки. Меня ведь
давно списали, а зря, – и R. мстительно захихикал.
– Враги хотят поставить под Копенгагеном американскую военную
базу, – сбавил он тон. – Для начала вы должны раздобыть сведений о ней.
– ? – удивился я.
– ! – подтвердил господин R.
Тут я понял, что засиделся у Ветерана. Ведь кто знает, что сейчас перещёлкнет в его голове. А быть двойным агентом – уж слишком. Я решил
не волновать достойного человека и поспешил к выходу за новыми впечатлениями. А R. запер дверь, чтобы строить новые планы о мировом пожаре.
Лишь на суматошном Пушере осозналось, насколько же трудно бороться с бешеным напором первых христиан. И вообще сама мысль основать город посреди европейской столицы – такое ведь людям благоразумно-уравновешенным в голову не придёт.
4. Псяк
Смотрительница арт-галереи, где демонстрировал шедевры господин
R. – тоже художница. Зовут – Яна Ольшанская. Талантливая, как все христианцы, почти красавица. Вся жизнь Вольного города прошла пред ней:

76

эпоха хиппи, бои с Копенгагеном. Яна и поведала хронику старейшего
здешнего квартала.
Есть в Христиании местечко под названием Псяк – это одна из пятнадцати земель. Ну, Псяк так Псяк, может, по-датски это что-то типа «горный ландыш», мы же не знаем. Оказалось, название «Псяк» придумала как
раз смотрительница Яна Ольшанская, и имя это связано… с Россией.
– Это такой город в России, – убеждена она. – Я смутно помню, или
читала.
Память христианца – не всегда верный источник. Трудно утверждать, воспоминание ли это, или так, галлюцинация? Однако Яна непреклонна. Всю жизнь мечтала она встретить кого из России и прояснить, что
ж это за место.
– Псяк, – наморщил лоб я, – по-русски что-то типа «пёс», но ещё
подросток, недоросль. Может, не Псяк, а Псков? Тогда расскажу.
– Нет, – любезно отказала Яна, – Псяк и всё. Сам великий художник
Леонард жил там. Только Псяк это далеко, на границе с Кыргызстаном. А
может – даже в Татарстане. Проясните, пожалуйста, а то мои собратияхристианцы дразнят меня crazy, – и она покрутила у виска.
– Ладно, – отвечаю, – вернусь домой, проведаю. Ведь если христианцы кличут кого-то «крэзи», надо и впрямь постараться. Уж они-то знают в
этом толк.
Возвращаюсь в Необъятную, сличаю карты… Точно, есть Псяк! Это
маленький город в Татарстане, скорей даже посёлок, тут Ольшанская права. Причём, псячьи граждане – большие патриоты. «Добро пожаловать в
Псяк! – приглашает Интернет-страница. – Распахнул двери новый «хотэл».
Наше псячье гостеприимство не знает границ».
О радостной находке срочно поведали мадам Ольшанской в Христианию. Теперь она сама с полным правом дразнит «crazy» скептичных коллег, покручивая у виска. А Россия заняла небольшое, но достойное место в
христианской истории.

77

5. Репортаж с футбола
Несомненный успех Творческой страны – развитие собственного
футбола. За годы незалежности христианцы взрастили футбольную команду, и не одну. Лично я видел три. Главная христианская дружина зовётся
«CSC», что значит «Christiania Sport Club». Играет «CSC» в первенстве Дании, занимая высшие места в одной из низших лиг.
Сразу за заозёрной Христианией, уже на датской земле – огромный
комплекс полей, вполне добротных, профессиональных. Там в свободные
дни христианцы предаются играм, весёлым забавам. А также – проводит
домашние матчи команда «CSC». Вот и сегодня, в субботу у нас футбол. С
утра на стадик тянется группа жён и подруг игроков. Некоторые с детскими колясками, младенцами на руках. Или – просто с джойнтом.
Христианцы так любят свой клуб, что создали в его честь шарф,
примерно, как у фанатов «Манчестера» и «Ювентуса», ЦСКА и «Спартака». Но дизайн шарфа особый. Вместо «Christiania. Join the club!» («Присоединяйся к клубу!») красуется: «Christiania. Joint the club!». Как видим,
христианиты люди весёлые, не лишены фантазии.
Христианская дружина вышла в красно-жёлтых цветах в полосочку.
А наш соперник – по имени «A.K. smeden», в красно-белом, словно сборная Дании. Последим-ка за игрой. А она с первых минут боевая, упорная.
Защитники стелятся в подкатах, нападающие открываются, принимают
сильные мячи на голову. Главный, он же единственный арбитр редко покидает центр поля, откуда свистит все «вне игры».
Но вот осечка. Игрок «A.K. smeden» навешивает нам в штрафную, и
правый нападающий слёту пробивает нашего вратаря. 0 : 1 – со стороны
болельщиц разочарование. Тренер тоже нервничает, достаёт сигарету. Какая-то странная эта сигаретка. Неужели? И здесь?... Но мы ведь уже не в
Христиании, а в Датском королевстве.
Христианцы упёрты, и вскоре упускают шанс: наш мощный форвард
бьёт верхний мяч «бисиклетом», через себя. Но… точно ногой в физионо-

78

мию красно-белого защитника. Крики, сострадание, медпомощь. Лишь жёны и подруги наших ликуют, размахивая шарфиком «Joint the club».
Христианцы вновь наседают. Поединок так захватывает, что мамаши
с детьми сами гоняют мяч у боковой.
И всё же «A.K. smeden» посвежей. Очередной прострел, наших защитников маловато, розыгрыш, и – 2 : 0. Со стороны жён и подруг уже
угрозы. Тренер скручивает вторую и подкуривает с запасными.
Но вот – свисток, спортсмены бредут с поля. Перекур… То есть перерыв.
Тренер наш – эмоционален: наставляет и устремляет, напутствует,
убеждает. Причём указания теперь – и со стороны жён.
Интересно, перекурит ли кто на отдыхе? Да, вижу, капитан глотает
драгоценный аромат. Для наших это, что водички попить. Рядом не глядя
щёлкают пальцами – косяк по-братски идёт по рукам, падая на газон где-то
в центральном круге. С поля веет божественным дымком.
Что же покажут наши кудесники мяча после антракта, ещё есть
шанс. Однако во втором тайме христианцы как-то подобрели. Судья тоже
глядит потеплевше. Соперники же, напротив, оживившись, запинали в
наши ворота ещё один мячик. Тренер машет с досады и подкуривает уже с
жёнами и подругами.
Христианцы совсем плохо дышат. Бежит только, кто с мячом. Судейка – тот лишь переступает, если мячик катится в него. На последних минутах кого-то из красно-белых цепляют у нас в штрафной. Пенальти – вратарь в левом углу, мяч в правом. 0 : 4.
Встреча окончена, как говорят, извините за внимание.
– Сегодня вновь сыграли на «четвёрочку», – ропот подруг, – всего
четыре получили.
– Спасибо, не на «отлично».
После матча – заслуженный перекур, причём на сей раз к «CSC»
примкнули и игроки «A.K. smeden».

79

Напоследок хотел бы дать христианцам совет. Если спортивную тактику чуть сменить, и совместной с соперником «трубкой мира» матч не
только завершать, но и начинать, вероятно, результат будет иным – более
благоприятным.
Так что нашему тренеру, игрокам, а также жёнам и подругам есть
над чем поразмыслить.

Заключение
Чем дольше пребываешь в Христиании, тем больше ценишь это бесхитростный уголок, который вовсе не заботится об имидже, не пускает
пыль в глаза. Тем больше хочется остаться. Однако нас ждут прочие страны «четвёртого мира».
Вольный град провожает надписью: «Будьте осторожны: вы вступаете на территорию ЕС». Заметим, не «в Копенгаген», не «в Данию», а «в
ЕС» – так высоко ставят христианиты своё детище.
Вновь – уже с рюкзаком миную ворота, оглядывая их изнанку:
«Внимание! Вы выходите из зоны Евросоюза», – предупреждает обратная,
уже датская надпись. Из «зоны» – подмечено точно.
Однако теперь, проникшись христианской вольницей, испытываешь
шок, вступая в Копенгаген, – требуется реадаптация.
Вечерний Копен освещён ресторанами. Внутри «датчанцы» жадно
пьют виски, другие т я ж ё л ы е наркотики, словно это нектар. Что лучше,
жидкий драг или его дымящийся собрат? Как скажут в Христиании, «уж
лучше летать, чем ползать». Мы же, не влезая в спор, заметим: если христианские основатели баловались веселящими травками профессионально,
то нынешние – уже переболели. Отношение к проделкам родителей, как к
чему-то времён короля Кристиана. Правовая многоукладность не рушит
человека, а создаёт.
P.S. Через пару недель, уже дома, смотрю телевизионные «Вести».
Корреспондент в тревоге: ночью в Копенгагене в квартале хиппи – вновь

80

беспредел. Полиция штурмовала печально известную Христианию, но
нарвалась на дружный отпор.
На экране толпа плюётся камнями, мусорный дым вперемешку со
слезоточивым газом. Словом, не скучно, но – темнота, не видно. Потом
доходит: места-то не христианские – многоэтажки, автомобили… Так ведь
это улица Prinsessegade, что рядом с Христианией. Значит, бои лишь на
подступах, «воины Радуги» вновь никого не пустили.
Мятежный город бодр и сражается, и это радует. Ведь самоуправляемые общины – редкая игра природы, ценность не только местная, но и
мировая. Каждая движет социальный прогресс в своём русле, с собственными перегибами. Но у всех вместе, может, что и сложится. Как нас учили,
новый вид – Хомо Креативус, если и зародится, то здесь.
А потому – «Bevar Christiania», – повторяю я, и с лёгким сердцем выключаю «Вести».

81

ПРЯМАЯ ДЕМОКРАТИЯ В ШВЕЙЦАРИИ. (Отчёт
второй)

Панорама

Амбар, плюс художественное творчество

82

Виды с дороги

Дом в общине

83

Юный общинник

Подход к коммуне Ромон

84

В ратуше Ромона

Коммуна Эставайе-лё-Лак

85

Эставайе-лё-Лак

Город (община) Аппенцелль

86

Ляндсгемайнде в Аппенцелле

87

Швейцария как историческая ошибка
Швейцария занимает центр Западной Европы, и объединяет классические евроэтносы – германо-, франко-, италоязычные. Однако политически Швейцария вовсе не ровня прочей Европе, скорей какой-то курьёз. Порой кажется – и вовсе инородное тело, случайно затесавшееся в ЕС. А точней – вознёсшееся над Европой, как Альпы над среднеевропейской равниной. Так что, не будем на одном дыхании: «Швеция, Швейцария…»
С точки зрения соседей, Альпийская республика – одно большое
недоразумение. Здесь, скажем, никогда не терпели ни князей, ни августейших особ, ни авторитарных личностей. Всем заправляли жители. Как?
– да знакомой прямой демократией. Страна, словно на соты, разбита на
малые и мельчайшие коммуны. Земель, не относящихся к какой-либо общине, просто нет.
Впрочем – по порядку. Первые вести с альпийских полей и лужаек
дошли с IX-VIII веков до н.э. В ту старину сюда проникло кельтское племя
под именем хельветов. До сих пор на почтовых марках пишут не «Switzerland», а «Helvetia», без предпочтений какому-то из нынешних местных
языков.
Затем, в IV-V веках уже нашей эры, при большом переселении народов кельтов-хельветов потеснили германцы. Это потом из них случились
современные немцы – интеллектуалы и мыслители. А тогда эти варвары из
варваров не унимались, покуда два камня стоят вертикально, а не валяются
в пыли.
В VI-VII вв. альпийские предгорья вошли в монархию Карла Великого. А затем, с её распадом тоже рассыпались – общей власти здесь не было.
Века же с одиннадцатого регион зависел от Священной Римской Империи
(впрочем, если быть точным, прибавкой «Священная» империя разжилась
чуть позже).

88

Европа XII-XIV веков, мы помним, знаменита разгулом прямой демократии. Сознание рядового европейца активизировалось – вспыхнул интерес к познанию, освоению мира. Труд почитался уже не Божьим наказанием, а иначе – желанной потребностью, честью. В итоге ремёсла и торговля возросли над земледелием и превратили бывших крестьян в профессиональных купцов и ремесленников. Селились новые мастера обособленно, ремесленно-торговыми общинами. Расцвели города – Кёльн, Любек,
итальянские мини-государства.
Общественной жизнью в этих полисах заправляли не монаршие особы, а сами граждане. История, вильнув в сторону, подарила вдруг невиданный социально-этический подъём, реальную правовую многоукладность. Простые люди – сапожники и хлебники, акушеры и могильщики
решали всё насущное своим скромным разумом. Как гласила пословица:
«Что касается всех, должно быть и одобрено всеми». Социальная ответственность растила гуманизм, качество личности.
Разумеется, желающих придушить народную самодеятельность хватало. Но от хозяев жизни – феодалов и епископов – купцы-мастеровые
успешно отмахивались. Если какой-то «порфирородный» желал подмять
город под себя, «свободные» лезли на стены и лили смолу, покуда тот не
унимался.

Возникновение Швейцарии
Прямые демократии, мы помним – тонкий продукт эволюции. Подобно ценным культурам им не выжить среди сорняков, и бытие их – увы,
недолго. Поэтому вскоре европейцы как-то образумились, с разгулом самовластия покончили, и веку к XVI пришли к абсолютизму. Потом пожили
при представительной власти, ударились в тоталитаризм и, наконец, в нынешний эгалитаризм (парламентскую демократию + президентство). Все
эти передовые режимы роднило одно: социальным творчеством ведал уже
не гражданин, а власть за него. А социальное бездействие, мы знаем – вер-

89

ный путь к этической запущенности. Поэтому среднестатистический европеец морально безнадёжно тупел.
Начало особой страны Швейцарии – XIII век. Популярна следующая
легенда: династия Габсбургов, считавшая себя хозяином альпийских красот, решила, наконец, общинные вольности и безобразия-то прикрыть. Но
нарвалась на округу по имени Швиц. Тут почему-то вцепились в народовластие всерьёз. Габсбурги удивились: кто здесь непонятливый – полуграмотные крестьяне и пастухи? И в 1245-1252 годах силой взялись за Швиц.
Вновь осечка: непокорных поддержали соседи – округа Ури и Унтервальден. В 1291-м три кантона – Швиц, Ури и Унтервальден заключили оборонный пакт, известный как «Вечный союз».2 Каждый обещал коллегам
помощь при первой же тревоге (о деталях можно почитать, например, в
драме Шиллера «Вильгельм Телль», или послушать оперу Россини). Конфедерация и вправду сложилась, если не вечной, то устойчивой. Существует братство и теперь – называется Швейцарией (от первого кантона –
Швиц).3
2

«Союзная грамота» 1291 года (её оригинал хранится в «Музее Союзной грамоты» в
г. Швиц) содержит, в частности, следующее:
«Во имя Господа – аминь! Добропорядочный труд служит общественному благу, если
только договоры сохраняются в надлежащей форме.
1. Пусть каждый узнает, что люди долины Ури, долины Швиц и сообщество жителей
Унтервальдена (…), чтобы защищать себя и свое имущество, пообещали поддерживать друг друга (…) против людей, стремящихся (…) творить зло против их жизни и
имущества. (…)
4. На совместном совете (…) пообещали мы, что никогда не примем в качестве судьи
того, кто получил свой пост (…) за деньги, и не является нашим соотечественником.
5. Если же между отдельными конфедератами возникнет усобица, то самые мудрые из
нас должны урегулировать спор наилучшим образом, а если одна из конфликтующих
сторон отвергнет предложенное решение спора, то остальные конфедераты должны
встать в ряды ее противников.
11. Если возникнет между отдельными конфедератами вражда, и одна из спорящих
сторон откажется подчиниться праву, то союзники обязаны оказать поддержку другой
стороне.
Сотворено в году Господа 1291-м, в начале августа».
3
Есть и альтернативная версия рождения Швейцарии. В Средние века выжить могла
лишь та земля, которую опекала сильная власть. Альпийский регион «держала» как раз
династия Габсбургов. Однако у Габсбургов в силу политической перегруженности
просто не дотягивались руки до каких-то высокогорных лужаек. Никакой военной
помощи от Габсбургов будущие швейцарцы не дождались. Раз так, то брошенные на

90

В 1332-1353 годах в боевой альянс влились Люцерн, Цюрих, Берн,
подтянулись франкофоны, итальянские кантоны. Клуб любителей прямой
демократии креп, более того – ощущал себя нацией.4 Венценосные ещё пару раз сунулись в альпийские пригорки, но, получив вилы в бок от юного
народа, убрались восвояси.5
Историки извели немало чернил: почему крушение среневекового
народовластия – неизбежно. Отчего это прогресс ведёт к абсолютизму и
прочим оскалам истории. Но забывают: альпийцы-то в отличие от соседей,
ни в какой в абсолютизм не впали – до модных поветрий не было и дела.
Общины как жили в XIII веке прямой демократией, так здравствуют и
ныне, а социальный процесс как тёк свободно, так и продолжает.
Конечно, и в Альпах правовую многоукладность спасали с боями.
Наезды, наскоки социальное творчество испытало в избытке. Но одни
народы поддались, а другие – нет. В верности прямой демократии и состоит уникальный код швейцарцев – то самое кредо, что скрепляет, цементирует народ.
Альпийцы и впредь так защищали народоправие, что стали профессиональными вояками. Прямая демократия ведь уцелела лишь потому, что
здесь за неё лучше дрались. Воинственность вросла в местный генотип,
поэтому швейцарцев охотно звали понаёмничать за другие армии. В крайнем случае – просто швейцарами в ресторан.

Община – кантон – федеральный центр
Швейцарская политическая архитектура трёхэтажна. Нижний, опорный слой – сельскохозяйственные, производственные товарищества из
самовыживание, они решились сами защищаться и помогать друг другу. Так родилась «Союзная грамота».
4
Интересно, что полное немецкое название Швейцарии звучит: «Schweizerische
Eidgenossenschaft», что переводится как «Швейцарское товарищество по клятве».
Речь, разумеется, о Клятве 1291 года.
5
Военный пакт 1291 г. ещё не означал полной независимости от Священной римской
империи. Де-факто швейцарцы обрели свободу в 1499 г. после заключения Базельского
договора, а де-юре – лишь в 1648 г., при подписании Вестфальского мира.

91

сотни-другой соседей. Труженики эти – и есть наследники цеховиков, отцов средневековой демократии. В немецкоязычной части говорят «община» (Gemeindе), во французской же – «коммуна». Однако под тем и другим
разумеют одно: земельный коллектив, саморегулирующийся прямой демократией.
Всего в Швейцарии общин – около трёх тысяч. Есть меж них и города: скажем, Цюрих – целиком большая община. Сельские же коммуны
меньше – человек по 200-300.
Социальные, этические, экономические, политические вопросы общинники решают на вече. В крупных коммунах выбирают парламент, чуть
расширяя представительную демократию взамен прямой. Чтобы воплощать решения в жизнь, общинники скидываются из собственных карманов. Называют эти выплаты «общинным налогом». Так, общинным налогом строят местные дороги, школы, нанимают полицию.
В Швейцарии 26 кантонов, причём каждый – с суверенным правительством и юрисдикцией. Словом – двадцать шесть автономных государств. А потому заседают швейцарцы не только на общинных сходкахвече, но и кантональных. Кроме того, помимо местного налога, платят ещё
и округу-кантону.
Но возникают порой и столь грандиозные затеи, что денежек нет не
только у коммун, но и кантонов. Например, фундаментальная наука, оборона, общая почта, энергетика требуют мощных вливаний и какого-то
межкантонального центра. Такой орган есть – заседает в Берне и зовётся
Федеральным парламентом. А значит, швейцарцы платят и третий налог, в
Берн на общедержавные цели.
Все вместе – общины, кантоны и федеральный центр – и есть Швейцарская конфедерация. Однако фундамент, «начальная школа свободы» –
именно общины. Так, вовсе не кантоны и не Берн, а коммуны выдают паспорта, свидетельства о браке, о рождении. Иностранцев принимают в

92

швейцарцы тоже не указкой сверху, а согласием какой-либо общины. Ведь
вне общин швейцарцев не существует.
Вот примерные функции центра, коммун и кантонов:
Задачи коммун

Задачи кантонов

Задачи федерального центра

Детский сад

Специальные школы

Внешняя политика и оборона

Начальная школа

Профессиональные школы

Общественный транспорт

Спорт, спортивные центры

Колледжи, университеты

Больницы

Местная культура

Подготовка учителей

Жилищные инвестиции

Здоровье

Стипендии одарённым сту-

Местное

строительство

и

обустройство территории

Кантональное

градострои- дентам

Местные дороги

тельство и обустройство тер- Энергетическое снабжение

Водопровод

ритории

Охрана водных объектов

Пожарная безопасность

Магистральные водопроводы

Охрана природы, ландшаф-

Обеспечение жильем пожи- Кантональные дороги
лых людей

тов, памятников

Кантональная полиция

Социальная и медицинская Геологические изыскания
помощь на дому

Оборона

Кладбища

Социальное страхование

Гражданская оборона

Поддержка промышленности

Местная полиция

и сельского хозяйства

Местное гражданство

Привлечение инвестиций

Местные леса

Кантональные леса

Швейцарские компромиссы
Итак, три параллельных права – общинное, кантональное, общефедеральное. Причём швейцарская конституция либо вовсе не регламентирует взаимодействие этих прав, либо регулирует, но слишком обще, неподробно. Нет и санкций за срыв федеральных решений кантонами – никто
не принуждает выполнять госуказы. Нетрудно рассудить: три автономных
юрисдикции порой мешают, перечат друг другу.
Как же решают споры три уровня власти? Ответ прост: общины, кантоны и центр уже семь веков верны компромиссу и взаимоуважению. Преграда деструкции – самоуправленческий опыт, быть может, наидолгий в

93

мире. Ещё швейцарские пра-прадедушки раскусили: собственную глупость
расхлёбываешь сам. Ведь ты и есть – и президент, и парламент, и кто
угодно. Поэтому конфликты из-за непрописанных полномочий не то, что
быстро решаются – чаще не возникают.
Приведём пример. Кантон Базель-штадт, по своей конституции,
должен препятствовать соседнему кантону в создании атомной электростанции. Потому что атомная энергетика это очень опасно, и вообще – зло.
Однако позвольте, юрисдикция по атомным станциям – вовсе не у кантонов, а у федеральных властей. Что ж получается, закон Базель-штадта обязывает свой парламент перечить федеральному, не имея на то прав? Кантон явно заигрался – замахнулся на неположенное.
Но – нестрашно. Известно ведь: кантональные конституции вступают в силу лишь после их одобрения федеральным парламентом в Берне.
Так что, в столь непригодном виде шансов проскочить столичный барьер у
базельской конституции – никаких.
Что же дальше, как поступили бернские парламентёры? Может, бросили спецназ усмирять базель-штадцев? Вовсе нет. Конечно, отдельные
бернцы клеймили «мятежный» кантон. И всё же Федеральный парламент… одобрил конституцию, и теперь она живёт в таком «непотребном»
виде. Ведь Берн – лишь куратор свободных кантонов. Федералы служат
кантонам – не наоборот.
Как вам такая социальная культура?

«Свободен лишь тот, кто пользуется своей свободой»

6

И всё же, сознайтесь, для реального правового многообразия – маловато, хочется больше. Ведь и в соседних странах – Франции, Германии
хватает общин со вроде бы широкими правами. Кроме того, в конституцию
можно впихнуть, что угодно. А самая лучшая в мире конституция – мы
знаем – советская 1936-го года. Поэтому, чтоб управление не переползло
6

Из Преамбулы швейцарской Конституции 2000-го года.

94

под шумок к чиновникам-профессионалам, а те не извратили прямую демократию в представительную, швейцарцы применяют спецзащиту. Суть
её в следующем.
Те постановления, что кантональная верхушка адресует общинам, а
федеральная – кантонам, узаконивают вовсе не кантоны и не Берн. Кантоны и центр их только п р е д л а г а ю т , а принимает постановление или
нет… вновь всё тот же вольный народ, и тем же лучшим в мире методом
прямой демократии. Как это можно? В основном за счёт референдумов.
Швейцарцы заправляют правительством путём хронических плебисцитов. Правительство – лишь инструмент для воплощения народных замыслов юридически грамотно. В альпийской конституции прописан круг
вопросов, которые разрешено решать исключительно гражданским творчеством, а в обход – никак. Скажем, всю внешнюю политику, новые налоги,
внештатные расходы меняют лишь вселюдным согласием, а не кабинетным веленьем. И вообще, нельзя промотать ни франка сверх обговорённого бюджета. Называют такие референдумы, закреплённые в конституции –
обязательными.
Разумеется, обязательные плебисциты – не только общефедеральные, но и кантональные. Причём кантональных обязательных референдумов численно больше, чем федеральных. В ряде кантонов референдум –
вообще автоматически по каждому акту парламента.
Есть,

однако,

в

швейцарском

праве

помимо

обязательных

(=предписанных Законом) и внеплановые волеизъявления. Проводят их по
запросу любого желающего, и называют факультативными.
Каждый швейцарец вправе заказать референдум по нужной ему теме.
Скажем, озарило вас, как поднять общий достаток или ещё как-то всех
осчастливить. Требуется всего-то – 50 тысяч подписей в пользу почина.
Согласитесь, 50 000 для здравой идеи немного. Далее шлём предложение в
кантон или в Берн, в Федеральную канцелярию (Bundeskanzlei). И – к телевизору, ждать, когда по вашей заявке объявят референдум, ведь срок его

95

тоже жёстко оговорён. Если большинство поддержало – то факультативный референдум выигран, и правительство претворит итоги в жизнь. А вы
внесёте пару франков в социальный прогресс.
Итак, обязательные референдумы – автоматические, когда решить
вопрос иначе не велит Конституция. А факультативные – разовые, внесистемные, по запросу любой швейцарской кухарки.
Мы, этически увечные, нет-нет да спросим: раз всё решают граждане, нельзя ли проголосовать, скажем, за бесплатное пиво для всех, и зажить совсем припеваючи. Были, были такие референдумы. Проводили и по
отмене срочной службы в армии. Как же реагировал альпийский народец?
Конечно, дружным отказом. Ведь за века социального творчества он поумнел так, что не злоупотребляет прямой демократией.
Зато Швейцария наверно единственное место, где армейского главнокомандующего не назначают, а

в ы б и р а ю т . Кто? – всё тот же уни-

кальный народ. Зачем же этику вооруженных сил отдавать на откуп генералам.
Так в нон-стоп голосовании прошли последние 700 лет. Референдумы, волеизъявления, плебисциты – фон местной жизни и просто неофициальный вид спорта. Скажем, в последние 130 лет три из каждых пяти референдумов в мире прошли именно здесь. «Хельвеция» уверенно переголосовала всех остальных вместе взятых.
Для окружающих это кажется демократическим маразмом, или, скажем мягче, переутомлением. Я бы, однако, выразился иначе: каких же, вероятно, этических высот достигло сознание швейцарцев. Как расцвёл гуманизм, качество личности! Наверно уже недосягаемо для нас.
Тут мне очень захотелось в Швейцарию. Хоть взглянуть скромно на
это великолепие со стороны.

96

Немного статистики
По территории Швейцария – примерно как Рязанская область, а
населением – как Московская. 60% страны – Альпы. Самая низкая точка –
193 метра над уровнем моря, всё остальное гораздо выше. Для сравнения
Москва – в среднем в 156-ти метрах над морем. Немецкоязычных граждан
– 64%, франкоязычных – 19%, италоязычных – 8%. Есть ещё носители ретороманского микронаречия, но их совсем чуть-чуть. По-французски
Швейцария – «Сюисс», по-немецки – «Швайц».
Религиозная жизнь тоже бьёт ключом. Примерно 48% – католики,
44% – протестанты. Мусульмане, буддисты, индуисты также водятся, как и
различные отщепенцы, чёртоискатели, поклонники сект коллективных самоубийств (вроде братства «Храма Солнца»). Так, первый религиозный
швейцарец, с кем случилось сдружиться, пригласил меня в секту «Евреи за
Иисуса».
До XX века Швейцария – европейское захолустье, зато сейчас здесь
валовой продукт на человека – из высочайших в мире. Сумма карманных
денег, вручаемых родителями юным швейцарцам в год, подчас сравнима с
бюджетом иных стран Африки. Швейцарцы, как и прежде, штампуют часы, крутят банковские сделки, гордятся, что именно здесь изобрели мюсли.
По их трамваям сверяют часы, а чистым бульварам завидуют лучшие клиники мира. Даже тюрьмы – вроде трёхзвёздных отелей.
Однако швейцарцам скучновато в этом благоденствии. Тут веками
ничего не происходит, кроме оборотов часовых стрелок, да роста процентов. Жизнь отвратительно хороша: по телевизору – дебаты о ближайшем
плебисците или состязания по народным видам спорта. Причём таким экзотичным, что вроде неизвестным и самим швейцарцам. Юмористические
программы нечасты, а веселят – ещё реже. Словом – риск помереть с тоски.

97

Если Швейцария – европейская «кубышка», то Цюрих – её денежный
центр. Этот несколькосоттысячный город – весь одна община. Не многовато ли? Могут ли цюрихцы разом собраться на вече, чтобы решить что-то
назревшее? Вряд ли, да и площади здесь не особо громадны. Убедимся
вновь: удел городов от силы – представительная демократия. Прямое
народоправие не для них.
Поэтому вот что, оставим-ка эти приятные места – Цюрих, Берн,
Фрибур для праздных туристов, а сами отбудем на свежий воздух, в сельскую Швейцарию. Именно там, в коммунах по 200-300 человек и разглядишь народное творчество.

Погуляем по Швейцарии
Если отъехать от крупного города, взору предстанет следующее.
Часть пейзажа – отвесные горы с вершинами, тающими в тучах, это альпийские предгорья. Другая часть – впадина ниже уровня, где вы стоите.
Ровного большого участка не сыскать, причём перепады такие, что слегка
сводит желудок. «Бездна, в которую нельзя смотреть без ужаса, разверзла
свой зев под нами…», – как писал Карамзин о Швейцарии.
Внизу, в долине – живописные амбары, постройки, луга. Хутор – поле – хутор – пастбище, – вот вам и сельская Швейцария.
Вне городов вся страна возделана – ничто не пустует. Если же вокруг
не колосится золотая рожь и не бродит коровка, значит, это шоссе, где мы,
собственно, и пребываем.
В целебном воздухе перезвон и дребезжание. Это сивки-бурки и бурёнки бренчат бубенцами, чтобы не потеряться. Трезвонам вторят колокола с ближайших кирх. Причём бьют так часто, что вроде уже без повода.
Попахивает, если честно, когда ветерок с полей. Бальзамический
воздух безнадёжно пропитан коровьими лепёшками, ступаешь поначалу в
полуобмороке. Так вот он каков – воздух свободы!

98

Мы – во франкошвейцарии. Но где же «сюиссы», местные жители?
Позади уже не один километр, а коров больше, чем людей – просто какойто коровий эдем. Раз в несколько вёрст – городульки, утопающие в цветах.
Кирха, чуть построек – вот и весь обезлюдевший полис.
А живут-то, вроде, неплохо. Возле домов-цветников – вернисажи
камней. Двери в домах – хоть снимай с петель и неси в музей. Заглянешь в
окошко, а там вазы, поделки, прелестные пустяковины, словно в каждом
доме свой скульптор, художник. Редкие ставни пустуют без приятной росписи – что-то из сельских будней. Водосточные трубы – драконы с развёрстыми пастями, откуда заструит вода. Щеколды в окнах – и те чудные фигурки. В одном дворе усмотрел даже пушку – видно, кто прихватил с военных сборов.
Не впервые наблюдаем: чем свободней народ, тем сильней тяга к
прекрасному.
…Кирха отбила очередную симфонию. И всё же, куда попрятались
сюиссы? Где эти этически совершенные люди будущего, да и существуют
ли вообще? В садах вместо людей – больше пугала от ворон. Но пугала
элегантные, одеты получше иных наших «фермеров».
Заглянем же на ферму сами. Нет, всё пустынно. Лишь коровья морда
жуёт траву, да пёс стережёт подопечную живность. Может, пока мы беспечно любовались, коварно напал соседний Лихтенштейн? Тревожно…
Сельская Швейцария – пустая страна. Ни-ко-го. Как выяснилось,
швейцарцы всё же имеются. Но, во-первых, фермы предельно автоматизированы. А во-вторых, страна, увы, больна депопуляцией не меньше
остальной Европы.

Коммуна Ромон
Ну а мы продолжаем путь.
В кантоне Фрибур, что вокруг – 246 коммун. Наибольшая, конечно,
сам многотысячный город Фрибур. Есть ещё крупные общины в две, три

99

тысячи. Самая мелкая – коммуна Ля Мань (La Magne), всего сорок жителей. В среднем же в общинах по триста с лишним душ – отличные условия
для социального новаторства и улучшения человеческой породы.
Все швейцарцы, за исключением, быть может, цюрихско-базельских
банкиров – пастухи и колхозники. Тяга к земле генетическая; все заняты
самым здоровым в мире трудом – земледельческим. Возле дома, обычное
дело, пекарня, токарня с новейшей оснасткой – на коленке никто не строгает. В итоге всё насущное, высочайшего качества и числа производят все
и везде. Что им нынешний финансовый кризис!
Впереди, меж тем, на горном плато – какая-то из крупных коммун. В
закатных лучах крепостная стена, островерхие крыши. По курсу – Romont.
Вот тяжёлый подъём позади, можно отряхнуться и осмотреться.
Полис полон «игрушечных» площадей, «пряничных» домиков. Чисто, умыто – городок в табакерке. Бегущие внаклон улочки свились в клубок, да ещё с лесенкой – красотища. К древности почтения никакого, как и
никакой показухи для туристов: на булыжных мостовых – трактора полны
ценностей полей. Меж готических башен – бельишко на верёвке. Под стенами – капуста, укроп.
На школьной площадке мальчики и девочки совместно гоняют в
футбол. Причём девочки бьют как по чужим воротам, так и по своим. Рядом – катание на бочках, пальба водой по колокольчикам, ещё забавы с
альпийским колоритом. Разве что в яблочко на голове не стреляют.
Это, конечно, неплохо, но что там с прямой демократией?
…Хлопнула дверь, явив миру общинника. Гордый вид, толстенная
сигара, словно дымоходная труба. А здание-то – что надо, центральный
офис.
Странно, ратуша пуста, но не заперта. Проникнем же втихую в «машинное отделение» швейцарской демократии.
В тиши ромонского холла – анонсы спектаклей, гастролей. План воинских сборов, каким рекрутам когда на стрельбы. Зал для вече.

100

А это что? Афиша о «Referendum Facultatif» – уже теплей. Однако и
референдум какой-то рутинный – прокладка подземных труб, какая общине польза, урон. Предварительные слушанья, даты… И – никакой вам
революционной борьбы.
Правовая многоукладность пока скучно-естественна, как горный
воздух.

Ля Мань
И – вновь по чудесным швейцарским дорогам. Замелькали верстовые
столбы, воздух – упоительный. Я шёл с путеводителем, чтобы знать, в каком месте восторгаться красотами. Да, здесь на альпийских пригорках понимаешь, почему в посольстве, выдавая визы туристам, требуют и гарантий возврата на родину.
На развилке – стрелка на Ля Мань. Не забыли, это мелкая община,
где всего сорок коммунаров. Как не посетить социальный родник, раз сам
идёт в руки.
Хутор Ля Мань – медвежий угол с тремя постройками, плюс полями
вокруг. Вот оно – место полное тайн. Тут точно ждут смелые новации, романтически небритые свободолюбы, общие жёны, и всё, что сулил Кампанелла.
Однако никого из сорока ламанцев не наблюдается – коммуна пуста.
Пришлось самому влезть в доверие к некому заспанному Вильгельму Теллю. Оказалось, об этическом зодчестве – не подозревает, Кампанеллу не
читал. «Народоправие? – ну да, у нас всегда так».
– Но в других странах власть – независима.
– Да, но… Хм…, – помялся он.
По-немецки вольнодум издавал не больше слова в минуту. Поэтому
к концу фразы я уже забывал начало.
– Я вообще поддержу любой закон, – выдавил он, – если принят демократически.

101

– Демократически, значит, прямой демократией? А иначе – недемократически? – не отставал я.
– Недемократически здесь ничего не решают.
И вновь – никакого пафоса, тревожных взглядов вдаль. Увы, правовой плюрализм в Альпах привычно-зауряден. За него давно не борются, а
лишь исправно пользуются. И внешне швейцарцев не отличить от европейцев.
Правы пессимисты – народовластие без шизофрении.

В гостях у швейцарцев
В сельской Швейцарии удобно гостить не в отелях, а в частных домах – дешевле, а сервис везде великолепный. Вывески об аренде видны на
окнах и балконах, если побродить по общине, поглядывая вверх.
22-го апреля в 13 часов с минутами я вступил в коммуну Эставайелё-Лак и, утолив никотиновый голод, взялся искать странноприимный дом.
Так судьба свела с домохозяйкой по имени Laurence Stulz. В свободное
время фрау Штульц рисовала картинки – больше на библейские темы. Это
и открыло душевное сродство, ведь ценители живописи узнаются издалека.
Родовую обитель Штульц окружал роскошный сад. Ветви предвещали такой урожай, что пришлось подпирать толстенными шестами. Впрочем, не просто держалками – кажется, тут потрудился дизайнер. На сочном
лугу паслась лошадка, рядом – статуя Афродиты (в крайнем случае, Артемиды, признаюсь, не разобрал).
Лоранс Штульц – дама постбальзаковских лет, украшена благородными сединами и несомненными нравственными добродетелями. При этом
творческая плодовитость мадам художницы – не ниже, чем у самого Церетели. Рисунки пестрели из-за шкафа, кровати, впрочем, тоже весьма аккуратно и артистично.

102

Помимо живописи дом фрау Штульц полнился диковинками, словно
антикварная лавка. Даже крышка унитаза – и та в замысловатых иероглифах. Вообще многим таким вещицам место в музеях, но здесь в них просто
живут.
Глаз периодически упирался в сентенции, взывавшие к лучшему в
сердце:
«Беспечность – корень всякого зла», – каллиграфически смотрело со
стены.
«Arbeit ist schön, – не давало расслабиться с другой.
Deschalb immer etwas
Fűr morgen aufhelen», – укоряло с третьей. Да-а, тут бы и сам Цвингли призадумался.
Чистота кругом – просто болезненная. Наблюдая танцующие пылинки на солнце, я уловил монотонный звук. Так за стенкой обнаружился ещё
обитатель, херр Штульц, муж художницы. Стоя на коленках, супруг бубнил молитвы и заклинал Милосердного не карать его. С фамильного холста взирал какой-то достопочтимый предок. Рядом – армейский карабин,
комплект военной формы.
Господин Штульц – невысок, с крупной головой и кембриджской
бородкой, словно гном-переросток. Он и в дальнейшем частенько уединялся на втором этаже и признавался в бесчисленных грехах – как будто Вседержитель знает только то, что ему сообщают. Глядел просветлённо и беседовал лишь о возвышенном. Когда он успевал столько нагрешить – я так
и не понял. Но остался под таким впечатлением от нравственных высот
херра Штульца, что выйдя вечерком во двор покурить, взял даже пепельницу.

Прямая демократия
Когда к вечеру херр Штульц получил по почте увесистый пакет – то
преобразился. Как выяснилось – документы к майскому референдуму. Ра-

103

зумеется, я не мог не изобразить эксперта и не напроситься помочь в столь
тонком деле.
Общенациональные референдумы, оказалось, проводят не когда
придётся, а строго по графику. Четыре раза в год – в феврале, мае, сентябре и ноябре. Но на каждом референдуме не одна тема, а несколько – всё,
что назрело. Скажем, на ближайшем – четыре вопроса: строительство автотоннеля под Альпами, две темы о мигрантах, плюс одна про налоги.
– Я за всю жизнь, – признаюсь, – не голосовал, сколько вы в этот год.
Не страна, а просто дискуссионный клуб.
Херр Штульц приятно улыбнулся и освободил место рядом.
Для начала любопытствую: какого числа плебисцит, когда идти голосовать. Выяснилось: хоть и назначено на 24-е мая, идти никуда не надо.
Готовый бюллетень высылают почтой, а 24-го – подсчёт и итоги.
Оказалось, во внешне тихой Швейцарии общественное мнение раскалено – я и не заметил. Скажем, последний (февральский) референдум
бурлил о надбавке к минимальной зарплате до 22-х франков в час.
– И как же решили швейцарцы? – потёр я руки, что теперь-то все
точно разжились до 22-х франков.
– Что вы, чистейший популизм, – отрезвил херр Штульц. – Вместо
«левых» денег жди увольнений. Ведь далеко не все способны платить 22
франка. Или – фирмы просто сбегут за рубеж, вам это надо?
Господин Штульц выпотрошил конверт, и политика зародилась на
глазах. Странно, сидим в центре Европы – а вроде как за её пределами.
Первая инициатива майского референдума – строительство семнадцатикилометрового тоннеля под Альпами, между кантонами Ури и Тичино. Вопрос: нужна ли «вторая труба»? Доводы «За» и «Против» – здесь
же в конвертике. Из аргументов «За» помню: новый автотоннель – наш
важный козырь в дебатах с ЕС.
Швейцарцы, как известно, проголосовали на референдуме не вступать в ЕС. Вместо вступления заключили с Европой двусторонние (била-

104

теральные) пакты. Принцип билатеральности: один вопрос — один договор. И вот, теперь приходится отражать нападки тоталерантного Брюсселя.
Иногда Брюссель и вовсе грозит исключить из Шенгена за своемыслие.
Поэтому и сулят сторонники нового тоннеля: как только ЕС оценит кратчайший автотранзит с европейского юга на север – уже от него откажется.
А значит – чуть ослабит хватку на горле Хельвеции.
Доводы противников – больше экология: «нора в горе» нарушит и
так хрупкий альпийский природобаланс.7
Херр Штульц почесал карандашиком в затылке, вздохнул и – перевернул лист.
Предложение второе («Gegen Masseneinwanderung») – ограничить
приём на работу в Швейцарии граждан ЕС. Европейцы, согласно тем же
двойственным договорам, вправе работать в Альпийской стране на равных
со швейцарцами. И вот голосуют: не прикрыть ли европейцам эту кормушку, отдав приоритет своим.
Пока херр Штульц вникал, я намекнул: швейцарцы ведь тоже могут
свободно трудиться в Европе. Так что неясно, кто в плюсе. Но оказалось,
крепнет миграция именно из ЕС, не наоборот. Причина проста: швейцарцы
за века самоуправства настолько поумнели, что ведут хозяйство толковей
европейцев.
Добрейший херр Штульц поправил очки:
– Что касается специалистов, знатоков – я не против. Ищите учёных,
программеров, да просто талантов не только здесь вокруг Невшательозера, а по Европе. А вот неквалифицированный труд – однозначно квоты.
Лентяйство добром не кончится.8
Третью инициативу – «Für die Ausschaffung krimineller Ausländer» я
перевёл: гастарбайтеров/беженцев из третьего мира высылать автоматически, если те нарушают местный закон.
7
8

Спустя месяц на референдуме предложение о Готардском тоннеле приняли.
Инициатива была принята на референдуме.

105

Господин Штульц назидательно пристукнул карандашом:
– Хоть многие СМИ и пичкают нас «снотворным», часто это вовсе не
беженцы, а социальные туристы. И нужны здесь такие «ловцы счастья»? –
пристально вгляделся он в меня.
И всё же депортацию Штульц не благословил. Выяснилось: был недавно плебисцит, который ввёл ужесточения к мигрантам. Так что, с новым почином потерпим – пока трудимся над прежним. 9
– Не люблю, когда что-то стремятся внушить, пропихнуть изо всех
сил, – покачал он мудрой головой. – Сразу как-то сомнительно.
Я же уловил местный рефлекс: крайне небыстро менять наличные
институты. Раз и так функционируют – зачем портить? Или ещё наблюдение: при повышении политической ответственности обостряется и социальный инстинкт самосохранения. Говоря иначе, сила инстинкта самосохранения пропорциональна ответственности, возложенной на каждого.
Предложение четвёртое: взимать деньги с наследников при их вхождении в наследство. Лозунг: «Повысим пенсии старикам!»
Тут Штульц долго не думал:
– Нашу страну взрастили вовсе не банки, как думают некоторые, а
малый бизнес. Мелкие фермы, пекарни – этим нередко заняты семьи, причём поколениями. Что ж, передам я сыну, скажем, магазин, а у сына взыщут за наследство. Слом бизнес-графика, взлёт цен, стресс для хозяйства…
«Вообще отнять и поделить может каждый, – перевёл я вольно. – А
попробуйте прибавить и умножить».
Похоже, основной посыл на плебисцитах – не дать государству
встрять своей «помощью» в свободную коммерцию. И ещё оценка: общешвейцарские почины херр Штульц скорей переведёт на кантональный
уровень. Объясняет так: хорошо, когда каждый кантон ищет, что лучше
его специфике, а не когда за всех решает Большой Брат.

9

Инициатива не была принята на референдуме.

106

Лишь к вечеру Штульц отследил все подвохи и подкопы, прочёл
«Отче наш» и предал себя в руки Господа.
Я же сознавал: прямая демократия – не крики на площади, а экономика, психология, аналитика.
Вообще Швейцария смотрелась Россией наизнанку. У нас ведь лишь
Власть вправе социально творить, опекая безынициативный несубъектный
народ. Зато, присвоив социальное творчество, страна территориально расползается – растекается водой. В Швейцарии, напротив, социальное зодчество – забота каждого. Невеликое государство подбирает лишь крохи.

Прощание
Следующим утром сели кофейничать – фрау Штульц, как обещала,
разложила картины. Я похваливал, не забывая, разумеется, налегать на ещё
более превосходный сыр. Супруг её, закончив молитовку, тоже поместился
рядом. Но, не понимая по-английски ни буквы, лишь благоговейно кивал,
словно конь за окном. Художница внимала небылицы о Москве и удивлялась.
– У нас в метро вечерами столько народу, – говорю, – можно просто
поджать коленки, повиснуть, и толпа сама перенесёт на другую станцию.
– Gott, der Herr ist gleich gross in grossen und kleinen10, – подтвердил
херр Штульц, опустив ресницы, а фрау Штульц лишь громко всплеснула
руками.
– В Швейцарии же, – продолжаю, – бесспорными достоинствами поражают обитатели коммуны Эставайе-лё-Лак. Я прошагал уже 200 километров по вашей чудесной стране, – соврал я, – но нигде не встречал таких
картин.
Хитрость, однако, сработала. Мастерица растрогалась и пожаловала
одно из творений.

10

«Господь Бог одинаково велик и в большом и в малом».

107

Помню, в Христиании художники тоже дарили рисунки – держа при
этом в свободной руке стаканчик красного вина. До сих пор дивлюсь работам, скажем, художницы Яны Ольшанской. Правда, сюжеты её художеств
нередко расслаблены, как-то небрежны. Да и интерьер вокруг, вспоминаю,
не располагал к пунктуальности – будто в комнате мадам Ольшанской
только что провели обыск. Вообще думаю, если бы все художники были
как она, их было бы гораздо меньше.
В Швейцарии – всё иначе. Фрау Штульц протянула «акварельку» в
опрятном конверте. Достала Grossbuch, каллиграфически вписав имя и адрес владельца, чтобы потомки знали, где искать шедевр. Так что дома у
меня теперь и те и другие работы одинаково радуют глаз.
– Что до прямой демократии, – улыбнулась она на прощанье, – вы
правы, живём мы не как все. Но здесь, в Эставайе немного увидишь. Отправляйтесь вы лучше в Аппенцелль Иннерроден, там демократия понаглядней.
Постарайтесь только до воскресенья. Почему? – сами увидите, – добавила загадочно.

Военные учения
Что ж, в Аппенцелль, так в Аппенцелль – это такой высокогорный
кантон в германской части, довольно далеко. И в четверг утром, сразу после дождичка я пошагал – а чем круче дорожки, тем трудней идти.
И всё же от посещения дома Штульц – двоякий осадок. Скажите, зачем милейшему херру Штульцу автомат на стене? Это никак не гармонирует с его обликом. Или он отстреливает назойливых гостей, чтобы потом
помолиться за них на втором этаже?
Как зачем? – потому что он такой же вояка, как все альпийцы.
Нейтралитет, конечно, швейцарское кредо, но с оговоркой: нейтралитет не
беззащитный, а вооружённый. Что на деле значит… наибольшую милитаризацию в мире.

108

Все швейцарцы мужского пола – военнообязанные. Для затравки в
двадцать лет их призывают на срочную службу – 90 дней в Rekrutenschule
(Ecole de recrue). Но срочка – лишь старт. Дальше милости просим в
«аусцуг». Это восемь сборов, по три недели каждый. Лишь затем, после
тридцати двух лет родина чуть ослабит объятья, но вплоть до пятидесяти
труба регулярно зовёт – побегать кроссы, отточить огневой навык.
Только в пятьдесят один ветерана отпускают, но намекают: здоровый
патриотизм не теряем. Кто-то ведь должен стеречь народоправие – кто, как
не вы?
При этом огневые сборы – отнюдь не дом отдыха. Зольдатов гоняют
до автоматизма, пока не станут Терминаторами и Рембо в одном лице. Я
сам наслышан, как после изнурительных тренажей на загнанного бойца
бросается ещё и офицер со штыком, чтобы потоньше шлифануть стрелковый автоматизм. В итоге автоматизм срабатывает – офицер благополучно
пристрелен.
Интересно: личное оружие швейцарцы хранят не в казармах, а дома.
Поэтому в шифоньерах среди вечерних платьев нередка и униформа. В
подвалах пылятся винтовки, а то и противотанковые ружья. Вот и выходит
миролюбивая страна по статистике самой вооружённой в мире, где чуть ли
не у каждого по стволу, включая младенцев и старушек. А тиров – почти
столько, сколько кафе.
Со швейцарской ратью довелось столкнуться по пути из Эставайелё-Лак в Аппенцелль Иннерроден. Сначала как-то часто засновали грузовички, полные вояк с физиономиями в зелёнке. Затем по сторонам наряду с
коровьим звяканьем – сухие щелчки. Несомненно, швайцы постреливают
где-то рядом.
Потом заухало типа артиллерийских залпов. Хельветы явно бряцают
оружием. Когда рёв донёсся с небес, подумалось: «Всё, “в котле”».

109

В солнечных бликах стальные птицы со швейцарскими крестиками
выныривают из облаков, вытворяя какие-то фортели. Садятся за дальним
лесом. Через минуту взмывает новый, будто катаются по очереди. «Страна
сползает в пучину милитаризма, – думаю. – Спасибо, хоть не бомбардировщики», – и невольно ускоряю шаг.
Швайцы меж тем разлетались, словно перелётные птицы. Уже три
машины в воздухе, четыре. Будто все вольнолюбы разом влезли на борт,
чтобы покинуть свою прекрасную родину.
…Призывные войска, вольные стрелки, профессиональные убийцы.
Пожалуй, тут записи прекращаю, а то сочтут ещё русским шпионом.
Окончание учений наблюдал из ближайшей общины Шатийон. Канонада заглохла к вечеру, воспряв с утра.
– Не мешает ли этот вечный шум и грохот? – справляюсь на прощанье в Шатийоне.
– Что поделать, у нас мало места, – рассудил хозяин, – где-то должны войска тренироваться.
Я и сам недавно со сборов, – и оценив дистанцию, словно прицелился мне в переносицу. – А вы что, против нашей армии?
– Что вы, – заверяю, – швейцарские войска – самые милые в мире. У
нас, кстати, тоже призывная армия. Правда, многие стремятся откосить.
Чуть ли не сами себе увечья наносят, несовместимые с жизнью.
– Контрактная армия, по-моему, опасней для страны, её содержащей,
чем для врага, – поморщился «вольный стрелок».
Швейцарцы действительно – нет бы бежать семимильными шагами в
пропасть, вместе с «прогрессивным человечеством» – защищают архаичную армию на референдумах и «сторожат Родину» осознанно.11 Недавно,
правда, решились на революционный шаг: в войсках связи упразднили…
службу почтовых голубей.
Так, на референдуме 2013 года 73,2% избирателей, плюс все без исключения кантоны, выступили против отмены обязательного призыва.
11

110

Зато каждый общинник – в постоянном боевом тонусе, и больше похож на мужчину, чем аналогичные особи соседних стран.

Аппенцелль Иннерроден
Перебираясь из франкошвейцарии в германошвейцарию и обратно,
примечаешь: швейцарские французы и немцы отличны друг от друга. Германошвейцарцы близки нашим стереотипам о немцах. Дисциплинированы,
трудолюбивы, продвинуты и технически, и эстетически. То есть на сегодня
больше немцы, чем сами германские немцы. Франкошвейцарцы – те попроще. Если видишь, пьяненький, с сигареткой, да ещё фингалом под глазом, можно смело обращаться «мсьё».
К тому же, чужеродное засилье затронуло швейцарских немцев, пожалуй, меньше, чем французов. По крайней мере, «швайцы» кладут асфальт и роют траншеи сами, не зовя малоразвитых иностранцев, как «сюиссы». Было время, швейцарцы тоже массово ввозили граждан Пакистана,
Турции, решая свои проблемы за их счёт. Вновь прибывшим страна понравилась, и они немедля устроили демографический взрыв. Тогда только общины одумались и стали, если и звать чужаков, то хотя бы югославов.
Во франкоязычных школах – как-то подсчитал, примерно на шестьсемь светлых ребят один негритянский. В германоязычных – получше, а в
отдалённых немецких общинах – вообще сплошь европейские дети. В целом констатируем: в сбережении коренного народа и высокой культуры
прямая демократия эффективней представительной. Антропологически
чужого элемента в Швейцарии, как французской, так и немецкой, меньше,
чем у соседей. В окружающих же державах «Закат Европы» просто удручает – видимо, что-то похожее на Рим III века.
Так незаметно, в разговорах перешли на северо-восток. Забрались и
впрямь высоко. Вот он, Аппенцелль Иннерроден спрятался в горах: воздух
разрежен, облака совсем близко.

111

Аппенцелль – Богом забытый край. Поезда сюда, бывает, запаздывают аж на пару минут. Железнодорожная одноколейка колесит по аппенцелльщине вплотную к домам, словно городской трамвай, и так напоминает американские горки, что в поезде цепляешься в кресло двумя руками.
Столица кантона – городок Аппенцелль. Или, точней, большая деревня Аппенцелль.Ведь три шага вправо, пять влево – и кончился Аппенцелль. Дальше застылые хребты умываются тучами, горные сели пробивают путь.
Столичных жителей – шесть тысяч. Меж тем, полис полон пекарен и
сыроварен, цехов и доилен; товар здесь же, у входа, с незастывшей краской. Народоправие не пускает на рынок китайский ширпотреб. Продукция
местная и дорогая – зато народ при деле и финансового кризиса не замечает.

Ляндсгемайнде в Аппенцелле
Если хотите сдружиться с альпийской демократией поближе, вас милости просят ежегодно в кантон Аппенцелль Иннерроден в последнее воскресенье апреля на Ляндсгемайнде (Landsgemeinde). Либо – в первое воскресенье мая в соседний округ Гларус на такое же Ляндсгемайнде.
Ляндсгемайнде значит «земельная община». Но в Аппенцелле и Гларусе так именуют и высший кантональный орган – вече, сбирающее всех
земляков. В прочих двадцати четырёх кантонах демократию чуть «подпортили». Голосуют в Интернете, кидают бумажки в урны, то есть – безлико.
Лишь два кантона – Аппенцелль Иннерроден и Гларус, сберегли средневековый формат. 12
В центре Аппенцелля – живописная площадь, Landsgemeindeplatz. На
ней-то с 1409-го года и проводят кантональные вече с поднятием рук.
Прямая демократия от этого живая, наглядная, словно в Афинах или ПскоПодчеркнём, речь именно о к а н т о н а л ь н ы х вече с поднятием рук. Что касается
аналогичных о б щ и н н ы х сходов, то их гораздо больше – в 2350-ти общинах на момент написания отчёта.
12

112

ве. Аппенцелль ведь самый малочисленный кантон, всего пятнадцать тысяч, сойтись вместе нетрудно.
На Ляндсгемайнде избирают кантональный совет (типа правительства), его главу (Landammann), суд, принимают и шлифуют законы. И всё –
системой «хендэ хох».
Сейчас, накануне, Ляндсгемайндепляц пустынна в ожидании. Но
завтра всё преобразится, ждать недолго.
И действительно, воскресное утро полно предвкушений. Полис в
цветах, в ароматах «Landsgemendchrempfli» – праздничного печенья с
начинкой. Пожарные драят медные шлемы, народный оркестр бодрит чемто бравурненьким. Обильно и машин, сейчас ведь все дороги – на агору.
Что-то будет!
Ляндсгемайндепляц манит, точно магнит. Публика плотнится – тысячи две уже точно. Швейцарцев сегодня не узнать, какие просветлённые
лица. А вот и сюрприз: на многих старинные костюмы – паналоны, кружевные юбки. Кто-то прикинулся рыцарем, а кто и дамой. Занятно…
Я как заслуженный швейцарец приткнулся сбоку. Что за диво – не
протереть ли глаза? Мужчины вооружены! Да, на поясах стальные мечи,
стёртые, словно из глубин веков. Может, найдём и спёкшуюся кровь Габсбургов? Хотя разумней отойти.
Мечи сегодня не помеха. Если руководство узреет собратьев «при
гражданской доблести», без слов поймёт: с такими шутить не стоит. Каждый уважающий себя Mann за нашу и вашу свободу может и «вилы в бок».
Вот и прихватывают хельветы уже 600 лет на Парламент потомственные
мечи. А вне вече кладенец пусть повисит на стенке – для устрашения жены.
Официальные лица уже на трибуне, придерживая мантии – видно,
прошлогодняя верхушка. И вот, двенадцать дня: как-то усиленно трезвонят
колокола. Я же испытал просто приступ счастья. Началось…

113

Для затравки хор граждан исполнил гимн; из церкви выносят кантональное знамя.
Председательствующий вещает, разнося гулкое эхо – народ же в основном благодушествует. Видно, прошлое правительство доложило о трате налогов. Отчёт рутинный, знаком из прессы.
На Ляндсгемайнде не только голосуют «за» и «против», а в антрактах прохлаждаются. Нет, поляна кипит и обсуждает, оценивает и улучшает. Также каждый вправе влезть на трибуну и предложить что-то своё,
личное – потом непременно проголосуют.
В альпийской демократии побеждает простое большинство. До более
совершенного – компромиссного подхода ещё не дозрели. Пока голоса
специально не считали, перевес рук и так очевиден. Но вот, слышу, ропот
– дебаты непримиримы. А вскоре вече просто встало. Может, вправду
назрело персональное слово с трибуны?
Нет, затронут больной вопрос: слияние двух общин в одну, а значит
– имущественный делёж. Вновь вскинуты жёлтые мандаты, но «погода»
явно сменилась, от единства нет и следа. В микрофон призыв: голосующие
«За» – на правую сторону, «Против» – влево. Подручные живо считают
ползущие массы. И вот вердикт: с малым перевесом выигрывает «За».
Как голосует сосед – видно всем, «от людей на деревне не спрятаться». В принципиальном отсутствии анонимности, кстати, кто-то видит и
дефект открытого схода, так сказать, «пятно на солнце» швейцарской демократии. Возможность тайного голосования всё-таки важна – это заслон
от «группового давления». Поэтому, когда Швейцария подписывала европейскую «Конвенцию о защите прав человека» (ЕКПЧ), то обговорила
особые исключения для Гларуса и Аппенцелля-Иннерродена.
…Меж тем дождались и выступления-соло. Некто, вскарабкавшись
на подмостки, вещал что-то о местной школе – вроде назрело. Увы, детально перевести некому – лишь толки, пересуды, перепалки…

114

Ляндсгемайнде бежит бойко, ведь поправляют законы лишь день в
году. Это после, в общинах обсуждай хоть каждый вечер.
И вот итог:
– Выбран кабинет министров, кантональные судьи;
– Утверждены поправки к «Конституции кантона Аппенцелль»;
– Утверждена поправка к кантональному «Закону о налогах»;
– Приняты поправки к «Закону об административном правосудии»;
– Утвержден «Закон о защите публичной информации»;
– Отклонено предложение «О церковном налоге для юридических
лиц»;
– Одобрен кредит в 7 млн. франков на реконструкцию улиц в Аппенцелле. (Деталями, увы, не владею).
А что же с почином о школе? К несчастью – прокатили. Нет, «невозможно предсказать, как наше слово отзовётся».
Народу являют новорожденный Совет. Восемь мужчин и женщина
возносят печати – символы должностей, чеканят клятву служить общинам.
Те тоже скандируют – видно, и впредь не изменять живой демократии.
…Почти вечер. Агора пустеет, но праздник блистает. Аппенцелль
поёт и торжествует, ест и пьёт. Ближайшее будущее под контролем, завтра
можно с чистой совестью к коровкам.
Как назвать выбранных на Ляндсгемайнде координаторов? Руководство, администрация?.. Увы, никак – родной речи не хватит. Нет в ней
слов, различающих выбранную власть и назначенную. Почему – тоже ясно: избранный менеджмент у нас штука редкая. Зато у швейцарцев иначе.
Им, напротив, нелегко именовать назначенную власть, с ней альпийцы
предпочитают не знаться. Пожелаем им и впредь сохранять лексикон в чистоте.
Или – как писал Карамзин 250 лет назад: «Да будет их республика
многие, многие лета прекрасною игрушкою на земном шаре».

115

Швейцария и Венецианская республика
Путь домой – самое время расслабиться, обратиться к сравнениям и
далёким аллегориям.
Когда в предыдущем цивилизационном цикле античный Рим после
блестящего взлёта склонился к упадку, у него нашлись преемники. Дело
западной империи продолжила её восточная часть. У нас Восточноримскую империю называют Византией. И хотя населяли Византию в основном не латиняне, да и язык сменился, восточные братья, подхватив эстафету, сохранили римскую культуру ещё на столетия.
Это, кажется, общеизвестно. Но забывают, – не только в восточном
Средиземноморье выжил наследник Рима. Чудом сохранился кое-кто и на
западе. Этот второй преемник хоть и невелик в сравнении с Византией, но
римские активы тоже умудрился сберечь. Речь, конечно, о Венецианской
республике.
IV-V века – разгар великого переселения народов. Орды готов сменялись гуннами, Алариха изгонял Теодорих, античные города рушились,
полнились чужаками. Однако не все римляне смирились. Осколки некогда
славного народа стихийно сбирались на западе Адриатики. Место привлекло… своей полной непривлекательностью. Западная Адриатика – широченная лагуна (около двухсот квадратных миль), причём такого мелководья, что пройдёшь и вброд по грудь. Раньше сюда если заглядывали, то
соли добыть или рыбы – больше делать нечего. Зато в V веке недоступное
место заполнили беженцы. Или, как бы мы сейчас сказали, пассионарная
часть римлян – та самая, готовая бороться и выживать.
Эмигранты укрепили отмели, сплели фундаменты из ивняка, и сотворили восьмое чудо света – архипелаг, известный как Венеция. Варвары
сунулись было в коварные мели, но – без кораблей, мореходных навыков
убрались восвояси. Зачем рисковать, когда вокруг столько перспективно-

116

беззащитного. И весь дальнейший трагический распад Западного Рима вызывал в лагуне лишь лёгкую рябь.
Венецианцы множились, деревни росли, разве что проспекты оставались каналами. Что интересно: юная республика выжила не только ввиду
удачной географии, но и благодаря государственному строю. А именно –
прямой демократии, заполонившей все улицы-каналы.
Сквозь столетья пронесла Венеция античное наследие, пока окрестные варвары понемногу не облагородились и не включились в новый культурный виток.
А значит, вовсе не Москва – Третий Рим. Посчитаем: первый Рим –
сам Вечный город на семи холмах. Второй Рим – Константинополь, столица Восточноримской империи. Третьим Римом окажется как раз Венеция,
оплот римлян с V века. Москва же, выходит – Рим Четвёртый.
А теперь – к аналогиям сквозь тысячелетия.
Многие горячие головы уже сейчас, заблаговременно гадают, будут
ли у нынешних западноевропейцев преемники – примерно как Византия и
Венеция у Древнего Рима. Удручённо качают головой: европейская демократия-то вырождается, варваризация галопирует, население сменяется.
Дело плохо, почти как при закате той – античной Европы.
Хочется, однако, счастливого финала. Нынешним аналогом Византии нередко считают Россию, с её просторами, потенциалом. А вот двойником Венеции – как раз Швейцарию. Приглядимся: демократия в Швейцарии не вырождается; население кое-как держится, не уступая антропологическим чужакам; европейские ценности теплятся.
Швейцарцам осталась лишь малость – прочувствовать важность собственной миссии и стягивать потихоньку в свои пределы окрестных пассионариев, таких же любителей прямой демократии.

117

РОССИЙСКОЕ КАЗАЧЕСТВО. (Отчёт третий)
Успехи российской прямой демократии
Самобытной чертой русского народа нередко считают полнейшую
неспособность к самоорганизации и жизни гражданским обществом. Массы, мол, не желают ни выдвигать самостоятельные цели, ни кооперироваться ради них, ни выдавливать из себя раба. Для создания чего-то, твердят злые языки, нужен царь, ОМОН, околоточный, и в этом родовая травма
страны. Потому-то в державе – хронический социальный штиль и этическая запущенность.
Однако этот взгляд нельзя поддержать полностью. И в нашем народе
налицо тяга к социально-этическим поискам. Особенность в другом – в ярко выраженном расслоении общества надвое. На крошечную долю способную к народоправию и огромный остаток чурающийся его. И более того –
в территориальном размежевании этих двух частей.
Население, тяготевшее к прямой демократии, издавна выдавливалось
на окраины. Так, на северо-западе когда-то процветала НовгородскоПсковская вечевая республика. Новгородских вольностей давно и след
простыл. Однако демократический потенциал северо-запада заметен и сейчас: тамошняя почва почему-то растит демократически более отзывчивый
люд, чем центр. Поговорите откровенно, например, с коренным петербуржцем, наследником новгородского самоуправства, и узнаете, почему
они – европейцы, а вы, москвичи – азиаты, и ещё много занятного для себя.
На южные и восточные рубежи из центра сбегали к казакам – те ведь
тоже впитали нереализованные демократические потуги Руси-метрополии.
По окружности империи в своих захолустьях попрятались старообрядцы. Столетиями пестовали они гражданское общество, открещиваясь от
назначенной власти, как от сатаны.
Так цепочки поколений на окраинах рождали новые этноветви. Социально-этические процессы у этого «народа в народе» регулировались

118

творчеством снизу, а не окриком сверху. Сложился своеобразный бублик:
общины прямой демократии по краям, а в середине – дырка от бублика,
крепостная Русь, которую «держали и не пущали», но которая и сама при
случае «звала к порядку» приграничных свободолюбов.
Пора заметить: народовластие – вовсе не всегда инструмент социального прогресса. Народовластие для развития действительно необходимо, однако вовсе не достаточно. Нередко прямые демократы, напротив,
обособляются, чтобы раз навсегда закупорить исходные устои. Старообрядцы, скажем, убеждены: каждый отход от традиций – прямой путь к антихристу, а то и сразу в пасть ада. Поэтому старообрядческие консервативные демократии нам менее интересны.
Из всего же российского наиболее привлекателен опыт казаков.

Кто такие казаки
Об этом сейчас многие, быть может, подзабыли. После участия в белом движении и семидесятилетнего расказачивания остатки вольного
народа, казалось, навечно растворились в российской массе. Что ж, напомним.
Есть несколько версий казачьего этногенеза. По одной – зародились
казаки в XIII веке, во времена Золотой Орды. После покорения Руси монголы загнали в свою рать и новый народ, русичей: как положено, с каждых
десяти душ – одного. Забирали повоевать – куда-нибудь, скажем, в Китай
или в Сирию. Для русских рекрутов завели даже тренировочные лагеря, в
низовьях Волги и Дона. В итоге русские полки заняли достойное место в
разношёрстном воинстве под дирижёрской палочкой монголов. С русским
прибавком батыево войско увеличилось с 33-х тысяч аж до шестидесяти.
Слово «казак» – монгольского корня. У монголов так звался легковооружённый воин.13 А поскольку каждый десятый русич служил теперь в

13

В монгольском языке слово «ко» значит латы, защита, а «зах» – межа, рубеж. То есть
«козах» – защитник границы.

119

православных спецбригадах Орды, имя «казак» перешло и к этим «русским
монголам».
Время шло, Орда ветшала. Юный казачий субэтнос, заскучав, поспешил по домам, а там нанялся на привычную погранично-сторожевую
службу. Но – уже к русским князьям.
Возвращение казаков в родные пенаты полнилось драматизмом. В.
Ключевский повествует: «В те времена на Руси назывался «казаками» бездомный люд, наполнявший города русских княжеств. Действительно, после развала внутреннего порядка в Золотой Орде, сотни тысяч народа, состоявшего на службе ханов, были сорваны с мест и, принуждённые искать
средства существования, ринулось в пределы русских княжеств (…). Эти
массы бездомного люда – казаки и послужили московским князьям первыми кадрами для организации вооружённых отрядов, постоянных, служилых войск. Во всех русских городах стали формироваться части «служилых, городовых и пограничной охраны казаков». 14
Такова первая версия казачьего этногенеза. Однако есть ещё одно
предположенье. Что возник вольнолюбивый народ не в монгольское время,
а позже, веке так в пятнадцатом, уже при свержении Орды. Русские люди
осваивали тогда Дикое Поле – ничейные волго-донские степи, что на карте
пониже Тульской и Рязанской областей.
Из Орла и Путивля, Тулы и Мценска в Дикое Поле «на молодечество» выступали конные разъезды (станицы). Вскоре «рисковый люд» гулял аж до Днепра. Кормился «с клинка», учинял задор у поляков, ходил «за
зипунами» к туркам. Воинское братство, прикипевшее к вольной стихии
Дикого Поля, и прозвали казачеством.
Есть и ещё догадки.

15

Словом, откуда взялись казаки науке неиз-

вестно. А потому – скорей к прямой демократии.
14

Цит. по: Гордеев А.А. История казаков. В 4-х томах. Часть 1-я «Золотая орда и зарождение казачества». М.: Страстной бульвар, 1991, стр.114-115.
15
По другим толкам слово «казах» переводится как «свободно перемещающийся» (от
глагола «казмак» – «бродить»). Того же происхождения и русский этноним «казак».

120

Выделяют две функции «сторожевых псов империи». Во-первых –
охрана границ, буфер от неприятеля. А во-вторых – колонизация пустот,
расширение державы. Причём не столько шашкой, сколько плугом и распашкой. Профессиональные вояки и крестьяне – что-то вроде американских ковбоев на российской почве. Убрать крестьянство – получим прапорщика или милиционера. А устраним воинство – покорных мужичков с
воловьим терпением, которыми и так полна Россия.

Казачья демократия
Сам вольный народ считает своей родиной степную часть Ростовской, Луганской областей, Краснодарского, Ставропольского краёв, степного бассейна Дона. Для истинных казаков это не просто кусок пространства, а сакральное притяжение народа. Обетованную землю так и назвали –
Присуд, ведь присуждена она казакам самим Богом.
Пополнялось казачество пришлым людом, имевшим «ген свободолюбия» и проблемы с законом, криминальные таланты и провалы в биографии. Селились в приграничном приволье – в станицах. Иначе, укреплённых деревнях с часовыми по краям. Социальная активность, собранная
с остальной задавленной Руси, копилась в этих станицах в особой плотности. Верховная власть у казаков – народное собрание, Круг, на который
сходилась вся мужская часть. Круги обсуждали насущное, выбирали атаманов. Причём каждый даже захудалый казачок, если «не упоец и не баламут» мог избраться на любую должность.
Взаимосвязи между казаками регулировал Кодекс чести – что-то
вроде «рыцарских» норм. Кодекс поощрял воинскую доблесть, уважение к
старшим, верность православию. Нарушителей Кодекса карали особые Суды чести. Так, за несоответствие Кодексу чести Суд штрафовал, лишал
Или ещё вариант: отцом казачества считают литовского князя Витовта. В 1412 г. он построил по Днепру до самого Чёрного моря цепочку застав. Для пополнения гарнизонов
нанимали бродивших по Гуляй-Полю «вольных людей» (=никому не служивших).
Центр литовской оборонной линии – крепость Черкассы, поэтому казаков иногда называли «черкасами».

121

оружия. Совсем этически порочных мог и выпороть, или просто выгнать из
станицы в крестьяне.
Так в государстве Российском пробился хрупкий росток правовой
двухукладности. Росток стихийный, воспринимаемый Властью как сорняк,
а потому – непрочный.
После 1917-го года казаки поактивничали в белом движении, за что
при «красном блуде» (как именует эпоху ряд казачьих историков) претерпели живительных репрессий. Казалось, вольный народ, повторив путь
псковичей и новгородцев, сгинул навеки. Однако, гласит поговорка, казаков много не бывает, но и мало тоже не покажется. Выжившие сохранили
особый психотип – тягу к низовой демократии, социальную суверенность.
Несхожесть с окружавшей инертной массой, превосходство над ней тлели
в этом остатке не угасая. Поэтому с конца 1980-х, сразу как назрело, вольные осколки потянулись друг к другу, возрождаясь, словно Феникс из пепла. Замелькали атаманы и есаулы, станицы и хутора, лампасы и коники.
Перед казаками извинились за «мелкие неприятности» в советское время.
И вот, июль 1990-го – Большой казачий Круг, первый после семидесяти
лет небытия.
Что же представляет нью-казачество сегодня? Это невиданная смесь
казачьих потомков и лиц склонных к бродяжничеству, патриотов земли
русской и просто любителей «поиграть в ковбойцев». Кто прилампасился
из романтики, другие чтобы посовершать какие-нибудь подвиги. Склеивать вольный народ пришлось из того, что придётся. Однако с чего-то надо
начинать.

Приписнюки
Нью-казачество делят на два разряда – на казаков этнических
(=родовых, природных) и приписных (=реестровых, повёрстанных). Этнические – это потомственные казаки, чьи предки вершили когда-то прямую
демократию в станицах. Приписные же казаки (в просторечии «приписню-

122

ки») – граждане без казачьего прошлого, но по зову сердца или чего-то ещё
ставшие «рыцарями степей». Своего рода новоказаки.
Есть и третий, особый род – Интернет-казаки. Это этнические казаки, но живущие не в станицах, а в Москве, Питере и уже неспособные оторваться от городского комфорта. По будням – исправно протирают штаны
в офисах, а по выходным садятся за компьютер и становятся казаками. Немудрено, этнические чувства Интернет-националистов обострены предельно.
Как-то Интернет-казаки провели опрос: что ж отличает нас, этноказаков от окрестной русской массы. Или – от кацапов, в их терминологии.
Чем мы лучше сиволапых? Вот к чему пришли братья-казаки:
– Основных атрибутов нашего народа два: тяга к свободе и к войне.
– Настоящий казак волю любит, а власть ненавидит, каждый сам себе атаман.
– Не обладаем мы генами рабов в отличие от большинства народов
эРэФии. Потому и считаемся социально трудными для них.
– Казаков объединяет интерес к войне. В этом коренное отличие,
скажем, от поморов или сибиряков.
– У поморов и сибиряков главное – хозяйство, а мы – народ-воин,
ощутите разницу. Всё же ничто не заменит хорошего удара в душу.
– Мужик врага ждёт, казак врага ищет.
– Я, конечно, понимаю, казаком может быть любой – и юрист, и
шахматист. Хоть балерун. Но: коли нет в тебе частицы воина – справу не
надевай!

Россия, выпей! (Казаки о русских)
Итак, тяга к волюшке отличает казаков от окрестной крепостной
массы. Поэтому на казачьих сайтах встретишь и такие откровения.
Вынужденная жизнь в Москальщине, считают виртуалы – беда
нашего народа. Русские ведь как нация безнадёжны – полнейший волевой

123

распад. С вашей рабской психологией без царя не то, что жить, в туалет не
сходишь. Нужен кто-то, чтобы решал ваши же проблемы и нагайкой лупил
по субботам. А истинный казак держит царя в голове, а не на престоле, и
отвечает за базар сам.
Как поётся в казачьей песне:
То у них закон, то у них мильон,
То у них мандат, а то повсюду блат.
То у них склонись, то у них прогнись,
То у них устав, а то щеку подставь.
То у них не шкни, то у них молчи,
То отведи глаза, а то вообще нельзя.
То у них не пей, то у них не бей,
То люби врагов, а то хвали козлов.
А я за волю золотую,
А порубаю-пошинкую.
А я за милушку мою
Урою и похороню!
И ещё, москали ведь – пьяницы династические. Одна забота: как бы
так упиться, чтобы вообще не протрезветь. Пол-населения в белой горячке
бьётся, другая закодирована. Вот и растёт подозрение, что «русский» – это
лишь крайняя степень опьянения. Выпил – и уже русский. И наоборот, не
пьёт – не русский. А потому будь вы даже истинный патриот – этакий, знаете, с квашеной капустой в бороде, вряд ли станете отрицать: болезненней
всего русский человек переносит именно здоровый образ жизни. Вот вам и
разгадка загадочной русской души.
Пороть, поро-оть… Только массовые расстрелы спасут родину!

124

Однако жизнь бок о бок с кацапами портит и наш вольный народ.
Например, сквернословие, пьянство – эти дурные привычки наши браты
уже переняли у москалей. Так и самим окацапиться недолго.
Поэтому вот что: надо срочно отделяться и возрождать на Дону независимую Казакию. Кацапская земля кончается под Ростовом, всё, дальше
– Присуд. И пусть газово-водочная империя валит к себе за Дон.16

А у них в кармане нож, а у вас? (Русские о казаках)
Так казаки в электронном, так сказать, бумажном виде машут шашками в Интернете и – раз им не возвращают пока Присуд – желают съехать
куда-то в Уругвай (можно и в Парагвай), и там что-то основать. Иногда
выходят в ближний лесок размяться стенка на стенку или буянят вместе с
околофутболистами.
Впрочем, рядовые россияне (они же – москали и кацапы) тоже не
скрывают «симпатий» к казакам. Даже в самых толерантных кацапах «рыцари степей» будят лёгкое недоумение. Ведь многие исконно казачьи традиции – этического творчества, созидания личности, сейчас просто уголовно наказуемы.
Если поспрашивать людей интеллигентных, станица – это такое место, где круглые сутки бьют кому-то морду. Или – превышают собственные же вчерашние алкоголические рекорды. Что там может произойти?
Ну, пьяные протрезвели, трезвые опьянели.
При слове «атаман» обыватель сделает столь скорбное лицо, будто
это «преступник по профессии». На ком-то камуфляжные штаны, мундиры
вроде лакейских. Другой в генеральской хворме консьержем трудится. Обвесились «наградами», брошками, самими же и придуманными. Охраняют

16

Интересно, что 2014-м году мечты частично осуществились. Казаки смогли-таки заполучить часть Присуда на территории Донецкой и Луганской республик.
Если бы наши власти разбирались в социальных процессах, то могли бы на этом корне
взрастить первый в стране оазис правовой многоукладности.

125

дачи-огороды, преимущественно от себя. Утешают обиженных, сирот, а
ещё больше – вдов.
Поэтому для симпатизирующих казаки – это ЧОП районного масштаба, для недоверчивых же – районная ОПГ. Расхожее мнение: вы – казак, надежда прямой демократии? А какие ещё у вас недостатки имеются?
Казаки – это такой народ? Ладно, тогда и солнцевская группировка тоже
народ.
Словом, трудно отнестись непредвзято к возрождающемуся этносу.
Сувенирное казачество. Погрязли в криминальном анархизме. Водкой же
питаются.
А вы говорите: вольный народ, социальное зодчество…

Центральное войско
1. Станица Староигратьевская
Казачество, как известно, делят на войска – Донское войско, Кубанское,
Терское, Уральское. Есть ещё и Центральное войско, собравшее казачьих правнуков Тульской, Рязанской, Московской областей.
Лично мне довелось приобщиться к двум станицам Центрального войска – к Староигнатьевской и Махре. Могу засвидетельствовать: проблемы
великой страны Казакии, этнических и приписнюков рядовой казак, если и
вспомнит, то закончит всё равно о бабах. «Пиши заявление в казаки – корни потом сыщутся» – примерно так относятся в станицах к повёрстанным.
Что же до чистоты и незамутнённости великорусского языка, то без
«мата и прочих признаков кацапства» не каждый спросит даже «Который
час?»
Станица Староигнатьевская, где я как-то провёл отпуск, строится в
Ступинском районе Подмосковья, километрах в семидесяти от Москвы по
Каширке. Либо – в получасе ходьбы от станции Привалово по Павелецкой
дороге.

126

Что мы находимся именно в станице, а не в деревне напомнят мелькающие лампасы возле въездного шлагбаума. Дежурный казачок начеку:
«Кто такой? Зачем пожаловал?» За КП – магазин, зал боевых искусств, часовенка. Что до домов, то на 2007-й год их лишь строят – постоянных
жильцов в Староигнатьевской немного. Прибывают больше на дежурства,
плановые службы, затем – вновь в свои Тульские и прочие области.
Работы надзирает станичный атаман Михаил Алексеевич с кобурой
на боку – неформальный лидер. Казаки его побаиваются, а точней уважают. Лишь вечером после отъезда атамана местный народец чуть расслабится. Тогда можно зайти на КП, нарушить сухой закон, послушать, как
заживём, когда станицу достроят.
Пестреют татуировки: «За ВДВ», «Дембель такого-то года». Рядом в
спортзале лупцуют друг дружку мальчики и девочки. Ведь казак без войны, что сеттер без утки.
И хотя Староигнатьевская лишь растёт, планов у начальства громадьё. Собрать казачьих потомков, возвести кадетский корпус, мариинское
училище, конноспортивный комплекс.
Но это – в будущем. Пока же Староигнатьевская формируется, причём не столько активностью снизу, сколько госпрограммой казачьего возрождения. И этой опеки не скрыть. Живой демократии маловато, а заменяет её некая заорганизованность. Скажем, дома возводят не сами «рыцари
степей», а увы – нанятые таджики.
Словом, чудес социального творчества в Староигнатьевской пока не
видно, да и вообще неясно, чем кончится эксперимент. Надеюсь, лет через
десять подмосковные станицы заживут народоправием, всем на радость.
А пока поищем, какие ещё варианты прямой демократии предоставит Центральное войско.

127

2. Махра
Любопытная казачья община сложилась в селе Махра, что под Владимиром, в живописном местечке возле монастыря XVII века. У озера монашки пасут коров, несут иные послушания. У казаков же своя ноша –
восстать из пепла.
Я знал заранее, что атаман в Махре – женщина, случай в казачестве
небывалый. Предвкушал этакого Мамая в юбке, необъятной красоты. Оказалась, атаман Юлия Ткаченко – пожилая, удивительной душевности женщина. Но за этим светом не скрыть железной деловой хватки. Глобальная
идея: как из «штучного товара» – казаков Киржача, Александрова, Карабанова по крупицам собрать народ.
Так что, если в Староигнатьевской казачьи осколки скрепляют почином сверху, то в Махре, напротив, снизу, и это явно на пользу социальному
творчеству. Махринцы – бравые работящие ребята, с крепкими семьями.
Православны в мыслях и делах – своего рода «народные интеллигенты».
Это значит, намёк уже понимает, но в глаз дать ещё может.
И всё же, признаем, ни в Староигнатьевской, ни в Махре народотворчеством не залюбуешься. Нет массовости, естественной среды обитания. Казачье народоправие всё же цветок приграничья, точней воюющего
приграничья. А значит – никуда не деться: придётся вновь снаряжаться в
путь.
Куда же ехать – в Донское войско, Кубанское?... Махнём-ка мы лучше на Терек.

Терское казачество
Действительно, в кавказских предгорьях казачий феномен слегка
проясняется. Здесь, в мешанине племён и наций воочию видно, как рождаются рубежи меж народами. Граница – ведь штука живая, текучая, а не
закреплённая навеки. И учреждается не росчерком президента, а равновесием сил противоборствующих сторон. Мир, как известно, возможен при

128

равенстве сил. Черта паритета – и есть международная граница. Стоит
национальному тонусу с одной стороны просесть – тут же усилится противодавление. И граница сползёт вплоть до обретения нового равновесия.
Сюда ведь, в воюющее приграничье ни президент, ни премьер своими скипетрами не дотянутся – всё решит народный дух. А президенты потом
лишь узаконят стихийно возникший рубеж.
Как же выжить православным в соседстве с варварскими народами,
для которых война – привычный и приятный стиль жизни? Ответ прост –
уметь самоорганизоваться для самозащиты. Как видим, боевое сплочение
в приграничье – вопрос не комфорта, а выживания. Побоишься сорганизоваться, забудешь национальную идентичность – тут же сгонят или ассимилируют.
На какой же идеологии отстоять идентичность? Разумеется, на исконных народных традициях – православии, патриотизме, семейных ценностях. Без них и сражаться нечем. Как видим, выбор заступников рубежей
прост. Либо сбежать, либо оварвариться, либо же – стать профессиональным бойцом.
Так межцивилизационная борьба рождает особый психотип. Его отличие от среднерусского – идейный консерватизм, ксенофобия, тяга к военной самоорганизации. Со временем народоправие и боевой тонус, закрепляясь, передаются потомкам генетически.

Великое переселение народов в 1990-х
В 1990-м году грань русского и варварского миров шла, в частности,
по Тереку. Откроем старые карты. От Терека до нынешнего Ставрополья и
Дагестана почти нет чеченских топонимов – сплошь русские. Эти казачьи
земли Хрущёв в 1957-м году подарил братской Чечне.
Мина рванула в начале 90-х. Тогда терские казаки, безоружные перед дудаевцами, отступили на север. Мгновенно пустоты выше Терека заполнил людской поток с Кавказа. Сорганизоваться отступившие терцы

129

смогли лишь ближе к Ставрополью, и то с трудом. А не удалось бы – Великое переселение залило бы и Ставропольщину. Однако терцы разбудили
прапамять, и новое равновесие сложилось по нынешней ставропольскочеченской границе.
1990-е и начало 2000-х пролетели весело – в драках станица на аул,
перестрелках. То есть – вновь во взаимопрощупывании, надежде найти
слабину. Атаманов в 90-е выбирали именно как походных вождей, с кем не
страшно и в бой. По ночам станицы патрулировали с охотничьими ружьями, бытовыми приборами. Нерадивых периодически пороли, о чём иные
теперь ностальгируют с поволокой в глазах. Так на Ставропольщине возник казачий ренессанс – двоевластие казачьих и государственных органов.
К середине 2000-х прояснилось: баланс сил нащупан, а значит всерьёз воевать не стоит. И острая межплеменная фаза сменилась вялотекущей.
Взаимоуважение, мы ведь помним, держится на равенстве сил. Однако и
теперь горский десант порой высадится на станичной дискотеке. Обычно
его уже ждут, и объясняют «кто в доме хозяин». Братья-казаки и сами готовы «подуванить» у соседей, и героически получить «люлей». Впрочем,
послушать каждую сторону, жизнь – сплошь из побед.
Иногда, если будни скучны, можно нарочно сговориться о хорошей
драке – двадцать на двадцать, например. Наши раздеты по пояс, ваши –
нет. Или наоборот. У многих от счастья глаза горят в предвкушении мероприятия. В станицах только и споров, что о международной политике:
«Тут подошли наши и накатили им в витрину», – так обычно кончаются эти дебаты.

Станица Котляревская
Вот мы и на Присуде, исконно казачьей земле. С виду терская станица – деревня деревней. Неказистые домишки, в дорогах гуси купаются.
Местный народец ведь кормится больше подворьем.

130

Территориально станица Котляревская – в Кабардино-Балкарии, это
одно из немногих кавказских сёл с до сих пор казачьим составом. В центре, как водится, церковь, вдоль шоссе – магазины. Изредки велосипедисты в камуфляжах. В папахах, с лампасами вроде никого. В КабардиноБалкарии ведь национальный вопрос обострён, в людей в милицейской
форме частенько стреляют. В любой другой форме – на всякий случай тоже. Вот и одевают казаки справы лишь на праздники и парады.
На церковной ограде «Памятка казака». Присмотримся: «Каждый казак – человек свободной воли. «Воля» – это способность принимать решения, а «свободная воля» – способность принять решение со знанием дела…» И так далее на тему «будешь кацапом – сгинешь». У нас в таких местах обычно – реклама женского белья или собачьего шампуня.
Вдоволь помесив вольную грязь, я воротился на площадь. Чем бы
ещё заняться? Крепнет, однако, подозрение: мне не рады. Стоит ведь в
станицу забрести чужаку – и казак настороже: что ещё за заморский попугай? И вот равнодушные взоры переросли в косые: «А ты, мил-человек,
кем будешь?» Не скажешь ведь: «Я изучаю социально-этическое творчество. Ведь ещё «Иудушка Троцкий» учил: из всех русских лишь казаки
способны к самоорганизации. Потому и обезвредим их первыми».
Так что подобру-поздорову сворачиваю за церковь, прочь от центра.
Зачастил колючий дождичек, намекая о крыше над головой. Как же
опрометчиво понадеялся: переночую у какой-нибудь «весёлой вдовы», заодно к станичной специфике приобщусь. Увы, тучи надо мной сгущались.
Зайдём тогда иначе. В станицах, чтобы стать своим, лучше сразу
прибыть к атаману. Атаман – ключик к решению проблем. Только где его
найдёшь?…

Государевы люди
Тут мне повезло, как и обычно фартило в таких поездках. Набрёл на
станичный краеведческий музей – отчего не зайти погреться? Посетитель я

131

единственный, лишь за столом в архивной тиши смотритель, углублённый
в бумаги. На стендах – славная станичная история, выцветшие землистые
фото: казаки дореволюционные, советские… «Да, атамана среди них не
сыскать», – сказал я, словно у меня был спутник.
– Я атаман, – отозвался вдруг старичок. – А ваши документы прошу.
Так судьба свела с Михаилом Михайловичем Клевцовым – местным
краеведом и интеллектуалом, автором книг о терцах. А главное – атаманом. Правда, не нынешним, а прежним, возрождавшим станицу в 90-е.
– Начнём с главного, – устроился удобней Клевцов, когда знакомство скрепили рукопожатием. – Что есть естественная среда для казаков,
как по-вашему? Несомненно, сельское хозяйство. Экономическая основа
казачества – земля, труд в поле. Однако земледелие, вы знаете, дело затратное, неприбыльное. Здесь, в Котляревской оно дотационное. Так что
растить рожь – скорей образ жизни, а не бизнес.
Вы вообще знаете, зачем нужно терское казачество, для чего оно
есть? – перешёл к сути отставной атаман. – Я скажу. Мы самим фактом
существования обеспечиваем политическую стабильность на Кавказе и
присутствие России тут. Это понятно?
Я кивнул.
– Поэтому, если власть заинтересована во влиянии здесь, необходимо – что? Поддержка казачьего землепользования, государственный протекционизм. А это: сельхоздотации, облегчённые налоги, льготы с техникой, – Клевцов загибал пальцы. – Пойдёт помощь земледелию – расцветёт
казачество, не пойдёт – исчезнет. Но Россия тогда потеряет Кавказ.
– И как обстоит с госпокровительством?
– Никак, – развёл руки Клевцов. – Его нет. Мы здесь, в КабардиноБалкарии больше зависим от Нальчика, чем от Москвы. Сейчас за гектар
пашни налог – десять тысяч в год. Это нереально. Поэтому земля у казаков

132

только та, что перед домом. А это уже не сельское хозяйство, а приусадебное – различаете? Получается, казаки выведены из естественной среды.
– Что ж, – призадумалось, – Россией вы брошены, а властям КБР эти
казачьи остатки – что кость в горле. Идёт негласное выдавливание вас?
– Не надо громких слов, тем более для публикации, – прервал атаман.
– Наша задача прежняя. Оставаться несмотря ни на что, пускать корни. Дружить с горцами, и тем поддерживать Государство Российское. Ведь
все мы – государевы люди.

Атаман Канунник
Трудно представить, что в XXI веке кто-то всерьёз хочет пахать и сеять. Однако такие есть. В станицах только и слышишь о пашне и всходах,
яровых и озимых.
Убеждаешься также, как подвижна граница между казаком и крестьянином. Похоже, «казак» и «крестьянин» – две стороны медали. Перетекают друг в друга от степени угрозы. При боевой опасности крестьянство
либо сбегает, либо оказачивается. И наоборот: всё спокойно, стерильно –
казак уж озабочен хозяйством, оплатой газа, и… потихоньку сползает в
крестьянина. К таким выводам пришёл я, гуляя в станице под руководством Михаила Михайловича Клевцова.
– Вот он, новый атаман – Канунник Алексей, – представил Клевцов,
войдя в строящийся клуб. – Мучайте теперь его расспросами, – и поспешно удалился.
Атаман Канунник, мужичок лет за сорок, смотрелся скорей не походным вождём, а хозяйственником. Успехи его – больше по обустройству.
– Сейчас, когда всё утряслось, можно, наконец, и делом заняться, –
обвёл Канунник недостроенные стены. – Здесь расцветёт культурная
жизнь. Проведём дискотеки, разумеется, с охраной из наших ребят.

133

По соседству возводили огромный, вполне профессиональный бильярдный стол. В спортзале нагуливала мышцы молодёжь – будущая клубная
охрана.
– Мирный быт – хорошо, – гнул я своё. – Но казачество ведь боевое
братство.
– Никуда не делось это братство. Скажу честно, наши люди больше
любят воевать, чем работать. На земле, бывает, ленятся. Но если вдруг какая заварушка – будьте спокойны, уговаривать не придётся. Сами сбегутся,
даже кого не звали.
Мы вышли в окутанную вечерней дымкой станицу, глотнуть прохлады:
– Есть у нас ядро, – стряхнул опилки атаман – где-то 230 казаков,
может, 250. Они, я уверен, достойны предков, даже если останутся последними казаками в мире.
Что ж, с котляревцами прояснилось. Жизнь они ведут в трудах праведных, честно тянут лямку отечества. Не будем мешать бороться за пахотные земли, а двинем дальше – туда, к фронтовому столкновению цивилизаций.

Станица Галюгаевская
Чем ближе к околочеченским станицам, тем слышней о войне – в
маршрутках, магазинах:
– Я в войну все зубы потеряла. Просто от стресса.
– Легко отделалась, – пересуды вокруг.
Вот она – межцивилизационная граница. Станица Галюгаевская, что
на Тереке – последнее ставропольское село перед Чечнёй. Каждый день
глядит на чуждый мир, ожидая неведомого. Терек тут вовсе не горный поток, как думалось, а полноводная река с островами, гораздо шире Москвыреки. Наш берег – равнинный, открытый; чеченский – густо лесистый.

134

В первую и вторую кампании прифронтовая Галюгаевская хлебнула
сполна, и так привыкла к пальбе, что уже не замечала. Но вот настал вечер,
когда выстрелов как-то не случилось. Тут-то галюгаевцы встревожились
всерьёз. Странное чувство: теперь жди чего-то истинно зловещего… К
мирной жизни ведь тоже не сразу привыкнешь.
Разумеется, казачья идентичность раскрылась сполна. Сама жизнь
мобилизовала всех в «активных» и не даёт вернуться в крестьян.
– Атаман нужен? Сейчас, – местный житель уже тыкал в телефон.
– Иди на площадь, – последовало наконец. – Возле памятника Ленину ждут.
То ли не так пошёл, то ли объяснили плохо, но угодил к странной
конструкции, что вознеслась над округой. На дом не похожа. Бородатый
казак, перекрестившись, запирал дверь. На мой вопрос – махнул в сторону
не глядя. В «стороне» вскоре и впрямь замаячила лысина Владимира Ильича. Рядом – некто. По бравым усам и живому взгляду – точно атаман.
– Журналист? – вгляделся батька-атаман, – знаем таких. Недавно
приезжал тоже, из «Ставропольской правды». Хочу, говорит, про ваше житьё рассказать, про успехи. Мы ему и показали. А потом он такое накалякал, до сих пор расхлёбываем. А ты на кого работаешь, тоже на Ставрополь?
– Нет, – говорю, – ставропольская политика не по мне. Я больше по
части мировой.
Галюгаевский атаман Бондарев Юрий (именно так: фамилия, потом
имя) ждал кого-то ещё. Из проулка и вправду вынырнули двое, полуинтеллигентной внешности. Доверия лица почему-то не внушали.
– У нас в воскресенье выборы, помните? – пожал руки Бондарев. –
Надо охранять порядок. А то журналисты зачастили, писатели всякие, провокаторы… Может, Ставрополь хочет кого своего здесь поставить.

135

Короче, набирай человек пятнадцать из актива, – решил атаман. –
Если посторонний до воскресенья явится – сразу выкидываем. Ясно?
Казачки почтенно кивнули.
– «Икс» сейчас в станице? – и замелькали безвестные имена.
Выяснилось: в Галюгаевской всё непросто. Станичный атаман Бондарев – одновременно и глава местной администрации. То есть, власть
официальная и неофициальная, государственная и казачья. А как ещё в
станице со стопроцентно казачьим составом? При этом казачья и государственная власти, видно, конкурируют, и кому-то в ставропольской верхушке не по душе казачья самостийность. Как, впрочем, и любое бесконтрольное вольномыслие.
Получив инструктаж, станичники насупились: сразу исполнять или
подождать? Я же почувствовал себя явно лишним в этом оазисе народотворчества.
– Да, чуть не забыл, – нашёлся я. – Привет тебе от атамана Клевцова
из Котляревки. Вот, и книжку свою подарил.
Я достал экземпляр с автографом, изобразив на лице самую простодушнейшую из улыбок. Бондарев недоумённо повертел.
– Ладно, пошли, побеседуем, – вернул, наконец, подарок. – Расскажешь, кто, откуда.
И мы пошагали по исчезающей в сумерках Галюгаевской.

Галюгаевские будни
Так я начал обживаться в весёлой станице Галюгаевской.
Раньше Галюгаевка пестрела национальностями, как любая деревня
на Кавказе. Увы, когда жить пришлось по-военному, здесь не осталось чеченских семей. Так решили казаки – на войне ведь не до сантиментов.
– У нас «зверьков» – ни одного, – расплылся в улыбке Бондарев. –
Приехать по делам – пожалуйста, не возражаем. А остался ночевать – сами
на ту сторону вывезем.

136

Округа и сейчас полна боевых следов. Пройтись по нашему, безлесому берегу – споткнёшься об окопы, укрытия, вырытые казаками. Здесь в
90-е с охотничьими ружьями держали оборону, ожидая атак из-за реки.
Сейчас окопы подзаросли, бездействуют – разве что мальчишки играют в
войну. Впрочем, выстрел с той стороны нет-нет, да грянет.
– Один сюда не ходи, – предостерёг атаман. – А то очухаешься гденибудь на лесопилке, прикованный к пилораме. Там твои статьи не оценят.
…И чего это я тебе доверился?
Заречная угроза растит боевой тонус. Вообще, если вы не воинственны, не хотите подраться – никогда не станете здесь своим. Казаки, скажем,
любят служить в армии. Станиц без залов боевых искусств, признаться, не
встречал. Атаман Бондарев тоже, частенько туда заглянет – оценить смену.
– Пойдём, зал наш покажу, – позвал как-то.
Вновь миновали деревянную самоделку-каланчу, что так запала в
первый вечер. Беззубый батюшка-казак огородничал – Бондарев подошёл
под благословение. Оказалось, церковь сколочена всей станицей по зову
сердца, потому и смотрится без изысков. Однако сам метод народной
стройки вызвал душевный прилив, вновь напомнив: в «правильных» станицах православие – краеугольный камень. Везде, в трапезной ли, в атаманской, просто в доме – иконы, и всякий без указок скинет шапку.
В спортзале тоже красный уголок, а перед тренировкой – общая молитва. Атаман осенил себя крёстным знамением, однако внутрь не вошёл, а
лишь затаился, наблюдая разминку. Воздух полнили хлопки хорошо поставленных ударов – молодёжь готовилась к подвигам. Наконец, быть человеком-невидимкой наскучило. Бондарев, сделав патриотическое лицо,
вступил в зал. Казачки мигом выстроились.
– Здорово дневали, братия казаки!
– Слава Богу! – откликнулось юное войско, не сводя восторженных
глаз.
– А это что? – Бондарев потянул рваные штаны.

137

– Ещё увижу – выпорю, – предупредил ласково.
– Ну, вольно, – атаман расслабился, расстегнув куртку. – Истинный
казак бодр духом и телом. Настоящий боевой рекс, – засиял он усатым лицом. Однако, заметив взгляд на распахнутой куртке, запнулся и так втянул
животик, что вроде перестал дышать.
– А для этого первое дело – отличная физуха, – просипел уже чужим
голосом.
Пришлось делать вид, что дела не ждут, и срочно откланяться. Вдогонку вновь – удары, тяжёлое дыхание.
– У нас дети вместо спорта крючатся за компьютером, – поспешал я
за Бондаревым. – А вам нельзя, межцивилизационная граница всё же. Когда вокруг тихо-мирно, сам знаешь, народ-воин вмиг расслабится в крестьян.
– Истинный казак, он и внутри, как оружие. А мы, терцы, из всех казаков – вообще самые…, – начал было Бондарев. Но – встал, как вкопанный, тревожно всматриваясь.
– Что? – подступил и я плечом к плечу. – Неужели опять международный конфликт?
На бондаревском перекрёстке кто-то, искусно замаскировавшись,
наблюдал. Явилась и соседка, причитая и качая головой – из укрытия выступила атаманова жена, Ирина. Дальше Бондарев брёл сам.
– Дети не слушают, прополоть не допросишься, – донеслось. – Шляется невесть где…
Атаман оправдывался, входя в дом.
Я решил не разжигать межнациональную рознь, и дальше гулял в
стороне, уже один.

138

Застольные беседы
Есть в Галюгаевской пожарная часть – крупная, обслуживает не
только станицу, но и ближние посёлки. Штатных казаков-пожарных – человек десять.
Сегодня в станице праздник. У пожарной части долгожданный подарок – автомобиль. Громадный, только с конвейера красавец «Урал». Такой
огромный, что с трудом въехал в ворота. С «Урала» бережно стёрли пыль и
загнали в гараж.
– Как там, спокойно? – повёл носом старший смены, Песковецкий, с
надеждой вглядываясь вдаль.
Дымом, увы, не тянуло.
Здоровенный казачура Песковецкий – шапка на башку не влезает,
ступил за ворота.
– Погоди, не запирай, – почесал в затылке. – Надо бы и братам показать, больно хороша машина. Сейчас увидишь, нам шапками замашут, как
Гагарину на мавзолее, – и сам уселся за руль.
Братья-казаки тоже заняли места. «Урал», рванув, понёсся по станичной грязи, сигналя в мощь своих лёгких. Куры и гуси с гоготом разбегались, а бабушки, заблаговременно уступая дорогу, крестились вслед. Когда пошли на второй круг, оценить «восьмое чудо света» вывалила вся
станица. Народ и впрямь ликовал.
– Ну, хватит – машину испачкаем, – заважничал Песковецкий,
насладившись эффектом.
Энтузиазм, однако, не спадал – площадь у пожарки стихийно обросла народом. Так родился станичный праздник, который вскоре переместился за столы.
Обычные станичные разносолы – сало, картошка, маринады, соления
– всё домашнее. Единственная изюминка в тот день – верблюжье мясо,
невесть откуда здесь взявшееся, и лёгкое виноградное вино однолетней

139

выдержки. Называют казачье вино – чихирь. Подают этот чихирь в трёхлитровых банках. Впрочем, люди бывалые запивают чихирём напитки более серьёзные – словно компотом.
Разговоров в тот день – только, что о перспективах пожаротушения
на Ставропольщине. Сквозит даже сожаление, что пока нигде не горит. Ну,
раз тихо – можно и отдохнуть.
– А что, если за рекой пожар полыхнёт – тоже поедете? – спрашиваю.
– Почему бы нет? Они же соседи, нам жить рядом.
– Помню, летом случай, – поворошил в памяти казак Анатолий. –
Рыбачим как-то на реке. А мимо лодку несёт, уже вполовину затопленную.
Люди сбоку гребут, пытаются причалить. А теченье здесь быстрое. Глядим
– это ж аллахакбарцы, ну, чечены то есть. Что делать, соседи, надо помочь.
Подсобили лодку вытащить, поговорили, потом разошлись. Воюет-то
больше молодёжь.
Обращение «брат» среди станичников общепринято.
– Ты всё про казаков спрашиваешь, брат – начал казак Станислав, – я
так скажу. Я родился и вырос не здесь, а в Чечне, и учился там. В те годы
чеченцы как раз возвращались из ссылки, с Казахстана. Всех нас старшие
чечены отводили в сторонку по одному и спрашивали: «Ты русский или
казак?». Если ответишь «Русский» – обычно сильно не били, отпускали. А
скажешь «Казак» – доставалось всерьёз. Меня тоже прижали: «Кто, – говорят, – русский или казак?» Я забоялся, сказал, было «Русский». Но вспомнил отца, деда, традиции, и закричал «Казак я!»
Дальше говорю: «Смотри, мелкашка у меня на чердаке припрятана.
Сами в Казахстан ускачете». Мне, конечно, перепало, но потом чечены
даже зауважали меня.
– Да, традиции позабыли, – поддержал казак Яценко. – Вот помню…
Сейчас атаман скажет – расскажу.

140

Заметно: атамана уважают, но не заискивают. Обычный старший
среди равных.
– Ещё года в семидесятые было, – дождался Яценко. – Я, маленький
тогда, иду по станице, и что-то захотелось наравне со старшими ребятами
быть. Дайте, говорю, и мне папироску, я тоже курю. Иду, значит, сзади,
дым кольцом. Тут кто-то навстречу – все расступились. Смотрю, это же
сосед наш через дом, друг деда моего. Останавливает: «Кто ж такой маленький, а курит. Ты чей?» Я, отвечаю, живу там-то. Тут он размахнулся,
как даст промеж ушей, что папироска-то у меня и вылетела.
Друзья постарше шепчут: «Быстрей говори: «Спасибо за науку», а то
ещё поддаст». Я плачу, по щекам слёзы. Говорю: «Спа-спасибо за науку,
дедушка». Он: «Ну ладно, ступай. А ещё попадёшься – отцу доложу, так
просто не увильнёшь». С тех пор, вот, не курю, – вздохнул Яценко.
– А если б не сказал «Спасибо за науку», тогда что? – интересуюсь.
– Ещё получил бы по сусалам, а потом – и ещё-о, – с довольством
оценила Яцениха, словно гордясь успехами школьника.
– А что, скажешь, молодые и сейчас без дела не шляются? – оседлал
любимого конька Бондарев. – Главное – найти им работу. В этом году обязательно запустим сельхозпредприятие. Это сколько ж людей пристроим,
а? Что, Абатуров, пойдёшь? – обратился напротив.
Казак Абатуров молча внимал атаманово слово.
– Да надо б когда-то, – процедил наконец.
– Часть земли – под огороды, – просчитал Бондарев. – Ну что, брат,
возьмёшь земли? Турки смотри, как работают, мы что – хуже?
– Я первый и возьму. А то где ж ещё такое, – заверил Абатуров и залил немного чихиря.
– Ещё человек хотя бы сорок надо, – искрил мыслью атаман. – Погоди, – встрепенулся вдруг, – а что ж ты в том году не шёл, когда землю давали?

141

– Это когда я был, а никого не стало что ли? – казак Абатуров был
косноязычен настолько, что хотелось треснуть его по голове словарём великорусского языка С.И. Ожегова. Однако Бондарев понял его с полуслова.
– Да-а, лодыри мы, – подпёр щёку, уставившись куда-то сквозь стену. – Горы свернём, лишь бы ничего не делать, а государственного подхода – нет.
– Казаки сильны народной инициативой, народоправием, – расчувствовался я, даже привстав над обществом. – Ведь социальное творчество
рождает этически развитую личность…
– Верно, было у нас это… социальное творчество. В 90-е могли даже
выпороть кое-кого, – Бондарев восторженно обвёл собратьев.
– Что ж потом перестали? – разочарованно опустился я.
– А-а, – махнул Бондарев, – они в милицию донесли. К нам приезжают: «Кто атаман?» Поперёк государственных законов не попрёшь – статья ведь.
Казаки действительно большие патриоты-государственники. Любимая забава – ловить за хвост жидомасонов. Неудивительно, разговор сполз
к политике – американцев ругали уже хором.
– Всё продали либерасты клятые. И производство гавкнулось.
Каждый припоминал своё.
– А Путин как же? Путин-то что, не видит? – казак Анатолий волновался, что не мог выговорить до конца ни фразы. – Почему молчит? Знак
не подаст какой, хоть глазом моргнёт – мол, вижу всё, понимаю?
– «И кто его знает, чево-о он моргает», – затянули с той стороны, что
стёкла дрогнули в рамах. Причём произведение исполнялась одновременно
в нескольких тональностях.
– …Хороша всё же новая машина, – вспомнил вдруг Песковецкий. –
Любой пожар потушим, – потянулся до хруста и обвёл ручищей полсвета.
– Так что… гори оно всё синим пламенем.

142

Казаки так долго праздновали, что про «Урал» подзабыли. К счастью, пожаров в те дни не было.

Казачий Круг
Незаметно подступил день выборов галюгаевской администрации.
Пятнадцать ребят, выставленных Бондаревым, действительно патрулировали станицу, и враги живой демократии не пробили казачью оборону.
Впрочем, никто и не пытался. Мероприятие минуло, как рутинные госвыборы. Главой местного руководства благополучно переизбрался Бондарев.
А дальше – главные выборы, атаманские. Близился станичный Круг
или, как называют здесь – Сбор.
Обычное время станичного Круга – осень. Летом все на полях, зимой
холодно. Лучше – октябрь-ноябрь. Повестка: отчёт атамана, его помощника, казначея. Что сделано, работа с молодёжью, планы наперёд. И наконец,
главное – новый станичный атаман. Назначают атамана на три года. Хотя
Сбор может, как выбрать, так и снять до срока – за нерадивость.
Решают на Кругах – простым большинством. До компромиссной демократии, типа христианской, казаки-разбойники не дозрели.
Сбор проводят в клубе. Многие, вижу, в отутюженных мундирах, да
с нагайками, а главное – с нескрываемым чувством собственного веса.
Ведь сегодня каждый – и есть станичная власть. На сцене уже атаман,
правление, писарь. Справа священник, скамья почётных стариков – крепких хозяев, знатоков казачьих устоев.
– Встать! На знамя равняйсь! – гаркнуло где-то, прервав пересуды.
Народу являют синее полотнище с серебряным шитьём – терское знамя.
Можно начинать? Нет, вновь команда: «На молитву, шапки долой!». Священник благословляет Круг.
Для Бондарева сегодня час испытаний. Он много сделал, его уважают, ценят. И настроен оптимистично, хоть видно – волнуется.

143

Первым слово взял именно атаман. Говорил много: про хозяйство,
разнотолки со Ставрополем, сельхозтехнику. «Любо аль не любо?» – отрывался иногда.
Досталось от Бондарева и собратьям – в основном из-за трудовой
инертности. «Лодыри мы», – закончил любимой присказкой, захлопнув
папку.
Следом – прения, выяснения отношений.
– А техника когда будет? На нашей, милчеловек, поработай. Руками
что ли землю рыть? – летели упрёки.
– А что, Марфин не предупреждал, без тракторов останемся?
– Когда газ в дальние дома проведут? Сам, поди, хорошо живёшь.
– Да сколько можно! – вскипал зал. Атамана уже песочили все кому
не лень – вроде конкурса, кто громче крикнет. Лишь батюшка на сцене
гордо безмолвствовал.
Бондарев поначалу возражал, отбивался. Потом как-то сник, лишь
удручённо посматривая.
– Кандидатуры на атаманство, – распорядились, наконец.
– Голицына предлагаю, – отозвался Круг.
– Вервейко давай, – заорал казак Анатолий, что рядом.
Выдвинутые казачки нехотя тянулись к сцене. С задних рядов подбодрили – нестройным матом.
У Бондарева вид – совсем бледный. Атаманить он любил, но сейчас,
казалось, готов взять самоотвод, если бы такое дозволял Круг.
Кто-то вспомнил ещё прокол, другой защитил… Неумолимо голосование, а воздержавшихся на Кругах не бывает – либо «за», либо «против».
– Голицын, – огласил, наконец, председатель.
С трудом несколько голосов.
– Вервейко.
Тоже негусто.
– За Бондарева.

144

Зал синхронно вскинулся, причём и мой знакомец Анатолий.
Новым атаманом почти единогласно переизбран Бондарев. Улыбки,
шутки, назидания… Атамана со счастливым лицом чествуют недавние
критиканы.
Я уже не понимал весь смысл спектакля.
– Зачем выкрикивать другого кандидата, если сам голосуешь за Бондарева, – потянул я за рукав Анатолия.
– А чтоб не зазнавался, – убеждённо выпалил тот. – Пусть знает –
всегда можем и снять. А то возомнил себе…
И Анатолий двинулся поздравлять.
После выборов нового-старого атамана препроводили к батюшке на
благословление. А дальше – главное. По традиции атаман снимает мундир
и получает три удара плёткой по спине от старейшин. Чтобы лучше усвоил, кто кому служит. Или – чтоб «не зазнавался», по словам Анатолия.
Бондарев с опаской подступил к старейшинам, однако подставил
спину охотно. Свист нагайки:
– Раз, – вздохнуло войско. – Два… Три, – и рассыпалось в аплодисментах, словно после премьеры.
Всё, Круг кончен. Головы обнажены для молитвы. Знамя уносят.
– Как-то сильно шарахнули сегодня, – морщился атаман уже дома,
пытаясь разглядеть узор на спине. – В прошлый раз вроде легче.
– Ничего, до следующего Круга заживёт, а там покрепче достанется
– подбодрили гости.
Единственной, кто не скрывал радости от трёх отметин, была почему-то атаманова жена Ирина:
– Очень хорошо, – хлопотала она у плиты. – Будешь знать. Наконец
и тебе нашлась управа. Очень хорошо.

145

АУРОВИЛЬ В ИНДИИ. (Отчёт четвёртый)

Развилка на Ауровиль

На подходе к New Creation

146

Наша община New Creation

New Creation

147

New Creation

Вид на Матримандир

148

Матримандир и фрагмент парка

Мсьё Андрэ

149

Преамбула
Говорят, в Индии город есть. Живут в нём в основном европейцы, но
просветлённые, божественно перестроившие собственные души. Управляется городок прямой демократией. Впрочем, обо всём по порядку.
Лет сто назад жил в Индии мудрец по имени Ауробиндо. Затерялся
бы этот Ауробиндо среди прочих индийских светил, если бы не замахнулся на грандиозное. Затеял – ни много ни мало, ускорение человеческой
эволюции. Эволюция сейчас, как известно – это эволюция сознания. Но
вот вопрос: равнозначна ли эволюция сознания сознательной эволюции?
Иными словами, может ли человек сам ускорить эволюцию собственным
разумом? Ауробиндо ответил: да, если поднапрячься – можно. Сознание
способно расширить свои границы и свершить очередной эволюционный
рывок. Говоря иначе – самоэволюционировать.
Что потом? Усовершенствовав психику, мы воспримем из Вселенной
огромный пласт новых знаний, возмужаем духовно. Мощно взыграют законсервированные способности: телепатии и ясновидения, телекинеза и
вездесущности. Прыжки во времени станут так привычны, как сейчас поездки на трамвае. Возрастёт и оригинальность мышления – лечить душевнобольных будем просто взглядом, не говоря уж о таких мелочах как телепортация по параллельным мирам. Словом, поправ физические границы,
вырвемся, наконец, из тюрьмы трёхмерного мира.
Будущее сознание Ауробиндо называл «Надразум», «Сверхразум», а
чаще – «Супраментал» (то есть «послементал», «сверхментал»). Когда новая мозговая начинка-супраментал закрепится генетически, в мир шагнёт
совершенная раса. Она так же дистанцируется от нынешней, как современный человек – от животных. Трудно обрисовать грядущего носителя
супраментала. Лучшее сейчас – позаботиться о личном прогрессе, стать
первой ласточкой эволюции.

150

В помощь начинающим Ауробиндо создал даже особую йогу, и
назвал её супраментальной.

Мать
Ауробиндо жил в городе Пондичерри, что в штате Тамиль-наду, в
Южной Индии. Начал он, как подобает подвижнику, с себя – с революции
в собственной психике. И вскоре стал Шри Ауробиндо, что значит Просветлённый Ауробиндо. Впрочем, в Индии в каждой деревне свой просветлённый, если не святой. Обрёл вскоре и последователей, причём не
только индийских, но и европейских.
Вспомним, в конце XIX века христианство переживало очередной
кризис, а попросту – выдыхалось. Зрела если не духовная замена, то хотя
бы обновление связи с Божественным. Прознали, что существовала некогда древняя мудрость, которую потом якобы потеряли. Но её ищут, а ктото, говорят – уже и нашёл.
Газеты пестрели астрологическими прогнозами – причём абсолютно
противоречащими друг другу. В великосветских салонах вращались блюдца, плясали столы, которых никто не трогал. Кому-то вскрывали третий
глаз. Страждущие тянулись в такие места косяком, и дух настукивал им
ответ на любой вопрос. Именно тогда Запад потянулся к Востоку – учиться
Истине.
Одна духовная подвижница родом из Франции – Мирра Альфасса,
тоже прониклась всем таинственным и непознанным, скрытым и болезненным. Немудрено, судьба в итоге бросает её на Восток – за мудростью,
утраченной Западом. Мирра заглянула и в городок Пондичерри, к одному
из просветлённых. Мы уже знаем – к Шри Ауробиндо.
Дело давнее, но есть у нас некто, кто прольёт свет на детали. Итак:
«Шри Ауробиндо встретился с одним учёным из Франции. Его звали
Поль Ришар, и его послала из Парижа Мирра – та самая, которую мы
называем Матерью. Мирра дала Ришару рисунок некой мистической йо-

151

гачакры и сказала, что тот в Индии, кто сможет разгадать рисунок, и станет её мастером в йоге. Йогачару объяснил именно Шри Ауробиндо. Перед
отъездом в Париж Ришар известил, что скоро вернётся, но уже не один, а с
Миррой. Так, 29 марта 1914 года Поль Ришар и Мирра прибыли в Пондичерри». (Ниродбаран «Памятные встречи с Матерью»).
Всё, на этом духовные метания Мирры кончились. С 1920-го года
она остаётся в Пондичерри. И не просто остаётся – становится духовной
преемницей Шри Ауробиндо в опытах по форсированной эволюции. 17
В 1926-м году – непредвиденное. Шри Ауробиндо эволюционировал
так резко, что собственные последователи поднадоели. Руководить ашрамом расхотелось. Поэтому чтобы не размениваться по мелочам и полностью открыться Сверхразуму, пришлось оборвать контакты с миром. Движение возглавила верная соратница – Мирра Альфасса. Впрочем, забудем
это имя, Шри Ауробиндо дал новое. «Мать» – так теперь зовут Мирру, что
в индийской традиции значит… Значит, скажем так, немало.
Мать вспоминает: «Шри Ауробиндо как-то пришёл и сказал, чтоб я
села рядом. Затем – обратился к присутствующим: «Я собрал вас, чтобы
сообщить, что уединяюсь в целях садханы. Теперь Мать отвечает за каждого. Вам следует обращаться к ней, она будет представлять меня и делать
всю работу». Но интересно, – отмечает Мать, – что меня он заранее об
этом не предупредил».
Так, с 1926-го уже Мать выходит на первый план. Массовый прогресс сознания, а в дальнейшем и устройство Ауровиля связаны с ней.

17

Мирра Альфаса вспоминала: «Я села возле него, а он заговорил с моим мужем, Полем Ришаром. Беседовали о мире, йоге – о всяком. Так они размышляли и размышляли
вдвоём. Это нисколько меня не интересовало, я не слушала. Я просто сидела возле НЕГО на полу (он расположился в кресле, по ту сторону стола сидел муж). Не знаю,
сколько они проговорили, но внезапно я ощутила великую Силу, входящую в меня –
покой, молчание, нечто массивное! Сила спустилась и остановилась здесь, на уровне
груди. Поэтому я воздала хвалу Господу и поблагодарила в своём сердце Шри Ауробиндо. (…) В тот момент, я осознала, что он пришёл на землю для исполнения именно
этой Работы и что именно с ним мне предстояло работать».

152

А что же Шри Ауробиндо? Жизнь его почти неизвестна. Автор супраментальной йоги двадцать четыре года просидел в комнате, лишь изредка отвечая на вопросы в письмах. Никто не видел его, кроме, разумеется, Матери. Как видно, он подключился-таки к Божественному, превзошёл
всех нас и стал, как говорится, «ни жив, не мёртв».
Шри Ауробиндо так и не поведал, чего достиг. Напомнил о себе
лишь в 1950-м, когда в возрасте 78 лет скончался от неприметной болезни.

Основание Ауровиля
Идеи самоэволюции, как снежный ком вбирали последователей.
Вскоре, однако, открылось: если работать всерьёз, одного ашрама в Пондичерри маловато. Нужна ускоренная

планетарная

эволюция –

трансформация человека как вида, а не десятка фанатиков. Лишь критическая масса просветлённых, поселённых вместе в тепличных условиях, даст
коллективный резонанс, а там, глядишь – и эволюционный прорыв, ручейки которого затопят Землю. Говоря иначе, необходим плацдарм, откуда в
мир шагнёт раса сверхлюдей.
Мать предрекала: «Где-то на земле должно быть место, где люди
могли бы свободно жить, не подчиняясь иной власти, кроме как всевышней Истине. Место, где потребности духа и прогресса преобладали бы над
материальными страстями и наслаждениями. Красота во всех формах —
живопись, музыка, поэзия, равно открылась бы всем, возможность наслаждаться ей ограничилась бы способностями человека, а не социальным
статусом. В этом идеальном месте деньги не имели бы власти – индивидуальность значила бы больше, чем благосостояние. Работа стала бы развитием способностей, а не средством заработка на жизнь».
Была ещё причина, почему просветлённые всех стран объединялись
– политическая. Общество будущего выстроится ведь не на обветшалом
национализме и этнопатриотизме, а на расширенно понятом гуманизме.
Более того – будет этот новый гуманизм вселюдно защищать.

153

Шри Ауробиндо, видно, одним из первых заговорил о ступенях гуманизации сознания. Научно-технический прогресс, как известно, неприемлем без параллельного роста гуманизма. Без гуманизма в голове, но с
техникой в руках недолго наломать дров – и себе, и природе. Сейчас не
секрет, что гуманизация сопровождает НТП по следующим этапам: от родо-племенного гуманизма (т.е. гуманизма только к родственникам) через
этнический гуманизм (гуманизм к согражданам, иначе – патриотизм) к
глобальному гуманизму (гуманизму к человеку в целом). А дальше, возможно – и к гуманизму ко всему живому, к Природе, о чём самые нетерпеливые заявляют уже теперь.
Именно глобальный гуманизм, сменявший узкий этнопатриотизм, и
закладывал Шри Ауробиндо в основу города. Для начала жителей планировали – тысяч под пятьдесят. Но потом полис расцветёт, распространяя
глобальный гуманизм всюду – Ауровилем станет весь мир.

Первые ауровильцы
Создать город хотят многие, да не у всех выходит. А вот у Матери
как-то срослось. Последователи называли её «силой в движении». Вспоминали: Мать никогда не философствовала – нет в мире более практичного
существа, чем она.
Как-то Мать достала карту, вошла в связь с Небесным и ткнула перстом наугад (хотя она-то знала – случайного не бывает). Палец попал в
холм, километрах в десяти от Пондичерри. Дальше – закрутилось почти
само. Индийское правительство не пожалело денег. Жаждущие ускоренной
эволюции плодились геометрически, причём с огромной тягой к действию.
Настал день, и девяностолетняя Мать изрекла: «Свершилось, можете приезжать!»
И удивительно – молодёжь прибыла. В феврале 1968-го пять тысяч
посланцев из 124-х стран, каждый с горсткой родной земли сошлись вместе на холме. Ажиотаж, вспоминают, был огромный, в Пондичерри задей-

154

ствовали весь имевшийся транспорт, лишь бы прибыть в срок. Смешали
землю в горшке, чуть помедитировали и… взялись строить город. Назвали
– «Ауровиль», в честь понятно кого.
Сперва ауровильцы решили что-то вырастить, ведь на трескучем
песке цвели лишь кактусы. Как вспоминали пионеры эволюции: «Тогда
здесь тянулась только красная пустыня – несколько пальм на километры.
Океан виднелся отовсюду. (…) Мы стояли под палящим солнцем, в одних
трусах, с кирками, и копали твёрдую, как камень землю. Нас вела эта леди,
которая сидела у себя в ашраме и волшебным образом разжигала огонь энтузиазма».
Вскоре два миллиона деревьев и вправду превратили выжженную
землю в оазис. В центре – огромный храм Творческой Энергии под именем
Матримандир. Мать дала новорождённому городу и Хартию, возвестив:
Ауровиль «(…) свершает смелый прорыв к будущему сознанию. (…) желает быть мостом между прошлым и будущим». Впрочем, ауровильцы и сами знали, зачем прибыли. Все жаждали эволюционной вспышки, считали
город куколкой грядущего. Здесь взрастёт новая раса, а мы – недочеловеки
– увы, канем в лету.
Поначалу Мать вообще не хотела «никаких общих правил, законов,
или комитетов». Каждый свободен – на то здесь и Экспериментальная Лаборатория. Мать желала «божественной анархии», определяя её так:
«Высшая и истинная анархия наступит, когда каждый осознает в себе Божественное, и будет подчиняться Ему и только Ему».
Общей религии тоже не намечали – никаких молебнов, шествий с
хоругвями. Каждый лично взламывает границу ментала и стяжает Супраментал. Кроме того, глобальный гуманизм, спешащий на смену этнопатриотизма, охватит ведь всё человечество, не деля на этносы. Поэтому и грядущая религия – тоже универсальна. Но как достичь этой религиозной всеядности? А вот как.

155

В Городе Зари возможна любая вера. Но с оговоркой: Нельзя отрицать прочие, удобные другим. Вершина одна – Бог, а тропинок много, значит каждый прав. Ещё лучше – наработать свой, личный мистический
опыт, он ценней всех догм вместе. Как повторяла Мать: «Никто не смеет
говорить о Божественном, если сам не пережил Божественного». Самые
смелые заявляли даже: в будущем вместо одной религии на всех каждый
заимеет собственную. Поэтому в Колыбели Сверхразума можно верить
хоть в Аллаха, хоть в Перуна или Деда Мороза. Да верьте во что хотите,
лишь человеческих жертв не приносите.
Управлять городком собрались сообща – совместной сонастройкой с
Небесной волной. Если сразу коллективная медитация не пройдёт, то хотя
бы прямой демократией. Для этого учредили Всеобщую Ассамблею.
Был ли безоблачным путь Ауровиля? Отнюдь нет. Не раз казалось,
эволюционный рывок сорвался, как и светлое завтра. И всё же город выжил и, как говорят, успешно развивается.
Съездим и мы, испить духовного нектара. Посмотрим, какое будущее ждёт нас, как далеко зашла трансформация и что представляет собой
новая раса сверхлюдей.

Почитаем Шри Ауробиндо
«Почитай самого Шри Ауробиндо, – посоветовали перед отъездом. –
Это же так любопытно и познавательно».
И вправду, зачем пересказывать, раскроем книгу сами. Полное собрание сочинений Учителя насчитывает лишь тридцать томов. Сначала
вроде просто:
«Я, которое принимает все формы вещей, – поясняет Мастер, – есть
Вират или мировая Душа; Я, которое создаёт эти формы, есть Хираньягарбха, творчески восприимчивая Душа; Я, которое содержит эти вещи,
есть Пражна, сознательная Причина или первоначально определяющая
Душа. За пределами этого – Абсолютный. (…) Это верховный Пуруша и

156

верховная Шакти; Вечно Нерождённый, который бесконечно рождается;
Бесконечный, который конечен; многочисленное Единство, Слово Несказанного Молчания. (…)
Ишвара-Шакти обращает его к целям эволюции. Шакти есть Пракрити, одушевлённая Пурушей, которая девствует по воле Ишвары. Это то,
что толкает нас на путь Вайрагьи, чтобы позолотить грязь старой земли и
расцветить сапфирно-голубыми красками мутно-нереальные небеса ментальной химеры. (…)
Однако божественная Личность говорит: «Это Я, тоже Я, Я есть Он –
Пурушоттама» (…) Ибо за личной любовью кроется его притяжение, в котором услышишь далёкий зов божественного Флейтиста».
…О чём это я?..
Нет, не вышло. Но не всё потеряно. Шри Ауробиндо оставил ещё
дневники, где день за днём описывал трансформацию. Почитаем, может,
прояснится:
«16-е января 1912-го года:
День посвящён противостоянию асиддхам огромной силы, дестабилизирующим и вуалирующим все чатуштайи. Ночью – стремительное чредование бриллиантовых образов и сцен, большей частью из сваргабхуми,
особенно – ананда бхуми (…) Сила камачакры проверена прошлой ночью
и с честью выдержала тест.
18-е февраля:
Завершение приготовления пищи зафиксировано на 8.45. Я видел
время на часах в гостиной – 8.48. На деле же закончено в 8.47. Чуть позже
я прошёл к собачьей будке, что напротив, потеряв мысленное представление о времени. Я точно знал, было 9.50, хотя на моих часах – 9.43. На самом деле было 9.44. Проверено с точностью до минуты.
Эпическая поэзия возобновилась.
27-е ноября:

157

Сахайтука физической ананды в большей степени становится тиврой,
иногда даже буддхой. Утром – сильный приступ духкхи, поэтому вечер
ушёл на возобновление сиддхи. Состояние акаши подготавливается (…)
Кондиции тела очень плохие, неопределённость и в желудке. Иногда
даже кажется, Кришна, удаляясь, подмигивает за занавеской…
27-е января:
Главная борьба теперь – за вторую и третью чатуштайи, где сопротивление аннамайи стянуло силы. Порадовала пракамья вьяпти, которая
тщательно проверялась в течение получаса. Только там, где встрял логический вывод, вкралась и ошибка.
Завтра прямое управление станет непрерывным. А ночью – будет
мне Ананда явленного объятья дочерей восторга.
Выполнено всё. (Последнее в сукшме).
5-е февраля:
Финансовое положение хуже некуда, долг 300 рупий. Деньги почти
иссякли, источники кредита закрыты.
Зато эпическая поэзия возобновилась».
Нет, тоже сдаюсь (это – уже я). Вообще вся эта кришна, похоже, не
для меня. Поедем так, попробуем разобраться на месте.

Ченнай
Путь в Ауровиль лежит через город Ченнай, который раньше звался
Мадрас. Это, так сказать, воздушная гавань Ауровиля. Впрочем, приземлиться можно и в Бангалоре, что тоже недалеко.
Как повезло нам отправиться в Индию, когда ещё попадёшь в эту
даль. Впереди жемчужина Востока – волшебный Ченнай, архитектура типа
Тадж-Махала. Чем ещё удивит страна чудес Индия? Разложившиеся трупы
в священной реке Ганг, гадюки танцуют под дудочку. Ради этого претерпим
тяготы полёта.

158

Ченнай – столица штата Тамиль-наду, стало быть, живут там в основном тамилы. Внешне они коричневые, словно негры, но с европейскими чертами.
В Индостане, говорят, народностей, сколько дней в году. Это для нас
все – индийцы. На деле в соседних областях подчас вообще не понимают
друг друга. Самый ходовой язык – хинди, знаком не всем. Поэтому общий
пока английский, и Индия проросла им как сорняком.
Ещё сказывают, жизнь в Индии недорога. Впрочем, чтоб европейцам
так не казалось, для них – спец-магазины. Ассортимент, как везде, но раза
в три дороже. В иных ресторанах даже по два меню: для местных и европейцев, и задача персонала не перепутать.
Алкоголь, курение, прочие западные радости – для индийцев табу.
Поэтому в кафе пиво, например, вам предложат, снизив тон раза в два,
оглядываясь и заговорщически подмигивая.
Вот утомительный перелёт позади. Долгожданный миг – вступаем в
Индию. Щурясь от счастья, вышел я из аэропорта.
Но что это, куда мы попали? Полуголые пыльные люди валяются на
асфальте – разлеглись, словно в саду. Благородное животное корова спит
мордой в помойке. На рогах набалдашники в виде Кришны (может, и
Вишну, признаюсь, не сведущ), чтоб если забодает, то небольно. Бесштановые тамилята стреляют из рогаток и здесь же справляют нужду. Причём,
выделывая струёй ещё какие-то вензеля.
У храмов – мудрецы, а с виду профессиональные нищие, просят денег. У многих из одежды – лишь тряпка на голове от солнца.
Да их как комаров! Будто бомжи всего мира собрались на свой съезд.
Некто, заложив ногу за ухо, вглядывался вдаль, но одновременно и
вглубь себя. Не знаю, повторил бы я такую позу, не сломав парочку костей.

159

– Нельзя ли вас потревожить? – пытался я проскочить. Йог, однако, и
глазом не моргнул, видно, не желая вредить мировой гармонии.
Однако тепло, просто декабрьское пекло. Что же будет через полгода? Даже не представить. Так что, если прибыли в Индию летом – лучше
сразу уезжайте.
Не забыть – нам на главный автовокзал, «TTC Bus Stand», откуда
стартуют межгородские автобусы в Ауровиль. Добираться до «TTC Bus
Stand» – на местном внутриченнайском автобусе.
Вот, кстати, и он. Коричневые люди, словно гроздья винограда облепили подножки. Несмело, словно в последний раз, пробрался я внутрь.
Сказочный Ченнай полон руин. Вылепленные из мусора бараки крыты листьями. Кажется, страну последний раз подметали ещё клятые колонизаторы. Причём под липкой жарищей вся эта бангладешь цветёт и преет.
Улицы в основном без названий, дома без номеров. Как найти кого,
не представляю. Хотя зачем – всё равно все пока на одно лицо.
Своры моторикшей и стрекоталок, каких-то самоходок саморазваливающихся на ходу истошно сигналят. На мопед напихалось трое, четверо –
вся семья. Аварий, кстати, нет. Причина ясна: быстро в этом бедламе просто не поедешь.
В центре, правда, лучше. А иным особнячкам вовсе не откажешь в
самобытности. Из интересностей – например, церковь Святого Фомы. Оказалось, апостол Фома в 52-м году пришёл из Палестины в Индию, где и
проповедовал целых семнадцать лет. Здесь же, в Ченнае – был пронзён
стрелой и похоронен.18
Впрочем, углубляться в красоты Ченная не советую. Заблудитесь, и
останетесь навсегда.
18

Об этом событии Марко Поло, посетивший Индию в XIII веке, пишет: «Расскажем
теперь, как св. Фома был убит. Был святой вне своей обители, в лесу, и молился там
Господу Богу. А кругом было много павлинов – их здесь больше, нежели где-либо в
свете. Молится святой, а какой-то язычник (…) пустил из лука в павлина стрелу. Не видел он святого, и метил в павлина, а поранил святого в правый бок. Святой потихоньку
стал славословить Создателя; от этой раны и скончался».

160

Вот он, заветный автовокзал. Возле кафе пихали в рот какой-то жуткий деликатес то ли нищие, то ли, напротив, владельцы заведения. Как они
ещё живы?
Не без дрожи преступил я порог. Вентилятор с шумом завертелся,
чуть не обрушив потолок. Нет, признаюсь, страшновато даже дышать их
воздух. Возник небывалый прилив, что ничего милей нашей родины нет, и
как повезло нам жить именно там, а не в этом убогом углу цивилизации.
Словом, впечатление от Ченная – хорошее. А самое лучшее – прощание с ним.

Поехали!
А теперь – по дрянным индийским дорогам вперёд в Ауровиль.
Был ещё выбор – поезд, но я отказался. Коллега, недавно гостивший
здесь, добирался из Бангалора железной дорогой.
Поезд на бангалорском вокзале подали пониженной комфортности и
грязный, как чума. Зато – пустой. Коллега даже возрадовался, вздремнув
на нижней полке. Но – преждевременно.
На ближней станции человек, наверно, тысяча уже швыряла тюки в
окна, чтобы занять хоть что-то. Скромный коллега мой очнулся, ощутив в
себе угол чемодана. Нет, это не сон – вагон штурмовали. Окончательно же
пробудился, когда ему сели на голову – не пропадать же месту. Так что,
решил я, никаких экспериментов.
Прямых рейсов «Ченнай – Ауровиль» нет, ищем маршрут до города
Пондичерри («Пудучери» – по-местному). Незадолго до Пондичерри ответвится дорожка на Ауровиль. Там, на перекрёстке и сойдём. По прямой
до Пондичерри километров сто тридцать, 3-4 часа пути. Прилагаю на всякий случай схему:

161

Впрочем, если к местной экзотике душа не лежит, можно прибыть в
Ауровиль на такси или моторикше, как белый человек. Однако кто хочет
познать Индию изнутри, пожить её жизнью – это же интересно, пусть едет
в гуще тамилов. К европейцам (а нас таковыми и считают) здесь относятся
с пиететом, словно заранее признавая их перевес.
Я устроился у окна, любоваться видами. В пути салон, бывало, набивался, но меня это уже не трогало.
Двери в индийском транспорте – излишни. В пустой проём то и дело
вскакивают сомнительные торговцы. У светофоров выпрыгивают, уступая
новым. Не отведать ли их снеди для чистоты эксперимента? Не-ет, лучше
сразу цианистый калий. Хоть из еды у меня осталась бутылка воды, да пара бутербродов всмятку, местные яства отвергнем. Отравишься, попадёшь
в больницу – а это верная гибель.
И вот замелькали индийские пейзажи – сплошь рынок, сидя на земле.
Мусорные кучи феноменальных высот, раскрашенные храмы с головоногими богами, перенаселённые города, которые лучше проезжать зажмурясь.
На воротах нередки свастики – древний символ солнца. Возле пальмовых шалашей что-то жарят на кострах, словно первобытные люди. К вечеру дворы расцвечены живыми огоньками, типа сухого спирта. Наш водитель, проезжая такие селенья, просто нажимал клаксон, не притормажи-

162

вая. А там, кто не спрятался – я не виноват. Поворотники при мне тоже не
включал, видно, не подозревал об их существовании.
Шоссе – чуть шире полосы, но вмещаются в нём: раскалённые автобусы и грузовые слоны, трудяги-буйволы и тамилки с тюками на головах.
Иногда – мерзейшие создания-обезьяны. Заигрывать с ними не стоит –
укусят или обгадят.
Не проскочить бы заветный ауровильский развилок. Как минуете деревню Перийямудалиярчавади – небольшой такой посёлок, душ на полмиллиона, скоро ваш выход. Оставшиеся до Ауровиля километры можно
просто прошагать или подсесть к кому-то на мотоцикл. Тамилы ведь
крайне доброжелательны. Особенно за сто рупий и выше.

Ауровиль появляется
Всё, слава Кришне, прибыли. Ещё рывок – и мы в Колыбели новой
расы. С шоссейной развилки до Матримандира (центра Ауровиля) километров пять. А противоположно метров через сто-двести – уже океан. Ого,
встречаются и белые люди на велосипедах, мотоциклах. Ведь район Пондичерри – бывшая французская колония.
Ауровиль – это несколько десятков коммун, разбросанных на двадцати квадратных километрах. В центре общины тесны, компактны, а к
окраинам рассеяны. На вид коммуна – группа огороженных каменных построек, утопающих в садах. Здания подчас занятны: с винтовыми лестницами, башенками. А есть – просто безликие несколькоквартирные двух-,
трёхэтажки. Условия – почти европейские.
Гостят в Ауровиле в многочисленных гест-хаусах внутри общин.
Комната – от 500 рупий в день, впрочем, зависит от сезона. В ноябрьскоянварские «морозы» цены, ясно, выше. В гостинице выдадут карточку гостя. С ней можно посещать парк у Матримандира, а со временем и сам
Матримандир. Стоит также завести в Финансовом центре местную кредитную карточку, положить туда денег, чтобы потом обедать в столовой

163

Солар-китчен или покупать в магазине с «европейской провизией» что-то,
по крайней мере, безвредное. Правда, чтобы поместить на счёт, скажем,
500 рупий, надо прежде заплатить ещё 500 помощи Ауровилю. Так что
каждому туристу здесь рады вдвойне.
Гест-хаусы обеспечивают велосипедами, мопедами, мотоциклами,
ведь меж общин – по несколько вёрст, не нагуляешься. Обычно в прокатную службу берут тамилов, которые вместо помощи в просветлении могут
подсунуть развалюху, и та заглохнет километрах в десяти от базы.
Присмотримся же к героям эволюции. А трансформации-то не видно: ходят в гости, ведут межкультурные споры у Матримандира. Как бы
подступить ближе? Однако с каждой минутой я чувствую катастрофическую отсталость. Нет бы заранее духовно подрасти, Шри Ауробиндо почитать, а не просто страницы листать. Хоть бороду с проседью отрастить. А
так, сразу поймут, что я – недочеловек, случайно втесавшийся в их ряды.
И вот удача: оказывается, подобных мне в городе немало. Ауровиль
ведь манит всех алчущих истины. Есть, к счастью, группа из России. Среди своих я, возможно, затеряюсь, а заодно – подтяну и знания.
Так рассуждал я, прогуливаясь по нашей общине New Creation. Затем, набравшись смелости, подступил к группке на террасе. Некто мефистофельского вида расслаблялся в позе лотоса. Другой, с бородой в косичках листал что-то типа «Космического обозрения».
– Всем ОМ-м, – приветствовал я честную компанию, скромно пристроившись.
– Садхак? – отложил книжку Дальний.
– Садхак, – согласился я на всякий случай. – Но в хорошем смысле.
– А здесь как, по свашакти?
– Так, энергий хлебнуть, чакры почистить, – уклонился я. – Хотел
поближе с ауровильцами сдружиться. Но нельзя же без спроса вломиться в
гости.

164

– Все мы гости в этом мире, – «Мефистофель» не сменил позы.
Ничто не происходило, все словно ждали некого сигнала свыше.
– Который сейчас час? – решил я скрепить знакомство.
– Час или мгновение, есть ли различье? – донеслось от «Мефистофеля».
– Вы спросили «Который сейчас», – оживился Дальний, – но где оно,
это «сейчас»? Ваш ум принимает формы времяисчисления и делит на прошлое, нынешнее, будущее. Но если пребывать в недвойственности, уверяю, нельзя сказать ни «сейчас» ни «потом». Не станет будущего и прошлого, понимаете? – а лишь вечный миг бытия, наполненный блаженством. Правда, без того, кто это блаженство внимает. Надо открыть в себе
вечность, в которой слито всё Время и все Часы. Тогда вы всегда будете
знать, который час. Вы согласны?
Я заверил его в полном совпадении наших взглядов, и дальше сидел
тихо, словно растение.
Однако понемногу – сошёлся с коллегами и стал экстерном рассеивать тьму невежества.
А. и Ж. прибыли в Ауровиль порознь, и сдружились уже здесь. Но,
как выяснилось – знали друг друга ещё по прежним воплощениям. Каждый
дозрел до супраментальной йоги нелегко, вопреки среде. А., например, поначалу пытался честно жить как все. Учился в английской школе, в университете, чтобы не огорчать родителей. Но вскоре явно вскрылось: вся эта
цивилизация «болтов и гаек» давно на искусственном дыхании. От мелкой
пакости – человека, одни косяки. И А. пустился в духовные поиски: был в
секте, ходил по квартирам с листовками.
Родители жаловались, что А. бросил учёбу и «ушёл в ашрам бить в
бубен». Однако вскоре он был уже бхиккху – нищим Будды, бомжевал и
попрошайничал в соседнем городе.

165

– Современное человечество – куча навоза, – уверен А. – Но на нём,
словно роза, взойдёт иная цивилизация со светлыми идеалами. Справедливый суд близок – не рассчитывайте отсидеться в нирване.
Случай Ж. ещё занимательней. С детства его тянуло ко всему чудесному и загадочному, мистичному и нездоровому. Трансформироваться Ж.
пробовал ещё в Москве. Для начала – рассеивал облака. Потом предметы
перемещал, погоду менял, изрекал откровения, ещё что по мелочам. Ночью
пытался вызвать инопланетян с помощью фонарика.
Лето 2010-го года – просто пролежал на диване, всматриваясь в точку. Потом сел под дерево и стал потихоньку растворяться во Вселенной,
словно улыбка чеширского кота. За это его и упекли в психушку. Зато Ж.
понял: в одиночку – не пробиться, и приехал в Ауровиль пока на разведку.

«Чакры-то разуй»
В Ауровиле темнеет за каких-то полчаса. После заката городок почти
не освещается, и впадает в угольно-чёрную ночь. Поэтому его так и прозвали – Город Солнца.
Вечерами духовная тусовка сходилась в комнатах. Меня тоже пригласили. В разгаре – философский диспут: может ли муха вырваться из паутины, которая ей лишь снится. Как я понял, это возможно, но если муха тоже
станет сниться паутине. «Вырвись из паутины слов!» – хотелось вскричать.
Были у нас свои наставники-лидеры – проблему трансформации решали сообща:
– Что делать, если муладхара не заводится? – вопрошал новичок. –
Энергия поднялась до колен, а дальше – ни в какую. Я думаю, это савикальпа-самадхи.
– Да полно вам. Ахам брахмасми, и делов-то. Могу прописать атмавичару и медитацию на иллюзорность всего.
– Это нормально – я в темноте свечусь? А то родные пугаются.

166

– Скорей всего, вы попали в нижний астрал прета-локу или питрилоку. Но это точно не сварга-лока.
– А у меня с пятницы три санкальпы выбивает, как предохранитель.
До смешного: только начну вибрировать, и – нате, со свистом в ушах выбрасывает. Я уже запрашивала информацию на «тонком».
– Ничего страшного. Чуть фиксации на анахате и – как рукой снимет.
– Вы меня забавляете. Вичара – вот ключ ко всему.
– А у меня, как начну вибрировать, глаза оборачиваются и внутрь
головы смотрят.
– …Ом-м.
– Радуйтесь, на вас излилась милость ануграхи!
В комнате уже не сесть, а народ всё прибывал. Толклись пророки и
провидцы, чародеи и чудотворцы, колдуны и волшебники, краснобаи и пустобрёхи. Многие прошли обучение в параллельных мирах.
Ждали самого гуру Свами Матсиендранатха Гири.
Гуру был русскоязычным, но так преуспел в трансформации, что
взял индийское имя. Как я понял, этот галактический человек, всю жизнь
провёл одной ногой в нирване. Начал – с веганства, затем овладел праническим питанием, перестал спать, потом дышать. Зато теперь гуру был так
духовен, что питался лишь запахом от яблок.
Время шло – мастер засекретился настолько, что заронил сомнение,
что вообще существует.
– Народ в сборе, – не терпелось.
– Передайте по e-mail, всё готово.
– Ваш e-mail – ментал. Передайте так.
Вдруг с грохотом орудийного выстрела распахнулась дверь. Нет, то
был не гуру, а лишь вестник. «Свами Матсиендранатх Гири – прибудет», –
изрёк он.
Вестник явился босиком, аки апостол, выкрикивая душеспасительные истины. Безостановочно лилось о безнадёжных больных, чудесно ис-

167

целённых Учителем, об убогих и хромых, сирых и душевных инвалидах.
Вестник был так красноречив, что еле успевал набирать воздух в лёгкие. К
счастью, его скоро увели в спальню.
И вот желанный миг. Гуру – сухонький человек со впалыми и щеками, и глазами. Бородой столь густой, что только за неё мог бы считаться
великим человеком. Гуру уселся, скромно улыбнувшись миру. Пробрала
приятная дрожь – все готовились хватать на лету жемчужины мудрости.
– Гуру демонстрирует всеведение, кажется, уже своим молчанием, –
шепнул я Ж.
– Вы правы. Это мощнейшая духовная сущность, просто насосная
станция. Рассказывают, однажды силой волшебного искусства он умудрился вызвать оргазм одновременно у всех дам, сидящих в зале.
– Богу отдано недостаточно, если не отдано всё! – донеслось, наконец. – Шри Ауробиндо назвал это полной, безусловной «сдачей себя Всевышнему».
Дальше передаю по памяти:
Возможность думать – чудесный дар. А способность НЕ думать –
ещё прекрасней. Пусть каждый возьмётся не думать хоть пару минут, и
увидит, с чем связался. Мысли, точно агрессивные крысы, лезут всюду,
обольщая новизной. Нет ни мелочи, не покрытой мигом всякой чепухой.
Иначе говоря – ментализированной. Так что если впрямь спешите в
Сверхментал, обезвредьте прежде ментал.
Но как? – как заткнуть разум, сдержать табун мыслей-скакунов? Не
так-то просто. Чем больше хочешь, тем дольше застреваешь, потому что
тем сильней страх неудачи. Даже не страх, а маленький зажим, но иногда и
он портит. Помни, страх растёт, когда стремишься к цели, но ждёшь провала. Поэтому вместо целей-оков пробуди в себе «внутреннего ребёнка».
Три главных приёма осилить ментал. Первым располагает каждый –
это осознанный сон. Второй используют реже – глубокая медитация. Третий же – высшей сложности. Всё можно видеть не во сне и не в медитации,

168

а благодаря просто перемещению сознания. Дальше не очень помню, потому как увлёкся первым способом – сном.
Наконец, гуру поведал, что наш мир – дипломная работа какого-то
Бога-творца, и открыл практическую часть: «Пробуждение прошлого». В
центр вступила ведущая, и оказалось: не так страшен гуру, как его «гурята».
– Вспомним давнюю пору, когда вы жили в воде, были рыбами, –
возвестила ведущая.
Тут многие, упав на пол, стали брызгаться и извиваться, бить хвостом, словно в Бенгальском заливе. Некоторых корёжило, будто их выжимали, как бельё.
– Теперь следующий этап эволюции, – не унималась ведущая, – вы
выходите на сушу.
И все выползли на берег, стряхивая воду и теряя плавники, так как
уже отрастали лапы.
– А сейчас – новая ступень. Некоторые начинают летать, а другие
полезли на деревья.
И действительно, зал превратился в зоопарк. Кто-то крякал, кто чирикал, щебетал и кукарекал, пытался взлететь. Другой превратился в обезьяну и полез на дерево, прямо в комнате. Я испугался, что такие мероприятия обычно кончаются всеобщим грехом, и на всякий случай отсел.
Ведущая, однако, начеку: «Прогресс не дремлет, пора стать гоминидом, который теряет мех». Страждущие сознательной эволюции принялись
чесаться, рвать волосы и бросать друг в дружку. Успех, меж тем, налицо:
местами уже неслись завывания типа песен крайнего севера.
– Вот вы превращаетесь в современного человека, – и все немножко
остепенились, поостыли.
– Теперь – внимание. Хочу, чтобы вы сделали очередной шаг, – чуть
приглушилась ведущая. – Превратились в н о в о г о человека.

169

Тут все озарились наивными улыбками грядущих людей, и стали
столь просветлёнными, что свет можно не включать.
В конце гуру устроили просто истерические овации. Сыпались благодарности, типа: дорогой уважаемый Учитель! Спасибо, что Вы есть. Вы
– гордость Солнечной системы, луч света во мраке современности. И Выто знаете, что сие есть не лесть, а молнии истины.

Ауровильские сновидения
Особенно у гуру запомнилось про осознанные сновидения. Выяснилось: эволюционировать сверх сознания часто мешает… само сознание.
Этот идиотский ум вечно активен, анализирует – а зачем? Неясно. Как заметил Ж.: «Хочешь попасть в супраментал – вставь кляп своей ментальной
обезьяне».
Удобный путь отцепить ментальную мешанину – осознанные сновидения. В индийской традиции это зовётся махашавамудрой.
Оказывается, спать надо профессионально. Спать, но в то же время… не спать. В махашавамудре важна грань: «Я» присутствует, однако не
влияет; знает, что это сон, но не вмешивается. Чуть напряжёшь «Я» –
включится логика, всё испортит, а расслабишь – проспишь без пользы.
Но как найти рубеж между сном и не-сном? Во-первых, на ночь ставят несколько «стражей». Попросту, раз пять заводят будильник – просыпаются и «перезаряжают» сон. Есть ещё приёмы. Например:
– Постарайтесь прочесть буквы или посчитать пальцы. Если не читаются – прыгают, искажаются, значит, вы в сновидении.
– Включите свет. Если так же темно – тихо прикиньте: «Противоречие, похоже – сон». Теперь приглушите сознание, но не до конца, и продолжайте сновидеть, как бы со стороны.
Есть спецсредства и мощнее. Скажем, советуют просто выкатываться
с кровати и падать на пол. Если не долетаешь до пола – значит в Осознанном Сне, можно начинать. Долетаешь – пока, увы, нет.

170

Словом, иногда чтобы пробудиться, надо уснуть. А настоящий мастер махашавамудры может спать 24 часа в сутки, попутно заглядывая и в
чужие сны. Многие даже здороваются: «Спокойной ночи».
Я тоже решил не терять время и освоить хотя бы махашавамудру. Не
скрою, метод приглянулся и тем, что по утрам можно подольше поваляться
в кровати.
Вечером, как надлежит, выставил на будильнике «стражу». Спать
после духовных авантюр хотелось так, что нос почти плющился о стол.
Сон, однако, не шёл – сознание ведь надо бодрить. Прозвенела первая
стража – минуло полтора часа. Я перезарядил будильник, уже не думая о
сне.
…Где-то – мяуканье. Это, видно, коммунальный кот, свидетель
наших поисков и метаний, которого тискали все, кому не лень. Кот зачесался уже рядом. Вспрыгнул на кровать и, пройдясь, мягко устроился на
животе.
Я открыл глаза – но кота не было. Примятое место мурлыкало, будучи пустым.
«Что-то не так», – пытался я стащить одеяло. Это, однако, непросто:
одеяло, как приросло, сдавливая всюду.
В углу вдруг распахнулся рояль – белые квадратики замелькали с
небывалой быстротой. Словно кто-то невидимый присел за инструмент и
не смог сдержать вдохновения.
Одеяло душило, что я не поднимал и головы. Сквозь него котяра
орал и драл когтями, а слабые протесты мои тонули в аккордах взбесившегося фортепиано.
«Стоп. Откуда рояль? – хватился я. – Это, видно, и есть сновидение».
Пассаж меж тем плавно перетёк в звон будильника. Комната наполнялась
реальностью. Я откинул одеяло – действительно душно.
Переставил «стражу», потом ещё дважды. Утром встал, как разбитое
корыто – голова гудела трансформаторной будкой.

171

После десяти утра наши «режиссёры сновидений» сходились на террасе – делиться опытом. Сегодня ночка тоже, видно, не из лёгких, с великолепной подборкой сновидений:
– Сон случился многослойный: с другом гуляли, поменялись телами,
так, для прикола, – поморщился некто помятый спросонья. – По ощущению болезненно как-то.
– А мне всё иллюзии снятся. К чему бы?
– Привет, – приметили меня. – Это ты в мой сон влетел? Ну, ты хакер!
Я пробовал обрадоваться, однако хвастаться нечем:
– После пяти просыпаний чувство – будто тебя всю ночь били ногами, – не смотрел я никуда.
– Это с непривычки, – неслось отовсюду.
– Это тебе приснилось.
Встреча прервалась внезапно:
– Всё, 10.30, по местам.
– К чему такая спешка?
– Как, вы не в курсе? Сейчас Свами Матсиендранатх Гири проведёт
во сне семинар о пудже Свапнешвари.
На террасе остался я один.
– Какой закат красивый, не находите? – выплыл некто с остановившимся взором и присел рядом. – Даже просыпаться не хочется. А вчера-то
всё на тополях гига-антская жёлтая малина поспевала, – и развёл руки.
Это уже отдавало сумасшествием – просто саммит на Лысой горе.
Наконец-то я ощутил себя самым нормальным из всех.
Я-то думал – подстажируюсь, наберусь опыта. Может, тоже сверхчеловеком стану. А в итоге… наблюдаю за собой шизофрению.

172

Фея
На террасе «наших» почти не осталось – лишь пара ведьм, ворожея,
ещё мелкие колдушки. А также – Фея. Я давно её приметил. На тусовках
Фея – само красноречие, просто Демосфен в юбке. Участвует в движении
Великой Матери-Богини, в Лиге за возрождение матриархата. Правда, сегодня спустилась на землю – чуть прибраться у входа.
– Напрасно вы не верите в себя, – вступилась за меня Фея. – Вон,
Бхарадваджа, смотрите – сквозь стенки пока не проходит, зато левитирует
хоть куда. Человек вообще, захочет – способен на много. Например – летать, – замела она вдохновившись. Я же подумал: неужто и впрямь взлетит
сейчас на метле?
– Попробуйте мою любимую практику – вдыхать разные цвета:
красный, синий, оранжевый, – Фея показала упражнение.
– Нет, спасибо, – говорю, – за такие штучки черти в аду полную
пасть углей набьют.
– Вы так упрямы, потому что привязаны к одной религии, – не сдавалась Фея. – А прочтите хотя бы «Вивеку Чудамани» Ади Шанкарачарьи
– надеюсь, этот божественный человек возродится вновь.
– Писания Шанкарачарьи, – отвечаю, – животворный родник. Но такое лекарство пострашней самой болезни будет.
– Да? – вышел на подмогу кто-то. – Вы вообще верите в жизнь после
смерти?
– Нет, – говорю. – Зато я верю в смерть после жизни. И вообще, Бог
есть, а души нет.
– Несчастный, – кивнула Фея. – У него навязчивая мысль о наличии
его личного «Я». Мало того, что его просто нет, так он ещё спорит.
Пришлось отступить. «Вот сговорятся сейчас – и пробьют мне дырку
во лбу для создания третьего глаза». Я достал бутылочку воды, бутерброд
с колбасой. И, оказалось – лишь усугубил свои пороки.

173

– Что за пагубная склонность поедать ближних?! – Фейка с ужасом
вперилась в колбасу. – Пока человек хоронит в себе трупы убиенных – не
избежать мучений от ядов, что разлагаются в нём.
– Что поделать, – откликнулась подруга. – Сюда всякие приедут. Будет вещать про духовность. А потом окропит губы кровью, принесёт жертвы своему желудку. Брр…, поедать расчленённые трупы…
– Не «поедать», я бы сказала «пожирать».
Но я уже знал, как с ними спорить:
– «Есть» или «жрать» – придумал ваш понятийный ум, который нереален, подобно эху в горах. Атман, – говорю, – есть Брахман, а всё вокруг
– просто кино. И если я не прав, киньте в меня бумеранги Света и Любви.
Ом или не ом?
– Оставь его, – махнула Фея. – Пусть идёт отмывать карму ада. Не
волнуйтесь (это мне), вас уже «пометили крестиком».
Подруги удалились, взявшись за руки.
Я тоже не задержался, и пошёл на «духовную пенсию». Потеряв,
правда, всякую веру в добрых фей.
На этом – всё. Моя карма написать эту главу исчерпана. Разрешите
откланяться. ОМ-м…

Господин Sh.
И всё же, спасибо коллегам. После стажировки я заметно окреп,
набрался идей, и готов теперь к встрече с реальным ауровильцем.
Взяв у мсьё Андрэ – старейшины нашей общины, справочник и
найдя русские фамилии, я отбыл по ближнему адресу. Там проживал соотечественник – не помню уже его имени.
Постучал… Странно: дверь открыта, а дома никого. Крикнул хозяина – тихо. Потоптался – может, уйти? Нет – лёгкий шум, дома, кажется, всё
же были. Тогда хлопнул дверью, но – остался стоять. Тут на пороге и возник хозяин, который, завидев меня, мигом сменил довольство на досаду.

174

Встреча, однако, случилась. Я напросился на пару вопросов и, вынув
блокнот, собрался писать. Поначалу соплеменник сосредоточенно молчал.
– Всё, – донеслось наконец. – Больше добавить нечего.
– Но вы, кажется, ничего не сказали.
– Разве? Учитесь слушать сердцем, больше узнаете, – и заспешил по
делам.
– Ещё минутку, – взмолился я. – Хотелось бы узнать об ауровильском народоправии. Ведь оно идёт снизу?
– Да? – подивился соотечественник. – Это ведь неважно, не так ли?
Разговор не клеился.
– Впрочем, – оживился хозяин, – я дам хороший совет. Поговорите с
господином Sh. – это многим помогает. Я даже путь подскажу.
Он вправду вышел на дорогу и, вкратце объяснив, проворно захлопнул дверь.
Господин Sh. обитал в общине Сависти, что на подступах к Матримандиру. Заборчик, стоянка мопедов-мотоциклов…
Знойное сияние заливало улицу. Сависти по причине дневной работы
или чего-то ещё пустовала, но смотрелась – райским садом. Фонтаны с
рыбками, павлин распушил радужный хвост, ещё «животные невиданной
красы». Спиной вдруг почудился взгляд: птица с оранжевой головой
всмотрелась умными глазами. Я сразу вспомнил о деле и заспешил к двери.
Господин Sh. оказался индийской внешности. «Пожалуйста, входите», – потёр ладошки, как в нетерпении. Миновали холл, парты с остатками школьных уроков.
– Я уже занялся немножко трансформацией с коллегами, – похвастался я. – Хотел тоже раскрыть искру Божественного. Но, если честно,
пока успехов – не густо.
– Что поделать, – сожалел Sh., – многие верят в Бога. Но ведь немногим верит Бог.

175

– Вообще, кажется, – посетовал я, – в Ауровиле маловато помощи
новичкам, начинающим в супраментальной йоге. Я давно думал об этом. И
знаете, есть единомышленники.
– Несомненно, – одобрил Sh. – Вы не замечали: иногда, чем меньше
думать, тем больше единомышленников. Ну, а ко мне что привело?
– Много наболело, – доверился я. – Решил, раз уж попал в Ауровиль,
как не зайти к вам. Когда ещё буду здесь…
– Точно, – закивал Sh. – Когда ещё сюда попадёте. Знаете, это напоминает старый случай. Как-то ночью в одном доме зазвонил телефон – в
четыре утра. Хозяин протёр глаза и закричал в трубку: «Чего вам надо?»
На другом конце отвечают: «Ничего». Тогда хозяин рассвирепел: «Что же
вы звоните среди ночи!?» А на том конце: «Потому что – сейчас дешевле».
Господин Sh., видно, был не лишенным юмора экземпляром.
– Вы правы, – пришлось сознаться, – я действительно пока не очень
готов. А вообще, насколько длинна подготовка к трансформации сознания?
Sh. что-то прикинул.
– Я слышал, как-то к одной пациентке, очень больной женщине, позвали врача. Тот прихватил рабочий чемоданчик, зашёл в комнату, а муж
топтался снаружи, не находя места. Однако доктор скоро вернулся – спросил у мужа молоток. Муж сперва смутился, зачем врачу молоток, но всё же
принёс. Через пять минут доктор, тяжело дыша, добавил: «Теперь – пилу».
Муж разволновался, но вновь смолчал. Потом потребовали гаечный ключ,
наконец… штопор. Это уж слишком. Обезумевший муж схватил врача за
халат: «Что вы сделали с моей женой? Зачем вам штопор!?» А тот: «Какая
там жена, я не могу ещё открыть чемоданчик».
Вот и я о том, – кивнул Sh., – вы пока лишь боретесь с чемоданчиком.
Согласитесь, притчи господина Sh. весьма своеобразны.

176

– Я, конечно, в начале пути, – постоял я за себя. – Но, будем честны,
и ауровильцы не все так духовны. А женщины – так вообще очень… интересные.
– Верно, – вновь подтвердил Sh. – Женщины действительно разные.
Я вам так скажу, – вгляделся пристально. – Если у йогина нет проблем с
женщинами – у него будут проблемы с йогой.
Может, вы ещё что хотели спросить. Не стесняйтесь, а то, когда ещё
приедете.
– Да, – пошёл я до конца. – Хочется знать, если, скажем, мне удастся
всё же достичь Сверхсознания, трансформации – как быть с родственниками? Я же оторвусь от них, заскучаю. Могу ли я поделиться и, так сказать, предоставить часть Суперразума кому-то из них?
– Резонно, – похвалил господин Sh. – Такое часто спрашивают. Это
напоминает случай, – он с удовольствием откинулся, а я приготовился к
худшему. – У нас в Индии один нищий получил как-то пятьдесят тысяч
рупий от мэрии. А за что? – потому что попал в автокатастрофу. Множество переломов, знаете, травм. Но всё равно он был счастлив, ведь имел
целых пятьдесят тысяч рупий. Даже хвастался: «Мне власти подарили
пятьдесят тысяч. А моя жена, – добавил, – тоже заработала – двадцать пять
тысяч рупий».
В ответ удивились: «Как, и твою жену ранило?» А нищий: «Нет, жена, к счастью, цела. Но я ж не дурак. Ума хватило: когда автобус перевернулся, я из последних сил выбил ей все зубы».
Ну как? – сочился издёвкой господин Sh.
– Что ж, понятно, – поднялся я. – Спасибо за беседу.
– Да-да, – согласился Sh. – то, что можно п о н я т ь , думаю, вы давно поняли. Не нужно для этого ехать в Ауровиль. Настоящий садху может
медитировать, где угодно. Хоть в пивной. Но раз прибыли, сходили бы в
Матримандир. Там трудно ничего не ощутить. Даже вам.

177

Я двинул к мотостоянке. Жар-птица с оранжевой головой равнодушно отвернулась.
– Подождите, – в окне вновь замаячил Sh.
– Что? – с надеждой откликнулся я.
– Вы не спросили главного, как после трансформации обстоит с
эрекцией. Это любопытно, я расскажу.
– В другой раз, – поблагодарил я и гордо зашагал мимо чарующих
фонтанов и диковинных павлинов, больше не оборачиваясь.

Будни Ауровиля
Вот и всё. Полный провал.
Я понял: они же скрывают свою трансформацию. Собрались вместе
и вошли в такой резонанс, что вот она – просто вспышка эволюции. О чём
говорить с нами, с братьями меньшими, если они заранее с л ы ш а т каждую нашу мысль. Поэтому вот что я решил: на важные темы вообще не
набиваться, даже избегать – всё равно сразу вскроют. Единственно, что
можно, помогать им в будничном труде. Как домашние животные. А там,
что случайно прознал – и на том спасибо. А значит… Значит, осталось
лишь гулять по Ауровилю, заложив руки за спину, и ждать отъезда.
Расскажу пока про сам город. На 2011-й год обитателей в нём – 2255
человек. Из них индийцев – 952, французов – 337, немцев – 236, итальянцев – 115, американцев – 78 (…) русских – 55.
В центре – занятная постройка, Матримандир (Храм Матери):
огромный шар с восьмиэтажный дом, весь в чешуйках, горящих на солнце.
Золотой шар не упирается в землю, а «зависает» на подпорках, символизируя новый мир, что вырвался из недр старого.
Внутри глобус пуст. По внутренней его стенке через всё громадное
пространство спиралью вверх – лесенка. Страждущие восходят за глотком
милости, завершая спираль в самой верхотуре. А там – приделанный к потолку медитационный зал, полный прохлады и полумрака. В центре зала –

178

местная гордость, кристаллический шар в полметра диаметром. С крыши
системой зеркал в шаре фокусируется солнечный лучик, загадочно переливаясь. Считают, что при кристаллических бликах – особо плодовитое самопогружение. Поэтому алчущие истины неотрывно пялятся в шарик,
словно там – интересное кино.
Что ж, вправду просветляет.
Если внутри Матримандира только молчат, то снаружи уже можно
говорить, но шёпотом, будто заговорщики. Вокруг храма диаметром метров в триста – парк. Огорожен плетнём, плюс каким-то кактусом, чтобы
враг не пролез. У въездных ворот – спец-тамилы.
Ауровиль расходится концентрически вокруг Матримандира. Следом за плетнём второй пояс – жилой: общины и офисы, хозблоки и культурные центры. Везде портреты Матери, словно нашего Путина. Полезное
заведение Солар-Китчен – вегетарианская столовая со шведским столом.
Ассортимент – в основном рис во всех видах: с перчёным соусом, переперченным. Можно просто рис с рисом.
Следующее кольцо за жилой частью – огромный ботанический сад,
заложенный ещё первыми ауровильцами. А дальше, за зелёным поясом
Ауровиль потихоньку растворяется в тамильских деревнях. Общины
встречаются всё реже. Моя коммуна – New Creation, одна из дальних. От
неё до Матримандира километра два по шоссе.
Общий язык в Ауровиле английский, хоть основатели – больше
французы. Мать тоже родом из Франции. Увы, французский как международный не задержался, уступив английской экспансии. И хотя численно
англо-американцев немного – даже французы и итальянцы, словно кролики перед удавом изъясняются на ломаном американском.

179

Хотите стать ауровильцем?
Поселиться в Ауровиле может, в принципе, каждый, правда с долгой
процедурой. Вот и нынче нашего полку прибыло – в офисе оформляет бумаги молодая пара из Питера.
Новичок сперва приезжает в Индию по обычной туристской визе.
Получает в Ауровиле статус гостя, и живёт гостем три месяца. Затем, если
здешние реалии не пугают, восходит на второй уровень – становится ньюкамером (new camer). Гостевая жизнь – скорей ознакомительная, а вот
ньюкамерская почти реальная. Ньюкамерский испытательный срок – уже
не гостевые три месяца, а дольше. Сколько – точно не скажу, его меняют.
Ньюкамер обязан работать на каком-нибудь ауровильском предприятии 56 часов в день. Причём, как правило, бесплатно – волонтёром, показывая
чудеса усердия. За жильё «вновь прибывший» платит сам. Плюс ещё вносит денег в залог, чтоб ему купили обратный билет на самолёт, если вдруг
не оправдает надежд.
После ньюкамерской проверки, предстаёшь перед ауровильской Ассамблеей (Общим собранием), и та уже может принять в полноправные ауровильцы. А может – и забраковать, смотря на впечатление от вас. В Городе Зари ведь решают не просто демократией, а консенсусной демократией,
по типу христианской, а это штука капризная. То есть решают либо единогласно, либо никак – любой одиночка вправе на вето. Поэтому, если вы
склочный, страдаете тайными пороками, постарайтесь хоть на стажировке
показаться милым человеком.
Далее вновь испечённому ауровильцу предоставят жильё. Впрочем,
всё это теория, а на практике – сплошь засады. Например, с домами в Городе-Мечте напряжёнка – гораздо меньше, чем желающих. Бывшие ньюкамеры годами ютятся по друзьям и гест-хаусам. А в итоге говорят «Гуд
бай», возвращаясь домой. Поэтому на 2011-й год безденежных, не способных купить жильё в ньюкамеры не берут – приглашают зажиточных.

180

Однако всё сменится, если вы обладатель нужной профессии: строитель, скажем, врач, и любите работать. Тут вам предложат контракт ещё в
ньюкамерские дни и не пустят домой, даже если запроситесь. Но если вы
поэт, режиссёр, и вдобавок планируете так заработать – ауровильские перспективы туманны.
Ещё штришок. Допустим, вы построили дом, и просветляетесь в нём
потихоньку. Но принадлежит-то он не вам. Дома приобретают на деньги
ауровильцев, но на имя Ауровиля. Точней – курирующей организации
«Auroville Foundation». Можно занимать жильё, но, скажем, продать – уже
нет, и для многих осадочек остаётся.
А теперь о приятном. После перехода из ньюкамеров в ауровильцы
вовсе не обязательно и дальше трудиться. Если позволят личные средства
– остатки бизнеса, сдача квартиры, пенсия, можно вполне прилично совершенствовать душу долларов на 200 в месяц. Так многие и поступают. А
в летнюю засуху отдыхают на родине, где-то на даче. Ведь климат безжалостен: либо жарко, либо очень жарко. В мае-июле предметы – как утюг. С
октября по декабрь, напротив, сезон дождей (муссонов) держит всех по
домам, словно в Ноевом ковчеге. Зато зимой комфортно – градусов 20-25.
Что ещё отметим? Город Рассвета, похоже, убыточный проект. Чтото, конечно, ауровильцы поделывают – огородничают, хозяйствуют. Но
чтобы возвести, скажем, многоквартирный дом с коммуникациями, не хватит всех ауровильских зарплат вместе. Как же живёт полис? Пока больше
на дотациях. Считается, это уникальный мировой эксперимент. Поэтому
часть денег подкинет индийское правительство, что-то – неправительственные структуры, ЮНЕСКО. В итоге – совсем неплохо.

Владимир
Я уже достаточно прожил в Городе Радости, а он так и не раскрывался предо мной. Втереться в доверие к ауровильцам не случилось, и я уже
не знал, куда девать эти бесконечные, повторяющие друг друга дни. Их

181

сменяли угольно-чёрные ночи, тоже схожие как близнецы. Так что рассказать особо нечего. Кроме того, общей жизни, к которой можно примкнуть,
тут немного. Днём многие работают за зарплату, а дальше – предоставлены
себе. Будут улыбаться, здороваться, не больше.
Как-то поутру я двинулся из нашей общины New Creation в Матримандир. Было прохладно – лишь +30 в тени. У ворот – строители: двое индийцев, один бледнолицый, хотя на физический труд чаще нанимают туземцев. Старый воротный столб уже сбросили, а новый укрепили частично. Рук у работяг явно не хватало, и я взялся поддержать поперечину. Теперь пошло веселей – столбы и балка выровнялись. И хоть переговаривались строители по-английски, трудно не распознать нашего родного акцента у одного.
– Порядок, – отрапортовал я по-русски. Бледнолицый в ответ лишь
вскинул взгляд.
Мы с Владимиром – так звали нового знакомца, заслужив отдых,
присели в тени. Внешне йога от не-йога не отличишь. Мужичок, бывает, с
виду – никакой. А поговоришь – давно летает в иных мирах и познал, что
нам и не снилось.
– Надо помочь, – говорю, – обращайтесь. Свободного времени теперь навалом.
– Вы что, приехали столбы ставить? – не взял в толк Владимир.
– Зря приехал. Жаль, обратные билеты купил, а то б уже дома чай
пил, – и вкратце доложил про господина Sh., коллег-экскурсантов и все их
чаромутия.
– Ясно, – не скрыл скепсиса напарник. – Давай сразу на «ты», так
проще. Вытряхни всю шизотерику из головы, как и экскурсантов. Обчитались то ли Ошо, то ли Кришнамурти и теперь хотят штурмом взять рай.
Ещё Шри Ауробиндо учил: в Пондичерри нужен свой дурдом.
– Да, но многие-то вон как просветлились, – пожаловался я.
– Это не просветление, а бредово-галлюцинаторное состояние, сло-

182

весная диарея. Иногда, знаешь, ловлю себя: хорошо бы вернуть святую инквизицию.
Хотя пусть приезжают, – смилостивился Владимир. – Здешний бюджет ведь живёт на них.
Всё гораздо проще, – пояснил он для «чайников». – Божественная
энергия разлита в мире. Но есть места, где Сила в особой плотности – Гималаи, скажем, Алтай, Индия. А Ауровиль – край особый даже для Индии.
Здесь Сила просто свищет, несёт тебя. Когда Мать впервые прибыла– ощутила ещё за десять миль от берега. Десять морских миль, не километров.
Какой-то светлый воздух, лёгкий, что возносит сам – захлебнёшься. Я и
сейчас его чувствую, просто слёзы текут, – Владимир дрогнул и впрямь
прослезился. Рассказ прервался.
– Ну, хватит, – вернулся он. – Ты ведь Силу не чувствуешь?
– Не-а, – мотнул головой я.
– Это потому что закрыт. Надо открыться, и она сама заструит. А
иначе… Ну как слепому объяснить, что есть свет? Как втолковать, что такое небо? Ментально – никак. Ты либо совсем не поймёшь, либо поймёшь
не так.
Ладно, не переживай, – подбодрил приятель. – Чтобы ощутить, нужна предварительная работа. Ауровиль – вовсе не отправная точка, а итог
прежней садханы. Просто увлечься йогой мало. А вот когда йога – твоя
жизнь или, наоборот, жизнь – йога, может, что и вскроется. Как сказал
Шри Ауробиндо: «Я могу принять только тех, для кого йога так необходима, что ничто другое больше не значимо». Я, например, в Союзе, лет двадцать постигал йогу, прежде чем что-то узнал.
– А сюда как рискнул перебраться?
– Мы жили в Риге, – поворошил память Владимир. – А в начале 90-х
стали, как это… оккупанты, всё такое. Оставаться уже неприятно. В Индию мы с женой прилетели сперва на экскурсию, без всяких планов. Но…

183

тут же Сила фонтаном хлещет, ей одной можно питаться. Поэтому в Ригу
не вернулись. В мае – уже двадцать лет.
Если б эта Сила шла сквозь тебя, ты бы не спрашивал, почему мне
лучше тут, а не в Москве или Нью-Йорке. Что мне Москва, когда я силищу
пропускаю постоянно.
– А русские ауровильцы между собой контачат? – пытался я зацепиться хоть за что-то.
– Бывает, хотя всё перемешано. Но ты к ним не ходи – мы с журналистами не знаемся. Мало того, что ничего не смыслит, так ещё ведь
напишет. Ты, надеюсь, не журналист? – встревожился Владимир.
– Что ты, – открестился я.
– Лучше погуляй, присмотрись. В Матримандире помедитируй. А к
русским не надо. Попадёшь, например, к Вадиму – он ведь, если повезёт,
просто говорить не станет.
– Понял, – поднялся я, – не пойду. Поступим иначе. Разберусь-ка я
лучше со Шри Ауробиндо. Ведь про супраментальную йогу знаю лишь
понаслышке.

Вновь Шри Ауробиндо
Я вправду углубился в Шри Ауробиндо – кое-что прочёл, узнал у
Владимира. Вот что я усвоил своим тёмным рассудком.
Человеческое восприятие, как известно, сильно ограничено. Например, зрение не охватывает всю тонкость цвета, а слух – звуковой диапазон.
Бесполезно напрягать глаз, чтобы, скажем, различить атом. Поэтому в
науке не доверяют ни зрению, ни осязанию. Но также тщетно силиться
ощутить всю полноту Бытия. Мозг (он же ментал) оперирует миллиардами
нейронов, а это – мизер.
Ментал сравнивают с радиоприёмником, который на одни волны
настроен, а другие «не слышит». Это не значит, что других волн нет. Про-

184

сто нашему устройству их нечем воспринять. Чтобы «приёмник» поймал
прочие волны, его надо усовершенствовать.
Это, кажется, общеизвестно. Идём дальше. Сознание – свойство не
только Хомо Сапиенса. Более низким рассудком обладают, например, животные – достаточно понаблюдать домашних питомцев. Шри Ауробиндо
считал, что частички сознания разбросаны в растениях, даже в «неживых»
предметах, хоть это и не очевидно менталу. Чем глубже вниз в материю,
тем более несхожий и ограниченный разум находишь.
Говоря иначе, есть уровни сознания ниже человеческого, но есть и
выше. Называются они, соответственно, подментальный (субментальный)
уровень и надментальный (супраментальный).
Раньше эволюция шла сама собой, без стимуляций, а потому – не
спеша. Теперь же, учит Шри Ауробиндо, не ждите миллионы лет. Можно
ухватить эволюционный рычаг и сознательно свершить «внутреннюю алхимию». Сотрудничество естественной эволюции и второго игрока – человека даст колоссальный рывок.
Но как – как взять себя за шкирку и вытянуть из ментального болота? В основном – работой с чакрами.
Есть в каждом организме маленькие центры – чакры. Это своего рода
коммуникационные каналы, окна во Вселенную. У современных «нормальных» людей чакры наглухо зашлакованы, замусорены. О них нередко
и не подозревают – всё подавляет убогий ментал. Чакры в лучшем случае
пропускают небольшой ток для обслуживания тела, повседневной работы.
Откупорить чакры нелегко. Что мешает? Наш ум, он же – ментал.
Так что, в прямом смысле, «Горе от ума».
Главная претензия: ум и эгоизм – одно и то же. Ментал хорош как
организатор знания, но вовсе не как добытчик. Ментал берёт один – трёхмерный аспект истины, втискивает в застывшие рамки, отбрасывая остаток. Правда, затем торжественно объявляет, что схватил Истину в целом.

185

Но эта усечённость и маломощность – лишь первый дефект, есть и
другой, ещё опасней. Ум активен и инициативен, подавляет и гнетёт. Его в
дверь, он в окно – как испорченная пластинка бормочет и брюзжит, укладывает в прокрустово ложе, уводит от Истины. Воображает себе что-то,
затем пытается достичь. Словом, препятствует нисхождению более высокого сознания. Вот, где наша тюрьма и «стенки аквариума». Поэтому первое – ампутируйте ум, задушите без жалости. Только отключив снующие
мысли-крысы, расчистишь чакры.
Чтобы быстрей отворить чакры и позволить высшей силе питать нас,
Шри Ауробиндо создал супраментальную йогу (она же «интегральная»).
Но это не йога в привычном смысле, где сидят на гвоздях, глотают битую
посуду. Супраментальная йога – скорей тип медитации (концентрации).
Оказалось, «йога» и «медитация» – нечто схожее. Медитация – вовсе
не расслабленное безделье, а рост сознания, путь к умственному очищению. Зачем? Для подсоединения к более мощному источнику. Поэтому медитируя, не прохлаждайтесь, а активно призывайте нисхождение. Вручите
себя Супраменталу без страха и борьбы, позвольте пропитать вас, расти в
вас. Говоря иначе, обезвреживайте ментал, пока Космический Разум не заговорит вместо него.
Есть несколько путей к ментальному безмолвию. Скажем – «Белая
комната». Представим интеллект пустым местом, залитым светом. Как
только в комнату вкрадётся пылинка (мысль), выметайте прочь. Не оценивайте раздумья, не делите на хорошие и не очень, а сосредоточьтесь на чистоте.
Или способ: «Мысли – отдельно, я – отдельно». Мой ум чист, идеи
принадлежат не мне, а кому-то ещё. Если думы стучатся – впустите. Пусть
летят себе, но не волнуют, не смущают. Просто отделитесь от них.
Метод «Концентрация на предмете». Поставьте напротив что-то блестящее, можно горящую свечку – важно привлекающее мерцание. Сядьте и
внимайте лишь блеску. Ничто иное для вас не существует. Пусть мысли

186

сразу поглощаются переливчатым бликом, как если бы вы погрузились в
занятную книжку и не слышали, что к вам обращаются.
Когда сознание вырывается из мыслительной паутины, медитирующий, что называется, «вылетает». И видит: то, что прежде ошибочно принимал за своё «Я» – иллюзия, увод от истины.
Вот как Шри Ауробиндо описывал свой опыт: «Я заметил – мысли
приходят извне. И когда я отбросил их, на меня сошёл покой. Всё, что достигало ума, не вызывало реакций. Я видел, слышал, но ничто во мне не
откликалось. И тогда на меня снизошло абсолютное безмолвие. Всё, приходящее снаружи, я видел как в кино. (…) За три дня я научился этому и
остановил процесс мышления».
«Было ощущение, – вспоминал с удивлением хозяин дома, где квартировал молодой Ауробиндо, – когда он говорил, будто кто-то другой говорил через него. Я поставил миску с едой – он просто глядел в неё. Потом
поел немного, как-то механически. Казалось, он погружён в себя даже, когда ел, – медитировал с открытыми глазами».
Повторим, медитирующий глушит ментал не чтобы стать бесчувственным, как полено. Ментальный штиль позволит впустить Вселенский
Разум, а тот заговорит уже сам, без наших подсказок. Как видим, супраментальная йога – сильнейший эволюционный фермент. То, что Природа
запланировала неторопливым ростом, йога достигает форсированно, революционно.
Есть об этом и бесценные слова самого автора интегральной йоги:
«То, что я хочу достичь – это низведение Супраментала в наше существо,
чтобы поднять это существо до надментального уровня и оттуда изменить
ум и тело. …Я хочу призвать сюда, на землю свет высшего мира, новую
силу, которая будет прямым проявлением Божественного. …Когда Супраментал снизойдёт, то разум наш преодолеет стадию ментального, где искажается Божественная Истина. В высших же областях этих деформаций
нет». (Дилип Кумар Рой. «Воспоминания»).

187

А дальше – главное. Как обещал Шри Ауробиндо, однажды чакры,
отворившись, уже не закроются. Словно могучие конденсаторы, они насытят нас напрямую, как сегодня еда косвенно и грубо. Мы освоим весь арсенал Бытия, скрытый тем, кто по старинке мыслит менталом. Избавимся
от привязки к одной длине волн, и свободно прогуляемся по всему диапазону, от сознания атома до Духа.
Ум успокоится, исчезнут и вопросы. Знание, не продуцируясь больше менталом, странным образом заменится чем-то иным – не связанным с
мыслью неформулируемым веданием. У меня нет слов объяснить: вы просто знаете и всё. Деятельность из своеволия превратится в проявление
универсальной Истины.
«Даже такой труд как чтение лекций будет направлен свыше, – предвидел Шри Ауробиндо. – (…) Человек не будет ни о чём думать – и вдруг
мысль пересечёт его. Даже не мысль, а лёгкий щелчок, и он уже знает, что
ему делать вплоть до деталей, словно части головоломки сошлись. Не будет больше «дилемм», действия станут самопроизвольны. Например, ноги
без всяких причин понесут вас к месту, где находятся как раз те обстоятельства, что вам помогут. Если же чуть позволить вмешаться уму – всё
пропадёт, верней, исказится. Потому что ментал пытается подделать указания свыше».
Именно за счёт нисходящей силы Шри Ауробиндо мог писать ночами, по двенадцать часов, а днём ходить без устали.
«Я не принуждал себя писать. (...) Я предоставлял высшей Силе работать, и не предпринимал усилий (...) просто держал перо, а бестелесное
существо писало, что хотело, используя мою ручку и руку. (...) Я пишу в
безмолвии разума и лишь то, что придёт свыше, причём уже в завершённом виде».
Со временем новая мозговая начинка-Супраментал каким-то образом
закрепится в поколениях и распахнёт дверь новой расе. Свершится транс-

188

формация, или скачок, как в прошлой эволюции, когда рыбам предстояло
либо перейти от жаберного дыхания к лёгочному, либо задохнуться.
Вновь Шри Ауробиндо: «Низведение Супраментала приведет к
трансформации тела, так как это одна из функций Силы и начало ее манифестации в материи. …Самое трудное – преобразовать с помощью духовной силы материально-физическую часть организма. Но именно это и
должно быть сделано. …Супраментальное – это истина, и я верю, что ее
проявление предопределено. Вопрос только – когда и как». (Дилип Кумар
Рой. «Воспоминания»).
По Шри Ауробиндо, ошибка Ницше в том, что венец человечества –
это вовсе не Сверхчеловек Силы, с раздутым эго, а Сверхчеловек Любви,
выражающий мощь именно через любовь. Без любви человек становится
не богом, а титаном.
Шри Ауробиндо велик тем, что он не просто скрылся в келье, озаботившись лишь личным преображением. Нет, он сознательно освещал путь
всем нам, развивал общечеловеческую идеологию. Вновь прямая речь:
Дилип Кумар: «Значит, вы сами должны сначала достичь этой реализации?»
Шри Ауробиндо: «Безусловно. …Это должно прежде снизойти в одного человека. Потом это будет передаваться другим, расходясь как круги
по воде. …Очевидно, что я сам должен достичь Супраментального, прежде
чем смогу низвести его в земное сознание. …Я уже видел, что это возможно, видел, как работает великая Сила, одним махом уничтожающая тьму,
которая держит дух людей в рабстве плоти.
…Моё видение: эволюция — это постепенное раскрытие сознания,
восходящее к высшим областям. Интегральная йога привнесёт свет на следующий этап эволюции сознания.
…Тот, кто первым пробирается сквозь непроходимое, первым пробует вынести Супраментальную силу на себе – тот расчищает путь последователям. …Он сталкивается с множеством опасностей, но облегчает

189

тропу другим, …служит образцом потенциального человечества. …Как
сказал великий Шри Рамакришна: «Кто пытается развести огонь, встречает
множество хлопот, но как только костер разожжён, все могут наслаждаться
его теплом». (Дилип Кумар Рой. «Воспоминания»).
Таково путешествие, к которому призывает Шри Ауробиндо.
Идею замены ментальной власти на Супраментальную, разумеется,
выдвинул не он. Это тысячелетиями зрело в индийской традиции. Заслуга
Шри Ауробиндо, как я понял, в некоей перестановке акцентов.
Обычный взгляд: низшее сознание (ментал) необходимо затушить
ради вознесения в сознание высшее. То есть, для ухода из земного мира в
какой-то иной, лучший. Скажем, Будда считал наш мир настолько никудышным, что единственный выход – сбежать в нирвану.
У Шри Ауробиндо метод обратный. «Нет уж, лучше вы к нам», –
учит автор супраментальной йоги. Не отвергайте дурную человеческую
природу, напротив, взывайте Божественное преобразить её. Цель – не отдохнуть в нирване, а продолжить эволюцию на грешной Земле. Как говорила Мать, старые системы практиковали подъём снизу вверх, а Шри Ауробиндо, наоборот, тянул сверху вниз.
Шри Ауробиндо: «У Будды – другая цель. Он хотел посредством
нирваны обрести выход из материального мира. Возможно, на тогдашней
стадии человечество недостаточно созрело для большего. ...Я же хочу полной трансформации э т о й жизни. Моя цель — не отречение от жизни, а
преобразование ее через алхимию Духа».
Дилип Кумар Рой: «Знали ли йоги древности об этой Силе».
Шри Ауробиндо: «Некоторые знали. Но прежние йоги поднимались
к высшему плану индивидуально, …они не низводили его, чтобы воздействовать н а н а ш е о б щ е е земное сознание».
В чём столь уж существенная разница между восходящей силой
(кундалини) и нисходящей (силой Шри Ауробиндо) – нам, смертным, не

190

понять. Однако считается, у силы Шри Ауробиндо нет эквивалента ни в
одной из йог, и разница – мы вверх или они вниз, так серьёзна, что не переоценить.
Есть у Дилипа Кумара и ещё любопытное свидетельство:
Шри Ауробиндо: «Йогин достиг бы иммунитета от всех болезней,
если бы смог полностью изолироваться от своего окружения. …Он терпит
неудачу, из-за всеобщего универсального внушения болезни, когда выходит из своего уединения».
Теперь ясно, почему Шри Ауробиндо удалился от мира в 1926-м году. Это – часть глобального плана. Но – тоже уже очевидно, где-то вкралась ошибка. Иначе бы Шри Ауробиндо, нетронутый болезнями и хворями, и сейчас бы вёл нас к свету из своего уединения.

Божественная анархия
За просветлениями, преображениями, прочими приятностями как-то
забылось простое и земное – любимая нами правовая многоукладность.
Меж тем, в коммуне New Creation – вече. Проблема – с присмотром за садом. Верней – с отсутствием такого надзора.
Ауровиль, мы помним, замышлялся насквозь самоуправляемым.
Мать, так вообще предвкушала божественную анархию: «Помните, дети,
для тех, кто хочет свободы, нет другой свободы, кроме единения со Всевышним».
Ауровильцы регулярно сходятся на Всеобщие Ассамблеи, где решают нечто глобальное. Например – взаимодействие с индийским правительством и тамильскими соседями, развитие экономики и туристского потока.
Конечно, все две с лишним тысячи Ассамблею не посещает, но несколько
сот заглянет всегда.
В паузах между Ассамблеями текущую рутину разбирает избранный
орган – Совет Ассамблеи. Узкопрофессиональные же задачи, как водится,
поручают узким специалистам. А значит, Город Рассвета практикует не

191

только прямую демократию, но и представительную. Правда – дозировано,
не увлекаясь. Выбирает экспертные группы – фермерские, экономические,
врачебные, а те, профессионально вникнув в суть, просвещают затем
остальных.
Однако основное социальное творчество – всё же не в Ассамблеях, а
в общинах. Тут постоянно что-то случается и свершается, коммуны обустраиваются, принимают новичков.
Принцип Ауровиля – не просто прямая демократия, а всеобщее единение. Та самая консенсусная демократия, как скажем, в известной Христиании. Большинство, мы помним – это сила, но не всегда справедливость. Общинники, собравшись, дебатируют, осмысляют, и бывает так: все
согласны, а один нет. Но в творческой цивилизации социальный прогресс –
удел каждого, ни одну инициативу не задавить большинством. А значит,
не найденное единогласие… Совершенно верно – накладывает на решение
вето.
Однако в консенсусной демократии протест надо не просто заявить,
а обосновать. Как сказал Владимир, если не аргументируешь, а лишь твердишь «Нет», значит упрямствуешь. Тогда с тобой, конечно, не посчитаются и компромиссом не порадуют. Но если желание обосновано, никакое
большинство его не загубит.
Проблема тогда стопорится – как решить её? Удобный способ – поручить упорным одиночкам самим продумать компромисс: согласовать
мнение большинства со своим. Когда протестующий лично ищет консенсус – нередко уже к следующей встрече дозревает, что разумней не настаивать, а примкнуть к большинству.
Итак, коммуне New Creation необходим садовник. Быстренько разослали e-mail, выбрали день, и вот, в служебной комнате за большим столом
– полная готовность. Я намекнул добрейшему мсьё Андрэ, старейшине

192

New Creation, что хотел бы поведать о прямой демократии вам, читателям.
В итоге – тоже скромно слился с интерьером в задних рядах.
Ведёт вече сам мсьё Андрэ – из бывших французов. Общий язык, разумеется, английский, хотя ни одного англо-американца вроде нет.
Казалось, разобраться с садовником мсьё Андрэ мог сам. Однако социальное творчество – потребность всех, значит, решаем сообща. И, обстоятельно обсудив, община подтвердила: садовник и вправду нужен. Что ж,
спасибо, хоть здесь компромисс не искать. Сколько платить? Тут выступила как раз экспертная группа с компетентным докладом: платим по средним местным расценкам.
А вот кого брать – дело и застряло. Мсьё Андрэ предложил какого-то
тамила. Одни этого тамила знают и ценят, потому, конечно, «За». Другие
не знают, им всё равно – тоже «За». Однако нашёлся тот, кто тамила знал
хорошо, но, увы, с плохой стороны. Тамил когда-то ему толи переехал ногу, толи намеревался. Выступающий чуть ли не шрам демонстрирует в
душе. Значит, он как просветлённая личность – против. В итоге: 13-14
«За», один «Против». Всё, голос «Против» аргументирован, консенсуса
нет, решение блокировано.
В разгоревшихся дебатах протестующий сам углубился в компромисс. Подробности опустим, но консенсус родили такой: тамила всё же берём. Но пробно, испытательно. Если ещё посмеет переехать кого-то или
лишь замыслит – гоним взашей.
Затронули ещё темы, но победителей и побеждённых нет и здесь.
Все поучаствовали в социальном творчестве, все выиграли, и теперь счастливо пьют чай.
Ощутилось, однако, и разочарование. Темы-то обсуждали маловажные – хозяйственно-бытовые. А хотелось глобально-духовного, планетарного. Но на других вече подобное повторилась.

193

И это объяснимо. Ауровильская жизнь спокойна и размеренна.
Трансформация сознания не любит суеты, оставаясь делом не общественным, а всецело личным.

Алексей
Расстояния в Лаборатории Будущего немалые, особенно на окраинах. Поэтому без мототранспорта здесь – никуда. Любопытно: самую
дальнюю от Матримандира коммуну – Aspiration, основали как раз первой.
С неё-то ауровильская затея и началась.
Как-то в эту Aspiration я и заехал, поглазеть достопримечательности.
Метров за сто мотоцикл чихнул подозрительно, потом ещё, и заглох. Датчик уверял: бак полон, хотя на деле – пуст, как шар Матримандира. Таковы
сюрпризы индийского автосервиса. Катить мотоцикл домой вручную не
хотелось. Поэтому – затащил в Aspiration, в надежде позаимствовать у кого-нибудь пару капель бензина.
Знал ли я, что в Aspiration живёт соотечественник Алексей? Разумеется, знал. А что кончился бензин – лишь повод для знакомства? Ну конечно.
Община Aspiration не поразила райским садом и архитектурой подобно Сависти. Скорей – индийская деревня, европейски улучшенная.
Возле строящегося дома – хозяин лет шестидесяти, с мастерком и в свитере поверх рубашки, несмотря на жару.
– Добрый день, – начал я медовым голосом. – Вот незадача, бензин
кончился. Не подскажете, где бы раздобыть немного?
– Бензина у меня нет, я езжу на велосипеде, – ответствовал хозяин.
Кирпичные стены за его спиной в основном поднялись, правда, без
штукатурки. Крыши тоже нет. Рядом – внушительный пальмовый шалаш
индийской конструкции, со всеми неудобствами. Видно, на время стройки
хозяин обитал в нём.

194

– Да у вас строительство! – похлопал я кладку. – Выглядит прочно.
Главное, не спешить с новыми рядами, пока раствор не схватился, а то
просядет.
Ещё пара ценных советов тоже пришлась кстати, – видно, опыта у
Алексея маловато.
– А это что, бассейн? – во дворе бетонировали прямоугольник.
– Почти, – отозвался Алексей.
– Если не бассейн, но близко, значит фонтан, – гадал я.
– Сцена. Здесь будет театр. Ну ладно, проходите.
Из вороха бумаг Алексей извлёк бутыль кока-колы:
– Тоже увлекаетесь Шри Ауробиндо?
– Немного. Но, Алексей, как я могу обсуждать это? Прогресс моего
сознания ничтожен. В сравнении с ауровильцами я – никто, лишь внешне
похож. Кроме того, вы имеете счастье жить в городе-авангарде, а коллективный резонанс точно ускорит трансформацию.
– Вряд ли, – поморщился Алексей. – Это процесс на столетия. А
наружные перемены – так вообще последние. Правильно сказать: никто
толком не знает, к какой перестройке тела приведёт Супраментал. Многих
здесь не трансформирует, а скорей деформирует.
– Да, я уже слышал об этом – от Владимира.
– Правда? – изумился Алексей. – Он согласился с вами беседовать?
– Чем же я плох, чтобы со мной не говорить? – взяла вдруг досада.
– Конечно-конечно, просто не все любезны к гостям. А к Вадиму вообще лучше не соваться.
Вы сказали о счастье пребывать здесь. Я в Ауровиле – давно. Сюда
приезжали знаменитости – лингвисты, танцоры, телеведущие, и… так же
быстро съезжали. Почему? Иллюзии, видно, захлёстывали. Не пытайтесь
что-то получить от этого места. Остаются те, кто, напротив, хочет дать
ему.

195

Выяснилось, Алексей – родом из Ленинграда. Жизнь посвятил сценическому искусству, служил на первых ролях во второразрядных театрах.
Но в один – то ли прекрасный, то ли не очень день познал труды малоизвестного Шри Ауробиндо. В результате… Впрочем, вот его рассказ:
– Я всегда много читал, особенно философского. Причём, как это…
самиздат. У нас в Ленинграде – большой порт, и кое-что доставляли из-за
границы. В том числе – книги.
Шри Ауробиндо попался мне ещё в 1970-х, на английском, тогда переводов не было. Когда прочёл впервые – как током стукнуло. Вот оно, что
искал всю жизнь. Дальше можно ничего не читать – Шри Ауробиндо сказал всё. Это высшее достижение мировой философии, вы согласны?
Я лишь возвёл руки:
– А сейчас, спустя годы вы довольны, что перебрались сюда? Это
верный шаг?
– Что вы, я рад, что покинул тот «Вавилон», – скептически откинулся Алексей. – Я в Ауровиле двадцать лет, и мне ничего не надо. Даже домой в Ленинград не ездил. Хотя родители без меня умерли, жаль, конечно,
– Алексей примолк. – Вот, домик скоро дострою…
– Постойте, – мелькнуло вдруг, – где же вы жили двадцать лет? Не
здесь ведь, – кивнул я на пальмовый шалашик.
– Что ж, и в шалаше можно жить, хоть сперва неудобно – насекомых
много.
– Чем же вы занимались двадцать лет в шалаше? – не верилось.
– Чем? В основном переводами. Переводил Шри Ауробиндо на русский. Ведь многие отрезаны от великих идей только из-за языка.
Здесь быстро темнеет, – зажёг он свечку. Очертились голые кирпичи,
самодельные полки со Шри Ауробиндо, Махабхаратой, проём вместо
крыши. Иссушающий зной спал.
– Сейчас зима, прохладно, – визави заправил свитер, – а вообще у
нас комфортно.

196

– Неужели вам холодно, Алексей?
– Слегка. Но здешний климат мне впору. Я страдаю от жары, только
когда пишу. Может, потому что я горю, когда пишу?
Да-а… Так, насчёт сцены, – направил он проницательный взор. – Вы,
верно, знаете, классическая индийская драматургия создана на санскрите.
Это основа их культуры.
Когда в 1947-м году Индия вернула независимость, санскрит в парламенте не прошёл как гос-язык всего в один голос. Представляете? Такая
важность – и в один голос. Вместо санскрита общим взяли английский.
Поэтому Индия не свободна – сбросила лишь один британский сапог.
Страна расправится, когда вновь заговорит на родном языке.
Эпический санскрит…, – размечтался Алексей. – Драмы Калидасы,
Бхавабхути, древняя поэзия. Эти шедевры скрыты, отрезаны от них, – махнул он на тамильские постройки. – Они ничего не смыслят в наследии. Зато им вдалбливают «Том и Джерри» как высший культурный триумф.
Я никому не говорил об этом. Только вам зачем-то… – Алексей
осёкся недоверчиво – крохотное пламя всколыхнулось. Но всё же продолжил:
– Я думаю вот что: их надо заново учить санскриту. В будущем это –
общеиндийский язык. А начнём – вот отсюда, – указал на двор с исчезающей стройкой и несуществующим театром.
– Сыграем Калидасу, Рамаяну – всё на санскрите. Начать ведь надо с
общепонятного, родного. Поэтому начнём, во-первых, с театра, а вовторых, с древней классики. Так за ниточку нацию, может, и вытянем. Как
думаете? – глаза Алексея блестели в темноте.
– Ваше начинание грандиозно, ничего не скажешь, – сумел лишь выдавить я. – Жаль, с санскритом вы оставите без театра европейских ауровильцев. Ведь Рамаяна в оригинале – не для всех.

197

– Хорошо, согласен, – вспламенился собеседник, – пусть не только
Рамаяна – театр открыт всем. Я ещё в Ленинграде мечтал поставить, скажем, диалоги Платона. Не целиком, конечно, выборочно.
Важно вот что, – Алексей волновался, забывая слова. – Искусство –
не забава. Театр это работа, понимаете? – напряжённый труд сознания.
Совместное продление личной медитации. А для западных людей искусство – что? Развлечение, ширпотреб.
– Попса, – ввернул я.
– Да, занятное слово. Они хотят забавляться, – досадовал визави. –
На этом не одно поколение выросло. Что искусство – вскармливание души
Запад забыл. А мы, русские, кажется, помним.
– Пожалуй, вы правы, – прикинул я. – У нас многих тянет к искусству. Скажем, театры вечером – битком, концертные залы тоже. Сейчас не
90-е, когда вы уезжали.
– Есть сдвиг? – ухватился Алексей.
– Небольшой. Наша интеллигенция, правда, отличается от западной.
Может, и в лучшую сторону. Она какая-то подвижническая, что ли. Но
очень уж тонкий это слой в масштабе страны.
– Индию надо возрождать, – повторил Алексей. – Это не просто
страна, а родина духовности. И сделаем это мы. Мы, русские, если что и
предложим миру, то искусство, серьёзное отношение к творчеству. Эта
преданность жива в нас, тут наша миссия.
– Я понял, – воскликнул я. – Будут русские – будет искусство. Будет
искусство – будет и санскрит. Восстановим санскрит – возродим Индию.
Это прекрасно, дорогой Алексей. Но русских-то совсем не осталось, вот
беда. Они не рождаются, а напротив – вымирают. Десятками, сотнями тысяч в год. Мы с вами последние, за нами никого.
– Тем более поспешим, – подчеркнул Алексей. – Индийцы-то не вырождаются. Вон, уже с полмиллиарда лишних по улицам шляется. Наши
народы близки, хоть и внешне несхожи. Может, в этом наша функция –

198

встряхнуть, наконец, индийцев. Не думайте, что я оторван от мира. Из шалаша, знаете, кое-что видно.
– Скажу честно, Алексей, – коснулся я груди, – ваши слова не кажутся фантастикой. Скорей наоборот. Это немногое понятное, что я слышал
здесь.
…Если б я жил в Ауровиле, возможно, тоже встал плечом к плечу.
Но, увы, пока лишь смотрю со стороны на вашу миссию.
За переводы Шри Ауробиндо, конечно, спасибо. Но что ж вы, уважаемый Алексей, хибарку-то свою за двадцать лет не воздвигли? Таким темпом у вас индийцы не то, что санскрит выучат – тамильский забудут. Да и
самим им, вы уверены, что это нужно? Эпическая поэзия, драмы Калидасы. Тут работать над собой надо. Или им интересней лёгкий доллар сшибить с европейских мечтателей…
Так продолжал я мысленно полемизировать, пока тащил по индийским колдобинам своего железного коня в кромешной тьме в New Creation.

Школы в Ауровиле
На крыше Солар-китчен параболическое зеркало фокусирует солнечный свет, от тепла которого готовят пищу. Этакая кухня будущего –
экологично и природно необременительно. В Солар-китчен можно пообедать за шведским столом, и вообще мило провести время. Как-то и я коротал досуг за русскоязычным столом. Вспомнили ауровильскую школу.
Учат в ней всему шутя, не докучают моралью, хвалят.
В Ауровиле молодёжь лет после шестнадцати обособляется от родителей, переселяется в общину по имени Кайлаш и живёт там суверенно.
Бывал я в этом Кайлаше: спортзал-качалка внизу, мотоциклы, музыка отовсюду. Продвинутая молодёжь с дискотечными лицами – мальчики, а может, и девочки. Есть и русские ребята. Изъясняются на родном языке, хоть
и с трудом подбирая слова, зато с лёгким акцентом. Их и припомнили в тот
день в Солар-Китчен:

199

– Детям не мешают развиваться, – радовался некто с пустой тарелкой
напротив, – пусть расцветают, как цветы. И детство не «задушено».
Тут я не выдержал:
– Вот посадите на даче, скажем, помидоры. Не трогайте годик и посмотрим, что вырастет при такой демократии – помидоры или сорняк.
Кроме того, – продолжаю, – дети теряют родной язык ради чужого, навязанного.
– Ну и что, – посыпалось отовсюду. – После трансформации вообще
заговорим телепатически.
Я же вновь усомнился:
– Если вдуматься, супраментал – это сверхментал. Но когда голова
от ментала пуста, чем осознать потребность трансформации, роста в супраментал? Кроме как менталом вроде нечем.
Мать предвидела это. Помните, в «Мечте»: «В этом месте дети могли
бы расти и развиваться. Образование давалось бы не для сдачи экзаменов
или получения диплома, а для обогащения способностей», – блеснул я на
память.
– Дети – больной момент Ауровиля, – поддержала соотечественница
Светлана. – Кто провёл здесь лет пять, в нормальную школу уже не вернётся. Вот и выходит: московская школа плодит духовных инвалидов с
жаждой денег. А ауровильская – «мауглей». Муж мой пытался достучаться, да что там. Считают – это верх прогресса.
Обед кончился, мы со Светланой вышли в залитый солнцем Ауровиль. До её общины – рукой подать. У ворот почти распрощались, тем более, я обещал заглянуть к Владимиру. Однако чувствовалось, школьная
тема – наболела.
– Показать учебник? – хотелось выговориться ей. – Не пожалейте пяти минут, у моего мужа есть. И скажите, для какого класса этот примитив.
Жилище Светланы поразило блеском, если не сказать шиком – целый первый этаж несколькоквартирного дома.

200

– Полюбуйтесь, – протянула книжку по математике с какими-то комиксами на английском.
– Что вы, Светлана, – повторил я испытанный на Алексее трюк. – Я
хоть и согласен с вами, но не вправе рассуждать. Я не ауровилец, и мне далеко до них.
– Это многим так называемым ауровильцам надо запретить рассуждать, – раздался вдруг мужской голос.
Молодой человек метра под два ростом не скрывая недовольства
стоял в дверях.
– Познакомьтесь, – улыбнулась Светлана, – мой муж – Вадим.
Я вздрогнул и инстинктивно отступил к окну.

Сержант Павлов
– Как случилось, что вы пришли сюда? – Вадим с немигающим взором загораживал выход.
– Само как-то, – помялся я. – Обсуждали школы в Солар-китчен.
Светлана, вот, вспомнила учебник.
Вадим сухо кивнул – тяжёлый взгляд перетёк на Светлану.
– Я обычно не остаюсь. А тут, правда, разговорились, – поморгала
та.
Вадим чуть ушёл в себя.
– Ладно, садитесь. Не удивляйтесь, это особое место. Здесь ничто не
бывает случайно, и никогда впрямую. Нужны предпосылки, чтобы вы
пришли. Если нет – делать здесь нечего.
В прекрасной квартире Вадима шелестел кондиционер.
– Комфортно, хоть дух переведёшь, – оценил я. – А то вода в моей
бутылке вот-вот вскипит.
Вадим оказался сметлив – выудил из холодильника что-то прохладненькое.

201

Выяснилось, в России, в городе Сыктывкаре Вадим преуспел в
нефтяной сфере. Однако как знать заранее, что преподаст жизнь. Духовные
запросы разрослись и – довели до Ауровиля. При этом часть бизнеса на
родине, как я понял, Вадим сохранил.
– Поражаюсь стойкости ауровильцев, – осушил я стакан. – Променять свои насиженные города на этот сорокоградусный рай.
– Не преувеличивайте, – прервал Вадим. – Тут полно курортников.
– Какой курорт в безжалостном климате? Здесь же, чтобы дождь пошёл, надо с бубном бегать.
– Не все так воспринимают. И не все прибыли из Москвы и Питера.
Жил себе где-то в Молдавии со всеми проблемами. А тут он – белый человек. Изображает «поколение будущего» на деньги от сданной квартиры.
Или у нас в Сыктывкаре – зимой минус 40. Тоже не курорт.
А что, среди западных людей курортников мало? – Вадим понимающе переглянулся с женой. – Перетащили сюда все привычки отдыха на Лазурном Берегу. У них же нет прямой связи, – Вадим прочертил вертикально. – Они же, чуть что болит, не поверите – бегут к врачу.
– Не может быть, – ощутил я весь верх их падения.
– Больше скажу, – Вадим сощурил глаз, – я за ними наблюдаю. Европейцы боятся русской культуры – панически.
– Не совсем согласен, Вадим, – рискнул я возразить. – Я вижу со стороны. К России отношение – примерно как к Антарктиде, то есть никакое.
Кругом американское кваканье, чего им бояться?
– А вы знаете, что английский язык возник из русского? – вскинул
бровь Вадим. – Многие, казалось, английские слова, на деле просто вернулись к нам. Потому что изначально зародились в русском.
Тут я догадался: Вадим – видно, сторонник модной ныне теории славяноарийства. А учит она, что индоевропейцы – то есть древнее племя, чей
язык породил большинство современных евразийских языков – так вот эти

202

индоевропейцы были ни кем иным, как… славянами. А точней – без пяти
минут русскими.
Жили индоевропейцы где-то на просторах Руси, и называли себя
ариями. Затем – то ли стало им слишком холодно, а может, наоборот, жарко, словом, расселились и колонизировали Евразию. А по ходу смешали
свой древнеарийский диалект с покорёнными. Так возникла индоевропейская языковая семья – от норвежского до санскрита.
Лишь позже, и то случайно выяснилось: тот самый древний арийский язык, что разросся в огромную индоевропейскую семью, жив и поныне. Это – русский язык.
Ещё

важней:

исходное

индоевропейское

этноядро

–

народ-

прародитель мировых культур, тоже чудом уцелел. Это и есть мы с вами,
современные русские – истинные арийцы, чью богатейшую историю искусственно замалчивают. 19
Однако не всё так просто. Русские хоть и сберегли индоевропейскую
этничность и язык, но лишились другого, и важного. А именно – первозданной религии. Променяли зачем-то на иудеохристианство и… потеряли
себя.
А вот один родственный народ, ушедший дальше всех, первозданную веру-то сохранил. Кто это? Тут и без вещих снов ясно, индийцы, гово19

Об области изначального проживания индоевропейских племён споры не утихают до
сих пор. Из попавшихся лично мне источников привлекает книга американского антрополога и вообще интеллектуала широкого профиля – Джареда Даймонда «Третий шимпанзе». Даймонд считает, что наиболее вероятный территориальный претендент на
прародину индоевропейцев – степи к северу от Чёрного моря и к востоку от Днепра. К
IV тыс. до н.э. жители Северного Причерноморья (позднейший их этноним – «индоевропейцы») первыми в мире одомашнили лошадей. Следовательно, первыми выработали
и иммунитет против многочисленных эпидемических болезней, передающихся от контактов с этими животными.
В V тыс. до н.э. Евразия ещё кишела разнообразием языков. Триумфальная экспансия
индоевропейцев после IV тыс. до н.э. вызвана, полагает Даймонд, именно иммунным
преимуществом первых коневодов. Отсутствие у соседних племён иммунитета от заболеваний, передаваемых лошадьми, обусловило массовые эпидемии и опустошение земель (по типу североамериканского при колонизации европейцев). Индоевропейцы, заселяя обезлюдевшие пространства, распространяли свой язык, что и породило в итоге
громадную индоевропейскую семью.

203

ря иначе – индоарии. Вся их путаная мифология и есть вера древних ариев.
Так что индоарийские скитальцы, спасибо им, спасли отеческую религию –
нашего Кришну, многорукого Шиву, слоников. А сам санскрит – просто
испорченный русский.
А историки-русофобы и этимологи-норманисты, как водится, всё переврали. Сыграли, видно, на природной доверчивости русичей, не подозревавших, что люди вообще могут лгать.
Но это не всё. Удивительно – об исходе индоариев из России впервые заговорили не русские, а сами индийцы (например, Балгангадхар Тилак в начале ХХ века). Кроме того, санскрит и русский, как ни странно, и
вправду схожи. Скажем, индийские религиозные книги зовутся «Ведами».
А что значит «ведать» и кто такие «ведьмы» ясно и так.
Санскритский «свакир» – по-русски свёкр;
«давар» – дверь;
«бхага» – бог;
«ватар» – ветер;
«жирати» – глотать, жрать;
«братар» – брат;
«ади» – один;
«два» – два;
«три» – три;
«чатур» – четыре, и так далее.
Волнует и другая загадка. На санскрите «ариа» означает «благородный», «знатный». В древнескандинавском же языке «ариа» значит… тоже
самое. Так что, может, вправду главные открытия впереди – помедитируйте об этом на досуге. А если нужны детали, обратитесь напрямую к творчеству, скажем, В. Дёмина, Ю. Петухова, В. Чудинова и подобных мастеров пера. И узнаете, что славяноарии – старше, чем сама планета Земля.
Что все народы происходят от славян, то есть от русских, а возможно и
непосредственно от жителей Москвы.

204

Весь этот арийский домысел и вспомнился в доме Вадима.
– Русские слова возвращаются, – подтвердил Вадим, – правда, иногда искажёнными. Например, греческое слово «Аристократ» что значит?
– Что-то знатное, благородное, – прикинул я.
– Правильно, – подхватил Вадим. – Или – «арий-сто-крат». А что у
нас над головой, защищает нас, а? – поднял он палец.
– Крыша, – гадал я.
– Совершенно верно – Кришна, – одобрил хозяин.
– Что же нас кормит? Какое дерево в России известное?
– Яблоня, – рапортовал я.
– Хорошо, ещё?
– Вишня.
– Вот, вы и сами сказали. Кто нас защищает и кормит? Кришна и
Вишну, – собеседник откинулся, наслаждаясь эффектом.
– Любопытно, – разгулялась и моя лингвистическая фантазия. – Знаете, как будет «Сыктывкар» по-арийски?
И расшифровал:
– «Пописай-ка ты в машину».
Но увлечённый Вадим пропустил это мимо ушей.
– Так вот, европейцы боятся нашей культуры, как огня. Помните,
сколько американских баз было, скажем, в 1991-м году, когда разрушали
нашу страну?
– Много, – предположил я.
– А сейчас?
– Несколько больше.
– Вот именно – глобальное наступление по всем фронтам. А что делать, знаете?
Я мотнул головой, как на экзамене.
– Нельзя отдавать им Ауровиль, вот что. Здесь последний рубеж
борьбы. «Малая земля», помните такую под Новороссийском? Мы – сла-

205

вяноарии, и есть подлинные ауровильцы. Только нам строить этот город, –
резюмировал Вадим голосом, не терпящим возражений.
Показалось, Вадим страдал тем, что в психологии называют «идеализацией родины на расстоянии» – обычный итог долгой эмиграции. Поэтому я усомнился:
– Это было бы перспективно. Но, Вадим, много ли русских ауровильцев вас поддержит? Честно говоря, не слышал здесь подобного.
– Здешних русских не спрашивайте, – отмахнулся Вадим. – Не надо
им говорить ничего. Они за Россию рубаху рвать не будут, кровь горючую
лить. Это и не русские вовсе. Русский – кто тащит на себе Россию. Вне
национальности.
– Вадим, здесь уже англосаксонский Ауровиль, поздно менять. Может, создать такой же Ауровиль, но на нашей земле? Тут они вас переломают – второй «Малой земли» не будет.
– Кого, меня? – у Вадима перехватило дыхание. – Зубы они переломают! Историю делают одиночки.
Помните, был такой сержант Павлов в Сталинграде? Он один два месяца оборонял от немцев дом. Ничего с ним сделать не могли – был одновременно всюду. А почему, не догадываетесь? Шри Ауробиндо сидел
здесь, – Вадим ткнул в пол, – и направлял его. Так вот я – тот же сержант
Павлов.
Историю творят одиночки, – повторил он.
Признаюсь, последние откровения не прояснили, а лишь запутали
моё и так неясное понимание Ауровиля. Похоже, все видят город посвоему и прибыли по разным мотивам. Но объединяет ли их вообще что?
Что заставило этих людей променять благополучные города на 40 градусов
в тени? Потребность слушать пение тропических птиц и решать прямой
демократией, как бороться со сколопендрами?

206

– Светлана, я уже понял, Ауровиль у каждого свой. Но почему,
например, вы живёте здесь? Что лично вас заставило всё бросить? – спросил я, когда зашёл к Вадиму напоследок – попрощаться.
– Я здесь, потому что Мать сказала, что для эволюции сознания надо
строить Ауровиль. Просто быть тут. Мать потом применит твои руки, у
неё для всех свой замысел. Ауровиль ведь только растёт. Каждый создаёт
его своим, и Вадим тоже. Строим отовсюду, а на вершине встретимся, и я
счастлива участвовать в этом.
– И вправду, как просто, – удивился я. – Что же вы раньше не сказали? Я ведь давно уже здесь.
– Я говорила, но вы не слышали – всё задавали какие-то вопросы.
Тут подумалось: раз всё более-менее утряслось, надо пока не поздно
ставить точку и собирать вещички. А то вылезут ещё подробности, не
укладываясь в удобную схему.

Мсьё Андрэ
Мсьё Андрэ, старожил New Creation, с седой бородой, словно Дед
Мороз изучал в компьютере заявки постояльцев, желавших жить в моей
комнате.
– Мсьё Андрэ, вы видели когда-нибудь Мать? – полюбопытствовал я
на прощанье.
– Я? – отвлёкся от монитора Андрэ. – Конечно. Я приехал сюда в
феврале 1973-го. А в ноябре того года Мать оставила тело. Девять месяцев
я был рядом.
– А правда, это женщина – редкой энергетики?
– Неправда, – отверг мсьё Андрэ, – Она была не женщиной. Это вообще не человек. Божественная сила выбрала тело Матери, чтобы вселиться и говорить с нами.
– Рассказывают, возле Матери, тело буквально стремилось ввысь –
само просилось молиться.

207

– Возможно, – согласился Андрэ. – Лично я, когда впервые увидел
Мать, чуть не упал в обморок. А один раз – даже удостоился её беседы.
– Расскажите, мсьё Андрэ, это так интересно – посыпались просьбы.
– Ладно, раз интересно – рассказываю, – устроился удобней Андрэ. –
Однажды Мать, как обычно, вышла на балкон своего дома в Пондишерри,
а я вместе с другими, хоть и стоял внизу, но ощутил, что просто вознёсся в
небеса: «Я ждал день и ночь голос Бога в себе, чтоб узнать, как жить
дальше, – не смог сдержать я порыв. – И познал: если в трансформации мы
слишком поспешим и не дождёмся терпеливо прочих, то нарушим гармонию целого. Ибо трансцендентность мира, говорю, обнимает собой Вселенную, сотворяя единое».
Тут Мать взглянула строго, говорит: «Ты что – спятил?» Потом повернулась к окружению: «Что набито в этой безмозглой черепушке?»
Больше беседовать с Матерью не довелось.
И добрейший мсьё Андрэ, надев очки, вернулся к монитору. Лишь
прощаясь он осведомился:
– Как понравилось у нас?
– Спасибо, не забуду ваш город, – признался я. – Хоть не скажу, что
понял до конца.
– А какая комьюнити лучше?
– «Франкофония», мсьё Андрэ.
– Что-то не припомню такой, – почесал лоб Андрэ.
– Ну, значит, подождём. Как появится – она-то и будет лучшей. До
свидания, мсьё Андрэ, – и с чувством пожал старику руку.

Кода
На десерт – новые впечатления об индийских городах, если вам не
надоели ещё мои рассказульки. За прошедшие недели помоечные города
эти чудным образом переменились. По крайней мере, в моих глазах. Грязь

208

и антисанитария почти не замечались. Дороги и автобусы – тоже вроде
чуть лучше.
Тамилы при ближайшем взгляде – удивительно милый и сердечный
народ. Тамилы – исконные жители Индостана, именно их четыре тысячи
лет назад покорили северные индоарии. Однако и по сей день тамилы хранят свой язык, не променяв ни на санскрит, ни на хинди, ни на английский.
В Индии – кондовый патриархат. В автобусах, например, мужские
места исключительно справа, женские слева. Я поначалу не знал, приткнулся было к тамилке средних лет с полкило золота, блестевшим в носу.
Детей у неё столько – словно рожала после каждого секса. Дети всё время
бегали – пересчитать невозможно, тем не менее, мать-героиня вскочила,
уступив место. Я благоразумно переместился вправо, и очутился рядом с
супругом её коричневого цвета.
В Индии на европейцев взирают снизу вверх, почему-то заранее признавая их приоритет. Мне тоже всегда потакали, затевали беседы, словно я
– лауреат Нобелевской премии.
– Мы едем в город Тируваннамалай, – поведал попутчик. – Там
большая гора – Аруначала, старше даже Гималаев. Это воистину святое
место, ибо в нём пребывает господь Шива.
И хоть разузнать у индийцев что-то путное – сложно, потихоньку
прояснилось: гора Аруначала, что при городе Тируваннамалай, это бог
Шива в прямом смысле. То есть, не просто гора его имени или обитель
Шивы, а сам господь Шива, изволивший застыть почему-то в форме горы.
У подножия – самый большой храм Шивы в Индии. А раз в Индии, то
наверно, и в мире.
В горе Аруначала немало пещер, и в каждой скрывается если не святой человек, то хотя бы йог. Долгие годы здесь в полном молчании просвещал и утешал великий учитель – Шри Рамана Махарши. Как я понял,
Шри Рамана не принял обет молчания. Не говорил лишь потому, что не
понимал – а зачем? «Король Тишины» провёл жизнь одной ногой в нир-

209

ване, и вообще был так мудр, что носил круглый год лишь набедренную
повязку. Питался мелкой саранчой и тем, что найдёт. Впрочем – уверяют
злые языки – просто впал в полуидиотизм и едва следил за собой.
В 1950-м году святой человек «утвердился в блаженстве нерасторжимого Единства». Говоря проще – отошёл в лучший мир, и сегодня как
раз день его памяти. Поэтому в Тируваннамалае – бодро. Валит до миллиона паломников, священные нищие, безумные мудрецы. Водят раскрашенного слона…
– Что, едете? – звал тамил.
– Нет, спасибо, – любезно отказал я. – Чтобы посетить ваши залежи
духовности, не хватит и жизни. Отправлюсь я лучше в следующую Утопию.
Тамил понимающе кивнул: «Конечно, кто ж не знает – Лондон, Париж, Утопия…»
В этом полуразбитом автобусе прояснилась мысль Шри Ауробиндо
об особой роли Индии. Индийский полуостров, считал основатель интегральной йоги, полит соусом духовности так густо, как Запад материализмом. Любой здешний крестьянин в сердце своём ближе к Богу, чем европейский интеллектуал. А потому – быть Индии гуру всего мира, порождать
и дарить духовность.
Эта повальная одухотворённость – пробьёт час, непременно востребуется. Ведь эпохи погружения в религиозность повторяются периодично.
Недолго ждать, религиозная пора приспеет и у нас. Впрочем, о возникновении религий, чередовании религиозных циклов, см. в другой нашей работе под названием «Аффективные общества».
Вот, пожалуй, и всё, что просилось на перо. Теперь путешествие за
три моря точно кончено. Пора прощаться, а то заврался вконец. Кроме того, наша тема – правовая многоукладность. А в случае с Ауровилем она
безнадёжно отступила. Говорили обо всём, но не о социальном творчестве,
этической переразвитости и прочем полезном.

210

Так что, ставлю точку. Встречаемся в какой-нибудь другой прямой
демократии.

211

ФИНДХОРН В ШОТЛАНДИИ. (Отчёт пятый)

Питер Кэдди в своём огороде. (Архивное фото)

212

Мемориальный вагончик основателей. (Фото из буклета)

Санктуарий летом (фото из буклета)

213

Universal-Hall (фото из буклета)

Дом-бочонок

214

Основатели
Подобное нередко тянется к подобному, как скажем, две молекулы
воды. Или – два человеческих характера с близкими мечтами и идеалами.
Люди, которым предстояло основать общину Финдхорн, тоже стремились
друг к другу вопреки преградам и трудностям. Ничто не могло сломить –
судьба как бы сама их сближала.
Питер Кэдди, образцовый английский офицер, в 1950-х годах продолжал службу в ВВС Британии. Служба хоть и давалась легко, но всё же
была лишь внешней, парадной стороной жизни. Имелась и вторая – скрытая часть. Питер мучился разного рода вселенскими проблемами, ответы
на которые находил лишь в духовных школах. В юности он прошагал
свыше трёх тысяч километров по Гималаям в поисках… В поисках чего?
Почему успешному джентльмену не сиделось дома? Тут слов явно не хватает. Можно представить, что тонкое нутро его рвалось ввысь, прочь от
обыденного. Ведь наше посюстороннее житьё, согласитесь, лишь жалкая
тень подлинного, истинного бытия.
Питер со страстью постигал непостижимое, отдаваясь духовным
практикам. Но чтобы действительно перешагнуть земное и заглянуть ТУДА, чего-то всё же не хватало. Видно – утончённой нервной системы. Каких-то психических вывертов не было, чего-то эдакого, что позволяет,
скажем, слышать голоса в себе, раздваиваться личностно. Словом, Питер
был безнадёжно здоров. Сила его – в другом: в умелом организаторстве,
готовности воплотить чужой замысел. Неудивительно, Питер нуждался в
партнёрах-наставниках – людях тонких, способных читать Божественную
волю по слогам или видеть, как на экране.
Эйлин Джессоп родилась тоже на просторах Британской империи, в
безбедной семье директора банка. Что ещё желать для успешной карьеры?
Но нет, жизнь – полна огорчений. Эйлин ощущала себя чуждой, катастрофически не соображала в школе, не знала, что вообще от неё хотят. И хоть

215

дальше нормальное житьё наладилось – замужество, пятеро детей – сияющие тайны бытия манили нестерпимо.
Как-то счастливый муж на свою голову знакомит Эйлин с сослуживцем – уже известным Питером Кэдди. Тут жизнь тридцатишестилетней
Эйлин озарилась. Стало с кем потолковать о Вознесённых Владыках и
Иерархах Света, гадателях на картах таро и на кофейных гущах. Разве могла Эйлин противиться такому? И подобное тут же притянулось подобным.

Слышащие Бога
В те-то дни утраты семейного счастья Эйлин, отчаявшись, молила
Бога – как жить дальше? И вдруг… впрямь уловила ответ:
«Молчи и знай, что я – Бог! – властно вещал кто-то. – Ты на верном
пути. Я сблизил вас с Питером для важной миссии. Если будешь покорной
– всё сложится удачно. Но впредь вы должны служить вдвоём, одним целым».
Сначала Эйлин решила, что совсем тронулась умом. Но её подбодрил Питер, который, потирая руки, давно ждал контакта с небесами, в чём
сам, видно, не очень-то преуспел.
Вскоре дух прочно вселился в Эйлин – слал тысячи откровений и
уведомлений, диктовок и извещений. Требовал общения, даже ругался, когда о нём забывали. Так семья перешла под прямое Божественное управление и ходила на медитации, как на работу. Жизнь, правда, теперь – почемуто чемоданно-кочевая. Питер, бросив армию, менял одну работу за другой.
К пяти детям от первого брака Эйлин не смела и приближаться. Зато в новой семье с Питером народила ещё трёх сыновей.
На дворе, меж тем – 1957-й год. Голос по-прежнему всегда на проводе, – ставит теперь новую цель: на сей раз податься на север, в Шотландию. Там, в неприметном городке Форресе Питер устроился менеджером в
отель Cluny-Hill.
Семья Кэдди управляла Клюни-отелем отнюдь не по учебникам, и

216

вряд ли кто повторит то руководство без жертв. Голос показал себя мастером уже на все руки. Дарил советы – от кулинарных рецептов до униформы швейцаров, а Питер с готовностью всё исполнял. И что удивляет,
Cluny-отель не разорился, а напротив, возрос с трёхзвёздочного класса до
четырёхзвёздочного.
В том же 57-м году в группировке – пополнение. В актив влилась
третья соратница, по имени Дороти Маклейн. Состав стабилизировался –
именно эту троицу и ждала вскоре значимая роль в духовной истории Запада.
Дороти Маклейн, подобно Эйлин Кэдди – тоже не из простых. И ей
мерещились демоны и архидемоны, архангелы и археи, а кадры будущего
мелькали, как в кино. Роли наметились так: две чувствительные дамы –
Эйлин и Дороти грезили вдвоём, пребывая на прямой связи с Богом. А Питер, как самый бесхитростный, ждал у медитационной комнаты, чтобы
тщательно всё исполнить.

Миссия
Можно бы и дальше транжирить божественную милость на Clunyотель. Однако богоискателей явно готовили к большему: отель – скорей
стажировка. Экзамен, видно, удался, потому как дальше события ускорились. В 1962-м году успешного менеджера Питера Кэдди увольняют из
отеля, не объяснив причин.20 Семья с тремя детьми брошена на улицу, точней – в вагончик, прицепленный к автомобилю. Впрочем, сохранилось коечто ещё, немаловажное. А именно – опека свыше. Духостяжатели давно
жили не собственным умом, а Высшим. Причём требовал этот Высший всё
больше, и неясно, куда он вообще заведёт.

20

Впрочем, позже появились и объяснения. Вроде бы семья Кэдди, следуя велению голоса, порубила все деревья в парке отеля. Владельцам объяснили, что надо расчистить
площадку для высадки инопланетян.

217

Например, Голос предрёк, что недалёк час, и люди вернутся к сотворчеству с Богом, как некогда в Золотом Веке. Тела заискрятся светом, а
чакры – космической энергией. Однако грядущего человека надо чем-то
кормить; значит, задача – добыть пищи. Голос давно намекал на некий сад.
А однажды – потребовал особого внимания. Духовидцам велели вновь
съезжать, теперь на 8 км от Форреса, к Северному морю, и там по спецрецептам вырастить сад. Овощи-фрукты этого сада, полные вселенской
благости, и составят рацион будущего. Иными словами, двум Кэдди и Дороти велели освоить садоводство, но не чтобы прокормиться взамен отеля,
а чтобы, ни больше не меньше, подготовить человеческое тело к приёму
космоэнергии. Такой скромный план встал перед духовной троицей.
«Отправляйтесь, – призвал голос. – Все инструкции – на месте».
И в ненастный ноябрь 1962-го все шестеро – трое богоискателей и
трое детей, «по наставлению всемогущей творящей силы», как выразился
Питер, отогнали вагончик к деревне Финдхорн, что на Северном море –
созидать райский сад.
Вместо благодати взору предстали заросшие полгектара песка с гравием. Не забудем также: Питер Кэдди не посадил в жизни ни семечка.
Троица застыла в нерешимости. Однако голос подтвердил: «Работайте здесь!»

Гномы, дэвы и прочая нечисть
Мы помним, небесный инструктаж в духовной команде принимали
уже двое – Эйлин Кэдди и Дороти Маклейн. Причём шифровки у второй
ясновидящей – особые. И весомая роль в сотворении райского огорода выпала именно Дороти.
В 1963-м, в первую посевную весну Дороти приняла важное. Оказалось, всё в природе, от былинки до деревца опекают особые духи, дэвы.
Дэвы – невидимые души растений, без них стерильная почва вообще бы не
плодоносила. Дэвы питают ростки, защищают, выполняют много полезно-

218

го, но – скрытно от нас, как бы за кулисами. Вот в «золотой век», когда человек ещё не отпал от Бога и питался божественными энергиями напрямую, дэвы помогали, о чём сохранились смутные отголоски. Скажем, в
мифах дэвы – это ундины (водные духи) и саламандры (духи огня), сильфы
(духи воздуха) и гномы (земные духи). Нынешние же люди дэвов не видят
– променяли их на технику.
Это, конечно, любопытно, подумалось Дороти. Но какое нам дело до
этих саламандр и русалок, василисков и аспидов? Оказалось – большое.
Одними эгоистичными руками можно только природонадругаться. А райский сад взрастишь лишь сообща с природными духами и ангельскими
сущностями. Так что, шепнул голос, ищите финдхорновских дэвов, и творите не своей дурной волей, а общей гармонией.
Это не так трудно, обнадёжили Дороти. Дэвы и сами прильнут к вам,
как младшие к старшим, станут подражать, они ведь давно обижены людским безразличием. Сложность в другом: природные духи усвоят все ваши
страсти и настроения – как позитив, так и негатив. Негативные эмоции вовсе не растворятся в воздухе, а впитаются в растения. Если, скажем, деревце просто пихнуть в яму, подсыпав химикатов, то это безобразие вернётся
вместе с заражёнными плодами. Причём – усиленное. Но если сад лелеять
в любви, с плодами воротится уже свет, и тоже удесятерённый. Как видим,
человек способен запустить природоразвитие вниз, к упадку и болезням.
Но может, к счастью – и ввысь.
Возделывайте сад в со-гласии с дэвами, пришло Дороти. И не просто
дружите – сотворяйте общий разум. Только так накормишь грядущую просветлённную личность с распахнутыми чакрами.

Со-творчество
Для затравки Дороти сфокусировалась на любимом овоще – зелёном
горошке. И… к удивлению, немедля вошла в контакт. Оказалось, дэвы
вправду ждут внимания, даже гордятся им, словно домашние питомцы.

219

Голос вновь повелел: не требуйте от духов максимума, не эксплуатируйте. Просто любите и живите в гармонии. Тогда, что надо взойдёт само.
Об этих тонкостях Дороти Маклейн позже напишет книгу «Maclean
Message from God». Вот выдержки из неё:
«Любовь – первая энергия Универсума.
Нужна не воля, требуется только Любовь.
Когда мы пребываем в Любви, не нужен ум, так как вместо него мы
обладаем Божественным разумом.
Работа – это любовь в действии».
Только теперь духовная компания сознала грандиозность задачи. Реальное дело лишь началось, а прежнее – не больше чем подготовка.
Каждый раз, втыкая лопату в землю, излучали свет да любовь. Пресекали негатив, привычный тем, кто трудится за деньги. Без добрых мыслей почву просто не трогали – и вскоре каждая горсть ощутила тепло и
ласку.
И дэвы не подвели. Они консультировали и инструктировали: где
сажать, когда поливать, какие песни петь. Безжизненная пустошь волшебно преображалась, изумляя прохожих румяными гроздьями. Однако не обманемся, что произошло всё мгновенно. На райский огород ушли годы.
Сейчас те времена обросли мифами. Невинным туристам доложат,
как в 1960-х из песка сами лезли ростки, даже средь зимы. Вспомнят про
восемнадцатилограммовую капусту (при среднем весе в 2-3 кг), чтобы вытащить которую звали чуть ли не внучку с Жучкой. Зато потом неподъёмный кочан кормил неделями.
Так или нет, но к концу 60-х финдхорновский эксперимент впрямь
привлёк округу: как это три дилетанта растят чуть ли не на пляже такие
славные фрукты – точно что-то нечисто. Никому ведь невдомёк, что всем
заправляли дэвы. Дошло даже до экспертизы в городе Абердине – тут бомба и взорвалась. Ошарашенные лаборанты признали: в плодах вроде бы
беднейшей финдхорновской почвы в достатке все элементы, включая ред-

220

кие.
Райский сад медленно, но верно превращался в местную достопримечательность.

На грядках Финдхорна
Весть, что в Финдхорне творится нечто несусветное, разнеслась подобно лесному пожару. Прознали, будто там разводят ангелов, и от чудес
не увернуться. И в начале 1970-х к Северному морю заспешили орды всевозможных Учителей жизни и Духовных Маяков, светоносцев и боголюбцев, провидцев и безумцев. Каждый пробуждал в себе хоть какой-то голос,
и считал это не шизофренией, а тонкой духовной одарённостью.
Сформировался целый авангард эволюции. На грядках сильфы и
сильфиды сажали укроп, морковку, огурчики. Вещуны и пророки, получив
наказ от дэвов, несли всякую чертовщину. По легендам, поселенцы так
дружили с деревьями, что те даже присматривали за детьми. А после хорошего полива – вовсе заглядывали в гости. Так, рано или поздно рождались семьи.
Чтобы пробиться к Божественному, поощряли все психические аномалии. Как то: лишение сна, экстатические танцы, лечение бульоном из
изумрудов, настоянных в воде в полнолуние. Или – полезное упражнение.
Сядьте и представьте перед глазами хрустальный шар – примерно на
уровне своего пупка. Наблюдайте за шаром, потом сместите его вниз, сантиметров на десять. Взирайте и вопрошайте: «Кто я есмь?»
Чтобы справиться с потоком страждущих, в городке Форресе даже
прикупили Cluny-отель – тот самый, где когда-то заправлял Питер Кэдди.
Там приспособили учебный центр: вели научную деятельность, околонаучную, псевдонаучную.
Заметим: работе с землёй уделяли всё меньше времени. Ныне община знаменита вовсе не органическим садоводством, а учебными курсами по
ускоренной эволюции, Школой Оракулов. Ежегодно Университет Света,

221

что в том же Cluny-отеле, приглашает на более чем двести недельных программ, и подпитывает всех жаждущих за не очень большие деньги. На образовательном бизнесе и жив Финдхорн теперь.
Однако созданием финдхорновской общины дело не кончилось,
главное – впереди. Выяснилось: скрытых духостяжателей хватало не только в Шотландии, но и по всей Европе. То было время Великой революции
60-х, когда многие бросались в новую жизнь, ломая прежде старую. И вот,
эти мистики и мессии, всякие магнетические личности, страдавшие манией
величия, повылезли из тени и стали возводить поселения в своих странах,
по типу Финдхорна. Оказалось, три скромных труженика запустили ни
много ни мало, общезападное «движение экологических поселений».
Экодеревни расплодились по Европе и Америке – словно цепная реакция. Жизнь везде схожа: органическое земледелие, вегетарианствосыроедение, и вообще пристойный образ мыслей. Основной эко-принцип:
не бери из природы больше, чем можешь вернуть. Скажем, срубил зимой
пять деревьев на обогрев – посади весной восемь.
Как же эти Мекки духовности касаются нас? Очень просто: живут
они только прямой демократией. А значит – да-да: социально прогрессируют, этически крепнут. Государство почти не регулирует крошечные экопосёлки.

Да вострубит ангел седьмой
Что ж, необходимое предисловие кончено, можно ехать и смотреть
своими глазами? Нет, ещё чуть вашего внимания.
Духовно-экологические искатели плодились и множились, пока к
концу 1990-х не вскрылось: человеческий вид достиг максимума – дозрел,
наконец, до эволюционного скачка. Нынешняя технократическая цивилизация, которая довела планету сами видите до чего, к счастью, отмирает.
Впереди – Преображение. Расцветёт иное человечество с активированной
связью с Богом.

222

Уже с начала 2000-х самые нетерпеливые потирали ладошки. Мучили вопросы: что надеть на Преображение, могут ли преуспеть в мероприятии узники психиатрических спецзаведений? А главное – когда? Дайте конечный срок.
Оказалось, конец старого света запланирован на 2012-й год. Более
того, припасён и день – 21-е декабря 2012-го, тут, редкий случай, все школы сошлись. Дату эту из глубин веков подсказал календарь майя и ряд других авторитетов. Календарь майя кончался как раз 21-м декабря 2012-го.
Дальше – обрыв. Почему? Тут и без вещих снов ясно: потому что – Переход.
Как ни странно, Конец Света – явление заурядное. Навскидку можно
вспомнить с полсотни Концов в прошлом и столько же намеченных в будущем. Однако Конец Света-21.12.12 стал всенародным, можно сказать,
любимым и окончательным. Судного дня предвкушали, как дети Рождества, намечали чуть ли не массовые гуляния. Самоучитель анонсировал
месть разгневанного Бога, очистительные кровопускания. Климат обернётся невиданной жарой и одновременно похолоданием, наводнениями и обмелениями. Причём ледниковый период грянет в один день, как предрекла
одна московская блаженная, с Комсомольской площади.
Уже с начала 2012-го «эксперты» с плутоватым лицом загробным
голосом поминали приметы. Сыпались речитативы «слышащих» людей.
Кто-то духовные стишки сочиняет, другой людей лечит, хоть и сам больной. Иные приторговывали индульгенциями, собирали деньги на Ноев
ковчег, закупали свечи, консервы, водку…
Старый мир затрепетал, ожидая гибель. Созрел и примерный сценарий.
Когда ЭТО начнётся – не возникнет сомнений. Для затравки обещали
три дня тьмы: непроглядность такую – не узреть и руки. Во «дни затмения» не вылезайте на улицу, а смирно сидите по домам – ведь от искажений всего и вся недолго сойти с ума. Взглянешь, скажем, во двор, а там –

223

незнакомый пейзаж. Или прежний, но в других цветах. По улицам заметаются люди уходящей расы – увы, не все осилят Переход.
Помните, переломный этап опасен. Демоны станут зачаровывать вас,
молить о помощи голосами якобы ваших родных. Не верьте, это вовсе не
близкие. Ибо не останется в те дни ни одного беса в аду – все явятся на
Землю, чтоб обольстить вас. Не вздумайте также подавать Богу знак, что
вы-то – и есть Воин Света.
Что же тогда н а д о делать во «дни мрака»? Во-первых, не сидите
«страхом объятый, со взором стеклянным». Наоборот, благословите очищение, это событие естественное, как роды. Уже четыре расы сгинули в
катаклизмах, зато породили преемников – новую поросль. Так что откройтесь сердцем, займитесь творчеством. Или – просто спите, пока новые
энергии не пропитают вас.
Когда всё кончится – вы явственно поймёте. Возрадуетесь новому
ландшафту за окном, живительному воздуху. Подивитесь, что изначально
владеете десятками языков, всеведением и вездесущностью. Читаете
книжки, лишь положив сверху ладонь, словно рентген. Поджигаете взглядом ненужные предметы, и вообще – мыслите оригинально.
Теперь смело выходите: роды свершились – вы в новом мире.

Путешествие в Финдхорн
Именно в те декабрьские дни 2012-го, наэлектризованные тревогой и
смятением, я и попал в Финдхорн. На сей раз к поездке подготовился грамотно. Приобрёл любопытные книжки из серии «Библиотека маргинала»,
«Сатанизм для интеллигентных».
Финдхорн – место не столь раскрученное, как Христиания или Ауровиль. Что там творится, точно не знают. Однако сегодня коммуна – просто
эпицентр Конца света, так сказать, всеобщий аэродром.
От Лондона до Финдхорна – почти тысяча километров, от Абердина
– 122 км, от шотландского города Инвернесс – 42 км. Ближайший к Фин-

224

дхорну город с железнодорожной станцией – уже знакомый Форрес с отелем Cluny и учебным центром.
Для наглядности – вновь схема:

В Форрес я попал под вечер, благодаря долгим пересадкам и коротким декабрьским дням. Поезд укатил, оставив долгий гудок, а я оглядел
уютный городок серого камня.
Фрр… дождливо. Низкие тучи орошают «средневековые» постройки.
Кстати, где-то здесь на горке – замок, где три колдуньи предрекли как-то
Макбету, что тот станет «гламисским и ковдорским таном».
Зимы – бесснежные; под дождиком овцы и кони щиплют травку. Раз
рано темнеет, не подстраховаться ли и не заночевать в Форресе? А в Финдхорн – уже с утра. Ведь еду я в общину наугад, а удачей злоупотреблять
не стоит, она того не любит.
Странно: нигде в здешних отелях мест нет. «Так всегда к Рождеству», – объясняли в каждом, адресуя в следующий. «Признак нелучший, –
подумалось, – до Рождества ещё долго».
Что ж – тогда сразу в Финдхорн, пробовать последний шанс.

225

Заключительные восемь километров «Форрес – Финдхорн» везёт
местный рейсовый автобус. Минули теряющийся в сумерках Cluny-отель,
дальше – тёмное шоссе.
Оказалось, в Финдхорн пробирался не я один. «У нас полно «В and
В» (что значит «Кровать и завтрак»). Фунтов за 25 в сутки что-то точно
найдёте», – обнадёжила мисс Н-ve (как-то так она представилась, я не
очень расслышал). Дама приятная и разговорчивая, с улыбкой в ямочках.
Сошли – на неприметной остановке. В двух шагах море, жалобный чаячий
визг. И – дождь, дождь, дождь…
– Сейчас точно что-то подыщем, – H-ve набирала очередной телефонный номер. Мы уже сидели в её небольшом доме, на первом этаже.
– Да? У вас тоже? – надежда гасла на лице, возгораясь с новым звонком. Впрочем, вскоре список иссяк. «Смотри, и тут полна коробочка, –
безнадёжно разглядывал я на стуле синий халат со змейками, пока H-ve
названивала. – Интересно, что она сочинит, чтоб освободить от меня свою
территорию, куда так беспечно зазвала?»
– Просто не верю, – H-ve не признавала поражение. – Это точно из-за
Рождества. Впрочем, не все номера откликнулись. Куда-то позвоним позже.
Избавилась от меня H-ve оригинально:
– Сходим к Лайзе, – предложила она. – Лайза – знаток русских экопоселений, что-то да придумает.
Миссис Лайза Холлингсхэд, ответственное лицо, восседала в офисе
типа вагончика. Удивительно, но Лайза бойко говорит по-русски. Я вкратце сообщил о прогрессе российских эко-общин, о наличии которых, признаюсь, до сих пор не подозревал. И миссис Лайза осталась довольна успехами российского экодвижения.
– Что до ночлега, у нас полно «B and B», наверняка что-то найдёте, –
благосклонно проводила она. – Сама я, к сожалению, «B and B» не держу.

226

Скрываться от капель пришлось под навесом. «Начало явно не клеится», – одолевала тоска. Ночевать под дождём не хотелось, но и отказываться от Финдхорна – тоже.

Спенсер
– Хай, – знакомый голос, – ну и где ты?
В темноте – всё та же H-ve:
– Я же говорила – найду.
Выяснилось: H-ve дозвонилась-таки одному джентльмену (мистеру
Спенсеру), и сговорилась приютить меня. Даже сторговалась – 25 фунтов в
день. Единственная сложность – H-ve делилась на ходу, у Спенсера скоро
лечение в госпитале. Но до той неизбежной поры его гостеприимство безгранично. Мистер Спенсер сам заедет часа через полтора, а подождать
можно, например, в кафе «Корона и Якорь», что поблизости.
В этой «Короне и Якоре» мы и беседовали приятно о политике, заодно просушив куртки.
К девяти, как обещал, явился Спенсер, покручивая ключами и блестя
лысиной. Отвёз к себе на стареньком «Опеле», по дороге выгрузив H-ve.
«Эту H-ve мне как специально подбросили, – слушал я близкое, но
невидное море. – Смотри-ка, помогает, как мило».
Спенсер с супругой обитали в собственном доме в городке Kinloss,
что почти примыкает к Финдхорну, если двигаться по шоссе обратно в
Форрес.
Возле камина – арфа, флейты, экзотичные барабаны. Книга Эйлин
Кэдди «365 медитаций из Финдхорна», видимо, по медитации в день.
Больше ничто не выдавало обитавших здесь духоискателей. На стенах –
призы. Оказалось, Спенсер – бывший альпинист, ныне травмированный,
почти прикованный к четырём стенам. Но – ожидавший скорой хирургии.
Супруга Элизабет, напротив, личность творческая. Держит театр из ею же
смастерённых кукол, и гастролирует в окрестных городках. Это её инстру-

227

менты красиво выстроены в гостиной. Видно, долгими вечерами Спенсер у
камина заслушивается игрой на арфе, вспоминая золотые деньки восхождений.
Показали и сад органического земледелия, что за домом. Площадь –
квадратов пятьдесят: одна груша, одна яблоня, вишня, ещё кустик.
– Не маловато ли для органического садоводства? – окинул я посадки.
– Сейчас не время Кэдди, – напомнили супруги. – Здесь теперь –
просто люди, ищущие духа. У каждого свой путь, и не все копают грядки.
– На что ж они живут, если органическое земледелие забросили?
– Кто на наследство, другие сбережения-накопления, – не вникал
Спенсер. – Геи, лесбиянки тоже приезжают – у нас ведь миролюбиво.
Можно всё, если соблюдаешь закон.
А дальше – главное. Второй этаж с видом на кинлосскую церковь – в
моём распоряжении. Спенсер уже в третий раз объяснял, что такое «Bed»,
а что «Breakfast», чтобы никто не разочаровался и не пожаловался. Знал
бы, что я согласен на всё.
Итак, можно, наконец, расслабиться, посмотреть первые в Финдхорне сны.
Да, чуть не забыл. Перед сном у изголовья обнаружился занятный
календарь – приятный, но недоделанный. Он не заканчивал год, как положено, а обрывал десятью днями раньше – на 21-м декабря.

Финдхорн изнутри
Посёлок Kinloss, где я счастливо обитал, почти граничит с Финдхорном, входя в так называемый «Большой Финдхорн». Между Кинлоссом и
Финдхорном – лишь старенький заброшенный аэродром.
Наутро я вышел пораньше: световой день короток, а планов – перебор.
Серый, как рыбья чешуя залив мерно качал воды. Непроглядное небо

228

набухло дождём. Сейчас отлив, в долгих отмелях – полуболотцах с морскими отбросами, чайки охотились за мелкой рыбёшкой.
В Финдхорне два центра притяжения. Первый – само экопоселение,
куда мы почти дошли по шоссе, второй – учебный центр в отеле Cluny в
Форресе. В самом экопосёлке около двухсот жителей, плюс ещё немного –
в ближайших городках «большого Финдхорна».
Въезд в общину свободный, с прибрежного шоссе. Сразу справа –
магазин, чуть поодаль – информационный павильон, где расскажут самое
важное. Дальше, меж газонов и вечнозелёной хвои – одно- двухэтажные
постройки, деревянные и каменные, от вагончиков до зажиточных. Где-то
здесь дом вчерашней знакомой, доброй души H-ve, днём не разобрать.
Впрочем, вот строения с причудой – круглые, в виде пивных бочек.
Сравнить ли с Христианией? Нет, совсем другая поэтика.
Безлюдно… Да и кто сейчас выйдет? Теперь бы к тёплому камину.
Следов органического земледелия не видно. Хотя… – вот вступаем в Священную рощу, подышать благими энергиями:
«Тишина и спокойствие» – гласит табличка. Стайки павлинов бесхвостых зимой шастают в благородных посадках. Вглуби – чудное сооружение: медитационная избушка, встроенная в холм, с земляными стенами.
Называют такие дома «санктуариями». Внутри – алтарь из толстой свечи.
Можно погреться, помыслить о бренной судьбе под неумолчный аккомпанемент дождя.
Финдхорновские владения – метров триста на триста. Незаметно
пройдя всё насквозь, я вступил в дюны – песчаные холмы с островками
хвои. Кипарисы, можжевельники полные чудного аромата никнут под влагой, точно в каком-то бессилии. Что бы не побродить здесь в одиночестве?
Дух покоя над дюнами словно напоминал о чьей-то безвременной
кончине. Лишь чайки отвлекут иногда вскриком. Пустынные места…
А что насчёт наших сограждан? Ведь они сейчас везде, эти осколки
несбывшейся цивилизации. Иначе зачем знаменитый центр Cluny окорм-

229

ляет тысячи страждущих?
Возле арт-галереи – вправду два соплеменника. Оба завершали в
Cluny какие-то душеподъёмные курсы, и собирались к Новому году домой.
Один – вспоминаю его теперь не иначе как «Философ», то и дело изрекал
какие-то полоумные премудрости. Вообще, был таким умным – никак не
поймёшь, о чём это он.
– Мировой камертон… Если искать связь с эквивалентом камертона,
как константой, то нельзя не признать некую Двойственность, пронизавшую собой все миры. Ибо принцип камертона – октавность мироустройства, – нечто в таком духе изрёк он на вопрос, что же изучают в Cluny.
Второй, по имени Эммануил – франтоватый юноша с двухметровым
шарфом и печатью ранней усталости на лице, пребывал в элегической грусти, помалкивая в сторонке.
Дальше – ходили втроём. Оказалось, один я много не заметил: шикарный Universal Hall с концертным залом, заповедный уголок с тем самым вагончиком, где жили основатели, взращивая чудо-кочаны и взывая к
духам. И всё же из виденного милей показалась та медитационная избушка
в Священной роще, что попалась утром.
– Я тоже люблю те энергии, – повёл носом Эммануил. – Потоки –
будто живые…
Но – не договорил. Из-за поворота вышагала снежно-седая дама. Философ с Эммануилом расступились, чуть ли не сняв кепки. Один я уставился, как на новые ворота, пока старушенция с «фарфоровой» улыбочкой
не простучала тростью мимо.
– Ты что, не знаешь, – зачастил Эммануил, – это же Дороти Маклейн, живая легенда. Она открыла интеллект растений, с неё-то Финдхорн
и вырос. Потом – пожила в Америке, а теперь вернулась, и просто своим
бытием излучает свет здесь.
Я хотел было догнать живую легенду, взять автограф, но коллеги отговорили.

230

Куллёрн-гарден и «деревня»
Как же быстро гаснет световой день. Всего четыре часа, а в финдхорновских окнах – уже первые рождественские свечки.
Дождик наклёвывался, настойчиво прося поспешать. Домой, однако,
не тянуло, и распрощавшись с новыми друзьями, я двинул в последнюю,
четвёртую сторону. Тут коммуна вдруг переросла в большой сад по имени
Cullerne-Garden. Значит, финдхорновцы всё же растят что-то по заветам
Кэдди, хоть на общину одного сада маловато.
Голые деревья блестят рядами, священные грядки. Но – зима, посадки укрыты, ожидая весеннего пробуждения. Разговоры с духами прекращены.
А это чей рыжеватый ёжик под капюшоном? Да это же вчерашняя
фея. По правде, я немало обрадовался – шлёпать по лужам в одиночку
приелось. Оказалось, в Куллёрн-гардене H-ve участвует в разработке каких-то эликсиров и прочей алхимии из цветов, которая вроде тоже просветляет ум и растворяет чакры.
– H-ve, – говорю, – а где капуста с баскетбольный мяч? Где дэвы, гоблины? Кикиморы, наконец? Без них же ничего не вырастет.
– Дэвы не любят посторонних, – поморщилась та. – Особенно тех,
кто в них не верит.
Чтобы не обижать дэвов, я тоже изобразил на лице благость, засиял
любовью. Но – видно, неудачно, так как H-ve, схватив меня за рукав, потащила из гардена, пока не увидали знакомые.
Потянулось шоссе с мокрыми пейзажами, переросшими минут через
двадцать в деревню Финдхорн. Деревня отстоит от общины примерно на
столько же, что и мой Кинлосс, но противоположно.
Финдхорн, кстати, на вид – вовсе не деревня, скорей городок, полный любопытных находок. Каменные полудома-полузамки, амбары серого
булыжника. Где-то на фасаде: «1852»; местная церковка вполне складная.

231

Есть и дома на продажу. Впрочем, любуемся быстрее. На Финдхорн безнадёжно падали сумерки – достопримечательности таяли на глазах.
Странная традиция: ставить умершим не памятники, а скамейки на
берегу. Деревянные, с табличкой, что такой-то (даты жизни) любил здесь
глядеть на залив – отдохни и ты.
H-ve, выяснилось, родом вовсе не из Шотландии, и даже не из Англии, а из Германии.
– Каким ветром задуло сюда, на край света? – интересуюсь. – Чем не
устроила Германия?
– Эта Германия безнадёжно проросла транскорпорациями, а они
только и разрушают планету, – отмахнулась H-ve. – Я знаю, что говорю –
сама неплохую карьеру сделала в транскорпорации, в Берлине. Она и филиалы раскинула, словно метастазы.
Транснациональный бизнес ведь живёт, будто у него десять планет в
запасе: как бы заставить всех потреблять по полной, а самим нажиться на
этом.
Я когда узнала, как эти корпорации влияют на правительства – политическими партиями, фондами всякими, решила, с меня хватит. А как с
корпорацией распрощалась, одно время даже с антиглобалистами ездила.
По акциям, контрсаммитам.
– Н-ve, – восхитился я, – да у тебя революционный опыт!
– В основном по защите природы – в AFL, Фронте Освобождения
Земли. Например, ночью проникли на пушную фабрику – это ведь тот же
концлагерь, но для животных. Освободили пленных. А на стене оставили,
типа: «Теперь эти зверюшки вновь увидят солнце!» – Н-ve победно вела по
воздуху.
– Помню, когда террористы собрались на съезд в Давосе, мы тоже
подъехали – поприветствовать.
– Какие террористы? – не смекнул я.

232

– Ну, ВТО, МВФ, Большая восьмёрка… Ведь их цель – власть над
Землёй. А мы объяснили: это пока не так.
Н-ve ещё припомнила о Берлине. Как я понял, друзья её, мирные антиглобалисты, крушили всё на акциях, словно шахиды в третьем поколении. Не отказывали в вечеринках в стиле Герострата. Причём, Н-ve, подозреваю, тоже не идеал пацифизма. И сейчас видно: встретит баррикаду –
не сможет не влезть.
– Наших и впрямь захлёстывали «дестрои», – подтвердила она. – Я
потому и ушла потом. Кроме того, в Движении мужчины заправляли. А у
них ничего не выйдет.
– Что не выйдет? – вновь не взял в толк я.
– Ничего. Мужской путь – право сильного, это «вчерашний день». А
женственность – наоборот, креатив, защита сотворённого. Мужчина вообще не самый удачный проект эволюции.
Сейчас главное – природу излечить, а заодно и разум наш агрессивный. Поэтому я очень довольна здесь…
И так далее, и в том же духе – мы уже двигались к общине. Я, наконец, рассмотрел жилище Н-ve – двухкомнатную «вертикальную» квартиру
в несколькоквартирном двухэтажном доме. Комната на первом этаже, другая на втором.
…Вновь я – один. Лишь редкие этически безупречные прохожие
спешили в тёплые дома, подняв воротники. Небо опять прохудилось, рассыпая нечто мокрое. Сегодня, похоже, ничего не случится.
Верхнее окошко H-ve светилось мягким полумраком. «Что ж, будет у
кого узнать о прямой демократии, – потеплело внутри. – И вообще –
вполне себе съедобная женщина, хоть и живёт в Финдхорне».
Напоследок – вновь «место светлых дум», медитационный санктуарий, что в холме. Влажное стекло исказило силуэт у алтаря – кто-то отдался поздним раздумьям. Не новый ли знакомый Эммануил?

233

Я, однако, оступившись, выдал себя – фигура обернулась. Нет, не
Эммануил. В неверном пламени свечи, словно изваяние – девушка тонкой
бледности, почти белизны. На миг встретился я с улыбкой, что в Средневековье звалась «готической». Но, отпрянув, скрылся на ближней тропинке
под сердитые выкрики павлинов.
И уже в глубокой тьме, не останавливаясь, поспешил в свой Кинлосс.

Апокалипсис за углом
1
В день, какой уже не помню, я вновь прогуливался в безделье. Шёл
третий час. Возле стенда у Universal-холла длинная фигура в дважды обмотанном шарфе – потопталась, зашла внутрь. Эммануил, похоже, выгуливал сам себя.
Этот странный юноша родом из Казани почему-то привлёк внимание. Я
уже знал: он вовсе не чокнутый – просто «иной». Его черты: индивидуализм, перепады настроения. Что ещё? Депрессивность, потребность быть в
себе.
Эммануил вышел из Холла, словно блуждая в каком-то тумане.
– Чудные энергии сегодня, не находишь? – сказал я, чтобы что-то
сказать. Собеседник, однако, предпочёл слушать тишину.
– Звук усилился, – одарил, наконец, унылым взглядом.
– Какой звук?
– Звук в голове у меня. Сначала тихо, теперь – невмоготу. Наверно, и
ты слышишь?
Я затаился:
– Вроде вальсы Штрауса передают.
Эммануил на это деревянно улыбнулся. Потом изрёк, что заговорил
со мной, потому что у меня аура – радужная.
Что ж, радужная так радужная, будем иметь в виду.
– А ко мне бабушка сегодня приходила, – проронил он блёкло.

234

– Как, Эммануил, ты приехал с бабушкой?
– Бабушка умерла тринадцать лет назад. Но мы всё равно хорошо
общаемся.
Я понял, что влез, куда не следует.
– Нас с сестрой бабушка воспитывала, когда мама умерла. Но мама
сейчас редко приходит.
– Ты очень чувствительный, Эммануил – видишь тонко, я даже завидую. Всегда был таким или научился?
– Зачем тебе, своих забот мало? – приятель брёл так понуро, словно
его вели из тюрьмы в суд.
– Всё детство тяжесть была какая-то безотчётная. Ходил по миру, но
будто отдельно. Жалел всех: животных, нищих. Если кто, например, ушибся, я даже больше его чувствовал. Потом у Бога стал просить, чтобы боль
унял.
– А что, кроме Бога никто не помог?
– Мама тогда болела уже. Она трудно умирала, – Эммануил рассеянно выглянул из глубин своей задумчивости. Мы шагали по пустынному
пляжу. Залив гнал неприкаянные волны. Редкий день – без дождя, погода
явно благоволила Эммануилу.
– Я, например, любил возвращаться в родные места, под Казань, где
мы жили в детстве, но съехали. Ты же знаешь – чтоб услышать себя, нужны «молчаливые» дни.
Эммануил вправду смолк – и я решил, что рассказ кончен.
– Помню: осень, градусов 10-12, – всё же «вернулся» он. – Сыро, но
без дождя. Вдруг в листве, за бывшим огородом нашим что-то знакомое.
Оказалось – кукла с карими глазами, наша с сестрой игрушка, всё детство
нянчились.
Я сразу вспомнил, взял в руки, очистил. Она будто ждала меня. Глаза
распахнулись… И вдруг из них широко полились слёзы. У куклы голова –
полна дождя. Но это не просто слёзы. Это…, – погасший взор Эммануила

235

ожил, – взгляд всей местности, которую мы покинули. Вообще – всего
прошлого. Пожалуй, это и было главным впечатлением. Будто Вечность
улыбнулась, сняв какие-то запреты с подсознания. Энергии потекли, как из
рога изобилия – помню, часа три просидел сплошь в потоке.
– Мне трудно представить это, Эммануил, – дал я знать о себе, – хоть
я и слышал похожее в Ауровиле.
– Есть, скажем, «язык облаков», – втолковывал приятель. – Смотришь в небо – облака в узорах, будто в письменах. А ты внизу должен разгадать и исполнить.
Я кивал, хотя мыслям моим явно не хватало полёта. Эммануил же,
напротив, шагал уже бодро, с поднятой головой.
2
– Я женился на женщине старше почти на 14 лет, – перескочил он
вдруг. – Это тоже ненормально, как протест против рутины, привычной
любви.
– Ты жил с женщиной настолько старше? – не верил я.
Собеседник, однако, не углублялся:
– Трепет был какой-то… Это потом она изменилась. Ругала, мол,
лентяй, непродуктивный образ жизни. Лунатизм опять же припомнила. А я
в те годы ещё любил её остро. Объяснял: я не сплю, я работаю. За ночь
устаю – будто поле вспахал лопатой.
Помню, приснились дни Преображения, – Эммануил вспоминал уже
с удовольствием. – Подробно так, хоть рукой тронь. Я спросил, а тебе что
снилось? Она: будто нам дали двухкомнатную квартиру – представляешь?
Тут я понял: всё фальшиво, как бижутерия.
– Что же ты сделал, Эммануил?
– Просто ушёл из дома, – огорошил он. – Как-то валяюсь с книжкой
на диване. Потом захлопнул, встал и вышел, как был. А к ночи – не вернулся.

236

– Ты сознательно бомжевал?
– «Бомжевал», – усмехнулся тот. – Есть ведь разные виды испытаний, когда прочищают мозги. У меня – просто публичная форма отшельничества.
Меня тогда точно с обрыва сбросило. Чувства раскрылись; дети висли, не желая отпускать, собаки лизали руки. Жизнь сама дарила нужное. А
я лишь улыбаясь, принимал, словно так положено. Только тогда я понял:
жизнь удалась.
– Это прекрасно, – вновь встрял я, – но надо ведь что-то есть, верно?
– Я просто «отключил тело», – пояснил Эммануил. – Норма выживания – два батона нарезного в день. Всё свыше уже лишнее.
Вообще голод – не самое трудное. Там на третий и седьмой дни ломка, а потом вдыхаешь воздух – и тело, точно само ест из Истока, жевать
зубами не хочется. Чувствуешь легко-легко – даже потолок низок. Думаю,
после Преображения все будем так питаться.
– Всё же неясно, – гнул я своё, – что же, близкие, жена не хватились
тебя?
– Я тогда уже сдружился с девушкой из другого измерения, – Эммануил, редкий случай, улыбнулся, – увлёкся чуть… Жена и теперь названивает, но я не беру.
– Может, ты и сейчас бомжуешь, Эммануил, признайся. Наверно,
просто из Казани до Финдхорна добрёл, а?
– Не, закончил я, – нехотя сознался тот. – Потом ход событий потерял. Как-то обнаружил себя, но не в Казани, а… в храме нижегородского
Кремля. Не знаю, что там делал. У них в алтаре икона – золотистая, во весь
рост. Из неё вдруг вылез кто-то в сиянии, говорит: «Всё, бомжевать хватит».
Дурдом я тоже проходил, – словно гордился Эммануил. – Всё запротоколировано – шизофрения.
Я слушал этот мистический винегрет, удивляясь: как же, однако,

237

увлекательно можно жить, не в пример нам.
– Ты и сейчас подтвердишь, те скитания – не напрасны?
– Если б я не ушёл тогда – меня бы не было сейчас. В смысле, много
бы не знал. Главное, – снизил он голос, оглядевшись, – что все люди – ангелы. Правда, в разной степени просыпания. Постиг ещё, знаешь что? Сейчас на планете вовсе не меньше пророков, чем в ветхозаветные дни. Просто их не замечают.
Кроме того, не бойся быть слабым. Слабость – это смирение; смирение – всегда Любовь. А Любовь, она не нуждается в победе. И только ты
ощутишь Любовь – получишь главное, – Эммануил вдруг встал, преградив
путь. – Мир подарит себя. Понимаешь? Если ты позволил течь Любви, то
вернёшь её назад, но уже удесятерённой. Ведь Бог умеет только любить.
Он не наказывает, а учит – Любовью.
На «деревенской» колокольне пробило пять, всё вокруг меркло. Эммануил всмотрелся в пространство волнующихся вод – острый профиль
лишь угадывался.
На ближней скамейке проглянуло, что такой-то «Джон Смит» любил
посидеть здесь. Мир праху его.
3
– Впрочем, неплохая новость, – собеседник устало опустился на лавку. – Мы идём домой, пузырь вот-вот лопнет.
Я пришёл в ужас от этой радостной новости.
– Скоро, скоро взойдём на ступень выше, – заговорщически взглянул
он. – Мы в родовых путях. Меня же выталкивает, как пробку шампанского.
Хожу, вот, слоняюсь, словно поезд жду. Хоть куда.
Всё, лавочка закрывается. Они же – ми-кро-ско-пичны! – потрясал
руками Эммануил. – Вместо света духовного дали электрический.

238

Но! Это будет вовсе не сказочно, – в собеседнике вновь «скакнуло
напряжение». – Халявы не будет, понимаешь? Будет война, в которой
смерть ещё надо заслужить.
Ты наверняка и признаков-то не видишь. Ещё бы – их не постичь
умом.
– Нет никаких признаков, Эммануил, – пытался унять я его болезненность. – Обычные дни, просто погода плохая. И вообще, какой Переход. Если куда и перейдём – то в фазу творческого труда.
– Нет, не то. Опять ментал. Ум, который душит нас, – тёр он горло.
Сейчас одно право – право смелого. Прыгайте, не ждите. Просто доверьтесь, скажите: благодарю и отдаюсь в руки Твои. Ведь Бог умеет только любить.
– Сложно – ложно. А ложно – сложно, – неслось по берегу. Куда девался недавний скромный «юноша из церковного хора»? – он просто жёг
нервные клетки. Жаждал схватки со злом, предвкушая свою роль в ней.
– Я понял, Эммануил, – поднялся я. – Духовно вы богаты, это точно.
Но душевно – больны.
Послушай себя, это же безумие! – я тоже терял контроль над голосом. – Какое расформирование планеты, обнуление времени. Не сходи с
ума.
– Я схожу с ума? Да, схожу с ума. Но с ума, которым жил раньше. Не
нужен мне этот прибор! – «сбрасывал» он голову в шумящий залив, –
ненавижу этот «костюмчик».
Предвосхищение завораживает. Дверь в новый мир приоткрыта, а
дотянуться – никак. Как ребёнку говорят: «Подарки не трожь до Нового
года». А ёлка-то наряжена, терпеть сил нет.
Я лишь молча уставился в землю. Впрочем, Эммануил всё равно бы
не слышал. Лишь чайки поддакивали ему своим карканьем.
– Пойдём, поздно, – образумился я наконец.

239

«Деревенские» заборы еле виднелись. Отыскав тропинку – выбрались на шоссе, а там Эммануил как-то сник. Весь путь – убито молчал, и
попытки развлечь его провалились.
– Давай завтра сходим куда. Хочешь, зайду за тобой?
– «Завтра», – усмехнулся тот. – Ты уверен – будет «завтра»?
– Почему же нет, Эммануил, признавайся.
– Потому что «Аннушка уже пролила масло». Не провожай меня, это
была шутка, – последние его слова на сегодня.
Через пару шагов я не выдержал – обернулся. Дождик накрапывал,
будто ничто не случилось. Но Эммануил, как растаял – был, и нет.
Потоптался возле отблеска фонаря в луже. У H-ve – безнадёжно темно. Видно, опять шляется по кафе, ведёт зажигательные речи. Дома ведь
останется, если только к батарее приковать.
Всю дорогу не приходило радостных мыслей. «Странный человек.
Блуждает в вымышленных мирах и, больше того, принимает их за правду.
Как-то неистово доверчив – напрочь размыто самосохранение. «В заблуждении – счастье», как нередко бывает.
И главное – зря ушёл от жены. Ему бы как раз не мешало что-то приземлённое, чтоб окончательно не унестись в небеса».

Гуляние по морю
Финдхорновская жизнь полна событий. То в Universal-Hall представление, то общая медитация или час йоги. Бывают самодеятельные концерты, причём и у нас, в кинлосской церкви. Чета Спенсеров, у которых я
квартирую, редко выбирается на такие мероприятия, и узнаёт новости от
меня.
Следующим утром я узрел в окне лишь пелену дождя. Погода, как
водится, паршивая. Быстро собравшись, я спустился, и – утро закрутилось.

240

Спенсер успел уже зажарить утку, сунуть бельё в машину, помыть
посуду, погулять с собачкой и теперь, укутав спину, читал «Ребят на Эвересте». Жена Элизабет, как личность творческая, ещё не просыпалась.
Что до меня, то минут через тридцать – уже расхаживал у дома Н-ve
в надежде, что она выйдет.
В Финдхорне интересный обмен вещами. В особый домик сносят всё
подержанное: одежду, тарелки, книжки. Потом, кому что не хватает, идёт
не в магазин, а в эту «библиотеку всего». Прихватил, скажем, старые брюки, а как не нужны – вернул. Лучше – с чем-то своим, лишним.
Н-ve куда-то канула, зато подвернулись двое неразлучных – Философ и Эммануил, по дороге в Cluny. Причём, Философ исполнял какие-то
странные выкрутасы, словно срочно нуждался в медпомощи.
– Что, на чемоданах уже? Скоро ведь – тю-тю, – подмигнул он на облака. – Чувствуешь, новые энергии хороводят? Чудо, а не энергии.
Правда, как управлять ими – не представляю, – озаботился Философ.
– Они пока наоборот, сами трясут головой, руками. Хочу сказать «Да», голова болтается – «Нет». Как общаться?
– Привыкай по-болгарски, – посоветовал я.
Философ вытворил ещё пару «па», к счастью, тут материализовалась
Н-ve, как раз от дома-кладовой. И вскоре я, как верный оруженосец шагал
рядом, готовый ко всему.
В сторону, противоположно от залива Финдхорн перетекает в Dunaland – песчаные холмы в зарослях благородной хвои. Подъёмы, спуски, изгибы… Дальше – суровое Северное море.
Н-ve поклонилась воде, я же заранее похолодел, предвкушая лезть в
волны для слияния с матушкой-Природой. Однако Н-ve лишь разулась, и
заплескалась по щиколотку в ледяной воде. Я покорно исполнил то же, а
заодно и непонимание – как ещё можно ходить в декабре?
Вскоре, однако – закоченел и запрыгал, словно в кипятке. Тут и
пронзило спасительно, что простужаться вдали от дома не стоит.

241

– Хватит, Н-ve, я не апостол Андрей, гулять с тобой по воде, – возроптал я.
Н-ve, как истинный джентльмен, решила, что и ей сегодня довольно.
Впереди на мелководье – цепь полуразрушенных бетонных кубов. С
них «остров Пудингов» отражал морские атаки времён Второй Мировой. К
разочарованию, внутри тесных ДОТов, кроме водорослей – ничего.
– Здесь они против Германии – «пуфф, пуфф», – Н-ve колола штыком невидимого врага.
– Как смело, Н-ve, – говорю. – Только если бы не ваш восточный
фронт, ничего бы у них не вышло.
– Мой дед воевал на востоке. Его даже ранили в Крыму. Пуля прошла вот тут, в сантиметре от сердца, представляешь?
– И что – выжил?
– Не выжил – не было бы меня, – резонно рассудила Н-ve.
– В детстве нам кое-что из русских книжек перепадало, из ГДР. Мне,
например, читали сказки Толстого, причём с моими рисунками на полях. А
недавно я в Глазго смотрела «Три сестры», это про вашу жизнь. Не поверишь – я плакала…
Почему ты смеёшься!? – рассвирепела она.
– Дорогая H-ve, – я и впрямь не сдержался, – я знаю, ты – организатор мировых событий. От несогласия с тобой грянут мятежи, революции,
самосожжения. Но причём здесь «Три сестры»? Это был совсем другой
народ. Сегодняшние – уверяю, лишь потребленцы. У меня поэтому, как заведут о русской духовности, сразу щека дёргается.
– А знаешь пророчество, что духовность возродится именно в России? – не унималась H-ve. – Правда, это не надо современным хозяевам
мира. Им, наоборот, нужен «социальный каннибализм», – и она добавила
пару ругательств в адрес «финансовых вампиров».
– А заменит нынешний подневольный труд – свободная творческая
игра. В здоровом обществе вообще работают один-два дня в неделю. А

242

кое-кто ведь не помогает, а только теоретизирует! – чуть не трясла она меня за шиворот.
– Что ж я должен сделать? – отбивался я. – Ограбить банк? Или
сжечь? Лучше давай иначе – начнём с прямой демократии.
Вот что, Н-ve, – отступил я в безопасность, – расскажи в двух словах,
как здесь работает народовластие. Вы и вправду этически безупречны? Или
одна ты – само совершенство.
Тут дождик забросал нас пригоршнями. Прибежав в общину, мы уселись в кафетерии Universal-холла, и я приготовился слушать.

«Слушающие» и «Пискиперы»
Вот она – долгожданная правовая многоукладность. Признаюсь, интерес к ней чуть увял. Однако займёмся делом – и прямо сейчас. Вот что
выяснилось из первых уст за всё пребывание здесь.
Оказывается, участников финдхорновского движения делят на два
разряда – на очень деятельных и не слишком. Говоря иначе – на профессионалов и любителей. Ядро (профессионалы) – примерно 170 убеждённых
духоискателей, крепко связанных с общиной. Актив курирует идеологию,
развитие, кроме того, регулярно платит взносы.
Но обитает в Финдхорне и окрестностях ещё порядка трёхсот соратников. Полностью общине они себя не отдают. Поэтому спокойно повышают духовность, лишь посильно участвуя в общих проектах. Если же такой «любитель» дозревает до большего – без проблем вступает в профессионалы. И Н-ve, и Спенсер – как раз из «сопутствующих».
Считается, обе категории – профессионалы и сочувствующие –
управляют Финдхорном совместно. Правда, любители ропщут, что у профессионалов прав больше, их мнение – решающее.
Есть в Финдхорне и Конституция, сочинённая сообща, всей общиной. Причём Конституция, похоже – единственная на Великобританию.
Остров, как известно, не обзавёлся единой конституцией – так сложилось

243

исторически, но нормально справляется без неё.
Высший финдхорновский орган – Общее Собрание. Как видим,
главные институты в самоуправляемых городках схожи – что в Христиании, что в Ауровиле, или здесь. Финдхорновцы сходятся, скажем, в
Universal-холле, медитируют слегка, отчитываются за прошлый год, обсуждают будущий бюджет. Тут же – приём новых членов, бытовые нужды.
Сзывают Общее Собрание раз в год, а назрело – и чаще. Словом, как везде,
проза.
Необычен в финдхорновской демократии консенсус. В Христиании,
Ауровиле консенсус – суть социального творчества. Решают либо единогласно, либо никак, без победителей и проигравших. Финдхорновцы – люди тоже модерные, консенсус чтут. Но… без фанатизма. Если Общее Собрание за разумное время компромисс не найдёт, Конституция велит не
упираться, а решать большинством. Хорошо это или нет – каждый выберет
сам.
Конечно, одной массовой сходкой – Общим Собранием, проблем на
год вперёд не решить, дел хватает ежедневно. Поэтому, для текущей рутины выбирают постоянный Совет – двенадцать человек.
Совет работает тоже консенсусом, не давит на личность. Но и тут
Конституция уточняет: если за здравый срок компромисса нет – пусть выступит большинство. Годами мусолить темы не стоит.
Не все проблемы, как известно, решает исключительно здравый
смысл, иногда нужны знания, опыт. Скажем, экономику, финансы лучше
вручить не любителям, а спецам. Поэтому всё узкопрофессиональное финдхорновцы – как и христианцы и ауровильцы, отдают на откуп экспертам.
И прямая демократия чуть отступает перед представительной. Конечно,
серьёзной власти эти нанятые менеджеры не имеют, всегда оставаясь под
пристальным оком Совета. Вообще каждый здешний шаг прозрачен и отражён в еженедельной газете Rainbow Bridge.

244

Финдхорновская демократия сродни швейцарской. В Швейцарии, мы
помним, главный политический инструмент – референдум. Причём заказать его вправе любая домохозяйка при поддержке энного процента сограждан. В Финдхорне – нечто близкое. Если финдхорновца осенит светлая мысль – вплоть до роспуска коммуны, надо собрать подписи и составить документ, называемый петицией. Дальше петицию несут в Совет, а
тот поступит двояко: либо созовёт референдум, либо – вынесет предложение на Общее Собрание.
Как видим, пока ничего специфичного в финдхорновской системе
нет – больше повторение прошлого. А что насчёт творческих находок,
личного вклада в мировую демократию? Есть, есть такие почины – полностью самобытные, не виданные ни в Швейцарии, ни ещё где.
Скажем, для большего включения личного состава в социальное зодчество

придумали

две

должности.

Первая

–

«Хранители

мира»

(Peacekeepers), вторая – «Слушающие» (Listeners). Что ж это за изобретения, может, и нам пригодятся?
Хранители Мира – а их на общину трое – профессионально помогают достичь компромисса в дебатах всех уровней. Консенсус, мы помним,
вещь капризная, нередко ускользаемая годами. С другой стороны, пренебрежёшь им – и вольную личность задавит большинство. Поэтому и ввели
в Финдхорне штатных посредников, способных привести дебаты к компромиссу. Финдхорновские Миротворцы – тонкие психологи, владеющие
переговорной методикой. Задача даже не разрешить конфликт, а заблаговременно предупредить.
Вторая уникальная должность – «Слушающие», тоже облегчает низовую демократию. «Слушатели» – доброжелательные коммуникабельные
люди, тесно контактируют с большинством. Выслушивают собратьев,
настраиваются на проблемы. Зачем? – чтобы потом выявить болевые точки
на Общем Собрании, сфокусировать остальных. Ведь не каждый готов выступить на Собрании. Многие смущаются, проявляя смелость лишь дома

245

кухне. Говоря иначе, «Слушающие» – промежуточное звено между простым общинником и Собранием, звено, которое продвигает инициативы,
зреющие в финдхорновских головах.
Я, например, по опыту знаю, что многие с виду серьёзные клиенты
на социальные темы не могут не то что изложить грамотно, а двух слов
связать. И тут, конечно, без доброго поводыря не обойтись.
В Финдхорне двое «Слушающих» – мужчина и женщина, так к доверительному диалогу подключают всех. Или надо, скажем, правильно
оформить петицию – тоже к Миролюбцам и Слушателям, тонким знатокам
местного права.
Если кто вдруг решит стать финдхорнцем, предстоит следующее.
Начальная подготовка – три месяца. В эту пору кандидат живёт в общине,
в комфортной комнате, выполняя трудовые повинности по благоустройству, обеспечению. Что-то типа несложных армейских нарядов. Плюс, платишь взносы в общую кассу – не астрономические. После начальной подготовки – шесть месяцев теоретических штудий эко-науки, тоже в щадящем режиме. Затем, если всё понравилось, и вы приглянулись, можно
вступать в финдхорновские ряды. Ведь когда профессионально отдаёшься
духовности, плодотворней искать не в одиночку, а с соратниками.
Как сказал приятель Спенсера: «Для меня Финдхорн – тренировочная база, где можно испытать социальные новинки, которые, быть может,
войдут в политический обиход будущего. Если мы вправду создаём ц и в и л и з а ц и ю творческого труда, участвовать должны не избранные, а
все. Поэтому лично мне не нужны ни тщеславные лидеры, ни оракулы
счастливого будущего. Лидер в идеале – каждый».

Вещие сны
1
Следующие дни прошли так же монотонно, как дождь за окном.
Здешняя погода определённо наводит уныние. Спенсер даже хочет на зиму

246

перебраться куда-то потеплее – в Испанию, например. И они с Элизабет
потихоньку учат испанский.
Немудрено, при такой погоде Эммануил приболел и остался дома.
Что-то тянуло меня к необычному юноше, и я решил заглянуть сам. Даже
сейчас, спустя время, я не перестаю вспоминать те краткие встречи и винить себя за многое.
Эммануил пребывал на кровати с видом раннехристианского мученика. На столе – недопитый чай, раскрытый ноутбук: «Вот, Господь опустошает землю и делает её бесплодною. Изменяет вид её и рассевает живущих на ней. Земля опустошена вконец и совершенно разграблена, ибо
Господь изрёк слово сие», – светилась цитата из Исайи.
Эммануил, как водится, мудрствовал:
– Опять снится…
– Что, Эммануил, ты плохо спал?
– «Она» снится, эта женщина. Какой раз придёт – всё к несчастью. У
неё ещё глаза – «монгольские». Татуировка: дракон или осьминог, – ткнул
он в шею. – Смотрит насмешливо, не подпускает. Странно всё это, – и
страдальческая усмешка скривила губы.
– Ты так веришь снам, Эммануил?
– «Господь Бог говорит с пророками во сне», – процитировал он чтото. – В «изменёнке» ведь солгать невозможно – там вообще цензуры нет.
Вот нас и проводят на искренность через сны.
– В Ауровиле, – блеснул я, – тоже такие сновидцы подъезжали.
Представляешь, во сне что-то видит, и лишь наутро в телевизоре в новостях повторяют.
– Сон – самый простой способ связи, – подтвердил Эммануил. –
Иногда так тянет поглядеть хороший кошмар. Мне и будущую смерть мою
показали. Спросили: «Не побоишься? Посмотришь, как умрёшь?» Дальше
– тьма, как в погребе. Холод в костях, давит всюду. И запах такой, сладковато-тошнотворный. Оказалось, гниёт моя собственная плоть. Потом, сла-

247

ва Богу – солнце, могила чья-то, крест. И вдруг доходит: могилка-то – моя.
Тут и даты. А меня подталкивают: смотри, мол…
– Ты знаешь срок своей жизни? – отвлёкся я от ноутбука.
– Нет, – махнул тот, – не подошёл я. Не стал. Так что, не знаю,
сколько осталось.
Помню только, под пронзительное «Не-е-ет!» и проснулся. Вижу –
сижу в чужом месте. И впрямь жёстко, холодно – что это? Оказалось, во
сне неведомые силы левитировали меня прямо с койки – в сортир.
Я уже знал, что для Эммануила «вспомнить» и «выдумать» – одно и
то же. Его истории почковались, пускали побеги.
– Или – случай, – смаковал он. – Представили мои альтернативные
жизни. Как бы прожил, если бы родился не в этом теле, а в другом.
– Что за альтернативные жизни? – заинтриговался я.
– Ну, чего достиг, если бы жил, скажем, в другое время или был поумней. Мы ведь существуем только по одной из вероятностных линий, а
их много.
Изобразили моё «Я», но в другом человеке. И понеслось – чужие города, незнакомые лица. Всё вроде близко, но и чуждо как-то. Оказалось,
моё «Я» живёт не только во мне, но параллельно в других телах – мужских, женских, неважно. Как назвать нас – близнецы, двоюродные братья?
Жизнь у нас сложилась разно. Значит, она всегда многовариантна, человек
– правда свободен.
– Я бы мог больше сказать…, – Эммануил примолк в нерешимости. –
Одно из моих «Я», похоже, не пройдёт Переход.
– Откуда ты знаешь? – напрочь забыл я про ноутбук.
– Потому что я встретил его в Городе, – глаза Эммануила тревожно
замигали.
– Ладно, я скажу, – помялся он. – Мне показали, как пройдёт Переход, теперь я представляю.
Я крутанулся в кресле:

248

– Ты в курсе того, что не знает никто?
– Ну, кто-то-то знает, – скептически смерил Эммануил. – Этот сюжет
многим снится. Похоже на рассылку из центра.
– Всё и впрямь так серьёзно?
Эммануил спрямился на кровати:
– Я кое-что подзабыл – попробую восстановить.
2
– В ту ночь ничто не предвещало информации. Я лёг поздно, и пелена сна вскоре накрыла меня.
Погожий денёк… Потом картинка потухла, будто переключили. На
Земле – непонятное: беспокойство, слухи. Вот раннее утро, в телевизоре
сообщают: по неясной причине меняется магнитное поле Земли…
Тут – снаружи шум, просунулась голова Философа.
– Эмма, я на минутку, – Философ смотрелся не в своей тарелке. –
Кому-то попадался перевод книги «Искусство перепрыгивать временные
линии»? Тонкий такой текст, знаете? На английском есть, но тугой. Хотел
на нормальном – на русском. Нашёл, вот, вариант, но странный какой-то,
вроде не о том. Оказалось, с английского перевели сперва на армянский,
только потом на русский. Как быть?
Ладно, мне в Cluny надо дотемна, – суетился Философ. – Я и автобус
до Форреса вызвал – через сердце, – тронул он грудь. – Мои объятия, – и
скрылся.
Я вернулся было к необычному сну про Переход, но…
– Кстати, вы про сны вспомнили? – Философ вновь явился в проёме.
– Сегодня тоже дивное сновидение лицезрел. Значит, моя кровать – широкая такая. А в ней по диагонали дрыхнет белый медведь, представляете –
здоро-о-овый, в полтонны. Каждая шерстинка грязно-белая видна. Я его
пинаю, мол, не помещаюсь, скотина шерстяная, подвинься, спать хочу. Ему
пофиг. Я сбоку пристроился – тесно, просыпаюсь всё время. Сел тогда,

249

опёрся на тушу. Решил: разбудить не могу – надо спихнуть. Спиной поднапрягся в стену, а ногами в бок серый. Почти сдвинул, и тут он – поднялся. У меня сердце как у зайца бьёт, – захлёбывался от счастья Философ. –
Анахата грудь разрывает, в голове колокольный звон.
Сон вроде ясен, хоть по полочкам разложи. Одно не пойму – анахатуто что распирало? – Философ помаргивал тревожно-растерянно.
– Ладно, убегаю. Всем – овации, – раздались его уже окончательные
шаги.
К сожалению, рассказ Эммануила испорчен бестолковым визитом
Философа.
– Я ведь тоже снотворчеством занимался, – пытался вернуть я прерванное. – В Ауровиле такие профессионалы зажигали – сиддхи, бодхисатвы. Рериховские тётеньки тоже, всякие сверхчеловечки. Многие так левитировали – и дверь не нужна, представляешь, экономия.
Ничто не помогало. Собеседник молча наблюдал, как на стене
качалась его собственная тень.
– Хотя, может, и впрямь сейчас уже поздно менять, – зашёл я иначе.
– Зачем знать нам – кто НЕ пройдёт Переход? Уж и смысла нет дёргаться.
Время-то упущено.
На кровати не в первый раз завибрировал телефон.
– Жена волнуется, – проронил Эммануил. Телефон, оттрещав, вернул
тишину.
– Никто не знает, что кому поможет, – процедил он. – Ладно. Сон
был длинной в ночь. Причём я не понял – сон то, или правда.
3
– Итак, несчастье, которого ждали, близится. По неизвестным причинам меняется магнитный полюс Земли.
В тот же день получаю повестку – явиться в такое-то место. Но –
условие: разглашать нельзя, причём аргументация какая-то несерьёзная.

250

Брать тоже ничего не нужно. Стало не по себе – ведь даже сестру не предупредишь. Однако связал это с университетскими военными сборами. Не
прибыть вроде нельзя.
Ладно… Прихожу в нужный пункт. По-прежнему недомолвки, полумрак каких-то слухов. Явились и служащие – излагали спокойно, убедительно: мол, учебная тревога, волноваться нечего. Предстоит слетать в одно место.
Никто и не протестовал – всё и так понятно. Отправились неведомо
куда, и довольно быстро добрались. Сюда же доставили ещё людей –
смотрю, особо много, детей. Ясно, военными сборами и не пахнет.
Наконец, пригласили в конференц-зал, и только тут сообщили: на
Земле – глобальный природный сдвиг. Мы-де – избранные (до сих пор не
пойму, по каким критериям). Надо побыть здесь, не вмешиваясь в низшую
плотность. Нас отобрали, чтобы создать новую общность. Закончили так:
«Урожай собран, вы почти в высших энергиях. Поздравляем с Новой
эрой!»
Объект наш – нечто вроде крепости с куполом. Продуман разумно,
экономно. Выдали бежевые комбинезоны, мягкую обувь; в каютах по дватри человека. Минула пара дней… Да, ещё сказали: назад никого не отправят, это решено свыше. Кем – не информировали.
Нахлынула тёплая грусть: прощаемся со всем прошлым. Потом многих накрыла эйфория, типа восторженности – но не меня. Со мной же – нечто неладное. Страшная тоска по родным, сестре: я ушёл, а она-то осталась.
Понемногу окреп и протест – я явился наверх, говорю: «Почему не
взяли моих близких, оторвали от семьи? Пустите за ними». А в ответ лишь
посмеиваются: «На Земле уже полным ходом реконструкция. Мира больше
нет».
Тогда «нарыв» лопнул – я понял, что без сестры не уйду. Созрел и
план, я даже намекнул соседям, но… не поддержали, все уже предвкушали

251

новый мир. В общем, связав пять простыней, я каким-то немыслимым в
реале путём спустился, прокрался в машину, шедшую на аэродром (узнал
по разговору). Проник то ли в вертолёт, то ли в самолёт, в багажный отсек.
Полетели… Прибыв на «большую Землю», я в том же фургоне добрался до
Города.
4
Не знаю, как описать… Мир, будто потух, везде печать тления.
Кучи летящего хлама: электронные пульты, мобильники. Небо –
низко-гнетущее, словно реального веса. Причём цвет довольно противный
– гниленький такой, болотный. Помню, именно этот цвет и угнетал. На такое небо взглянешь – ясно: всё, Конец, уже без иллюзий.
Свой город я не узнавал. Во-первых – сильно изуродован. Одни здания почти целы, не хватало лишь углов. Другие – полурассыпаны, как при
бомбёжке. Многие, что удивило, «поплыли», словно подтаяли, как воск на
жаре. Похоже на какой-то катаклизм.
Под ногами чавкающие останки. Я нагнулся: Господи праведный –
человеческая ступня!
Жалкие люди с тоскливым взором роются в мыльно-кровавой жиже.
Мальчик на корточках невинно обкусывал себе пальцы, точно леденцы –
звук этот всё стоял у меня в ушах. Впрочем, не все страдали – вот дети
смеялись и ели кошку, измазавшись в крови.
Улицы запрудили нёсшиеся незнамо куда люди. Какие-то кликуши,
просители милостыни. Бледная, словно потухшая лампада женщина всё
причитала о грехах, тыча в небо. Иные смотрелись, словно «выключенными». Спрашиваю, что происходит, а он – вижу, не понимает, только смеётся. Другая встаёт на четвереньки, мяукает на меня.
И понял я, время скорби – началось.
Вжавшись в дом, я стоял, как подмороженный. В голове свербило,
вот воочию – гибель живого, на сей раз безвозвратная.

252

Продолжительный раскат оглушил залпом, словно в день Страшного
суда. Вновь ливень – теперь хлёсткий, упругий. От молний загорелся дом.
Чтобы не попасть под искры, я отшагнул. И – вовремя.
Там, где стоял – слышу удар, земля аж вздрогнула. Люди не глядя
разбежались. Это самоубийца сигает с крыши об асфальт, брызгая вокруг
внутренностями. Заставил себя подступить ближе – увы, бедняге не помочь: грудь разворочена, лишь рваная гортань хаотично дёргалась.
Это вывело меня из ступора. Объятый страхом, я смешался с толпой
и тоже рванул по улице.
5
Заражённая безумием масса хлынула в проулок, круша торговые ряды и хватая остатки. Уже угадывались знакомые фрагменты – вроде Центральный рынок. Несколько одиночек толклись, развесив всякую рвань.
Какие деньги!? Меняют только на еду. Женщина зарёванная, в халате на
голое тело, помню, прикрывала дыры.
От рынка, если это он, я знал путь домой, на улицу Рахматуллина.
Там могла ждать сестра – надежда и гнала меня.
Прикинул, было, маршрут, но… Одинокий мальчик лет десяти, побирушечный такой, вот-вот попадёт под безжалостную толпу. «Мама, где
мама?» – лопочет. Я кидаюсь, дёргаю за руку. Хотя где теперь безопасно?
Мы виляем меж потоков – мальчик сзади стих, видно, успокоился.
Вот под домом потише. «Спрячешься здесь», – оборачиваюсь. Но
мальчика уже нет. Взамен – держу лишь руку, висящую как плеть.
Крик омерзения застрял в глотке. Швыряю эту руку – она летит над
толпой, извиваясь. Сам же прыгаю в пустой подвал и, положив подбородок
на карниз, лишь взираю творящееся безумие.
«Надо забрать сестру и срочно убираться, – вертелось навязчиво. –
Один лишь шанс – у нас на Рахматуллина».

253

Любопытно: птицы, прервав полёт, почему-то падают с небес дохлыми, словно дождь. Дети играют, как с куклами… В тот момент я и увидел сестру. Людской водоворот нёс силуэт до боли знакомый. Тогда ринулся я в ледяной ливень в надежде вновь узреть родимый облик.
Орава с переулка сбила с ног. Я, однако, сообразил – свернулся эмбрионом, прикрыв голову.
Сверху уже хороводом неслась кровопролитная драка. Дрались истово, без тормозов. Никто не объяснял почему, но остатки живого просто истребляли друг друга. Помню даже выражения лиц – бездушные маски с
дебильными ухмылками.
Вжавшись в землю, я уже считал последние вздохи. Но – всё же просочился в спасительную подворотню.
Дворик. Окоченевшие старухи в саванах… Заварушка вернула к реальности: надо всегда держаться вне толпы. «Выберусь позже. Потом прямиком к себе на Рахматуллина. А там – будь что будет», – отступал я спиной вперёд, «приклеив» взгляд к подворотне.
Моей спины слегка коснулись. Гнилостное дыхание…
Паралич сковал тело – выждав, я обернулся. Оказалось – местный
юродивый. Сморщенный такой, спутанная борода кишмя в паразитах.
– Смотри, – возвёл он дрожащий палец, – а солнышко-то – не встаёт.
Я вдыхал тяжкий дух, не шевелясь. Глаза сверкнули безумным весельем:
– Да это же розыгрыш, шоу! – хлопнул он. – Никакого Конца Света
нет, слышишь? Неужто думаешь, Бог и вправду способен на такое? Не-ет,
– летела слюна с пустых дёсен. – Это шутка!
Пихнув старика, я рванул в проулок, потом, одумавшись – в ближний дом. Нашарил ручку. Дверь, скрипнув, нехотя отворилась. Густая тьма
пропускала здесь лишь стук моего сердца. Шаг-другой, пока не упёрся в
нечто шаткое. Тут уличная толпа с гиком пронеслась, осветив вокруг фа-

254

келом. Повешенный с выпученными глазами, объятый мной, болтался в
воздухе.
Я уже хохотал и рыдал одновременно. Выскочил из страшного места
и тоже понёсся, не глядя.
6
Ужас гнал вперёд, я вкладывал всего себя в ноги. Куда бежал – не
помню, иногда один, порой с толпой. Наконец, потеряв ориентир, с такими
же оборванцами выскочил на площадь.
…Костерок. Адекватная на вид группа пригрелась, подбрасывая куски мебели. Тупая апатия разлилась – похоже, психика просто не вынесла.
Забыв страх, я уткнулся во что-то мягкое и стих.
На сколько отключился – не помню. Однако – чуть согрелся. Природа вдруг ожила, слетелось оглушительно много птиц. Бабушка сидела возле, поглаживая мне волосы. «Как, и ты здесь? – стучал я подбородком. – Я
такое видел!» – заикаясь, я вспоминал всё подряд. Бабушка лишь качала
головой, не веря. «Ничего, – гладила она, – зато мы снова вместе». И сердце моё утешилось.
Слёзы вдруг закапали из неё… Я возвращался к жизни – сверху и
впрямь лило.
– …это хорошо, я догадался – «тревожный» рюкзачок припас, – донеслось сквозь забытье. – А то, что бы сейчас…?
– Да-а… А Ванга сказала, только русские спасутся.
Ночное утро продолжалось: та же компания у костра, давящее «гнилое» небо. Безумная женщина исступлённо танцует, срывая одежды – это
уже не замечали.
Обсуждали глобальную катастрофу, хотя в чём её суть – загадка. Одни уверяли, что-то взорвалось, другие – что время пошло вспять. А есть
третьи, пятые. Но сошлись в одном: вина – полностью на людях.

255

– Ещё стоны вчера неслись. Толи с небес, толи с земли. Гулы нехорошие. Это и есть Страшный Суд. А после – уж смертушка, так-то.
Небо, треснув, выбросило вспышку, казалось, рушится небосвод.
Жалко заскулили собаки.
– Что ж, это даже красиво, – зачарованно оценил некто полулёжа. –
По крайней мере, хуже не стало, а мы ещё живы.
– Скорей не с небес вчера, а с глубин неслось, – поворошил костёр
визави. – Может, отражение какое. Тут любой скрежет за Глас Небес примешь.
– А вдруг это нас спасать идут, снизу роют, а? – догадался ближний.
– Ха-ха, придут, как же! – сыпались смешки. Люди словно соревновались в сарказме. – За тобой лично и придут. Процесс-то изнутри, из души зреет, а не снаружи.
– Ну что вы опять взъелись? – Ближний схватил палку. – Ну да, истерика, ну чушь… А вы такие мудрые? Где же вы раньше были? Ну, подходи, – взмахнул он палкой.
Народ по ту сторону тоже повскакивал, напрягшись.
– Стой! – на сцене явился, кто вспоминал про «рюкзачок». – Я требую прекратить. Требую слушаться! – возвёл он руку.
– Я знаю, что делать – я выведу всех отсюда.
Народ смолк в нерешимости. Лишь Ближний возразил было, но Лидер обломком с земли резко ударил. Тот, согнувшись, стих.
– Наша задача – выжить, ясно? – возвысил он голос. – А паника на
корабле страшней самого пожара.
Ещё не всё кончено. Но! Спасутся не все, а те, кто верует во спасение
– ве-ру-ет. Поэтому нам очень нужно покаяние.
Раскайтесь и воротитесь к Богу, – креп голос. – Просите прощения у
всех, кого обидели. Может быть, ещё не поздно.
Покорность была ответом.

256

– Все за мной, – оглядел Лидер лица в тусклом пламени – жалкие,
исхудалые, измождённые. – За мной, кто готов действовать.
Подобие надежды всколыхнуло разноликое войско. Подтянулись и
пришлые. Отряд, выстроившись, двинулся. Куда? Я не определял, все просто шли за вождём.
Вроде – к соборной площади. Это где наш Кремль, знаешь? – Эммануил взглянул вопросительно.
– Я много раз хотел проснуться, – выдавил он, – но показывали
упорно. До конца.
Рассказчик примолк. Я тоже не прерывал тишину – лишь дождь барабанил в окна. Наконец, Эммануил воспрял:
– Отряд гордо пробирался по затопленным улицам – причём, и православные, и мусульмане вместе.
– Бункер обязательно листовым свинцом прошьём – миллиметров
пять минимум, – неслось с «головы». – Одно это сбавит радиацию в тысячу раз – с жизнью уже совместимо.
7
Соборную площадь редко освещали факелы. У церкви – крёстный
ход: некоторые, гляжу, тянут попов за рясы, что-то клянчат.
Люди стихийно скапливались у стен, однако робкая надежда явно
воскресала. Первая волна спала. Может, всё же пронесёт? А жить, в крайнем случае, можно и без света.
Тут же прокатилось: обещан второй шанс, для выживших, будто были знамения. И кое-что ещё – про Богородицу.
Внезапно – все видели, небо прорвало оранжевой полосой, словно
швы лопнули. Народ повставал, обнажив головы: «Это Бог даёт знак. Он
не бросит нас».
Я же, устав от общества, побрёл по округе. Спустился к Волге, а там
– нелепая трёхэтажная клетка. Нижний ярус – лошади, козы, собаки. Выше

257

кролики, ещё кто-то. Сверху попугаи, вообще птицы. Оказалось – готовый
к отплытию спасительный Ковчег.
Постоял, послушав ночь. Вдруг невесть откуда – пение, просто ангельское. Нет, не чудится – ноги сами понесли на звук. Шагах в ста детский хор изливался под управлением какого-то мужчины. Светлые голоса
летели в небо, освящая лицо дирижёра вдохновенными слезами.
Я даже забылся, где это мы. Но расслабляться недосуг, – вновь поспешил я к Собору. Люди преображались на глазах. В полутьме даже кормили бездомных кошек. Намечалось какое-то действо – я тоже встал в круг.
– …время Великой Жатвы, – вещал Лидер на взгорке. – Вершится
кара Господня. Божественный бич хлещет и хлещет. А вы что думали, Бог
способен лишь на милости?
Все мы – люди второго сорта, – обвёл он собравшихся, и взгляд его
горел. – Так преклоните же колени пред распятием! Сожалейте о грехах,
молите о защите, – и он сплюнул в сторону кровью – вместе с зубами.
Призыв, однако, воздействовал, кто-то впрямь зашёлся в тёплых молитвах. Грозно звучал «Отче наш». Меня пихнули в спину – в центр выпал
некто доселе незнакомый.
– Я – пьяница, блудник. Предавался распутству, ни на что не годен, –
бросился он к ногам проповедника. – Господи, каюсь! Спаси меня! – срывался голос в чёрное небо.
– Шта-а, дождались! – злорадствовал кто-то со «съехавшим» лицом.
– Да, мы погибнем. Зато из кожи нашей сошьют барабаны, и те возвестят
Новый мир. А из костей – спрессуют кирпичи Нового человека. Радуйтесь!
Но видел я – честное слово, и тех, кто обнимали друг друга, клялись,
что любят навек, и несмотря ни на что – сгинут в Конце Света, держась за
руки.
– Теперь – к алтарю, – возложил Лидер ладонь на кающегося. – Молитесь. Крепко молитесь, ибо иначе глас ваш не достигнет небес.
И преображённая толпа гурьбой двинулась в храм.

258

8
– Да воскреснет Бог! – крестились несчастные, вступая в собор. Раскатистый шум нарастал, то отдалялся.
– Все – к алтарю, – подтвердили у входа. – Просите вместе у алтаря.
Я тоже вошёл, но внутри – не протолкнуться. Дым от свечей почемуто чернющий, воздух не дышится.
Тут-то в церковной давке я и приметил глаза – обречённые и тяжёлые. Некто, зацепив взглядом, будто сообщал: «А ты что здесь делаешь? Я
вижу, ты много знаешь, таким тут не место». И хитро так щурится. Я сразу
узнал. Это и был «двойник» – человек с моей душой, но другим телом и
судьбой. «Иди сюда, – требует. – Останешься за меня. Почему выбрали тебя?»
Тогда я, смутившись, приткнулся у входа. Это меня и спасло.
Набившаяся масса торжественно уставилась в иконостас. Атмосфера,
однако – какая-то злая. Грянул хор. Дальше – нечто неясное, мне невидное.
Какая-то заминка, и – в момент, обратная реакция.
– Не-ет, не надо, не смотрите. Отвернитесь, – взорвалось у алтаря. –
Это анти-иконы! А-а-а!!! – и искажённая толпа, ломанулась, давя друг друга.
Я тоже закричал, но стоя у входа, выскочил первым. Люди же, вываливаясь в проём, выносили других по частям. Теперь, подозреваю – меня
просто чуть отбросило во времени, дозволяя спастись.
– Церковь плавится! – истошный визг.
Собор и вправду как-то качнулся, пополз по швам и – рухнул, подняв
столб смрада.
– Всё тщетно, – донеслось сквозь оседавшую пыль.
Отшатнувшись, я побежал. Быстрее… Крики погребённых долго
звенели в ушах, затем – стихло.
Сердце, казалось, вот-вот прорвёт грудь, а я лишь твердил: «Беги, беги». Заметно, в Городе – почти никого нет. Мир будто погружался в перво-

259

зданную тишь. Чёрные провалы окон безмолвны, но сквозь это молчание
пронзали страдания всего мира.
Осталось пересечь речку Казанку, а там ещё чуть. Лишь возле моста
я отдышался. Почему-то одиноко горел фонарь. А возле, на тумбе, словно
слезшая кожа – афиша: «Последняя гастроль, только для вас!» Представляешь, зазывала через неделю на представление – в цирк.
Не медля, перебежал я речку в места родные до кирпичика. За остатками гаражей – наш угол Рахматуллина. Сейчас всё решится.
9
Жили мы в старой хрущёвке, на втором этаже. Дом, погружённый в
молчание, был хоть и изранен, но цел. Распахнутые окна без стёкол. Ни
птиц, ни сверчков, ни звуков каких, тишь – оглохнуть можно. В окне вроде
огонёк – может, жив кто?
Я вступил в чрево дома, и… ничего не случилось. Сломанный лестничный пролёт, гнутые перила. С трудом лезу на второй этаж – лестница
обсыпалась вконец. Вот она, дверь – небрежно прикрыта.
Какая-то тревожность туманом ползёт из квартиры. Сердце, однако,
всем стуком тянет внутрь. И я захожу – словно в ад.
Ощущая выступы, пробираюсь в кухню – найти бы спички. Да, есть
– в кружке свеча, вокруг жжёные спички. Видно, в «последние дни» света
не было. В последние дни перед чем?.. Что здесь вообще произошло?
Жалкий отблеск свечи едва разгонял холодную затхлость, заменявшую атмосферу. На окнах паутина бывших штор. Везде, везде печаль тлена и запустения.
Что же сестра, хоть записку оставила? Ровным счётом ни-че-го, будто и не жил никто.
Может, в ванной? Крохотное пламя потускнело, силясь разжать тиски тьмы. Задёрнутая шторка… Постояв – резко дёрнул. Нет, тоже пусто.

260

Тут вроде негромкий стук с лестницы. Подкрался – точно, за дверью дышат, будто с лёгкими проблема. Может, не дождутся, так уйдут?
Потом вспомнил: дверь-то еле держится. И – распахнул.
Незнакомая женщина в бусах переминалась неуверенно. Глаза пустые, и голос такой… безжизненный, нехороший. Личико тоже «крысиное», красотой не блещет.
– Видела, вы вернулись, – говорит, – вот, зашла.
Потом говорит, дочка у неё умерла – она вещи на память раздаёт.
– Возьмите, может, сгодится, – суёт что-то. Я толкаю, ни к чему мне.
– Я её пока у вас положила, дочку свою, – кивнула женщина. – Вас
всё равно нет, пусть доча полежит. Видите, несчастье-то кругом какое.
Отворяем дверь в большую комнату – на столе вправду кто-то. Под
пляшущей свечой рот девочки улыбнулся в полувздохе.
– Умерла, умерла, не сомневайтесь, – бесцветно сообщает женщина.
– Я тоже думала, живая.
Возьмите хоть от неё кусочек – на память, – предлагает.
Я чуть не силой захлопываю дверь. Кричу, заберите её, я уже вернулся.
– Хорошо, – соглашается, – хорошо.
– А хотите вина попробовать? – предлагает уже при выходе.
Нашарили в кухне кружку – женщина налила из бутылки с земляными разводами. Я не хотел пить, просто поднёс ко рту. Смотрю – взгляд уже
пронзительный, колючий.
– Извините, – отставил я кружку, – устал немного. Может, вы потом
зайдёте?
Та спохватилась:
– Мне какая разница? – бормочет уже на лестнице. – Я-то давно
умерла, сюда вроде как в самоволку – дочь схоронить, – шаги стихли выше.
Вновь заглянул в комнату – рот приоткрыт в полуулыбке. Затворив

261

дверь, отправился в дальнюю, бывшую свою комнату – прилягу хоть отдохнуть.
10
Незнакомый запах свисал со стен – пряный настой застывшего времени. Мой детский плакат «Агаты Кристи» над кроватью.
Достаю из стола старые письма, читаю под свечкой. Жуткое бессилие свалило меня. Рушилось дорогое, близкое. Зачем я вернулся? Никакой
сестры здесь и быть не может.
А обои-то на стенах – давнишние, зелёные, с детства. Вспомнились
солнечные лучики по утрам в субботу, когда не идти в школу. С кухни доносился тогда аромат какао – это был запах счастья. Я обнимал истлевшие
вещи, с благодарностью обливая слезами. Хотел бы, как говорят, выплакать сердце своё.
Город за окном окутала ватная тишь. Впрочем… вроде детский плач.
Или прислышалось? Странно – цветок на окне не засох, даже сладковато
изливается.
Затишье нарушило шлёпанье ног по соседству. Сдавленное хихиканье… Протяжно скрипнула дверь – вновь смолкло.
– …что ж тебе не лежится, милая? – женский голос, как-то страннознакомый.
– Он всё-таки пришёл.
Случилось, что я не хотел – шум подступил. Липкий страх прокатился в теле. Выдало меня моё же сердцебиение, эхом отразившись от стен.
Кто-то чуть постучал – дверная ручка качнулась.
Впившись, я почти повис на ней. От страха уже рвало, извини за подробность. Выковыриваю из подсознания остатки молитв – голоса нет.
Эммануил смолк. Комната давно погрузилась во тьму – виднелись
лишь растрёпанные волосы моего друга, и глаза, горящие священной мыслью.

262

– Я услышал голос за дверью, – молвил он отрешённо, – и сразу
вспомнил, хоть и не слышал столько лет. Голос близкий с детства, – Эммануил дрогнул и сглотнул. – Это голос… мамы.
– Не открывай и не смотри, – велела она. – Конец Света – совсем не
страшно. Взгляни на небо. Видишь – миллиарды точек? Три дня тьмы уходят. Мы ещё, Бог даст, свидимся. А сейчас иди во двор, этого дома скоро
не будет.
Я упёрся в стекло: океан неба – словно усыпан драгоценностями,
чудными очами, зрелище грандиозное и прекрасное. Молодой серпик выплыл, осмотреть владения – рука сама потянулась потрогать. Открыл
створку – воздух, будто живой насыщал комнату. Я попал в лоно совершенства – новый мир начинался…
– В послесонии ещё кусок был, – досадовал Эммануил. – Стёрли и
всё тут.

Возвращение домой
Стало тихо, как в гробу.
– Чудный сон, – Эммануил смотрелся, будто из него вынули душу. – Я
потом всё не верил, что живу. Надышаться не мог.
Я же, за весь рассказ не проронил ни слова, исполняя лишь роль «кивающего болванчика».
– Сколько осталось? – прохрипел, наконец.
– Сегодня – восемнадцатое. Это будет конец света для тёмных, но
конец тьмы для светлых.
Оставив Эммануила и дальше смотреть безумно-беспощадные сны, я
вышел в безлюдные улицы. Оказывается – просидел в его горнице почти
до одиннадцати.
Кругом, словно вымерло – обитатели приморского захолустья попрятались по домам. Дождь висел мокрой моросью, заполонив дворы. Деревья

263

совсем приуныли – мокрые, несчастные… Помёрзнув возле фонаря, и я заспешил к выходу.
В пути, не помню уж зачем – оглянулся. Из финдхорновских ворот
прошмыгнул запоздалый прохожий, но вскоре исчез. Видно, кому-то тоже
невтерпёж в Кинлосс. Поначалу этот «кто-то» держал дистанцию, не
сближаясь. Я на всякий случай прибавил – зачем мне спутник.
Рассказ Эммануила не шёл из головы. Человек смотрит апокалиптические сны и сам, похоже, не сознаёт, где правда, где вымысел. Честен до
конца там, где другие берегут себя. К чему приведёт прямолинейность?..
Нет, ко мне явно подступали. Замедлил ход – и шаги смолкли. Проскочивший автомобиль осветил янтарными фарами: фигура в капюшоне
замерла уже шагах в тридцати. Вновь окрестности поглотил мрак.
Неприятное волнение: может, совпало – мало ли кому приспичило в
наш городок? Опять ускорился – шаги зачастили.
Надо всё же решать, вдруг маньяк или псих. Похоже на хищника, играющего с жертвой. До Кинлосса километр – не пробежать ли бегом? Нет,
увидят, что испугался.
Тогда – иначе. Впереди обочину скрыли заросли. Следом небольшой
кусок не просматривался. Значит, за две-три секунды мёртвой зоны «исчезнем с радаров».
Только зашёл за заросли – рванул вправо и, не разбирая, почти свалился в непроглядность.
Для начала сырые ветви отхлестали водой. Береговой воздух, обременённый гнилостью, кружил голову. Однако шоссе просматривалось
прилично. Операция «исчезновение» удалась.
Фигура явилась вскорости. Прячась в капюшон, плыла, словно облако. Никого не увидав, повертелась в нерешимости, повернулась ко мне. Я
вздрогнул – неужели слезет вниз? Однако поозиравшись, фигура подалась
вперёд, правда, уже неуверенно.

264

Я узнал её. Это оказалась та самая девушка из «лунного света», поразившая как-то бледной красотой в медитационной избушке.
Что до меня, то на шоссе я не вернулся – крался побережьем. Ветки
обнимали холодными руками, птицы взлетали из-под ног. Через час, при
первых фонарях вылез на дорогу и – почти бегом к благословенной обители своей в Кинлоссе.
Лишь поворот ключа возвестил безопасность. Мокрый снег хлестал в
окна, но уже нестрашно. Внизу – счастливый смех Элизабет.
На стене самый совершенный в мире календарь отсчитывал остаток
до декабрьского солнцеворота. Избранным пора на старт, а мы – мусор
эволюции, увы, канем в лету. Так из глуби веков предсказала великая цивилизация майя, которая строила громадные пирамиды, но не знала, что
такое колесо.
У майя вообще особая дружба с астрономией – они, кажется, только
и делали, что глазели в небо. Например, каждые 52 года почему-то начинали новое исчисление. Поэтому разбивали всю утварь, тушили очаги, а
наутро, с началом эры, лепили новые горшки.
Кстати, прошлые пророчества майя – о взрывах, пожарах, с опасной
точностью исполнялись. Знаете ли, скажем, что случилось в 1519-м году?
Ничего? Нет, это высадка в Мексике Кортеса с конкистадорами. И её, как
утверждают, тоже предсказал тольтекский мудрец Кетцалькоатль, чьё полное имя: «Владыка Первый Тростник Пернатый Змей». Почему бы не исполниться и затее с календарём?
Унылый перезвон кинлосской церкви возвестил глухую полночь.
Сочный удар закачался как раз под окном.
Чтобы развеяться, включил Би-Би-Си-ньюс. Дожди – передают, низверглись из мирового пространства, размыв целый край. Кадры: подтоплено восточное побережье, жители и полиция крепят дамбы мешками с песком. Дальше – карта затоплений. У нас дела ещё более-менее, паники нет.

265

Прилёг под календарь, а вот спать как-то боязно. Врага ведь, если
что, надо узреть раньше, чем он тебя. Я зорко пялился в окно и по углам.
Однако опасность вылезла не из углов, а из меня самого.
Снаружи вновь бухнул колокол, но как-то сильно. Церковь, накренившись, стала ползти по швам и распадаться. Праведный Спенсер, дождавшийся своего часа, вышел с котомкой во двор и с кротким взглядом
шагнул в Новый мир. Поволокли ещё грёзы, будто люди-мутанты прячутся
за моим креслом от справедливого гнева за порочную жизнь.
Только под утро что-то всё же подсказало, что всё это – лишь подготовка, первый звоночек, пока понарошку. Что старый мир сказал ещё не
всё, а значит будет всем нам ещё шанс. И тихий ужас перерос в тихий рассвет.

Да здравствуют негодяи-анархисты!
Дни и дальше катились, словно волны Северного моря. Девятнадцатого с утра я съездил в Форрес, потом, ощутив приступ графомании, пробродил весь день у моря и написал то, что вы теперь читали. В Финдхорн
вернулся, когда в окнах уже вовсю зажглись гирлянды.
– Где ты был весь день? – сердито встретила H-ve.
– Дорогая H-ve, – говорю, – утром в Форресе я разменял деньги. Значит, сегодня моя очередь угощать. Отпразднуем Конец Света с размахом.
Знаешь ведь примету: как встретишь Конец Света – так и проведёшь.
И вскоре мы шагали к «Короне и Якорю», обсуждая антиглобалистские новинки.
Вечерело. Закат мира приближался. H-ve в кислотно раскрашенной
юбке и губами в цвет запёкшейся крови взгромоздилась на табурет:
– В Москве время на три часа опережает. Вам, наверно, и конец придёт раньше?
– В России, – отвечаю, – Конец Света и так постоянно. Так что, он к
нам не придёт – скорей от нас выйдет.

266

Я наплёл кучу историй про Москву, забавлял глупыми шутками –
благо сегодня H-ve хохотала над любым анекдотом.
– Не могу забыть некоторых соплеменников, – говорю. – Представляешь, верят, будто живут в новые библейские времена, и ведут себя словно персонажи Евангелий.
Эммануил – тот просто великий человек. Днём его терзают страхи,
ночью – кошмары. Даже дождь, барабанящий в окно, передаёт волю Бога
азбукой Морзе.
– Знаю, – припомнила H-ve, – это «бой» в длинном шарфе. Похож на
одного моего друга в Берлине. Мы как-то заходим с антиглобалистами в
супермаркет «R.» – есть такие транснациональные вампиры, что продают
мясо убитых животных. Смотрю, этот друг куда-то запропал. Оказалось –
в отделе одежды, застыл как манекен, изломанный такой. Трогаю – молчит. Вдруг «ожил», бросился к покупателю: «Выбери меня, – кричит. –
Купи меня!»
Покупатели, конечно, пару раз вздрогнули. Зато «R.» заплатили
штраф за то, что в их магазине средь бела дня убивают.
Зачем же поощрять корпорации, гребущие миллионы за то, что на
деле стоит два цента, – хмыкнула она.
– H-ve, – говорю, – я понимаю, всякий хороший человек – антиглобалист. Но за тобой ведь – шлейф, из шести-семи статей. Причём, заметь, –
поднял я палец, – не журнальных!
– Что ты, в основном миролюбиво. Подожгли немного автотехнику в
Потсдаме. Ну и что? Зато передали пламенный привет транскорпорациям.
Или: мячик у мальчика закатился под машину – стоит, плачет. А это
была как раз полицейская машина. Тут, подошли наши, помогли – перевернули машину.
Помню, меня даже арестовали со всеми. Знаешь за что? Не поверишь: «За сопротивление аресту», – H-ve так и застыла с бокалом.

267

– Мы потом в сквоте жили, в Кройцберге. Это такой хороший квартал в Берлине.
– Сквот – это совместная ночлежка маргиналов в заброшенном доме?
– мучительно вспоминал я что-то прочитанное где-то. – Эммануил жил в
сквоте, когда бомжевал.
– Сквот – окно в будущее, – возмутилась H-ve. – Раньше ведь как –
работали, чтобы заплатить за жильё. Это нормально? Нет. У сквоттера потому железный принцип – не плати государству за дом, квартиру. Верней,
не расходуй жизнь, чтобы заработать на жилище. Жить где-то – твоё естественное право. Государство за это сквоттеров не любит. Что это, на свете
живёте, а нам с того – ничего? Зачем вы тогда вообще нужны?
Помню, затеяли уборку, – H-ve болтала сегодня, будто у неё два языка. – Оказалось, хорошо убираются не все. Спрашиваю: «Зачем ты размазала грязь по окну?» А она: «Я не размазала, я рисую, создаю узоры». Так
что и работа – подчас творчество.
Да-а… Такой романтики уже не будет, – собеседница вздохнула, приступив к новому «Гиннессу».
– Здорово, H-ve, – отставил и я пустой бокал. – Я, вспоминаю, тоже
бывал в сквоте. В одном широко известном… кому надо, московском сквоте. Звался – «Три поросёнка». Вот там жизнь действительно сочная.
Я слышал, как-то антиглобалисты нашли на улице хороший свежевыброшенный диван – с него-то сквот и вырос. Диван втащили в полурасселённый дом. Поначалу не было даже канализации, поэтому слив провели
куда-то за стенку. Оказалось, за стеной тоже – другой сквот был. Но те, чужую трубу вроде не заметили.
И вот в полупустых стенах завелись непонятые художники и невменяемые музыканты, творческие маргиналы и художественные неадекваты.
Играли группы «Рвань», «Насилие над ушами». Сквоттеры даже просветительский журнал издали – «Трава и Воля». Правда, за всё время вышел
лишь раз.

268

Жил в «нехорошей квартире» один профессор энтомологии. Такой
забывчивый, представляешь – каждое утро со всеми заново знакомился.
Или скакал на деревянной лошадке, как в киндергардене, – для доходчивости я тоже запрыгал вокруг H-ve. На нас уже озирались.
– Дом хоть и расселён, но часть жильцов осталась. И почему-то
невзлюбила «наших», – считала нечистой силой. Одна тётка, помню, всё
кропила их «святой водой» – кипятком из банки.
Меня однажды тоже туда пригласили, на день рождения – одна знакомая. Она окончила Литинститут… или консерваторию, не помню. Скорей
– кафешку возле консерватории. Позвала, как я понял, вместо подарка.
Так вот, сквот – настоящая комната ужасов. На стенах наскальные
рисунки помадой. Но дух свободы и впрямь так густо намолен – можно резать кусками, как торт.
Первой попалась девушка непонятного пола, в армейских ботинках.
Следом – какие-то «запрещённые люди»: поэты-виртуозы художественного
мата, прогрессивные бомжи. Все – люди приятные и всепрощающие, артистической наружности. В спектаклях играют, древние языки знают.
Кстати, – говорю, – о языкознании. Один художник языком едва ворочал, зато Че Гевару рисовал, не открывая глаз.
Вообще, не знаю, какие они антиглобалисты, но пьянки закатывали –
глобальные. Даже плакатик висел: «Мы есть – то, что мы пьём».
Итак, день рождения… Угощали чаем из пакетика. При этом половина гостей не подозревала, кто в доме хозяин. Многих видели в первый раз и
– к счастью, в последний.
Сквоттеры вели прокуренные разговоры о тщете бытия, бухали о
смысле жизни. Главная идея – я уловил: когда все бросим, наконец, подневольный труд – и состоится благоденствие. Станем работать по два часа и
кататься на тройках, как учили Кропоткин и Бакунин. Извини, H-ve, что
всуе, – добавил я.
– Я тоже поддержал беседу:

269

«Постиндустриальная экономика и бездушное потребление, – говорю, – приведут-таки к краху и духовному апокалипсису».
Помню, имел успех. Антисистемные меня поддержали, принялись
даже качать. Правда, бетонный потолок в сквоте низок, и я ощутил всю
твёрдость его, пока добрые руки били меня вновь и вновь.
В общем – итог, H-ve, заканчиваю. Был день рождения. Чей – достоверно выяснить не удалось. И там кое-что творилось. А что – тоже не установили. Известно, что имениннику подарили люк от уличной канализации.
Но – факт: через день сквот штурмовала полиция.
Это было в ночь на 4-е июля две тысячи… не помню какого года.
Против врагов сквоттеры выступили сцепкой. Но держались не потому,
что так дружны, а просто поодиночке бы попадали. Это потом в леворадикальной тусовке загуляло, будто сквот сдался, лишь когда сбросили чуть
ли ни атомную бомбу.
Единственный достойный защитник, кстати – художник, что рисовал
Че Гевару. При атаке его упорно рвало, он кричал: «Бей эт-т-их… ненаших!» Потом залп – «Бууэээ!», – к нему просто не рискнули подступить, –
я, кажется, нёс уже совсем несусветное, не сознавая что.
– Профессор энтомологии так ничего не заметил. Его предупреждали: «Бегите, сейчас будут штурмовать вертолётами». А он играл себе на
губной гармошке. В ночь ментовского погрома – считался геройски погибшим. Правда, потом всё же нашёлся.
Так что, H-ve, резюмирую. Можешь на меня положиться. Я тоже антиглобалист. Люблю мирный захват чужой собственности. Сквоты, «Красные бригады», Нестор Иваныч…
Хочешь, обчистим вдвоём супермаркет, – вызвался я. – Поможем детям собраться в школу. Или, вот что: отменим-ка мы ВТО. А лучше – и
США впридачу.

270

Шотландец
Вокруг тянулись шумные посиделки с пустыми разговорами. Играли
в дартс. К нам подсел шотландец, знакомый H-ve – человек уже не очень
свежий, лет под 50.
– Ждём часа «Х»? – осведомился. – Что слышно? Техногенные катастрофы, засухи, эпидемии… Часы-то – тикают, – и желтоватая жидкость
исчезла из его бокала стремительно, словно фокус в цирке.
– Та-ак, – развернул газету. – Холера на Гаити. Минимум 200 погибших – лишь по первым данным. Проснулся вулкан в Гватемале. О-оо… 45 000 пострадавших, население эвакуируют. Люблю, люблю Гватемалу, – тыкал он мимо строк.
– Чему же здесь радоваться? – недоумевал я.
– Нечему, – с мудрым безразличием согласился Шотландец. – А приметили – облака? Такие, в полосочку, – прочертил он. – Тоже ведь признак,
– неясно, говорил он всерьёз или юродствовал.
В камине рухнуло прогоревшее бревно, вызвав смех, возгласы.
– Ну? Теперь убедились? Армагеддон, – и откинулся в кресло, откуда вскоре донеслось царственное посапывание.
– Смотри – а это кто? – не сдержавшись, я ткнул H-ve. – Официантка! Это же девушка из снов Эммануила.
Не может быть, – я даже протрезвел. – Разведённые глаза. А главное
– дракон за воротник. – Официантка в белой блузке подошла, улыбнувшись – я разглядел синее чудо-юдо на шее.
– Она снится Эммануилу, – не мог я смолкнуть, – тому, кто жаждет
катаклизма или, на худой конец, Третьей мировой. Она пророчит всякие
гадости.
– А Третья мировая началась, – Шотландец вновь пялился с кресла. –
Это война за наши умы.

271

– Я всегда заявляла: войн не избежать, пока люди потребляют мясо,
– не смолчала H-ve.
– Иногда и впрямь надо умерить аппетит, – подтвердил Шотландец,
– свериться с той – естественной эволюцией, – и многозначно возвёл перст.
– Естественная эволюция это… Происхождение рыб из водорослей, а
млекопитающих из рыб? – пытался я сконцентрироваться. Но мысль,
вильнув хвостиком, ускользнула.
– Нейро, нейроэволюция, – постучал по лбу Шотландец. – Сейчас это
главное.
– Мистер Мак-Икс завёл любимую песнь, – оценила H-ve. – Мак-Икс
– здешний философ. Он много знает, хотя немногие с ним согласны.
– Есть ведь природная эволюция – или, по-другому, самоэволюция, –
затянул дискуссию философ, – а есть человеческая. То есть, имеем эволюцию по естественным, природным законам. Например, как вы сказали –
происхождение видов, круговорот воды или… да хоть смена сезонов. И
эволюцию по воле человека – есть разница?
Уничтожение лесов, скажем, извлечение недр – так природа меняется по чьей воле? То-то, человека. Получаем – что? Две разные эволюции,
подчас противоположные, – раздвинул он пальцы.
– Но заметьте: человек управляет миром с помощью вот этого приборчика, – вновь постучал он в лоб. – И управляет как? Исключительно в
интересах себя. Эго-ис-ти-чески.
– Что ж с того? – безуспешно пытался я зацепиться за смысл.
– А то, что человеку не с руки надолго отрываться от естественной
эволюции. Ведь он сам её часть – согласны? Человек – не только субъект
собственной эволюции – той, которой меняет природу. Но одновременно и
объект естественной эволюции – что свыше, – Шотландец опять возвёл руку, попав «пальцем в небо».
Я, видно, что-то не уловил, потому что он так и остался с вытянутой
рукой.

272

– Хорошо, – сделал новый заход визави, – если ребёнок долго чем-то
занят сам, без родителей, не возникнет ли потребность сверить свои делишки с мнением старших? Или он самостоятелен, что может жить один?
Я мотнул головой – как же детям жить одним?
– А вам не захочется сверить собственную, произвольную эволюцию
с естественной, заданной свыше?
– Пожалуй, так, – зевнул я, теряя нить.
– Вот я и говорю: неплохо иногда умерить аппетит и подчиниться
той – высшей эволюции. Сколько ж можно планету мучить-то ради себя
родимого? Надо, надо проверить, не навредили ли мы, сапиенсы, той естественной эволюции, – и он вновь обратился к брэнди, который, видно,
предпочитал прочим напиткам.
– От родителей можно отойти, но потом всегда вернёшься, тут вы в
корне правы, – похвалил он, хоть я ничего не произносил.
Честно говоря, морщить мозги поднадоело – я забыл начало разговора, и рад, что он кончился.
Через полчаса запас моих историй иссяк. Одежда просохла. Девушка
с драконом пригласила заглянуть ещё.
Напоследок хотел проститься с шотландцем, но тот даже глаз не разлепил. «Надо бы сказать, что человеческая эволюция – не только технический прогресс, но и духовный», – спохватился я на улице.

Ченнелинг
В Финдхорн мы двинулись не как всегда по шоссе, а с тыла, сквозь
дюны. Я взял H-ve под локоток, вдохнув аромат волос. Ничего себе «локоток», – оценил я, таким и глаз выколешь.
Сырой туман покрывал пригорки, путая тропинки. H-ve, однако,
ориентировалась в дюнах, как дома. Впрочем… по этому склону мы вроде
уже шли. Тут знакомый спуск предательски заскользил, сбросив меня кубарем. Нет, последний Гиннесс явно лишний.

273

Словно бес кружил нас по дюнам, загоняя в сеть. Голова соображала
как-то «вбок», заглушая своим шумом сосны. Сквозь ветер – вроде голоса,
причём не английские. Привиделись и фигуры.
– Halt! – вонзила H-ve локоток мне в ребро.
Голоса, однако, знакомы: Эммануил – опознал я, Философ, ещё какой-то демонолог.
«…его на тонкий план вчера забрали, типа в командировку. Мы, говорят, Пятая цивилизация, а три прежних ухлопали – за плохое поведение.
…Не-е, так из «три-дэ» никогда не выйти», – уловились обрывки.
Картина, наконец, открылась. Философ под деревом растирал можжевельник, распуская терпкий аромат. Неизвестный связывался по телефону. Эммануил – тот лишь смотрел загадочно. Все с судьбоносными лицами что-то затевали.
– К Суду дело, – кричал Неизвестный в трубку. – У вас знамения были? Сколько лучей пришло, семь? Мало, – протянул разочарованно.
– Какая ещё информация? Канал от Тринадцатого Архангела? Что за
апостол взял – Фатима? Та-ак… Нас что, уже к 22-му готовят? Каждый из
апостолов пусть запросит диктовку, слышишь, каж-дый.
– Не, мы ничего не получали, – после паузы. – Черносущностные
ведь ползут как тараканы.
– Вы вот что, сделайте посыл. Попробуй через моё сознание. Давай
напрямую… Принимаю.
Неизвестный сел наизготовку, достал блокнотик и, закрыв глаза, дал
руке блуждать по бумаге. Карандаш вдруг задёргался сам собой, оставляя
каракулеобразные штрихи.
– Ну!? – с нетерпением встретило остальное воинство.
– Да как всегда они, – отмахнулся Неизвестный. – По мелочам –
правдивая инфа, а как важная – наврут.
Чен принять надо, сейчас стелеграфируют. Кто возьмёт? – окинул он
нас исподлобья. Мы же с H-ve, не нервируя светоносцев, степенно двину-

274

лись, будто просто прогуливаемся по общим дюнам.
– Дай я запрошу, – оперативно вызвался Философ.
Он тоже самоуглубился и, кажется, подключился к иному сознанию.
Зовётся это «ченнелинг», от «channel» – «канал» (можно просто – «канализация»).
Вселенная – мы ведь знаем, буквально кишит жизнью, не воспринимаемой мозгом. На её бесчисленные «радиостанции» не настроен наш «коротковолновой приёмник», и улучшить его нельзя. Но есть обходной путь:
ущербное сознание можно временно отключить, и предоставить сцену
иному разуму – высшему. Подсоединившись к более мощному источнику,
есть шанс превзойти себя.
Звучит премудро, но на деле ченнелинг – процесс естественный.
Чтобы чужая мысль в вас заструилась, надо полностью обезвредить свой
разум, стать пассивным орудием. Дух-наставник завладеет вашей рукой, и
дальше – нужно просто честно записывать, словно личный секретарь. Поэтому, вернувшись в сознание, не все помнят, что с ними было. Скажем,
прочли только что лекцию о происхождении земного шара или басню на
неизвестном языке, исполнили арию.
Особый человек, отворяющий психику, зовётся ченнелером, каналом
или просто связным. Общаются «каналы» с атлантами и махатмами, аватарами и разными ангелочками. Случаются диктовки от дельфинов – даже от
тараканов. Дух, бывает, нашепчет и финансово-практический совет. Правда, из-за них многие, говорят, горели и теряли сбережения.
Как заверил Эммануил, если ментал вакантен, на Вселенную смотришь как на гигантскую библиотеку, а на ченнелинг – как на читательский
билет.
Итак, Философ прикрыл глаза. Дыхание участилось – его повело.
– Ух, фонтанит-то как! – оценил Неизвестный, расстелив на всякий
случай куртку.

275

Философ и впрямь стал вещать, но туманно и путано, словно дельфийская пифия:
– …кто потонет, иные огнём очистятся. Ибо нетути спаса от грехомножия и злосмрадия нечестивого, акромя заключения грехоносцев в
бездну пекла адского вместе с диаволом – начальником тьмы… И люд
аглицкий тады морем умоется.
Произнеся, он ничком повалился на куртку.
– Что случилось? – не разобрал я. – Неужто Конец Света отменён?
– Не, вроде не туда въехал, – вернулся Философ, – что-то совсем «не
аллё». Дай через Хаторов зайду, этот канал никогда не подводил.
Вновь телепатический провод напрягся. Философ, запрокинувшись,
защёлкал клювом, как инопланетянин, и понёс такую тарабарщину, будто
произносил слова задом наперёд. Впрочем, Неизвестный бодро перевёл
спич на русский.
Чен был от Тхкахутамата'мнкуры, и назывался: «У черты – готовьтесь!»
– Люди Земли моей! Человеки! – возвестил Тхкахутамата'мнкура (в
версии Неизвестного).
– Вновь стучу в закрытые сердца ваши. Увещеваю глаголом – не
слышите. Присылаю пророков – посмехаетесь, проливаете кровь их. Но
ныне, в канун Преображения Истина вновь спасительно бьётся у дверей
ваших.
Проснитесь, дивные мои, не отриньте Слово. Для чудного преображения ветхой плоти вашей требуется распятое Правдой сердце. Ибо пока
дьявольская ложь засевает дурман, безумие останется уделом вашим.
Трансмутирующие!
Я вижу миллион ваших голов, миллион ваших сердец. Вижу и миллион ваших глаз, пылающих восторгом Истины. Спешу сообщить радостную весть: Планета ваша подлежит расформированию. Эзотерически Земля является печенью Галактики, потому как вершит процессы, схожие с

276

очищением в печени. Ныне иерархия тьмы готовит вирусоёмкий удар. Но
на помощь Гайе уже спешат вселенские врачи. Земля готовится к космическому браку с Сириусом.
Судный день на пороге, кометы мои уже летят. Ибо не час дан вам,
но много меньше, – только и понял я из Послания.
– Ну, ясно – генеральная уборка, – подытожил Неизвестный. – Отбросы, нейтральные людишки – всех выметут. Похоже на проверку душ,
чтоб избежать фальстарта. Сон себе, что ли заказать об этом?
Обязательная программа, видно, кончалась. Мастера Вознесения
расслабились, Неизвестный даже собрал вещички.
Мне, однако, тоже не терпелось участия – обидно, что так быстро
свернули.
– Ну что, на взлёт? – сделав пристойное лицо, я выступил из тени.
Внимания почему-то не обратили.
– Крылья хоть выдадут? – возвысил я голос.
– Почём билеты на спасение? – отстрелил я, наконец, удачную шутку
и заржал, как в цирке.
– Отойди, не загораживай портал, – Эммануил взглянул на меня, как
на «альтернативно одарённого».
– Полно волшебничать, – не отступал я. – Встретим Конец Света в
приличном месте. Я знаю одно – в «деревне». Угощаю, – герцогским жестом пригласил я. – Всяко лучше, чем мокнуть здесь под ёлками. Не надо
быть индейцем майя, чтобы понять это.
Духовная тусовка встрепенулась. Неизвестный зловеще мазнул
взглядом:
– Я сам видел это, – проговорил отрешённо, будто с того света.
– Тьма – сгущалась. Первосвященник медленно всходил на великую
пирамиду. Четверо жрецов уже держали юную девушку на алтаре. Отблеск
факелов искажал улыбку на лице жертвы, сменяя на животный ужас. Но
посланница к богам отнюдь не вырывалась. Напротив – гордилась мисси-

277

ей. Держали её лишь, чтобы тело при вскрытии не дёрнулось от вхождения
острого каменного ножа. Сердце надобно достать живым, трепещущим,
ведь оно издавна любимейшее лакомство богов.
Безбрежные толпы внизу замерли в нетерпении. Наконец, услыхав
песнопения, церемониймейстер с хрустом пробил жертве грудь. Потом, –
возвысил голос Неизвестный, – стремительно вырвав из развёрстого нутра
ещё дымящееся сердце, размашисто окропил кровью статую бога. Источник жизни надлежало поднести пульсирующим, пока не отлетела душа.
Затем агонизирующее и уже ненужное тело сбросили с пирамиды –
туда, к рукоплещущей толпе! И оно, вскидывая конечности, замерло у
подножия.
Отработанным искусством содрали кожу. Следом же, следом – главное. Сбросив одежду, верховный жрец натянул на себя тёплую, почти живую кожу девушки. Запахнувшись в неё как в плащ, возглавил неистовый
танец, и его движениям вторили все собравшиеся, – последнее Неизвестный уже прошептал.
В воцарившейся тиши лишь шелестел дождь. H-ve, не поняв ни слова по-русски, вдруг потянула меня.
– Не буду мешать, – бросил я напоследок. – Пейте, пейте перебродивший сок кактуса. Делайте друг дружке клизмы с настоем мухоморов,
как древние майя. Тогда Конец Света точно придёт. По крайней мере, для
вас, перламутровые мои.
– Смотри, тень уже не отбрасываешь! – обернулся к Неизвестному
через пару шагов, но светляков это не обеспокоило.
Дальше вспоминается как-то всплесками, разум – явно в отгуле. После ченнелинга H-ve, как подменили. Настроение сникло, потянуло домой.
Поплутав наугад по расквашенным тропинкам, мы уткнулись в аэродром,
что между Финдхорном и Кинлоссом, и вернулись в общину, где H-ve на
прощание похлопала меня по плечу, как хлопают лошадей.

278

Окончание дня
Куда б ещё себя деть? В Коммунальном центре – телетрансляция из
Лос-Анджелеса: «Рождение нового сознания». Я тоже заглянул, хоть посиделки вроде приватные. Огромный негритянский пастор вещал из-за океана, что вот-вот да вскроется новый разум. Народ, навострившись, внимал
трепетно, с благоговением.
Послонялся, сделал «большой круг». Ноги сами почему-то принесли… вновь к дому H-ve.
Фонарь тускло отблёскивал на втором этаже. От света пришлось
скрыться за фасадом, в изнанке – в лужах глубоких, всеохватных. С тылу
окно H-ve не различалось. «Вот, пожалуй», – вычислил я. Незадёрнутые
шторы оставили полоску.
Набравшись наглости – прислонился к призрачному свету. Сердце
закудахтало – исполнить, что ли серенаду? И тронув носом холодное окно,
я протрезвел полностью.
Что же выдало стекло? Сперва ничего, ведь я дышал под нос. Потом
– фрагмент недвижной фигуры. Синий халат в змейках, видно, H-ve читала
или сидела за компьютером. Вглядывась, я почти сломал глаза – казалось,
она вот-вот, вздрогнет и почешет спину.
Я почти постучал… Однако здесь не в ходу назойливость. И, притворившись приличным человеком, я всё же оторвался.
Разом вспомнилось: на ногах я с утра. Растеклась валящая усталость.
И отдохнув чуть в санктуарии, я двинул к выходу.
Я шёл, страдая от холода и ветра. Уже сплошь в непогоде добрёл до
магазина, что у въезда, и нос к носу столкнулся… с H-ve – в компании с
уже знакомой миссис Лайзой Холлингсхэд, знатоком российских экопоселений.
– H-ve, ну у тебя и скорость! – чуть не выдал я себя. – Так быстро
переодеться… – К счастью, H-ve не особо вникала.

279

– А-а…, это ты. Ещё не дома?
H-ve, кажется, не знала, что сказать:
– Что это? – коснулась моей куртки, которая впрямь смотрелась
скверно. – Что-то стряслось?
– Темно… в дюнах, – виновато стёр я грязь.
Помолчали, пока не приспела Лайза. Тут, устыдившись себя, я пожелал дамам доброй ночи и поспешил вон. А то решат, что в русских общинах все такие.
Ну что – время паковать вещички? Сегодня последний день перед
кончиной человечества. Не проспать бы самое грандиозное событие в истории. Пристегните ремни безопасности. Поехали!...
Кстати, пожитки и впрямь пора собирать – споткнулся я дома о разбросанное хозяйство. Когда уезжаю – 23-го из Лондона? – глянул я на стену, рассчитать дни. Но календарь майя не помог. Он уже кончился – 22-го
числа там не было.

День « »
Новости! Спенсер, у которого я квартирую, как и грозил, едет в
Абердин, лечить спину. Элизабет, как верный боевой конь – при нём. Значит, в последний день я вновь без крыши и ищу ночлег.
Первым делом – заглянул в Куллёрн-гарден к H-ve, рассказать о постигшем, в надежде, что она вновь не бросит друга на морозе. Восторга известие не вызвало. «Приходи, конечно, что-то придумаем, – помялась она.
– Часов в девять».
Значит, пока всё по плану.
Оставив H-ve разбираться с цветочной алхимией, как и обещал – заглянул к Лайзе Холлингсхэд, взять поручения по российским экообщинам.
Внешне Финдхорн – тьфу-тьфу, пока привычен, даже будничен. Никаких
тревог, кошмаров, не сказать, что сегодняшний день – последний.
Дальше ход событий такой. Через пару часов, приближаясь к фин-

280

дхорновскому въезду, бросил взгляд на залив. Чайки кружили, заслоняя
небо и как-то особо жалко крича. Тут приметился и виновник. Эммануил в
белой рубашке, расставив руки, излучал блаженство. Птички небесные облепили его, словно голуби. Впрочем, при моём подходе разлетелись.
Эммануил, как всегда в фантазиях, вглядывался в небо, будто там –
какие-то картинки.
– Эммануил, ты просто как дежурный по Концу Света, – попытался
пошутить я.
– Скорлупа ореха раскололась, – отвечал тот невпопад.
С нашим другом явно нечто неладное:
– Видишь странные облака? А между ними – свет.
И вправду сквозь толщу пробилось солнце.
– Смотри, кто там?
– Неужто сам Кетцалькоатль? – догадался я.
– Две руки раздвигают облака? А за ними – лик Бога.
– Какой Бог, – постарался угомонить я болезненное волнение. – Образумься, Эммануил, просто солнце, наконец, вышло.
– От Бога можно бегать всю жизнь, но в миг смерти он всегда догонит.
Я взглянул в его глаза двенадцатилетнего ребенка и представил,
сколько ж ещё тайн Вселенной за ними прячется.
– Осторожней, Эммануил. Здесь мистические чувства обострены. Не
теряй головы.
– Предчувствие завораживает, такая радость в душе, – весь лучился
тот. – Слышишь, небо кричит? По всей Вселенной эта мощь. Скоро, скоро
будем дома.
Волны в заливе отливали стальным блеском.
– Жарко, – Эммануил, расстегнув рубашку, шагнул к воде.
– Хочешь купаться? Ты в своём уме? Потрогай воду!
– Почему бы нет? – глянул тот на меня кротко, словно на собрата

281

своего райского. – Вода градусов десять. Потом растереться – и не страшно. Лёд можно растопить только своим теплом и светом.
Я потратил всё скудное красноречие, чтоб отговорить от безумной
затеи. Буквально оттащил от воды.
– Очнись, Эммануил! – требовал я. – Ты организовал жизнь как самоубийство. Неужели и впрямь думаешь попасть к молочным рекам и кисельным берегам? Что-то вы совсем в богов заигрались.
– Сейчас бояться нечего. Смерть заберёт лишь избранных. А в последние дни живая ткань вообще исцелится сама. Гляди, я режу себя, и…
всё на глазах заживает.
– Нет, Эммануил, – взмолился я, – не буду смотреть. Погоди, мы ещё
встретим с тобой Конец Света по старому стилю – третьего января, верно?
– взялся я отвлечь его. Но показалось – только мешал.
– Пора домой – холодно.
– Скоро, скоро, – отвечал сам себе приятель. Вид его на миг образумился, что обнадёжило.
– Когда же ты придёшь? – пошёл я на попятную.
– Сегодня в «деревне» в церкви служба, в семь часов. Я буду… Ты
иди, – молвил он как-то в сторону.
Запахнувшись от промозглости, я и вправду не задержался. О чём
теперь жалею.
– Эммануил, я жду тебя, – возвысил я голос оглянувшись.
– Какое счастье, – не слышал тот. – Кто пройдёт ЭТО, будет жить
вечно, – последним донеслось с берега.

Хождение по спирали
Семичасовой зимний день истощался – фонари ожили, уродуя лица
прохожих бледным светом. Я послонялся у гончарной мастерской, что
возле дома-«бочонка», присмотрел кое-что для подарков. Заглянул в Universal-Hall.

282

От большой сцены Universal-холла во все стороны амфитеатром восходят кресла, как в цирке. Сегодня многолюдно – но двигались финдхорновцы почему-то в полутьме и, словно онемев. Лишь табличка «Exit» зудела в тишине. Кучка цветных фонариков золотила пространство, рождая
массу неслышных теней.
Внизу на всю сцену – спираль из белых лотосов. В центре огромная
свеча типа алтаря, тоже в цветах. По спирали брели люди со свечками, закрыв глаза, точно в полусне. Иные вдруг замирали на полушаге в самой
нелепой позе. Потом, сбросив оцепенение – вновь вперёд. В середине
опускались на колено, зажигая свою свечку об алтарную, и как сомнамбулы на выход.
В спирали различимы две дорожки – к центру и от центра. Поэтому
медитирующие не сталкивались, и вообще не замечали друг друга.
Оказалось, мы попали на редкую медитацию – «Обновление сознания». Путь в центр – символ избавления от прошлого, его иллюзий. Двигаясь к алтарю, надо вспомнить последний год, очиститься от ошибок. Обратно же – представить будущую, светлую жизнь, и так обновиться.
Это – как раз, что надо. Спустившись к сцене, я тоже взял свечку и
вступил в спираль.
Итак, витки в центр – прожитое. Его нужно переосмыслить, превзойти. Прошлый год. Та-ак. Январь. Что-то точно было, но… давно, не вспомнить. Ага, в январе я в последний раз видел М. – встретился с ней по какому-то надуманному поводу. Что это – призрачные надежды? Что ещё в январе? Неужели января в моей жизни не было? Да, день рождения матери.
Там всё… как обычно.
Ладно, январь – давнее. Февраль. Тут помню – побывал в С…ких
общинах. Даже не в феврале, а с конца января. Значит, вспомнили и январь.
Я приоткрыл глаза, чтобы не сбиться. Люди в полумраке безмолвно
покачивались, словно зомби – время застыло.

283

Март. Нет, деталей не воскресить. Что было в марте? Да ничего особого.
Апрель… А если поднапрячься? В апреле я стал понемногу забывать
М., и это хорошо.
Тогда, май – уже ближе. В мае гостил в общине Б. Или когда это, в
начале июня?
Июнь. Когда В-ские общины устраивали фестиваль? Там я познакомился с М-2.
Июль… Тьфу, опять какие-то бабы – непорядок. Что я о них, да про
общины. Вспомнить бы семью, детей. Нет, явно порочное бытие.
Как странно, я, оказывается, забыл свою жизнь. Да и был ли у меня
вообще прошлый год? Какие же мысли тогда изгонять?
Может, я не помню жизнь подробно, потому что текущий миг –
лучший, а прежние уже неважны? Или… просто ранний склероз.
…Стоп! – чуть не ткнулся я во впереди идущую спину. Кто-то, тоже
в мыслях о бренном, «уснул» в позе аиста.
У алтаря – присел на колено. Как надлежит, зажёг свечку, воспламенив новое сознание.
Выходя из спирали, представляют обновлённый разум, достойный
будущего. Как сменится жизнь в грядущем?
Ага, в январе едем в Израиль, прямая демократия в кибуцах – занятно. Что пожелать в будущем? Хотел бы я, чтобы М. вернулась? Наверно,
хотел. Хотя с ней возвратятся и прежние проблемы.
Про будущее почему-то не мечталось. Желаю, чтобы жизнь текла,
как прежде. Не надо большего, но и на меньшее не согласен. Откроем новые общины, а то государство-пахан достало. Здоровье бы чего гиблого не
подкинуло.
Так что же, правильно я жил, раз менять ничего не намерен, а прежнее – как в тумане? Верна ли жизнь, если детали исчезли?
Тут спираль, к счастью, кончилась, как и раздумья.

284

Дальше свечку надо пристроить в песочное поле. В центре его – глобус, уже золотистый от обновлённых сознаний. Я глядел на свет, умиротворяясь. Новое мышление возгоралось по Земле.
Интересно, что на улице… Странно, часов шесть, а Конца нет. Может, рассосётся?
«Эммануил!» – уязвило вдруг. Не знаю почему, я взволновался –
будто кто-то вонзил спицу и не вытащил.
Схватил сырую куртку и выскочил.

В поисках Эммануила
Первым делом заглянул к нему – на стук не отозвались. Вышел на
берег, где виделись днём – лишь кучка перьев, да чайки задевают гладь
крыльями. Окликнул – эхо раскололось на тысячи бессмысленных осколков.
Может, в дюнах? Разлившаяся тишь полнила пейзаж покоем. Ветер
качал верхушки, да дождик замедлял, то нагонял. Я запаниковал – куда
сгинул этот полунормальный Эммануил?
Он же обещал в семь в церкви! – бросился я в «деревню», а это отнюдь не два шага.
«Деревня» клонилась в сон, лишь семисвечники слепили из окон.
Падшее человечество готовилось к Рождеству.
Очертания церкви расползлись во мгле – часы на верхотуре лишь
угадывались. Странно, я что, единственный прихожанин? – тронул я мёрзлый камень.
Какая там служба! Церковь заперта, правильный шотландец давно у
камина со стаканчиком виски.
Страх поджал сердце. «Надо ж, так народ развести, индейцы проклятые!» – летел я напролом в этот окаянный Финдхорн. Встречные капли
пронзали почти горизонтально.
Общинные дома радушно светились, собрав последних обитателей.

285

С надеждой вновь позвонил.
– Эммануил? – переспросила хозяйка. – Нет, ваш друг не вернулся.
От Философа информации тоже ноль.
Куда б ещё? Медитационная избушка – он там часто бывает. Испуганные павлины шарахнулись из-под ног. Да – точно, кто-то медитирует!
Гора спадала с плеч, – отдышался я у тусклого окошка. «Эммануил,
ну и напугал же ты!» – выдам сейчас прямо с порога.
Глухо распахнулась низенькая дверь – розовощёкий поселенец в позе
лотоса не скрыл раздражения. Сердце беззащитно ёкнуло – больше искать
негде. Эммануил канул в небытие, словно и не бывало.
И едва затворив избушку, я побрёл без всякой цели.

Санта Клаус
Дождь падал, насколько неба хватало, протекал уже в душу, разъедая
её. Господи, сколько ж у тебя там воды наверху?
Опустившись на лавку – вытер лоб можжевельником. Невесть откуда, вроде музыка – приближаясь, то отдаляясь. Для смирного Финдхорна –
невообразимо.
Звук всё же подступал: рождественские песни, огни… В вечерней
общине – диковинная карета с Санта Клаусом. Ряженые гурьбой с ведёрками для монет; здесь же Северный Олень – похоже на рождественский
сбор благотворительности. Финдхорновцы, несмотря на непогоду тоже повылезли, подкинуть монет в прорезь. Заодно – и загадать желание.
Девочка лет восьми в платке и без куртки, зато с папой за руку тоже
бросила монетку.
– Как зовут тебя, детка? – Дед Мороз приглушил звук.
Девочка ответила.
– Хорошо, – пригладил он бороду. – Что бы ты хотела в новом году?
Симпатичный лобик наморщился: вопрос – не из лёгких.
– Велосипед, – постановила, наконец.

286

– Да, это можно, – благостно закивал Санта Клаус, ни капли ни смутившись. – Но и ты должна кое-что обещать. Хорошо учиться в школе.
Девочка согласилась на сделку и поспешила прочь, прячась от капель.
Вновь – музыка, ряженые побежали.
– Погодите! – я, вдруг бросившись, настиг процессию.
– И у меня есть желание, – перевёл я дух, и однофунтовая монетка
забилась в ведёрке.
– Хочу, чтобы в новом году у нас в стране тоже появилось что-то типа Финдхорна. Где люди развивались бы свободно и независимо – вот.
Вопреки надеждам Дед Мороз остался не по-новогоднему строг.
– Это невозможно, – нахмурился он, не спросив даже, где это «у
нас».
– Попробуйте, вы же всё можете.
– Это очень трудно. Вы понимаете? – такое делают лишь за счёт неисполнения чужих желаний.
Дед Мороз явно досадовал:
– Может, всё же велосипед?
– Велосипед уже есть, – поблагодарил я. – Если получится, то я… то
мы, – какая-то немота напала вдруг. Иностранные слова, вроде известные,
лопались, как мыльные пузыри.
– Ничего не обещаю, – проронил Санта. – Никаких гарантий не даю.
– Трогай! – коснулся он меня жезлом. Вновь музыка – процессия добывала новые деньги.
Я пытался ещё раз догнать, прибавить пару доводов, а может, и монет. Но как ни силился – не вышло. И Дед Мороз больше не замечал меня.

287

Шутки Люцифера
Кортеж умчал, прихватив последний шум. Медитационная избушка
теперь совсем бесхозна. Нащупав спички, зажёг алтарь – погреться, да и
обсохнуть.
Что за психоз, увещевал я себя, слушая безмолвие. Я-то что исправлю? Парень двинутый, но почему мне отвечать? Философ, вон, нос не высунул.
В тиши, однако, вновь не сиделось. Какие-то обрывки мелодии…
Что теперь? – навострился я у двери.
Дождь за порогом падал монотонно и настойчиво, без подъёмов и
спадов. Нет, не прислышалось. Кто-то вроде… играл на флейте.
Мелодия влекла и манила. Не знаю почему, я, не разбирая бросился к
зловещей флейте. Музыка кружила, или – просто ветер менялся? Вроде из
дюн, – покорно следовал я за «флейтой Крысолова».
Так – вышел на финдхорновский отшиб, в тупички, где ни разу не
был. Проходные дворы, тёмные углы… Почему-то «Расписание звездопадов на 2013-й год».
Мелодия уже совсем близко. Спотыкаясь – выскочил на освещённую
полянку.
Тут флейта и смолкла.
Огромный семисвечник колыхал огнями. Одна свеча задулась, от
дождя или ветра. Я встал как вкопанный – семисвечник жёг глаза.
На лужайке, однако, я не один. Земля под ногами закопошилась –
вроде человек… Во мне тоже шевельнулся страх:
– Кто вы? – шарахнулся я, что чуть не снёс дерево.
Крошечная, почти портативная женщина в шляпе и с флейтой пялила
глаза из-под ветвей.
– Напрасно вы не обращаете внимания, – пропела она. – Уже дважды
проскочили мимо. Мы – дэвы, души растений, только и ждём заботы, лас-

288

ки. А вы, вон, спешите, не замечая. Обидно, – упрекнула незнакомка. – Мы
помогаем, любим вас. Ну, почему, почему вы не хотите дружить? – капризно протянула ручки.
Ища спасения, я отпрянул.
– Ну, хватит, на сегодня довольно, Марго, – голос с крыльца. – Уже
не смешно. Пойдём домой.
Я мотнул головой, сбросив оцепенение.
– И вам весёлого Рождества, – бросил через плечо и, признаюсь –
стремглав, не хуже поднятого охотниками зайца, сквозь заросли и посадки,
выращенные в контакте с духами и дэвами, инкубами и суккубами, карликами, клоунами и всякой нечистью.
Лишь возле освещённого Universal-Холла вцепился в спасительные
двери, не решаясь сойти. Мозг, казалось, вот-вот взорвётся.
– А под Абердином-то, смотри, совсем залило, – сказали вдруг у меня в голове.
– Не растают, – вторили ему. – Ещё чуть польём – и хватит. Долго не
останемся.
– Прекратите! – завопил я, испугавшись шизофрении. – Перестаньте
лезть в мои мысли!
Голоса смолкли.
Всё, на сегодня – стоп. Сойти с ума в этом разбухшем от сырости захолустье – вовсе не в планах. И я отключился, словно апостол Павел на
пути в Дамаск.

H-ve
Сколько сидел – не помню. Подышал, прикрыл глаза. Пелена вроде
спадала. Теперь бы ни за что не бросился за эфемерной флейтой – пусть
играет, раз хочет.

289

Общинные дорожки пустовали. Лишь на перекрёстке два силуэта в
капюшонах – повыше и ниже. H-ve! – разобрал я торопливо-угловатую походку. Уже десятый час, а мы договорились на девять.
Все мои задние мысли вновь вылезли на передний план. Фигура пониже скрылась в дожде, оставив неподвижной вторую.
H-ve ждала, будто узнав меня издали. Если и обрадовалась – вида не
подала.
– Конечно, всё по плану, – бросила блестящий холодный взгляд.
Зачем-то прошли лишний крюк – H-ve словно колебалась.
– H-ve, – дошло запоздало, – может, неудобно?
– Нет, – подтверждает, – как условились.
Наконец, подступили к дому. Незапертая дверь отворилась, озарив
фигуру в халате со змейками. Встречала – та самая девушка «лунного света», что преследовала меня ночью, видно, в поисках ответов. Пасьянс сложился.
– Знакомьтесь – Барбара, – H-ve, примкнула к подруге так складно,
словно её тень.
Я пожал ладонь без костей, виновато посмотрел в ботинки.
– Мы устроим тебя внизу – удобно? – H-ve повесила зонтик. – Что-то
не так?
Было похоже на ампутацию. Стоило ли сочинять басни про Спенсера, который сидит себе дома, читает про «Парней на Эвересте» и дивится,
что это я вздумал в последний день не возвращаться.
И поблагодарив за участие – я гордо вышел в ночной Финдхорн.
…Ладно, врать нехорошо. Я остался, устроился, где сказали. Подробности опустим. Через час, выключив свет, мы разбрелись по этажам.

Новый мир начинается
«Тик-так, тик-так», – секунды таяли в вечность. Ну что, выжили?
Увы, такое занятное событие как Конец света и в этот раз прошло мимо.

290

Осталось лишь слушать, как вода по земле поплёскивает. Теперь – только
22.02.2222-го, но уже точно…
А за окном налицо перемены. Небо, перестав хмуриться, предъявило
чудесное оптическое явление – Луну. Лимонный шар лампочкой завис над
заливом, обозревая единственным глазом округу.
Вставал новый царственный день – последний моего пребывания в
общине. 22-е вообще помнится мягким, спокойным. Радуга расцветила
Финдхорн непривычным неярким тоном.
Утром – кое-как сгрёб себя в кучку и отправился к Эммануилу.
Грустная реальность такова, что его вновь не оказалось. Постучал к Философу:
– Как Судный день, удачно?
– Чего там удачно, – Философ, не приглашая зайти, зевнул, что поллица скрылось. – Это же не новогодняя ночь.
И вообще, Преображение – внутри нас. Ошибка – ждать масштабных
событий. У меня, кстати, инфа есть, что наше время на десять лет спешит.
Я, однако, на дискуссию не поддался: время – спрессовано. Спенсер
обещал подбросить до Форреса. Там – в Абердин, вечером в Лондон. Прикуплю новогодних подарков и – пора и честь знать.
Кстати, сувениры поищем и здесь. Я подступил к дому-«бочонку»,
что с гончарной мастерской и… нежданно узрел нашего друга Шотландца.
– Скучаем? – судя по виду, «местный философ» располагал временем все двадцать четыре часа в сутки.
– Извините, что вполуха слушал вас в прошлый раз, – подсел я.
– А-а, мы беседовали… об экзистенциях? – в очередной раз попал он
пальцем в небо.
– О двух эволюциях – естественно-природной и искусственночеловеческой, вроде.
– Да, – хватился Шотландец, словно мы не разлучались. – Я и говорю: сколько можно заставлять живое приспосабливаться к искусственной,

291

выгодной нам эволюции? Не знаете? А я, вот, могу поделиться. Но тсс… –
по секрету.
Собеседник осмотрелся – уши мои просто свернулись в трубочку.
– Пока ещё – можно, – прошептал он.
Я отпрянул с досадой.
– Смотрите, – вновь разжёвывал он, – мы заставляем мир искусственно эволюционировать в полезном нам русле, так? Леса вырубаем,
осушаем что-то, популяции сгоняем. А сами-то целиком зависим от той –
главной эволюции. Тягаться с ней – не в силах. Даже… вчера, вон, одышка
– давление, видно. Тут поневоле на церковь нашу взглянешь, перекрестишься – спесь и слетит, – осенил он себя знамением. – Потому что ни
рождением, ни смертью мы не владеем. Всё оттуда, от той эволюции.
– Что-то типа «мастер и подмастерье», – кивнул я этим уже знакомым рассказам. – Что ж с того, что две эволюции тянут природу в разные
стороны?
– Как что? Античный Рим знаете, почему бросил прогрессировать? –
перескочил он. – Казалось, развивайся, изобретай, улучшай. Нет, уступил
каким-то религиозным фанатикам, а там – и варварам.
Я, разумеется, не знал.
– Потому что… Вам не кажется, долго тянуть эгоистическую эволюцию, отрываясь от той, главной – человеку непосильно? Рано или поздно
проскочит: ты что, взялся заменить основную эволюцию? Не подвластен
ей больше? Сильней её? Если не сильнее – как смеешь перечить?
– Что же делать, когда «долго тянешь свою эволюцию», а заменить
главную не в силах? – спросил я, хоть уже подозревал ответ.
– Как что? Задвинуть на время эгоистическую эволюцию – ведь проблем с ней не оберёшься. Минимизировать свой «великий» разум, подчинить его основной, высшей эволюции.
Вы не считаете, что после веков технического роста окунуться в духовное – неодолимая потребность?

292

– Отказаться от произвольной эволюции – значит добровольно урезать свои материальные запросы. Приструнить разум и влиться в естественно-природное саморазвитие, так? – оказался я всё же хорошим учеником.
– Именно. Или – перейти на духовный путь развития. Как видите, у
всего простое объяснение.
– Потому-то прогресс прерывист?
– Он пресекается на эпохи мистики или духовности, называйте, как
нравится, – похвалил собеседник, – когда народу запретят читать книжки,
кроме Библии и сказок. Все убоятся Милосердного, счастливы покориться
ему.
– Что ж, потом навсегда останемся такими духовными?
– Какой там «навсегда», – подивился Шотландец. – Побьются лбом в
поклонах несколько веков, натрут мозоли в коленках и – вновь за старое.
Страх забудут, и – привет, прогресс.
– Минутку, – не сдавался я. – Зачем же ждать коллапса? Многие и
сейчас, заблаговременно сберегают среду, духовно растут.
– Не-е, не пойдёт, – отверг на корню Шотландец. – Торопятся немного – лет на двести-триста.
Есть ведь временные рамки, циклы исторические, когда технический
прогресс расцветает, а потом закругляется. Пока петух в одно место не
клюнет, – ткнул он себя в то самое место, – перемен не жди. Пока всё общество в целом не убоится разума своего – одухотвориться не выйдет. Даже если того потребует ваша подруга H-ve, которая до сих пор путает поанглийски, где «Он», а где «Она», – блистал мистер тонким британским
юмором.
– Так что торопятся ваши друзья – на пару-тройку сотен лет. Вы и
сами убедитесь, если просчитаете циклы прошлых цивилизаций. Не считали? А я, вот, не поленился. Две тысячи лет, и хватит прогрессировать. Потом опять – милости просим в «Средневековье».

293

Дальше сами додумаетесь, – протянул он руку, добавив что-то на
местном диалекте.
Я не рискнул возразить, чтобы не терять надежды прослыть умным.

Напоследок
До пол-одиннадцатого Эммануил не явился. Я взглянул на берег, где
виделись вчера – даже чайки уже не кружили. И… двинул по шоссе не
оборачиваясь. Всё, страница перелистана.
Возле дома Спенсер покручивал ключами от Опеля, не понимая, как
можно так неразумно тянуть. Прощаясь в Форресе, я пожелал этому милому человеку вылечить спину и покорить оставшиеся вершины.
Лондонские улицы… Пред глазами вся британская история, которая –
следует признать, сплошь из побед. Эпохальные величины, сэры, пэры.
Всякие там милорды вперемешку с бомжами. Словно весь мир съехался
сюда.
Что там напоследок – Британский музеум? Ладно, в другой раз, чтото душа не лежит.
Ранним утром уже летели на восток, прощай, Остров Пудингов. Под
крылом – старушка-Европа, не тронутая ни землетрясениями, ни цунами,
ни прочими напастями.
«Почему я не взял координат его родных? – не оставляла сосущая
пустота. – А вдруг он, правда, вышел в боги?
Вообще психоз о Переходе неслучаен. Не напрасно так массово ждали конца всему. Значит, не туда идём, назрел перелом какой-то».
Навстречу разливались предрассветные сумерки. Над Четвёртым
Римом всходило Солнце, – отчизна раскрывала объятия своим спешащим
домой детям. Я обозревал это грандиозное событие, повторяя:
«Не нужно «хирургических вмешательств. Мы всё уладим сами,
этими вот руками. Спасибо, Господи, за ещё один день, проведённый
здесь».

294

КИБУЦЫ В ИЗРАИЛЕ. (Отчёт шестой)

Вид на древнейший в мире город Иерихон

Домики Йитава (интернет-фото)

295

В автомастерской Йитава. У. Кармиэль в центре (фото, увы, не моё)

296

Уход и возврат
Палестина конца XIX века являла собой отсталую, Богом забытую
провинцию Оттоманской империи. По воспоминаниям, тут когда-то, две
тысячи лет назад обретались евреи, но потом разбежались. Почему? Кто ж
их разберёт, да и неинтересно это. Вымирающий народ, реликтовый.
Углубившись же в исторические дебри, замечаешь некую странность: лет уже за триста до новой эры еврейский народ жил не как остальные, на своей земле, а в двух ипостасях. Одна часть хранила верность отечеству, Палестине-Израилю, вторая же – расползалась на все четыре стороны. Необычная социальная система: Израиль – центр, и «филиалы» вокруг.
Дальше по неизвестной причине «центр» стал иссякать, а «филиалы»
наоборот множиться, разбухать. Века же с пятого уже нашей эры – просто
какой-то обвал, в смысле исход по странам, перечислить которые не хватит
этой страницы. Бог дунул, евреи разлетелись – всех почему-то потянуло
странствовать. В итоге евреи угодили даже в дебри Амазонки.
Были ли причины такого бегства? Разумеется. Но подобные беды, а
то и хуже случались и раньше – евреи их успешно одолевали. Кроме того,
на чужбину ехали не к лучшей жизни, а подчас к худшей. Зачем? Вопрос,
увы, без ответа. У Эволюции, видно, свои планы на всех нас.
Так вне родины минуло почти пятнадцать столетий. К XIX веку на
всю Палестину иудеев осталось несколько тысяч. Святой Землёй поочерёдно владели византийцы, арабы, турки. Именно с прихода арабов основной язык здесь – арабский, а религия – ислам. Немудрено, пока потомки
Моисея трудились по чужбинам – дилерами и маклерами, банкирами и менялами, в Палестине о них забыли.
Но вот настал век девятнадцатый, и в еврейском сознании, вновь по
тому же неясному закону растормошилась и забурлила прапамять. Нашёлся некто – Теодор Херцль, австрийский журналист, кто потребовал:

297

«Евреи, погуляли – хватит, давай домой». Земляки встрепенулись – где это
мы? и… на сей раз засобирались.
Чем объяснить, что именно в XIX веке кочевать древнему народу
надоело? Полагают, например: в диаспорах евреи не смешивались с местными благодаря религиозной вражде и границам гетто. А тут, в XIX веке
религиозность спадала на глазах – причём не только христианская, но и
иудейская. Из синагог евреи заспешили в университеты. А раз инструмента сбережения народа нет, то впереди – растворение в титульном большинстве. Говоря иначе, конец религии – конец гетто, а нет гетто – нет и нации.
Кроме того, с народом, который не сидит дома, а мечется по миру с
чемоданом, далеко не все приветливо расшаркивались. В иных кругах само
слово «еврей» превратилось в оскорбление (типа «сволочь»), за которое
можно и в морду схлопотать. Историки же почвеннической школы – просто считали древний народ кем-то вроде инопланетян, засланных на Землю
с весьма сомнительной целью.
И вот, в конце XIX века пробные ручейки потекли возрождать великий Израиль – от Нила до Евфрата. Всплыла, однако, досадная мелочь. Палестинские земли, хоть иссушённые и каменистые – но отнюдь не бесхозные. Законные владельцы жили где-то в Стамбуле или Бейруте, и попробуй ещё уговори их продать свои пустоши. Но явился другой ключевой
персонаж – барон Ротшильд, который потихоньку скупал Палестину и дарил евреям-колонистам.
Теперь – краткий исторический экскурс. В 1790-х годах, после второго раздела Польши, Россия, помимо территорий, обрела и некий бонус.
А именно, евреев, в изобилии водившихся тогда в Польше. И – нежданно
разбогатела наибольшим числом иудеев в мире. Неудивительно, в 1882-м
году, в первую алию (массовое возвращение), евреи перебирались именно
из Восточной Европы. Во вторую мощную волну – с 1904 года – вновь из
России. То есть, в Эрец-Исраэль восходили евреи русскоговорящие, носи-

298

тели русской культуры. Подчеркнём это дважды, прежде чем двинемся
дальше.
В начале XIX века евреев на Обетованной прозябало лишь один-два
процента. Через сто лет – 11 процентов, а после II Мировой войны – уже
целых тридцать три. Утопический план срабатывал – евреи вернулись и
продолжили с того места, где прервались. Иврит, спавший летаргически,
собрали по рукописям и клочкам молитв, что веками наизусть твердили в
гетто.
Казалось, Святая Земля – у ног. Не учли лишь малость: палестинские
арабы вовсе не восхитились незваным гостям, гулявшим где-то полтора
тысячелетия. Эйфория владела умами – считали, видно, что арабы бросятся братьям-семитам на шею, и тем придётся лишь уворачиваться от букетов. На деле Палестину пришлось завоёвывать второй раз.

Коммунизм, оказывается, был построен
Вновь просим у читателя терпения и неспешности.
Евреи в конце XIX века переживали явный пассионарный взлёт. Говоря иначе – настолько прониклись социальными идеалами, что жертвовали ради них личным благом, причём жертвовали с радостью. Немудрено,
евреи неистово социально заактивничали. В России и Германии участвовали в революциях, в Палестине с нуля взялись за государство. И если в Европе за неуёмную пассионарность пришлось пострадать, то в Палестине…
Впрочем, не будем спешить.
Итак, первые две алии – 1882-го и 1904-го гг. – в основном из России. Той самой России, беременной социализмом и коммунизмом, страны
толстовцев и народников. Причём русская и еврейская интеллигенции так
сошлись во взглядах, что дополняли друг друга. И неизвестно, кто кем помыкал в борьбе с «проклятым прошлым», русские или евреи. Историки
почвеннической школы – те просто шепнут вам, что ещё чуть, и над Крем-

299

лём нависли бы шестиконечные звёзды, а государственным гимном запели
бы «Тумбалалайку».
Так вот, в первую и вторую алии все эти анархисты и утописты, бомбисты и прочие светлые души рванули на Обетованную – строить коммунизм там. Ещё в пути, гуляя по палубам, продолжали начатые в России
споры. Что надлежит трудиться, а не шляться и паразитировать, делиться,
а не копить. Что главная религия – «религия труда». На Святой Земле эти
дебаты, приправленные уже утопизмом библейских пророков, полыхнули
горючей смесью.
Ещё мелочь не учли в эйфорических мечтах. Нельзя стать суверенными, не умея себя прокормить. Новую родину предстояло оживить, чтото на ней вырастить. Или, переводя на язык революционеров – мы уже догадались, заполонить колхозами.
Сионисты достали лопаты, кирки, оголили почву, что ждала, словно
дрожащая невеста. Оказалось, невеста-то – не красотка. Где-то каменистовыжженная, а то и малярийно-болотистая. По законам природы здесь вообще ничего не вырастет, и белый человек тоже выжить не в силах. Зато
богат животный мир Палестины – до 16 000 видов. Правда, одних лишь
комаров – пятнадцать с половиной тысяч. И сквозь ядовитые испарения и
комариную завесу сионисты едва различали друг друга. Кроме того, Святая земля оказалось жаркой настолько, что наверное не захотел бы жить и
сам сатана.
Любителей неспешных прогулок по библейским местам сдуло в первые же дни. К тем, кто остался, родина подступила иначе. Холера, неандертальский тиф, какая-то дочеловеческая неизлечимая пакость тысячами
косила начитанных мальчиков в очках и девочек в пелеринках. 21 В итоге
выжили отборные, годные сражаться хоть в одиночку. Так, за считанные

21

Например, Бен-Гурион – тот, кто позже стал премьер-министром Израиля, вспоминал, что из десяти приехавших с ним в Палестину, девять сбежали в первые недели.

300

годы на смену европейскому еврею, запуганному и затюканному, пришёл
человек отважный, способный воевать и трудиться.
В 1909-1910-м годах открыли первый колхоз – заметим, лет на десять раньше старшего брата-СССР. А вскоре островки светлого будущего
расплодились десятками, сотнями, и… таки-да, накормили всех. Палестина
признала новых хозяев и обернулась в цветущий сад. Наливались виноградные лозы, коровы истекали озёрами молока.
Назывались еврейские колхозы, конечно, не колхозами, а кибуцами,
что в переводе «община». Именно кибуцами евреи пядь за пядью столбили
спорные земли, колонизировали заново Страну.
Как видим, Палестина – а с 1948-го года страна Израиль, и СССР –
почти братья-близнецы, дети одного корня. Когда-то нетерпеливое ожидание праведного мира выплеснуло в русскую революцию евреев, а те затем
перенесли мятежный факел на новую родину. Немудрено, обе страны –
СССР и Израиль годов до 1950-60-х двигались идеологически параллельно
– сотрудничали вплоть до арабо-израильских войн.
Правда, Израиль назовём социалистическим с оговоркой. Социалистическое там – лишь сельское хозяйство. Но его, не забудем, сионисты
почитали фундаментом державы.

Прямая демократия
Занятно: марксистские заветы воплощались в кибуцах куда бескомпромиссней, чем в колхозах большого брата-СССР. Мировоззренческие
споры перерастали в расколы, а там – и драки стенка на стенку. Первого
мая – разгуливали с портретом Ильича, затянув Интернационал. Когда
умер Сталин, рыдали, что долетало до СССР.
Цель манила и впрямь громадная: общество истинного равенства, где
– впервые в истории, никто никого не эксплуатирует и не гнобит. Причиной эксплуатации считали тогда саму возможность частной собственности.
Поэтому базовый кибуцный принцип: «или для всех – или никому». Не-

301

мудрено, в кибуцах обобществили всё: землю и мировоззрение, коров и
чайники на кухне. Всё, как учил кумир Бакунин, который успел за это посидеть чуть ли ни во всех тюрьмах Европы. Разве что жёны личные, зато
дети – уже общие. А иначе – духовная пустота, пагубная страсть к излишествам.
Разумеется, такую важность как воспитание потомства нельзя поручать родителям. Детей поэтому сразу из роддома сдавали в детдом, а там
одевали одинаково, кормили чуть ли не из автопоилки. Родителям доверяли лишь убаюкать чадо на ночь, если оно вас, конечно, узнает. А потом –
все вон, пожалуйста, не мешайте счастливому детству.
Зато «инкубаторная» молодёжь и впрямь вырастала этакими суперевреями, убеждёнными, что махать киркой без хоровой песни – измена социализму. Хуже, разве что обедать дома, а не сообща.
Все работы – трудные и не очень, престижные и грязные выполняли
вкруговую, чтобы никому не обидно и чтобы без эксплуатации. Скажем,
если сегодня прекрасная половина – грузчицы в каменоломнях, то мужчин
бросали гладить бельё. Трудовой устав пошёл лишь на одну поблажку –
спец-питание для «беременных товарищей». Даже отпетые феминистки не
мечтали о таком счастье.
Решали все дела прямой демократией. Высшая власть, мы уже догадались – Общее собрание, которое планировало, расходовало, принимало
новичков. Решали – большинством, без «буржуазных» пережитков типа
компромиссной демократии. То есть, мыслили по старинке – «нанести
противнику поражение». Раз в год, подсчитав прибыль, прикидывали,
сколько закупить униформы или чего для дома. В итоге, из раздаточного
пункта все выходили в калошах одного размера, и по Святой земле разнеслась поговорка: «Что ж вы одеты-то, как кибуцник?» Даже «кремлевский
мечтатель» в далёкой северной стране о таком не грезил.
Старший по кибуцу – кибуцный секретарь – должность выборная,
сменяемая тоже вкруговую. В кибуцах ведь помнили о мине замедленного

302

действия: управленцы, всякие там боссы, патроны только и ждут, чтоб
обособиться в элитную касту. А кастовость вдребезги разнесёт равноправие, добытое с таким трудом. Поэтому сегодня ты тракторист, завтра секретарь, а потом – кастрюли мой.
Конечно, не сказать, что новички-руководители блистали эффективностью. Но что-то положительное в смене должностей виделось: в перспективе процент умных рос, а это куда важней сиюминутных выгод.
Как видим, в сионских трудовых утопиях к светлому завтра стремились не из-под палки, а реальным народотворчеством. Предавались социальному зодчеству, зрели этически. Конечно, будем реалистами, расцветали не так пышно, как в консенсусных демократиях – кибуцное большинство всё же давило. Зато и не так чахло, как в тоталитарных представительных демократиях. А главное, в Израиле проросли семена новой реальности – правовой многоукладности.

Идеологический кризис
Пионерская смесь бескомпромиссности и безумия длилась годов до
1960-70-х. Дальше открылось: государство Израиль обустроено и укреплено. Великий замысел свершён, так что геройств – довольно. И оголтелый
коллективизм уступил индивидуализму.
Если первые мечтатели и донкихоты жертвовали за социализм кровью, то дети росли в социализме уже по инерции. А внуки – те просто разбазарили этический капитал, не заметив. Блеск лёгких денег и опасных соблазнов манил куда сильней «религии труда» и идейных баталий в общих
столовых. Всем хотелось не быть лучше, а жить лучше.
Родители, памятуя о счастливом детстве в «инкубаторах социализма», напрочь зареклись отдавать туда детей. Ротация руководства, конечно, оздоровляла этически, но добивала всякую конкурентоспособность. А
тут ещё глобальная конфронтация «социализма» и «капитализма». Израиль, как американский сателлит, подыграл США, а его двоюродных брать-

303

ев-арабов прикрыл СССР. И вот, с 1970-х все эти герои серпа и молота,
рыцари мотыги и плуга – просто кость в горле проамериканского Израиля,
несуразная ошибка природы. Как быть с ними? Да прекратить госпротекцию и забыть. И в 1980-е «островки коммунизма», брошенные на произвол, благополучно обанкротились.
Итак, чем же кончился израильский социализм? Настал срок, кибуцное братство идеологически выдохлось, увяло. Трудовые общины, потеряв
господдержку, либо разорились, либо пропитались духом бизнеса, где идеалы – не «свобода, равенство, братство», а «прибыль, барыш, маржа».
Вточь по восточной мудрости: «Первое поколение создает, второе охраняет, третье – проматывает».
Каждый выживал теперь, как умел. Кибуцные поля заполонили гастарбайтеры, а сами наследники Толстого выродились в их надсмотрщиков. Иные понастроили на своих нивах отелей, сдавали почасово номера с
зеркальными потолками и стригли купоны.
Сегодняшние слухи противоречивы. Одни утверждают: «минисоциализм», слава Богу, канул в лету – забудьте. Другие, что кибуцы, да,
мутировали, но прямая демократия выжила. Кибуцники, хоть и прячутся
по подпольям, зато блистают этически.
Словом, вновь придётся вставать с дивана и ехать, разбираться самому.

Израиль
Я прибыл на Обетованную со всеми стереотипами о евреях, которые
слишком известны в России, чтобы их повторять.
Южный Тель-Авив встретил бетонными коробками в 3-4 этажа. На
окнах бельишко, вперемешку – израильские флаги. Бродит богоизбранный
народ, сионские мудрецы, ещё какие-то христопродавцы. Плетут себе сети,
в которых какой уж век бессильно барахтается весь мир.

304

Каждый пятачок охраняли с какой-то стрелялкой. Здесь же постоянно полувойна. На изобильном рынке Яффо – всё, что душе угодно: халва с
ванилью, политая шоколадом, фалафель, бурекасы. Издания: «Царь Ирод»
в картинках, «Третий Рейх против Третьего храма» – вплоть до иконы Путина.
Под вывеской «Дантист Святослав Шнеерсон» играли в нарды. Говорили при этом все разом, полагая, видно: тот прав – кто больше шумит.
Кто-то беседовал с пятого этажа на первый, да так, что сработала автосигнализация.
Однако довольно любоваться их бетонно-кубической архитектурой –
я ведь не сказал, нас пригласили в кибуц под названием Бейт а-Эмек. Впереди – демократия в афинском стиле, беспощадные диспуты, а может, и
нераскаявшиеся старые коммунисты.
Уплывавшие вдаль библейские пейзажи настроили на мудрую беседу:
– Приятно – всюду родная речь, – заметил я скучающему попутчику.
– Словно в южнорусской провинции.
– Здесь же в прямом смысле «на четверть бывший наш народ». А
всего ашкеназов – половина.
Выяснилось: израильское население, даже исключая палестинских
арабов, отнюдь не моноэтнично. Евреи сбрелись – более ста национальностей, полный этнический винегрет. Усвоивших западную культуру, называют ашкенази. Репатриантов же из Азии-Африки – сефардами. Выглядят
эти сефарды, как «чурики» на московских рынках; манеры и кругозор
примерно те же. Евреи ведь впитали ту культуру, в которой жили.
Самая большая ашкеназская община – «русим». Даже нынешний
президент – Шимон Перес из России, и слегка понимает по-русски. На
втором месте сефарды из Марокко. Или – «маррокань», как нарекла их самая большая община. Любимая тема евреев-ашкенази: до чего же трудно
пробиться сквозь родственные кланы и восточный менталитет сефардов.

305

– Я в Петах-Тикве в «эфиопском» доме жил, – скривил усмешку попутчик. – Так многие не знали даже номер своей квартиры.
…Ностальгия? – о чём вы? Для меня сейчас, скажем, питерцы – вообще «герои Арктики». Жить надо дома. Знаете ведь поговорку: что на
чужбине еврею хорошо, то ему… потом же и плохо.
Жизнь кипит, – увлёкся попутчик. – Младшую дочку, вот, в армию
забрили. Зато старшая месяц как дембельнулась.
– Как представлю, что моя дочь должна нюхать пыль в казарме, а то и
воевать, – ужаснулся я, – жаль и врагов, и своих становится.
– А у нас при знакомстве, напротив, у девушки спросят: «В какой
дивизии служили?» Инвалиды на костылях – и те служат.
Оказалось, после школы юношей мобилизуют на три года, девушек –
на два. Никто не утверждает, как у нас, что болен чуть ли не на все части
тела. Идёт такой в кипе, автомат почти волочится – смотреть удовольствие.
Ещё выяснилось, в Израиле трудновато русскоязычным гуманитариям и прочим интеллигентам широкого профиля – тем, кому нужна высокодуховная среда. Поэтому задерживаются не все. Либо возвращаются в
страну исхода, либо – в Европу, Америку.
Израиль вовсе не отказывает в работе: нужны мойщики, водилы,
подметалы, специалисты «свободная касса». Так что максимум, чего достигли многие гуманитарии – отслужили в израильской армии. А талант
ведь, как говорят, мучает, если его не раскрывать.

Бейт а-Эмек
В стране Израиля всё близко. Вскоре автобус, свернув с шоссе, пополз на первой скорости и уткнулся в ворота. Мы-таки приехали. Шалём!
Кибуц Бейт а-Эмек, как и прочие коммуны, претерпел в 1970-80-е
идеологический шок. Но Бейт а-Эмек уцелел – понастроил на полях коттеджей, сдаёт и стрижёт арендную плату. Проживают в коттеджах и семьи из

306

России – что-то типа «русской» колонии. А значит, решил я, русские, возможно, сплотились со старыми кибуцниками. В надежде окунуться в общекибуцную среду я и прибыл сюда.
Бейт а-Эмек, как и положено кибуцу, разбит на три сектора: жилые
дома, поля-плантации и сердце коммуны – общественный центр с актовым
залом, магазином, общей столовой. Жилая часть с виду – пансионат: однодвухэтажные дома, обильные сады, мелкие цеха. Под открытым небом музей первопроходцев: ржавые серпы, огрызок трубы, закопчённая лампа
«времён Второго храма». Землистого цвета плакат: «Не меч воина покорил
Страну, а плуг земледельца».
Поселился я в Бейт а-Эмеке в семье Лёни Шифриса и жены Люси,
которые перебрались сюда недавно, в конце 2000-х. Из соседей захаживал
Борис Зайцер – уже в летах, в Израиле с начала 1990-х.
Интеллигентские залысины и виртуозные матерные деепричастия
выдавали в Лёне гуманитария. Оказалось – филолог-структуралист, специалист по французской литературе.
В России 90-х филологов не сильно ценили. Лёня побизнесовал чуть,
пока не обнаружил себя в долгах. Израиль, как я понял, казался волшебной
страной за старым холстом, как в каморке папы Карло.
Постоянной работы Лёня не нашёл, впрочем и не искал. Вёл утренники в домах престарелых, питался тем, что принесёт с презентаций.
Украшал собой диван, пока хандра не стала главным занятием. Однако израильские власти репатриантов не бросают, а посильно поддерживают. Так
Лёня попал в Бейт а-Эмек.
Времени – предостаточно. Лёня разгуливал с четырёхлетним сыном
по полям, насвистывая целые симфонии. А заодно – показывая округу мне.
– Я когда ехал в Страну, – откровенничал он, – думал, каждый третий, если не Эйнштейн, то хотя бы Лев Ландау. Будем вечера поэзии на
кухне устраивать, задушевные беседы о квантовой физике.

307

Однако штампы о евреях, как людях с двумя высшими образованиями, плюс музыкальной школой за плечами разбились о реальность.
– Это вообще не евреи в нашем понимании, – Лёня подождал, пока
сынок расковыряет в траве что-то занятное. – В России ведь как, если не
пьяный, не нахамил – точно еврей. А здесь этих израильтян… Бедуины,
филистимляне, карфагеняне, вавилоняне, ассирийцы, – загибал он пальцы,
– ещё какие-то наглые типы с восточной ментальностью. Юрий Лотман бы
с такими за один стол точно не сел.
Я тебе так скажу, – Лёня огляделся. – Израиль – прекрасная страна.
Но… слишком много евреев.
– А сейчас чем занимаешься?
– Понятия не имею, – признался Лёня.
Сосед наш Борис Зайцер, как сказано, заходил часто. На Святую Землю он пытался въехать ещё из СССР, за что даже лечился в санаториях для,
скажем так, не совсем душевно здоровых. В итоге Борис был серьёзно
травмирован «развитым социализмом».
– Попадал ли я в дурдом? – переспросил он при первой встрече. – Да
я практически жил там».
…Мы прибыли сюда с двумя чемоданами и пустыми карманами, и
поначалу я питался своей страной. Ел и пил Израиль, а тот мне давал силы.
В России я кое-что достиг как врач-проктолог. А тут сначала – что ж, ассистировал на брит-милле, это обрезание младенцев. Но, знаешь, когда с помощью Израиля я первый раз купил жене букет, понял – игра стоила свеч.
Потом Борис устроился проктологом, рос в карьере. Манипулировал
пациентами так ловко – это слова Лёни – будто показывал кукольный театр.
Теперь власти платят Борису заслуженную пенсию, и тот коротает
досуг в Бейт а-Эмеке.

308

Суббота начинается в пятницу
Кибуцные Общие собрания – те самые, где царит прямая демократия,
проводят в шабат, или – по-нашему, в субботу. Однако у иудеев суббота
начинается вовсе не в субботу, а в пятницу с восходом луны. Это отголосок лунного (а не солнечного) календаря, принятого у семитов в древности. Поэтому в пятницу, ближе к закату я предъявил заветный вопрос:
– Кстати, когда у вас ближайшее собрание?
– Сейчас собрание, – Шифрис ходил маятником возле накрытого
стола, – можешь выступить.
– Общее кибуцное собрание. Там всё решают народовластием.
Этим я, кажется, испортил впечатление о себе:
– Сколько живу – ни одного собрания не помню, – встрепенулся Борис.
– А может, эти – евреи, шабаш устраивают? То есть – шабат, – кивнул Лёня на кибуцный центр.
Я запомнил это. Дождавшись пятничной темноты – подступил к центру. Кафе, «Школа танцев», актовый зал… Внутрь попасть, разумеется, не
чаял, да и зачем мне лекции на иврите. Но взглянуть на социальное творчество издали – совсем недурно.
Дверь пока заперта, темно. Я что ж, явился первым?
Впрочем, нет – вспыхнул свет.
– Шабат шалём, – окликнули сверху.
– Воистину шалём, – растерялся я. – Russian, English, плиз.
Вкратце поведал я, что интересуюсь кибуцным народоправием.
«Сейчас ведь как раз царица-суббота, – блеснул я, – возможно, проводят
Общее собрание. А значит – расцветает этика, личность. Каждый кибуц, –
говорю, – ведь просто «Мекка» прямой демократии».
Меня, похоже, не поняли – окно прикрыли. Вновь неясное на иврите.
– Не уходите, сейчас побеседуют, – обрадовали наконец.

309

Пожилой кибуцник, поправляя кобуру, дожёвывал на ходу. Беседа,
однако, приобрела вскоре признаки военно-полевого суда:
– Кто такой? Срок пребывания? Мотивы? – по бдительности неизвестный превосходил пограничного пса.
Лишь в конце проявил-таки любезность, проводив меня к дому.
Правда, держась сзади и не отрываясь от кобуры.
Первый стоп-кадр дома – изумлённый Лёня с поднятой вилкой. Неизвестный же, объяснившись с Борисом, так же не теряя бдительности,
удалился.

Шабат
– Что, не прошёл пейс-контроль? – хохотал Лёня. – Говорю, последнее собрание проводили, когда некоторые, – глянул на Зайцера, – ещё в
СССР «Слава КПСС» кричали.
– У меня такое неприятное чувство, что ты прав, – примкнул я к пирующим.
На столе, как принято, шабатные свечи, на полу четырёхлетний Лёва.
Накрытый стол уже на треть опустошён.
– У нас, как в России, – Лёня придвинул рюмку. – Человек, который
не пьёт, ещё должен доказать свою порядочность.
Я бы и сам не прочь забыть про нескладный поход.
– Кстати, – хватился Борис, – в Питер надо позвонить – что там у
дочки?
– Знаете, как Мойша приехал в Израиль ради счастья детей, – мешал
ему набирать Лёня. – Я, говорит, прибыл в Страну только из-за детей. И
теперь они так счастливы, так счастливы.
Ему:
– Вы и здесь проживаете вместе с детьми?
– Что вы, – говорит, – как можно. Они остались там, в Одессе.
Ваша дочь наверно тоже счастлива?

310

Борис, несмотря на помехи в лице Лёни, соединился. Издал ряд междометий – через рот, то ли через нос:
– А-а!… У-у!… Неужели? Как назвали?
– Внук родился, – триумфально вернулся. – Второй уже.
– Внуков вы ещё умеете делать, – поздравил Лёня.
Борис трубно высморкался в платок, что-то ещё протёр там:
– Внука бы сюда перетащить, – размечтался, – показать истинный
Израиль.
– Лишь бы чужую жизнь испортить, – запряг любимого конька Лёня.
– Не понимаю, что побуждает вас к мацовому патриотизму. Здесь же комфортно только пенсионерам, халявщикам всяким. Ещё небожителям вашим
– черношляпникам, чернокнижникам, просто мракобесам.
– Случай, знаешь, – перебил Борис, – одного грузинского еврея спросили: «Ну, как, Вахо, устроился в Израиле?» А тот: «Да вообще никак не
устроился». «Что такое?» «Да работаю всё ещё». Вот и ты. Будь у тебя занятие – иначе бы рассуждал.
И вообще, что ты в филологию упёрся? – Борис подцепил маслину. –
Вон, Трахтенблюм, смотри, фирму открыл, киногруппу по библейским местам. Как её, эта… «ХРИСТА-Продакшн», – запамятовал он. – А тебе всё о
Мережковском потрещать не с кем. В школу, вон, иди. Там как раз нужны –
молодые, длинноногие.
– Попробуй, правда, в школу, Лёнечка, – подхватила жена-Люся.
– Вот вы опять берётесь за темы, о которых знаете только названия, –
вскипел Лёня. – Несёте всякую ахинею, да ещё с надрывом шейных жил. У
вас сейчас сам Альберт Эйнштейн раскладывал бы товар в супермаркете,
это вам ясно? Сделайте себе хоть два обрезания – позволят лишь подмести
историческую родину. А ведь мы – не евреи из Марокко, которым надо
объяснять, как включать электрочайник.
– Закройте тему, пожалуйста, – взмолилась Люся. – Он опять захочет
подбить здешних скинхедов на маленький еврейский погромчик.

311

– Это место для вас, Борис Яковлевич, – задымил сигаретой Лёня. –
Живите, радуйтесь, пока вам не устроят неделю исламской культуры. Шахиды, кассамы, знаете ли, гурии в раю.
Радуйтесь здешним проституткам – они же страшны, как смертный
грех. Не понимаю, кто им платит? Это они должны платить.
– Лёня! – строгий окрик из-за стены.
– Ты, вот что, – загневил взором Борис, – держи ширинку прикрытой.
Не в России, чай.
Да, я остаюсь. Я – сионист. Хочу, чтобы мои внуки рожали евреев.
Что, думаешь, не знаю, ты меня за глаза «жидомасоном» обзываешь?
– Кто – я? – округлил глаза Лёня. – И в мыслях нет. Ну какой же вы –
и масон?
– Азохн вей, Лёня, – вытерла руки о фартук жена-Люся. – Даже Моисей вёл себя скромней.
– А он из России недавно откинулся, – Борис поправил сползшие очки. – Последний раз вернулся, в общении – словно с зоны. Даже иврит пересыпал матом.
– Это у вас такой настрой, потому что давно в России не были.
– Ты эти гойские штучки оставь для выкрестов, – парировал Борис. –
Ну был я в вашей Рашке, зимой – и что? Думаешь, радовался, словно попал
в Диснейленд? С аэропорта выйдешь – толпы оболваненного охлоса прут.
Пьяных больше чем трезвых, – загибал он пальцы. – Мороз – минус 40,
трамваи облупились.
Так что, возвращайся. Там ждут твои друзья – Иванов, Сидров, Пидоров… То есть Иванов, Петров, Сидоров, – волновался Борис. – Ходи в
филармонию, все эти «яблони и груши, вани и катюши», – затянул фальшивым фальцетом. – В Мавзолей – хоть каждый день. Своим отсутствием
ты только украсишь Израиль.
Потом тебе, правда, дадут по башке за то, что спаиваешь великий
народ-богоносец. Помнишь их неурожай в последнюю тысячу лет? Кто

312

виноват? А рок-музыку кто изобрёл, чтобы сгубить русскую духовность?
Опять не ты?
Всех в колонны по пять тысяч! – чуть не пробивал он стол. – Камни
дробить, уран добывать – чтобы мозги, наконец, на место встали.
– Вам не понять, – Лёня разлил остатки бутылки. – Вы, конечно – величина библейского масштаба. Но… бесполезно. Тут моя личная трагедия,
если хотите. Да – нравится жить в собственной, а не съёмной квартире,
люблю аншлаги в театрах. Так что, может, и уеду. А куда – сами решим, –
Лёня устроил жену себе на коленки.
– Всё – болтовня, прыжки на батуте, – посмеивался Борис. – Сколько
уж слышу. Скорей Машиах на землю сойдёт, чем ты решишься.
– Погоди, какой Машиах, рано ведь, – с трудом припомнил Лёня. –
Вам же сперва надо, это, Третий Рейх построить… То есть, тьфу, Третий
Храм, – запутался вконец. – Так даже ваш главный раввин учил – Сатановер, не к ночи сказано.
Часы показали полночь. Четырёхлетний Лёвушка мирно посапывал
за стенкой. Борис тоже потянулся со скрипом:
– Славно отдохнули. Еврею в субботу работать нельзя, как мусульманину в пятницу. Но признайтесь, – огляделся, – дальше всех пошли всё же
русские.
Однако и вправду поздно – по очередному кругу тема не пошла.
Напоследок, прежде чем откланяться, я спросил:
– Неужели во всём Израиле кибуцной демократии нет?
– Тот фейерверк отсверкал, – был краток Борис, – Израиль теперь –
рядовая европейская страна.
Вчетвером вышли на воздух – посветить Борису.
– Вообще-то есть нормальный кибуц, я слышала, – вспомнила Люся.
– Его вроде русские евреи открыли. Итав зовётся или как-то так. Пусть посмотрит, – кивнула Лёне. – Где – точно не скажу. Хотя… и там вряд ли.

313

– А далеко этот Итав?
– В стране Израиля всё близко, – подтвердил Лёня известную истину.

Ханита
Шабат завершился. Увы, прибыл я в Бейт а-Эмек зря. Прямая демократия растаяла, как мираж – была, а теперь в кибуц с граблями наперевес
уже не загонишь.
Впрочем, был у меня адресок. В кибуце под названием Ханита жила
Лиля Фридман – женщина интеллигентная и начитанная, как-то прочёл её
интернет-заметку о кибуцных истоках. И дождавшись воскресенья, когда
вновь пойдёт транспорт, я взялся найти эту Ханиту.
Утром лёнин голос – откуда-то со двора Бориса:
– …спросите в России любого, например, как «Титаник» столкнулся
с айсбергом. Половина скажет: «Да мне ихние жидовские разборки вааще
пох.». Сомневаюсь, что вы еврей, сами не додуматься до этого.
– Слышали новость? – набросил я рюкзачок. – Группа израильских
альпинистов успешно обошла Эверест. Вот и я затеял «ход конём». Еду на
крайний север вашей необъятной страны, в кибуц Ханита. Поищу народовластие там.
Лёня смотрелся разочарованным.
– А я хотел переводик показать – однокурсника моего. Покупать книгу не стал, но в интернете есть.
Тогда, выждав на горизонте супругу-Люсю, я положил руки им на
плечи и спросил, что давно назрело:
– Люся, может, вправду рискнуть и вернуться?
Но Люся словно не желала ворошить былое.
– Проходили уже, – отвела взгляд. – Лёня разве не сказал? Возвращались в 2010-м, и что? В России нужны переводчики французской классики?
Видишь, не всё просто. Может, Канаду попробуем, – закрыла она неловкую
тему.

314

Постройки Бейт а-Эмека сменялись теперь вспять – вплоть до ворот,
что под офисным центром. Местный собакер, проводив меня, уселся искать
что-то себе под лопаткой.
Израиль так тесен, что из каждого городка виден соседний. Меж тем,
в стране целых три климата – прибрежно-морской, засушливо-пустынный
и высокогорный. Кибуц Ханита, где обитала интернет-знакомая Лиля
Фридман, как раз горный. Ближе к ливанской границе спуски-подъёмы
изогнулись градусов под сорок, оставив море далеко внизу.
В поисках Ханиты мы почти въехали в Ливан, к нейтральной полосе.
Урчит тяжёлая техника, патрулируют БТРы. Вертолёт – огромное смертоносное насекомое, взлетев, унёсся за гору.
Дом и небольшой сад Лили смотрелись просто шедевром домоводческого искусства, и первый час весь ушёл на восхищения.
– Нет, ностальгии нет, – Лиля в гостиной уже колдовала над кофе. –
Трудно объяснить, чем мне мил Израиль – просто хорошо тут любится.
Знаете ведь, что такое счастье для женщины, – раскрыла она секрет. – Когда есть, кого кормить и чем кормить.
– В России, да – всё по-другому. Хотя, – подпёрла она щёку, – знаете
старую песню «У церкви карета стояла»? Ах, как сладко под неё плачется.
Я понимающе кивнул.
– К нам в Наарию тоже театры приезжают, – это на вопрос, не скучно ли жить одной ногой в Ливане. – Вещь показывали интересную, значимую такую – Миша Казаков играл. Не помню названия, правда. Я потом
даже полдня вот с таким серьёзным лицом ходила, – изобразила она, болтая ложечкой в кофе.
…Я и в России в театрах бывала. Верней, мои наряды сами водили –
не пылиться же в шкафу.
Хлопнул багажник – прибыл муж-Яша. И Лиля начала кормление.

315

– А сюда, в Ханиту мы перебрались после войны 22, – вернулась она к
прерванному. – Тогда, в 2006-м из Ливана ракетами пуляли, а мы на старом
месте – как на ладони. Днём на улице тишь, аж по ушам бьёт. Все мамочки
с детьми разъехались.
Ночью глаза закроешь – ракета уже потолок тебе проламывает, сиротой ребёнка оставляет. Мне потом мои мужчины осколки принесли. Фуу…, – передёрнулась Лиля. – Гнутая расплавленная мерзость, которая летит убивать нас.
Ну вот, опять слёзы без спроса, – протёрла очки.
– А мой «умный» муж представляете, вместо убежища, наоборот,
сразу к окну – где теперь шарахнет? – от возмущения Лиля даже положила
вторую порцию подряд.
– Лиля, хватит, – возмутился Яша, набив рот.
– В августе к сестре отправилась. Там южнее – безопасней. Помнишь, Яша? У Аллы гостила – «град» упал. Вернулась – и тут шмякнулось.
«Почему, думаю, где я – всегда горячая точка, а?»
– Может, специально тебя искали, в тебя целились? – флегматично
заметил Яша.
– Зато потом – ещё как освоилась. По сирене со второго этажа в миклат бегу, приговариваю: «Ладно, раз эти типы хотят, чтоб я похудела –
тому и быть». Такой антицеллюлитной у меня война и случилась.
Или – назло врагу что-нибудь вкусненького напеку, мужа покормлю
– вроде легче.
А в конце-то войны, Яша, помнишь? – Лиля вспоминала взахлёб. –
Над домом вертолётную трассу проложили. Один кружил-кружил, потом
завис, и – тра-та-та-та, – Лиля, присев, победоносно тряслась. – Вороны аж
послетали. Рюмки в горке звякают, и я, внизу тоже себя героем чувствую,
– восхищённо сняла она фартук.

22

Речь о Ливанской войне 2006-го года.

316

– Лиля, потише, – поморгал наевшийся супруг. – От тебя тоже посуда звенит.
– А соседский сын шестилетий, представляете, так сирене подражал
– не отличишь. И взялся, паршивец, меня пугать. Знает, боюсь этой дряни
до смерти, а спрячется и нарочно воет.
– Ну и что, что соседи смеялись, – надулась на мужа. – Очень важно.
Ну и пусть считают дурой. Зато так проще.
– Я тоже кое-что видел с той войны, – вспомнил и я, – по телевизору.
Типа, похороны, на носилках убитый – жертва варварских бомбардировок.
Безутешные вдовы, зарубежные журналисты… Потом в небе – вдруг израильский самолёт, и все бросились вроссыпь. А первым, кстати – лежавший
на носилках «труп».
Так что поздравляю, – порадовался я. – отделались лёгким испугом.
Теперь бы мир подольше хранить.
Однако Лиля вопреки чаяниям лишь переглянулась с Яшей.
– Я ведь главного не сказала, – потускнела она. – Я к Алле, сестре
неслучайно ездила. Её сын – мой племянник, воевал в Ливане.
– Он вернулся?
Лиля вновь протёрла очки.
– Моя сестра – старшая, ей тогда – уже под пятьдесят.
Поначалу мы просто листали фотографии в саду. На удивление – тихо, никаких разрывов. Это потом явился тот офицер с каменным лицом и
девушка из медслужбы. Я сама открыла, а Алла только застыла взором –
сразу всё поняла. Это случилось за неделю до подписания мира.
Некоторое время лишь конферансье в телевизоре забавлял шутками.
– Он единственный ребёнок? – спросил я, чтобы что-то спросить.
– Не единственный, у них счастливая семья.
Но дело в том, что он потом, – Лиля поймала взгляд Яши, – всё же
вернулся.
– Как вернулся? – отпрянул я. – С того света?

317

Лиля уже приняла обычный вид.
– Прошло – сколько, Яша, дней десять, не больше? Война кончилась.
Как-то ночью – это мне Алла рассказала, сын снова ей приснился. Вот так
– погладил её, говорит: «Мама, разбуди папу. Скажи – я возвращаюсь, он
будет рад».
Сестра тут же растрясла мужа: «Меир, у меня новость. Я беременна,
во мне поселился мальчик». А ведь ей было, говорю, сорок семь. Муж, конечно, против: в наши-то годы, так проживём… Но ведь это неважно, что
он думал, правда? – Лиля глядела уже иначе, как-то увереннобезапелляционно.
– Но муж прав, рожать опасно, – я вдруг заподозрил ещё жертвы в
этой истории. – И как ребёнок?
– Чудесно. Толстый и весёлый. Так что мы почти в том же составе.
– Имя, наверно, прежнее дали?
– Какой догадливый, смотри, Яша, – расхохоталась Лиля, – хоть и
мужчина.

Давид Ханкин рассказывает
– Лиля, – улучшил момент я, – вы так ярко писали про кибуцы – не
раз перечитывал. А в Ханите кибуц жив?
Лиля лишь качнула головой:
– Не надейтесь, и здесь нет.
– И прямой демократии?
– Здесь завод производит мебель. И управляется соответственно –
директором, бригадирами, менеджерами.
– Лучше к Давиду сходим, – Лиля не желала огорчать гостя. – Давид
Ханкин – чудный человек, просто бочка битком в историях. Сюда ещё до
войны перебрался. Ему девяносто один, но память превосходная. И порусски помнит, ему всё интересно.

318

Давид Ханкин обитал в паре строений от нас. Опёршись на палку –
грелся под неяркими лучами. Тела в ветеране, казалось, вовсе не осталось
– солнце просвечивало, словно рентген.
– Добрый день, Давид, это Лиля.
– Здравствуйте, очень рад, – пальцы с голубыми прожилками ощупали набалдашник.
– А молока-то вчера не привезли. Я до девяти не запирал…
– Да нет, Давид, это я – Лиля Фридман.
– Ли-иля, – заново расплылся старик. – Здравствуй, очень рад, – и
вновь попытался встать.
Лиля справилась о здоровье, добавив, что вот, мол, приехали из
Москвы, специально послушать рассказы.
– А что за кибуц-то говорить, – засмущался Давид, – я тебе всё сказал.
– Расскажите, как всё начиналось.
Ветеран собрал лесенку на лбу.
– Я приехал с Украины, в десять лет. Сперва в кибуц «Нецер серени», это по-вашему… «Росток из пня» – так? – обернулся к Лиле.
Старик изъяснялся, с трудом подбирая слова.
– В те годы долина, что под нами, была… как это в Библии? Потухшей золой, юдолью плача. Камни – вот истинные жители здесь, – ветеран,
похоже, был не чужд литературности.
– Я вообще думаю, когда европейские евреи только сходили с кораблей, эта грубая земля, – провёл он палкой, – давилась со смеху, увидав таких хозяев. А евреи – те наоборот соскучились за тысячелетия. Тыкали мотыгой, целовали, называли, кто матерью, кто женой.
Давид едва шелестел губами, однако покрасневшие веки уже наливались жизнью.
– И всё же земля приняла их, – возвысил он ветхую руку. – Люди эти
привезли великую силу жизни. Это не те евреи, что ютились по европам

319

приживалками. Ноги их, как это… вросли в землю, зато головы – наоборот, витали в облаках. Они делали историю, не сознавая того.
Ветерок развевал голубоватые седины.
– Мне было чуть за десять, а я уже ощущал, как от трудов трещит
спина. И думаете, была мысль пожаловаться? – усмехнулся он. – Это теперь я едва могу вытереть себе нос. А в молодости, сами знаете, впереди –
любовь да слава. Прорезал мешок – для головы, по бокам – для рук. Верёвкой опоясался и – работать.
Не-ет, мы жили ярко, – уставил старик выцветший взор. – Это не та
дряблая жизнь, что в Европе. Не поверите – я был счастливым ребёнком.
Это вообще самые прекрасные деньки, которые никогда – слышите, никогда не повторились. Везде зарождалось процветание, билось сердце, а вы
про какой-то голод. Сложили, скажем, три оросительных трубы, глядишь –
миномёт. Отремонтировали курятник – концертный зал.
– А правда, кибуцники одевались одинаково в то, что брали в местном магазине? – вклинился я.
– Не верьте глупостям, – поморщился Давид. – Наряжались очень
даже изысканно. Помню в цахарию – магазин наш, заказали ткань. Цвет
хоть один на всех – чёрный, зато с белой клеткой. И вот, наши модницы
все пошили платья. По лучшей французской моде, – поднял он негнущийся
палец.
– Как? – представил я. – Весь кибуц – в одинаковых платьях, как
шахматные доски?
– Совсем не в одинаковых, – подивился моей бестолковости ветеран.
– Одни ведь чёрно-белые, другие, наоборот – бело-чёрные.
– И как вы различали своих женщин?
– Ну, как? Одна немножко худей, другая – наоборот повыше.
У нас вообще очень красивые и здоровые женщины, – зачарованно
припомнил старик. – Мне когда исполнилось семнадцать, собрание трудовой коммуны решило: пора бы жениться.

320

– Как? – встревожилось вдруг. – Вы и женились по воле Общего собрания?
– Наш кибуцный секретарь – человек прямой, как линейка, к тому же
педант, не терпел, если кто возносился над коллективом.
– Что ж получается, вы наверно и жену свою любили не лично, а
плюс и всю трудовую коммуну впридачу?
Давид взглянул с теплотой.
– Жена моя покойная забеременела в 17 лет. А подоспело рожать, так
что ж – пешком в больницу за десять километров, хотя в кибуце имелась
лошадь. Спросите, почему пешком, не на лошадке. А потому что, – втолковывал он как неразумному, – лошадке работать надо.
На ней ещё молоко возили. Тётя Пнина всегда: «Не захламляй у
крыльца, а то бидон не поставить».
– Нет же, Давид, – прервала Лиля. – Это позавчера тётя Пнина велела.
– А, ну может быть, – не стал спорить рассказчик.
– Давид, расскажите ещё, как песни пели.
– Пели всегда и везде, – взор ветерана мечтательно затянуло. – Когда
молоко струйкой, да стекает в ведро, охота петь, и знаете что? Красивые
русские песни, – Давид дрогнул. – Вы ведь из России, наверняка знаете:
когда молоко течёт из коровы – невозможно не петь.
Давид вновь завис в грёзах. Я хотел незаметно откланяться, но:
– А вечерами – все сидели рядком, глядели на чудесную долину, и занимались… рукоблудием, – Давид печально покачал мудрой головой. Я
вздрогнул.
– То есть рукоделием. Видите, я русский забываю.
Видно – рассказчик устал, и мы решили: пора и честь знать.
– Давид, как думаете, – справляюсь напоследок, – кибуцы навсегда
исчезли или всё же, в один прекрасный день…

321

– Кибуцы создавались особыми людьми. Эти плечи, – ткнул он торчащую ключицу, – держали целый народ. Сейчас многих уж нет, а те, кто
живы – неузнаваемы. Что же до нынешних… Им хочется не быть лучше, а
жить лучше.
Мы доили руками. А эти – не поверите, даже электродоилку не
включат. Но здесь не Европа, – развёл Ханкин руки. – Будешь Европой –
пропадёшь.
– Итак, кибуцной демократии нет и у вас, – резюмировал я вновь в
милом саду Лили.
Увы – ободрить нечем.
– Есть, правда, какой-то Итав, – сверил я запись.
– Яша, открой в интернете «Кибуцы», – крикнула подруга в комнату.
– …«Итав, Итав»…, – Яша вглядывался в ивритские загогулины. –
Или здесь? – влез ещё куда-то.
– У нас полно красот, – заговаривала меня Лиля. – На Кинерете загар
– волшебный.
– Может, «Йитав» писать? – почесал затылок Яша. – Тогда есть. Но
это же…, – присвистнул он, – девяностое шоссе.
– Что случилось? – встревожилось. – Кибуц закрыт?
– Не, нормально. Но это – «на территориях». Зона «А», палестинская
автономия.
– Туда не пустят?
– Попасть можно. Но я бы, честно сказать, не стал. Там – палесы.
Вновь вышли на террасу чудесного дома, уже окутанного сумерками.
С границы – аромат ливанского кедра, резкие команды на иврите…
Лиля приобняла Яшу:
– Расскажи потом, как съездил. Если, конечно, вернёшься.
Удалявшиеся Лиля с Яшей, склонившись друг к другу на крыльце –
вот что запало последним в тот вечер.

322

Поиски Йитава
Что ж, в автономию, так в автономию, будем пробиваться.
На карте Йитав смотрелся жалкой точкой средь жёлтых песков. А
названия-то кругом манящие: Назарет, Капернаум, Содом, Гоморра, – концентрация древностей максимальна. Из крупных городов по соседству
Иерихон.
Я тщательно срисовал план. Девяностое шоссе пересекает Израиль
по восточной (не морской) границе, вдоль Иордании. Где-то в середине
шоссе, перпендикулярно на запад – дорожка, вглубь Иорданской пустыни.
Этот аппендикс, обещает карта, и выведет рано или поздно к кибуцу
Йитав.
Следующим днём часа в четыре пополудни в предвкушении чего-то
особого я влезал в автобус, шедший в Иерусалим по 90-му шоссе – как раз
через заветный йитавский поворот. Именно с посадки план мой потихоньку разваливался. Оказалось, название «развилка на Йитав» ни в ком ровно
ничего не будит. Словно нет такого места в стране.
Водитель-араб обещал тормознуть в городке Гильгаль – ближнем к
предполагаемому повороту. Дальше, решил я, доберусь до перекрёстка
пешком, вроде близко.
Вот оно, «ужасное» 90-е шоссе, впрочем, ничем не отличавшееся от
других. Автобус мерно набирал километры. По сторонам – выцветшая земля. Усталый черношляпник уснул, закинув пейс за ухо. Кстати, единственная работа черношляпных – молиться за народ и рожать детей. Этакие
«профессиональные евреи», с Богом на короткой ноге. Многие их за это
недолюбливают. Однако именно из-за непреклонности этих раввинов евреи
и сохранились как народ, когда полтора тысячелетия побирались по чужбинам, и когда весь мир обрушился на них за то, что «распяли нашего Христа». Забывают, что если бы не «распяли Христа», то никакой христианской религии не сложилось бы.

323

Горы, которые в Израиле искусственно оросили и которые зеленеют
теперь лесами, здесь, в Палестине – девственно земляные, как тысячу лет
назад. Значит, для палестинцев труд не есть ещё необходимость. Не было
мутации, которая, как нас учили, зовётся «физический труд как потребность», и которую рано или поздно проходят все народы…
– Покажи схему, – потянулся водитель:
– «Гильгаль», – раздалось в салоне.
С шипом закрылась дверь – я уже стоял на обочине один.
Гильгаль, оказалось, тоже кибуц. За двойной металлооградой – оазис,
как самостийное государство под охраной израильских ВС. На КП объяснили: Йитав действительно есть – что ж, уже неплохо. Идти – по 90-му
шоссе вплоть до арабской деревни Уджа. Там вправо от шоссе запетляет
дорожка. По ней песками – до Йитава. Всё совпало.
– Правда, далековато, – предупредили за решёткой.
– Может, тогда лучше не по шоссе, а напрямик по пустыне? – махнул
я на запад к солнцу. – По гипотенузе этого треугольника: Гильгаль – Уджа
– Йитав, а не по катетам.
Из-за ворот лишь усмехнулись.
Шоссе вздымалось стиральной доской. Вжихали машинки, обдавая
свежестью. Слева-вдали – речка, еле отличима от песков. Оказалось – крестильная река Иордан. Вокруг земляные горы выжжены безжалостным
солнцем, те самые, что, верно, помнят Христа. Заметно бедно, грязновато.
Но – совершенно мирно, если не идиллично.
«Успеть бы засветло, – вертелось. – Впрочем, времени – навалом».
Стала явью арабская деревня Уджа: кучка лачуг, безучастные старики с землистыми лицами. Безнадзорные дети один грязней другого что-то
кричат. Толи приветствуют, толи наоборот гонят меня-сиониста прочь.
Ускориться? – камень всегда настигнет.
Зато вправо – и впрямь отросток. Значит, пересилим последний этап,
Уджа – Йитав.

324

Миновав на скором шагу враждебную деревню, я углублялся в просторы Палестины. Шоссе, «отшуршав», смолкло – цивилизация отступала.
Лишь водный поток в жёлобе вдоль дороги оживлял пейзаж журчанием.

Рассказ про Йитав
Пора поделиться скудной информацией про Йитав, что попалась вчера в интернете.
Кибуц – старый, заслуженный. К 1990-м годам, как и прочие коммуны, обветшал, практически вымер. Однако кибуц всё же возродили, причём
…выходцы из СССР.
Вот вкратце история.
В 1980-х в Израиль из Краснодарского края прибыло семейство по
фамилии Кармиэль (в СССР они, конечно, звались иначе). Кармиэльстарший ещё в Советском Союзе загорелся странной мечтой: создать кибуц, причём прямо в недрах Краснодарщины. Что ж оставалось, если в Израиль тогда не выпускали. Замысел советского кибуца настолько нелеп и
вызывающ, что… почти осуществился. Кибуц Кармиэля-старшего, с израильским флагом, соблюдением субботы просуществовал под Краснодаром
пару лет. Дальше, конечно, грандиозный скандал – такой откровенной засады не ждали. Добрые люди сообщили, куда положено – гнездо сионистов прихлопнули. А горе-кибуцников призвали поправить здоровье в советских здравницах и психбольницах.
Однако после драматичных лет многим всё же удалось взойти на
землю отцов – в Израиль. Теперь, в родных пенатах можно с лёгкостью
браться за кибуц. Семья Кармиэлей обратилась куда следует, мол, хотим
облагородить отечество новым кибуцем. А там над заветной мечтой…
лишь посмеялись. Мы-то знаем, к 1980-м кибуцное движение лежало на
боку, стыдливо забытое и брошенное. Кармиэля-старшего обозвали коммунистом и отправили восвояси.

325

Сын его – Ури Кармиэль провёл юность уже в Израиле, где получил
аж четыре (!) университетских образования, и вообще всячески преуспел.
Одна лишь рана саднила: родительская мечта о кибуце не сбылась. Даже в
СССР успели чуть помотыжить в кибуце, а на родине – «поезд ушёл».
В 1990-х Израиль новых кибуцев не строил, но старые, брошенные
реанимировать не возбранял. Когда Ури заматерел и ощутил зуд государствостроительства – взялся попробовать. На возрождение ему и компании
таких же «россиян» достался безнадёжный Йитав с палестинским соседством и кондиционером, не выключавшимся до декабря. Однако не было
бы счастья – несчастье помогло. Иорданская долина хоть и место «с характером», но для капризных сортов фиников – в самый раз. Скажем, финики «маджуль» вызревают лишь в двух-трёх местах Земли: где-то в Африке и как раз в Иорданской долине. На экспорте теплолюбивого маджуля
Йитав и поднялся. А попутно доказал: старое доброе народоправие и прямая демократия вполне работают и в XXI веке.
Так, по крайней мере, считают интернет-оптимисты.

Палесы
Вскипевшее солнце жгло, как сквозь увеличительное стекло. Лачуги
поредели. Хоть и гласит еврейская мудрость: не ходите в одиночку в арабские сёла, особенно к ночи, я, приклеив улыбочку, постучался в ближний
дом.
Безрезультатно. Во дворе – деревянный загон для животных, само
жилище, видно, не из бедных. Впрочем – дверь за спиной уже отомкнули.
В просвете девичье лицо, причём поначалу кроме глаз я вообще ничего не
углядел.
– «Йитав», – совал я схему, словно верительную грамоту. – Здесь –
кибуц.
«Yitav» – начертил латинскими буквами.
– Hebrew (Иврит)? – два дивных глаза стыдливо опустились.

326

Я понял: латиница ей – что арабские «пляшущие человечки» для нас.
В недрах дома меж тем затеплилась жизнь. Гроздья черномазых детей с засохшими соплями уже свисали с незнакомки. Я улыбнулся изобилию детей. Те, однако, не были так воспитаны, чтобы улыбнуться в ответ.
Тогда, не искушая судьбу – помахал семейству картой. Уходил в
смущении: то ли любопытство ещё сопровождало меня, то ли в спину уже
вонзались стрелы разгневанных взоров.
Раз-два, раз-два – шагал я по Иорданской пустыне… простите, долине, а Йитав не всплывал даже как мираж.
Странно: после посещения дома людей вроде побольше. Вот кусок
земли вдруг ожил и двинулся. Оказалось – человек. Ещё некто притворился частью пейзажа. Наконец, по курсу группка уже никуда не двигаясь –
ждала. Причём, смотрелась так, будто только что разграбила какой-то город, и каждый напялил, что смог утащить.
…Нет, не проскочил – тишину резанул окрик на иврите. Похоже, меня приняли за представителя одной нехорошей нации. Так недолго и по
пейсам схлопотать.
– Don’t speak Hebrew, – я остановился.
Борцы за палестинскую незалежность окружили:
– American? – глаза уставились мутные, бессмысленные. То ли обкурился, то ли просто мозгов нет.
– Ноу, руссиан, – достал я даже паспорт.
– Рашен? – что-то ломалось в палестинском плане.
«Корабли пустыни» загалдели, словно стая птиц, но атмосфера явно
разряжалась. Как же выручает иногда, что наша страна подкармливает
оружием именно арабов, а евреелюбивые америкосы – Израиль.
– Ясир Арафат, – сложил я приветствие. – Израиль – «пух-пух».
На лицах уже размазались улыбки. Дальше, как положено, рукопожатия, чуть ли не автографы. И вот я – уже почётный борец с сионистской
опухолью на невинном палестинском теле.

327

Однако медлить – не в планах. Постучав в запястье, я кивнул в уходящее солнце: спешу, мол, дорогие соратники, но мы ещё прихлопнем с
вами израильскую гидру. Прижал ладонь к сердцу и, не оборачиваясь, двинул в пески.
Наступившая тьма вскоре сделала меня невидимым.

Тиха израильская ночь
Спустилась пряная ночь, высветив небесный пейзаж с россыпью невиданных созвездий. Йитав же исчез с лица земли, словно Китеж.
Движемся теперь наощупь. Плюс ручей сбоку не даёт сбиться своим
плеском. Из звуков – шаги и вода.
Где бы пересидеть до утра? Как рассветёт – по своим же следам к
шоссе, а там – автобусом в Иерусалим.
Но вот горизонт – в огнях. Причём, вкруговую, ожерельем, будто
ограждая что-то. А окружать здесь можно только кибуц.
Ещё километр, и под фонарём – металлический блеск решётки.
Кибуц на холме смотрелся неприступно. Обнадёженный, я зачастил.
Задержался на крутом подъёме лишь раз – пропустить машину, что тоже
спешила в Йитав.
Все кибуцы в палестинской автономии под армейской охраной. Подумалось: автоматчик наверху уже, верно, предвкушает орден за поимку
террориста. Так что к воротам подступал, почти подняв руки.
У КП костерок, два солдата-срочника – белый и негритянский, видно,
эфиопское колено еврейского народа. Тут только осенило: кто, собственно,
звал меня в Йитав? Что я вообще хочу от них? С трудом подбирал я английские слова под скептичные взгляды.
– У него спросите, – кивнули, наконец, на ту самую машину, что
обогнала на подъёме. Бородатый мужик за рулём молча взирал на диалог
под едва журчащий мотор.

328

– Добрый вечер, – выступил я просительно. – Можно видеть Ури
Кармиэля или кого из руководства?
Если честно, что спрашивал – не помню. Бородач в кипе изучал с
любопытством.
– Если никого нет, – подстраховался я, – не возражаете, до утра пережду под защитой ваших доблестных ВС, чтобы ночью не блуждать в
песках?
Вместо ответа незнакомец чуть склонился. Щелчок – и:
«Владимирский централ –
ветер северный.
Этапом из Твери –
жизнь разменяна», – неслось по дюнам.
Тут только уловились знакомые черты. Так выглядел руководитель
кибуца Ури Кармиэль на интернет-фото.
Наконец, Ури – стокилограмовый мужик с пистолетом на боку вылез
на свет Божий. Ладонь моя так и похрустывала в его рукопожатии.
– Андрюха, как житуха? – раскрыл могучие объятия кому-то.
Впрочем, Ури Кармиэль бравировал русским скорей, чтобы порадовать гостя. Выяснилось: Ури ведёт бизнес с Россией, бывает у нас, и подчас
щегольнёт ценным лингвистическим трофеем.
В жизни он – интеллигентнейший человек с четырьмя университетскими дипломами, один из которых – философский.

«Русский» кибуц
С заднего двора дома Кармиэлей вчерашний путь мой по Иорданской
пустыне – как на ладони.
– Когда Бог заключил с нами завет, – преподал урок истории Ури, –
то обещал всю эту землю, до Средиземного моря. И привёл сначала сюда, в
Иорданскую долину через вон те горы. Сейчас там Иордания. На той вер-

329

шине умер Моисей, но перед смертью показал народу Обетованную землю
и велел завоевать. С тех гор мы и вступили в Израиль, – окинул он рукой.
– А вон первый город, который мы захватили – Иерихон. Правда,
сейчас там – сплошь арабы.
– Что ж получается, – вгляделся я в город-первенец на горизонте, – с
Иорданской долины Израиль и начался?
– В Ветхом завете эта земля зовётся долиной Ахор. «Ахор» – значит
«мрачная, безнадёжная». Но есть у пророка Осии интересное предсказание,
хотя не совсем ясное: «Ахор станет для евреев местом надежд». Можешь
понимать как возрождение, можешь – как знаешь, – заинтриговал он.
Центр Йитава – две-три улицы с домами типа изб, но каменными.
Обильно зелени. Население – порядка семидесяти семей, из них больше
пятидесяти русскоязычных. Правда, русский, увы, теряется, дети в основном понимают родителей, но почти не говорят.
Высоченные деревья – те самые привередливые финики-маджуль,
которым по нраву жара. Маджуль крупней простых фиников раза в два, и
вообще на финик не похож. Насыщенный, словно из мяса, начнёшь есть –
не оторваться. Так что, если покупаете необычно большие финики, скажем,
в Москве – знайте, вам, возможно, шлёт привет Йитав.
– Нет, всему кибуцу на пальмы лезть незачем, – Ури терпеливо отрабатывал кибуцным гидом. – Нужна ведь квалификация.
Финиками у нас заведуют всего пять человек. Но кибуцное имущество – общее, и пальмы тоже. Поэтому с проданных партий доход делим
поровну на общину, у всех равные дивиденды. А прибыль с маджуля – аж
до 250 процентов.
Ури нагнулся, проверить автополив. Всё работало как часы.
– Могли бы раза в три больше выращивать, – посетовал он, – только
воды в долине не хватает.
Горячая пора – сбор фиников. Снимают тоже не наши, в основном
тайцы. Почему? Их легче уволить за плохую работу. Нашего поди уволь –

330

он такой же, как ты. А тут, урожай снял, рассчитались – до свидания. Да и
висеть на верхотуре не всем радость.
– Никак не пойму, чем отличается ваш кибуц от тех, прежних, с которых возродился Израиль? – допытывался я.
– Чем? Коммунизм, например, не строим, с флагами не бегаем. Уравниловки нет, ротаций должностей тоже. Каждый живёт частной жизнью.
Финики, говорю, курируют пятеро. Другие тоже работают на кибуц.
Скажем, нужна здесь автомастерская? Решили – да, каждый раз в Иерусалим не наездишься. Значит, нужны свои слесаря, механики. А кто-то на
стороне трудится, в Иерусалиме. Но, что важно, все со своих зарплат отчисляют в общий фонд по шесть процентов каждый месяц. Сколько в чистых шекелях не скажу – зарплаты разные. Это обязательный налог, сами
установили. А захотим – переустановим. Тратим налог на кибуцные цели,
на Общих собраниях и решаем на что.
Так что, проще сказать, что общего о с т а л о с ь с прежними кибуцами. Братство сохранили, у нас все отвечают за всё. А главное, пожалуй –
низовую демократию, это принцип Йитава, – резюмировал Ури. – Что-то
ещё хочешь узнать или всё ясно?
Нет, непознанное осталось. Скажем, куда идут эти шесть процентов с
зарплат. Скопиться с семидесяти семей должно немало.
– Например, тем же автослесарям на зарплату, – Ури свернул с дорожки, распахнув ворота.
В мастерской два брата-молодца статные, точно библейские Самсоны, монтировали покрышку. Мы не стали мешать.
– Что ещё? Нужен кибуцу магазин? Значит, продавцу – зарплата. Детям образование оплатим, если родителям не хватит. Вот сообща и толкуем
по пятницам.
И в мастерской, и в бассейне, и в синагоге Ури говорил по-русски.
Хотя с некоторыми – уже с трудом.

331

Что ещё заметно? Общаются йитавцы, как друзья, родственники. Всё
смотрелось одним кибуцным братством.
– Что же получается, русские евреи основали первые кибуцы сто лет
назад. А теперь они же их и возродили? – сделал я важное социологическое открытие.

Падение стереотипов
Святой Град Иерусалим пропитан мистикой всех сортов: христианской и иудейской, мусульманской и масонской. Мощное излучение притягивает всех одержимых спасением души. Улочки благоухают ветхостью, в
каждой заплате застыла История.
– По Библии, Стена Плача – единственное место в мире, где никогда
не убывает Божественное присутствие, – поведал Ури Кармиэль. – Поэтому
отсюда молитва напрямую достигнет Бога.
Я тоже взялся испытать благодать. Выбрал у Стены место потише,
чтобы выпросить у Вездесущего, что положено в таких случаях.
Но – кругом каббалисты, талмудисты; шелест молитв. Вот черношляпный, закрыв глаза, дёргается точно механическая кукла.
От трясущихся пейсов не сфокусироваться – божественного присутствия всё нет. Стена вроде даже блокирует эмоции. Зашёл с другого места –
вновь без отклика.
«Я что, в конце концов, со стенкой, что ли разговариваю?» – рассердился я, отступив прочь.
– Я научу тебя молиться у Стены, – включился Ури Кармиэль. – Не
проси ничего – говорить вообще не надо. Просто спокойно вспомни жизнь.
Что нужно – придёт само, без усилий, а что не надо – не вспомнишь. Если
ощутишь вдруг слёзы – это и есть главное в жизни. Значит, тебя заметили.
Ничего больше не делай – тихо уйди, уже всё нормально.
Вновь тронул холодный камень, перебирая наугад прошлое. Какие-то
эпизоды, казалось, напрочь забытые всплывали почему-то, как нерешён-

332

ные. Другие – вроде яркие, напротив, таяли и отступали. В одном месте
впрямь проняло, пожалел себя, что выступили слёзы. Значит, есть контакт.
Наверху проблему узрели, может, теперь решат.
– Всё же неясно, – вернулся я к Кармиэлю, – как вам удалось вновь
собраться через полторы тысячи лет. И вообще, зачем уходили отсюда? Вы
какие-то неубиваемые. Лично у меня один ответ, – говорю, – Бог хотел вас
усовершенствовать. Чтобы поднабрались у всех по чуть-чуть, развились, и
мыслили уже не в границах Сиона, а универсально.
– Послал нас на учёбу, – Ури потёр руки. – А раз чего-то поднабрались – жди новых заданий.
– После учёбы, – говорю, – израильтяне – молодая энергичная нация.
Кто не готов к жертвам – давно разъехались по безбедным Европам. Остались самые-самые, отборные. Может, вы даже какую альтернативу миру
предложите, типа правовой многоукладности.
– Не переоценивай, – отрезвил Ури. – Кибуцники, скажем – просто
хозяйственники, прочее их не волнует. Это Россия захотела бы, потянула
проект восточно-европейской альтернативы. Вы ведь больше чем государство – страна-цивилизация.
Я помимо Йитава работаю ещё с одним кибуцем. Там тоже – народоправие, социальное творчество. И также – в основном русскоязычные.
Хочешь взглянуть? Тогда завтра – в семь-сорок.
– Не встретимся, – говорю. – Завтра уже возвращаюсь в свои сугробы.
Действительно, этот лист нашего повествования, неожиданно – последний.
С высоты Израиль быстро показывает свои размеры и скрывается –
словно не бывало.
«Не отпускает мысль, как же похожи русская и еврейская интеллигенции. Неслучайно мы и социализм строили параллельно, и закончили

333

тоже почти вместе. Может, мы ещё сообща какую альтернативу запустим –
на этот раз творческую цивилизацию», – вертелись обрывки.
Мерный звук мотора расслаблял. Если бы наших лучших, да ваших
лучших вновь собрать. Ростки – да в единый ствол. А если бы… Да мы
бы…
«И у меня был край родной,
Прекрасен он.
Там ель качалась надо мной.
Но то – был …» – усыпляла доносящаяся откуда-то музыка.

334

ПРЯМАЯ ДЕМОКРАТИЯ В ИСЛАНДИИ. (Отчёт седьмой)

Рквк. На заднем плане Независимая церковь Исландии

Православная церковь на улице Ольдугата

335

Тингветлир

Мэр Рейкьявика Йон Гнарр

336

Гей-парад

337

Священник

338

339

Предыстория
С чего начать? Пожалуй, с загадки. Можно ли проехать из Европы в
Америку… на велосипеде?
Ответ – можно. Если едете по Исландии с востока на запад.
Остров Исландия возник на стыке тектонических плит под Атлантическим океаном – на стыке Североамериканской платформы с Евразийской. Точней, остров и родился благодаря межконтинентальной расщелине. Там внизу, под морским мелководьем бурлит жаркая магма, а смещения тектонических плит открывают лазейки вверх. Тогда земные внутренности, врываясь в океанскую толщу, рождают подводный хребет. Новое извержение чуть надстроит гору, а вскоре и вовсе возвысит над Атлантикой. Из того что выплеснули недра и сложилась Исландия – крупнейший
вулканический остров мира. На нём и сейчас больше двухсот вулканов в
отлично-рабочей форме питаются магмой раскалённых глубин.
Передвинем теперь исторические стрелки лет на миллион вперёд, и
окажемся в первых веках нашей эры. А территориально – в Скандинавии.
Скандинавия начала эры прозябала не просто на краю античного мира, а за его обочиной. Общих границ у Скандинавии с Римом нет. Северные люди даже не подозревали о великих достижениях античности, и изоляция, разумеется, тормозила прогресс.
Будущие учредители нобелевской премии пребывали в родоплеменной дикости, распространяя зачаточный гуманизм лишь на собственных
родичей, и ни в коем случае ни на чьих других родственников и знакомых.
Кто не входит в племя – изначально враг. И война с ним столь же почётна,
сколь приятна.
Что-то сдвинулось в скандинавском сознании лишь веку к восьмому.
Разрозненные роды сбиваются в союзы; родовой гуманизм перерастает в
нечто большее – в приятие широкого круга сограждан. А этот вроде бы не-

340

приметный нейросдвиг позволял сколотить уже не только племя, но и
общность покрупней – государство.
Один штрих отличал скандинавов от современников. Корабль, море
накрепко владели их мечтами. Людей даже хоронили в ладьях, засыпая потом курганами. Ибо ведали: кровь истинного норманна – пополам с морской водой.
Вглядимся ещё пристальней, и отметим: веке в шестом в скандинавском судостроении – явный прогресс. Парусники теперь с глубоким килем,
а значит, повышенной устойчивостью. К началу же XI века суда достигли
почти пятидесяти метров при тридцати гребцах по борту. Правда, это –
конструктивный предел. Длинной лодке нужен соразмерный киль, а киль
мастерили лишь из цельного дерева.
Как-то спустя столетия поклонники проверили норманнские суда –
как те противостоят морю? Срубили точную копию и… Сперва, правда,
занервничали, ведь одна лишь доска отделяла от бездны. Однако через месяц благополучно высадились в Америке.
Воплотив корабельные мечты, можно выйти и «в люди», в морские
дали. Норманны хоть и смотрелись с прочими европейцами чуть недоделанными, но с конца VIII века заявили права на мир. Их кнорры, драккары
с резными драконами рыхлили Северное, Балтийское моря, Атлантику.
Дальше – больше.
Скандинавы вступили в мировую историю позже других – зато как!

«От севера откроется бедствие на всех обитателей сей
земли»23
Норманны в VIII веке жили военной прямой демократией. И весной,
едва закончив сев, пускались на абордаж морей. Заморский поход поскандинавски – «викинг». Вскоре наименование пиратской экспедиции
прилипло и к самим морским бродягам – каждый тоже стал «викингом».
23

Из книги библейского пророка Иеремии.

341

Начало викингских набегов – 793-й год. В то неприметное лето северные нехристи разорили монастырь Линдисфарн, что на границе Англии
с Шотландией. «Англосаксонская хроника» сообщает «(…) о нападении на
Божью церковь, которую диким образом разрушили, прибегнув к грабежу
и убийству».
Нападения отныне, увы, серийны. В 794 году разграблена обитель в
Ярроу, в 795 году – в Айоне, другие монастыри и деревни. В IX веке норманны не были ещё христианами – поклонялись общегерманским богам:
Тору, Одину, Фрейру. Немудрено, богатые, но не защищённые церкви для
них – лакомый кусок.
Весть о смертоносных пришельцах пронзила германские, британские, франкские земли. Летописцы не жалели алой краски для своих описаний. Вспомнили о бездне грехов, о дурных знамениях – молниях, огнедышащих драконах в небе. Знаменитый же богослов Алкуин, цитируя пророка Иеремию, призывал к покаянию. Неотвратимо осозналось: взошла
новая эпоха.
Прибрежные крестьяне теперь не сводили тревожных взоров с горизонта. Иные точки и впрямь превращались в раздутые паруса, ладейные
морды. Вот уж вёсла пенят воду. Казалось, сказочный зверь взлетает и рушится, как гора. И селяне, привыкшие к граблям больше, чем к мечу, в панике бросались в леса. Замешкавшиеся тут же гибли под боевыми топорами.
«Все бегут» – отмечает в 862 году монах Эрмейтер. Ни Англия, ни
Шотландия не обзавелись ещё ни боеспособным флотом, ни даже политическим единством. А кровавые подвиги учиняли вовсе не разрозненные
шайки, как можно представить. Скажем, в 885-м году на Сене насчитали
до семисот только крупных ладей. Всего же на Париж обратили ярость 3040 тысяч варяжских морпехов.
Будущие шведы, норвежцы, датчане говорили тогда на диалектах
общего языка – на так называемом «датском». Почему именно «датском» –

342

не скажем, но века до двенадцатого он более-менее понимался всеми норманнами. И вскоре этот датский зазвучал от Византии до Гренландии, Киева до Парижа.
Почти три столетия лютовал террор. Лишь к концу XI века раны
поджили. Плюс, мощь английского, французского тронов, германского
императора, церковное миссионерство тоже сказались. Дикая энергия спадала – северяне входили в семью европейских народов.
Позднесредневековая Норвегия запомнилась уже не как страна кровавых экспедиций, а скорей как экспортёр сушёной трески.

Харальд Прекрасноволосый
А теперь – вновь к Исландии.
Об острове, что в шести днях пути от Британии, прознали ещё в античности. Повторно Исландия нашлась в середине IX века. Норвежский
парусник с Фарер, попав как-то в шторм, заплутал аж до полярного круга,
пока не упёрся в спасительную вулканическую землю.
Как ни странно «затерянный мир» не пустовал – некие люди там уже
водились. Кто бы это? Оказалось, ирландские монахи, невесть как сюда
попавшие в поисках одиночества и молитв. Вспомним, в раннем средневековье – в эпоху до викингов, именно ирландцы слыли главными мореходами мира. Умами овладела фантасмагория: где-то на западе сокрыта земля, обетованная праведным. Там можно без проблем пересидеть Страшный
суд, что вот-вот да грянет. И ирландцы бросались на утлых судёнышках в
«чёрную дыру» морей, вверив себя лишь Господу.24

После падения Рима именно ирландцы сыграли важную роль в спасении античной
культуры. Когда Галлию в V-VI вв. сокрушали варвары – Аттила, готы, вандалы, Аларих, то многие ученые мужи бежали запад. Причём не столько в Англию, где тоже неспокойно, сколько ещё дальше – в Ирландию. По словам писателей тех лет, галльские
учёные устремились на запад целыми толпами, чем способствовали сохранению остатков литературы, которую они уже научились ценить.
В итоге галльским миссионерам удалось перенести в Ирландию те знания, которые на
континенте исчезли после варварских нашествий. В VI-VIII вв. Ирландия слыла цен24

343

Викинги огляделись, похвалили гостеприимство. И – вскоре по Норвегии забурлило о «ничейной» земле в приполярье. Каких-то ирландских
отшельников за хозяев, разумеется, не сочли.
В ту пору каждый скандинавский род жил на своём куске земли, веками передаваемом от отца к сыну. Звалась родовая земля – одаль. Связь
рода с землёй неразрывна и священна, поэтому «одаль» – наследственная
земля, значило ещё и «родина». В старонорвежском праве одаль – абсолютная собственность рода. То есть, за родную землю не надо ни служить,
ни платить. Как бы мы сказали сейчас, одаль – естественная потребность
семьи, словно воздух или крыша над головой.
Теперь – откроем исландские саги. А они гласят, что в IX веке творится неладное. В праве семей самолично повелевать «кусочком Норвегии» засомневались.
К восьмому веку, мы помним, мелкие скандинавские роды объединялись в крупные союзы. Узкие родоплеменные нормы рушились – растущий гуманизм охватывал всё большие общности. А значит, позволял консолидировать, объединять земли. Немудрено – сильные, властолюбивые
вожди понемногу сколачивали государство.
Конунг, впервые объединивший Норвегию, звался Харальдом Прекрасноволосым (ок. 885-930 гг.). Стремление его к власти – безмерно, и вот
уже прямая демократия излишня, а одаль – не естественный придаток рода, а естественная собственность державы. Говоря иначе, этот Харальд
хоть и был Прекрасноволосым, но одали-то потихоньку отжимал.
Исландский историк Снорри Стурлусон (1178-1241 гг.) в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» откровенен: «Всюду, где Харальд устанавливал
свою власть, он (…) присваивал все отчины (=одали) и заставлял платить
тром учёности, славилась жаждой знаний. Там сохранялась латинская классика, греческий язык; преподавательская деятельность била ключом.
В кельтской мифологии рай находится где-то на западе. Христианская церковь канонизировала этот западный рай под названием «острова св. Брандена». Однако о заморских
походах ирландцев на остров Брандена, о колонизации Исландии и Фарер дошли лишь
самые скудные предания.

344

подати, как богатых, так и бедных (…). Он сажал в каждом фюльке ярла,
который (…) собирал взыски».
Итак, пришло время – силы защищать народовластие иссякли. Не
все, однако, смирились с утратой одалей-родин, и причина массового исхода норвежцев в приполярную Исландию, согласно сагам, крайне занятна.
Это – поиск заморского приюта, где можно бы одалевое землевладение
возродить.
Если так, то история исландского народа началась с бегства от государства.

«Взятие земли»
Весть о сказочном острове, где с каждого стебля капает масло, разнеслась лесным пожаром. С 874-го года норвежцы высаживались всё чаще,
и к 930-му году полностью расхватали новую родину на одали. Начальная
эпоха так и зовётся – «взятие земли» (ок. 874-930 гг.).
Большинство поселян, уже говорилось – уроженцы Норвегии. Но
немало прибыло и с викингских селений в кельтских землях – из Ирландии, Шотландии, Гебридских островов. Разумеется, со своими кельтскими
жёнами, рабами, свитой. Всех усыновила Исландия, сложив новый генофонд. Как видим, кельтский элемент, помимо норвежского, весьма силён.
Любопытно: викингская экспансия на запад не кончилась Исландией.
В конце Х века исландцы вторглись ещё в Гренландию (их колония примерно в триста дворов вымерла в XV в.). А около 1000-го года – за полтысячелетия до Колумба! – и в Винланд (Виноградную страну). То есть – в
Канаду в зоне Лабрадора и Ньюфаундленда, о чём подробно доложено в
сагах.
Миграция в Исландию привлекла бескровностью. Страна пустовала
– не считать же за народ каких-то ирландских затворников, ждущих Судного дня на ангельском попечении. Считается, блаженные сами не ужи-

345

лись с нехристями и добровольно покинули остров. Хотя на чём – неясно.
Словом, судьба светлых мужей – тёмное пятно приполярной истории.
Легенда лишь гласит: на прощание «смиренные» прокляли «незваных», наслав на остров всяких напастей. Тогда побережье славилось лесами, плодородием. А монахи закляли – заскудеет недородом, мором.
Впрочем, над колдовством откровенно посмеялись – кому интересны
какие-то оборванцы. От них остались лишь кресты, колокола, да книги на
непонятном языке.
Новая родина оказалась «с сюрпризом». Два течения, холодное Восточно-Гренландское на севере и тёплый Гольфстрим с юга взбалтывали
немыслимые погоды. За день проживали весну, лето и зиму в придачу.
Землетрясения передвигали горы – всё вокруг тогда горело синим
пламенем. Бывшим норвежцам, разумеется, невдомёк, что новое отечество,
вздымаясь над тектоническим евро-американским стыком – настоящая лаборатория Бога. Что невинные холмики – либо потенциальные вулканы,
либо уже отстрелявшие. Когда какой-нибудь устраивал «Последний день
Помпеи», оставалось бессильно взирать, как смертоносная лава обугливает
фермы. Десятилетия потом остывшие лавовые поля зарастали мхом, а следом – травами. Но, разумеется, не деревьями, корням которых нужен глубокий грунт.
Зато безумные катаклизмы творили пейзажи, невозможные нигде в
мире. Новая родина полнилась чудесами: взвивала водные залпы, о которые запросто обжечься; блистала бирюзовыми глазами озёр, тысячелетия
ждавшими восхищений.
Летом – любовались белыми ночами. Осенью северным сиянием с
неземными сюжетами: то «волшебные замки» громоздят пространство, то
гигантские столбы света колеблются, как колоннады. С первыми глотками
весны старые лавовые поля зеленели, и вскоре с каждой овечки состригали
сугроб шерсти. Непуганые тюлени ползли на берег производить потом-

346

ство. Из хищников лишь белые медведи изредка прибывали на гренландских льдах. Поэтому скот пасся без присмотра.
Освоив прибрежье, колонисты двинули вглубь. Подумалось: раз у
моря житьё не худо, что же в центре? Иллюзии, однако, отпали. Ландшафт,
поднявшись на сотни метров, застыл арктическим царством – «пустынным
и безвидным», как по библейским поверьям в третий день творения. Сменился и климат – никто не выжил бы в центре, настолько природа враждебна.
Оказалось, Исландия, хоть и пятый по размеру остров мира, но много гостей не примет. Лишь благодаря Гольфстриму берега плодородны. А
без тёплого течения – сплошь бы стали угрюмой Чукоткой. В центральном
же высокогорье Гольфстрим не действовал. Первопроходцы ещё пару раз
сунулись в центр, и больше без нужды не заходили.
Исландия и ныне подобна бублику. Сердцевина необитаема – жители
осели лишь на побережьях.

Прямая демократия
Демократические вольности, утерянные дома, экс-норвежцы возродили в Ледяной стране. Сперва восстановили одали – родовые наделы,
неотъемлемый атрибут семьи. Те самые, что не требуют ни налогов, ни поборов. Согласно сагам, к XII веку одалей-хуторов набралось 4560.
Что же до прямой демократии – её не просто воссоздали, а усилили в
сравнении с норвежской. Жизнь на краю света разнилась с континентальной. Вражьи страны не допекали, чужаки не докучали. Значит, не требовались ни войско, ни конунг, ни какой ещё босс. Событий вообще поубавилось, и изоляция погрузила островок в мирное хозяйствование. Но главное
– память о бегстве из Норвегии свежими ранами намекала, чем чреваты
властные должности. А потому возвышение какого-то авторитета или
«крутого» сразу напрягало округу.

347

Уже в начале Х века восстановили тинги – народные суды. Всего по
стране рассредоточилось тринадцать тингов, каждый сбирался дважды в
год.
А в 930-м году наладили и общий сход – Альтинг («Все-тинг»). Поэтому с 930-го стартует новый этап исландской истории. Пору «взятия
земли» сменяет «эпоха народовластия».
Всеисландское вече-Альтинг сзывали раз в год, в июне, в местечке
под названием Тингветлир. Запомним – это знаковое слово мелькнёт ещё
не раз.
Альтинг распутывал общегосударственные проблемы, плюс тяжбы
непосильные тринадцати районным тингам: хозяйственные иски, делёж
пастбищ, наследств. Периодически – обновлял и законы. Так, согласно
«Книге об исландцах» (XII век) любой гражданин вправе влезть на Скалу
Закона и предложить поправку этого самого закона. А благодарные сограждане внизу, одобряя почин, трясли оружием.
Педантично отлаженный Альтинг отметал любую отсебятину. Следил, скажем, за точной пропорцией судей из всех уголков страны – решения шлифовались едиными и беспристрастными.
Июньский Тингветлир, собрав исландскую нацию, гудел пчелиным
ульем. Не только судил, но и рядил, торговал, пировал. А поскольку городов не было, служил и столицей.
Итак, с Х века остров насквозь пропитался тинговой демократией.
Молодой народ, отдавшись социальному творчеству, рос этически всем на
радость.

Перерождение воинственного духа в мирный
Спустя какое-то столетие прямой демократии исландские викинги –
самый боевой тогдашний народ, слыл уже самым мирным.
Достойное поведение в эпоху народовластия называли «hóf», что
значит «уважительность, сдержанность». Не сказать, конечно, что все ра-

348

зом стали «хоуф». «Саги об исландцах» пестрят и о «ójafnaðarmenn» –
«людях жадных до ссор», стремящихся доминировать, и вообще о всяких
безобразиях и поножовщине. Но дальше обычно трудные граждане либо
сами «обрезались» о свои же пороки, либо ещё как-то унимались. И потрясания мечами вчерашних викингов редко перерастали во что-то опасное.
Невменяемо же агрессивным прописывали лечение – удаляли с острова. Либо на малый срок (три года), либо навсегда. «Малоизгнанного»
командировали за рубеж, так как на родине его считали «волком» и в воспитательных целях могли убить, не платя штраф. После трёх лет, однако,
разрешалось вернуться и восстановиться в правах, будто ничего не случилось.
Хроническим же «волкам» Альтинг рекомендовал навсегда поселиться в какой-нибудь другой стране. Можно, конечно, остаться, но тогда
вновь первый встречный убьёт вас, и опять без санкций.
Существовал и третий тип «вне закона», совсем лояльный – соседи
просто выгоняли этически дефектного коллегу из округи, но не из страны.
Средство «Non grata» – исключительно целебно. Дёшево избавляло
от «сложных» сограждан, от трат на полицию, тюрьмы, прочего ненужного.
Легенды, однако, гласят: изгнанники не всегда покидали милую родину. Случалось, бежали в центр, во вроде бы арктическую стужу, и…
представьте, находили тайные тёплые оазисы, где жили в богатстве и радости, лишь изредка навещая ярмарки инкогнито.
Как видим, в Х веке мирные овцеводы уже прочно сидели на хозяйстве. Географически изолированный островок отдалился и от европейской
политики, на внешних врагов не ополчался – никто ведь не пытался завоевать Исландию. Семьи собственноручно вспахивали одали, не подозревая,
что кто-то может быть феодалом, другой – крепостным. Вместо стяжания
викингской славы, отдавались такой прозе, как косьба, сбор сена. А в XI
веке походы вовсе обросли легендами.

349

Преображение воинственного духа в мирный проявилось, например,
в мягком принятии христианства. В 1000-м году за какие-то две альтинговые недели провели сложнейшую операцию по смене веры. Причём, без
войн и прочих напастей. Как удалось? – да полюбовным компромиссом,
уступками. А точней – любимой нами прямой демократией. И это на фоне
родственной Норвегии, охваченной на полвека кровавыми распрями.

«Петух, ворон, собака, свинья, лошадь, мышь, воробей –
кукарекает, каркает, лает, хрюкает, ржёт, пищит, чирикает»25
Поведаем теперь о, возможно, главной загадке Ледяной страны –
тайне, которую мы разгадать не берёмся. О взрыве литературной активности, случившемся в XI веке.
Началось с простого. Издревле исландцы, как и все скандинавы, карябали камни громоздкими рунами. А приняв христианство, приспособили
под свой язык латиницу, и каждый бросился что-то пописывать. Сперва –
славные древние сказания, потом, осмелев, кое-что своё, оригинальное.
Литературную почву быстро засеяли, и вдруг – пошли шедевры один краше другого. Писательство отныне – вроде национального спорта. Сложенное прозой звалось сагами (от segja – «сказывать»). А помимо саг – немеряно стихов: висы, римы, причём в хитроумных размерах, с аллитерациями. Тут и про бег украшенных щитами кораблей, и прочистку овечьего загона от помёта, и как «с хлюпаньем секира вонзилась меж лопаток».
Стихи заполняли пространство, сами становясь воздухом. Любой захудалый поэтик-овцевод (по-местному – «скальд») мог и в поле, и на пиру,
на смертном одре без труда набросать поэму. А при задетой чести – вступить в поединок. Стихотворный, конечно. В каждой землянке свой рифмоплёт декламировал, как
«В жатве сеч –
25

Из исландской народной поэзии.

350

сёк жадно меч,
был ран резец –
клинка конец.
И стали рдяны
от стали льдяной
доспехи в рьяной
потехе бранной».
Многим вообще проще изъяснялось рифмой, чем прозой. Скажем,
какой-нибудь судья с Альтинга, бывало, не сдержится, да объявит изгнание с острова в виде висы – короткого забавного стишка.
А один изгнанный за двойное убийство, говорят, не пожелал покидать любимый остров, и сбежал за лучшей долей в центр. Когда же, постучав зубами на морозе, вышел – выражался, исключительно в изощрённом
размере сльехтюбёнде, и никак иначе.
Исландцы даже как-то всем островом набросали против датского короля Харальда Синезубого поэмку. Случилось, что исландский корабль
разбился у датских земель, и местный царёк не постеснялся прихватить
исландское добро. Тогда исландцы решили убить его. Но – словом. Собрали народное ополчение – по строфе «с носа», и отправили датчанам.
Итак, в XI веке на обочине мира, при примитивном натуральном хозяйстве невесть с чего грянуло Возрождение – за двести с лишним лет до
итальянского Ренессанса. Эксперты почитают уникальную исландскую литературу второй по значимости после античной. Саготворчество так пропитало островитян, что стало генетической сутью, утешая в трудные годы
лучшими надеждами.
Беспримерный культурный взлёт на краю ойкумены оборвался, однако, столь же внезапно, как начался.

351

Кризис XIII века
Счастливая пора народовластия длилась в Исландии с 930-го года по
рубеж XII-XIII веков. Дальше – что-то сломалось. Иммунитет против государственного насилия, похоже, таял. И потенциальные вожди почуяли: вот
он, шанс править реально.
В XII веке прежде однородный социум взорвала сверхбогатая прослойка. Для начала «новые исландцы» прикупили земель, сконцентрировав
их в одних руках. Разжились и личными полицейскими дружинами – простых сограждан быстренько прижали налогами и поборами.
А в XIII веке «большие люди» вовсе возжелали то, что прежде было
здесь миражом – статус этаких князей-феодалов континентальной Европы.
Не все, как водится, смирились. И к середине XIII века страну уже
терзали распри.
Дальше – совсем нежданное. На Альтинге-1262 исландцы, выдохшись от усобиц, сочли за благо просто отказаться от суверенности. И
предложили

норвежцам

нечто

манящее.

По

новому

исландско-

норвежскому пакту исландский Альтинг, как и прежде, принимал законы
прямой демократией. Однако теперь уже не исландцы, а норвежский король обеспечивал соблюдение этих законов на острове. Расчёт прост: король в своей в заморской Норвегии – меньшая опасность, чем доморощенные авторитеты. Этот, казалось, неприметный шаг приблизил страну к статусу колонии.
История, однако, не медлит. Вскоре сама Норвегия «выбывает из игры», покорившись вместе с территориями Дании. Так, с 1380-го года и на
века Исландия – датская колония. 26

В результате брачных хитросплетений скандинавских царствующих домов, в 1397-м
году Дания, Швеция и Норвегия объединились под властью одного правителя. Интересы этого монарха сосредоточились именно на Дании, как самой богатой в то время из
трёх стран.
26

352

Семисотлетнее подчинение исландцев сначала Норвегии, потом Дании – время застоя и нищеты. Скажем так: вряд ли найдётся много стран,
переживших столько испытаний на уничтожение.
«Заповедник поэтов» сотрясала стихия – здешние вулканы ведь порождают треть всей лавы Земли. Горы шипели, пыхтели, заваливая пастбища пеплом. Местность вымирала тогда на годы, пока не обрастёт мхом,
способным прокормить овечку.
Но это не всё. Века с тринадцатого температура почему-то упрямо
снижалась. Климат – и так не бархатный, вроде холодал. А в XIV веке испортился уже всерьёз. Исландцы, сами не заметив, очутились в климатически иной зоне, чем предки-колонисты. Оказалось, грянул малый ледниковый период, и длиться ему – пару столетий.
В мини-ледниковый период голландцы, скажем, писали свои прелестные зимние пейзажи. Для исландцев же времена – совсем худые: народ
поэтов голодал и вымирал.
Снег и летом покрывал не самые высокие вершины. Трава не росла –
отощавших коров несли с пастбищ на руках. Остров теперь – фактически
непригоден для крестьянского хозяйства.
Кроме того, поселенцы и сами подпортили среду. Коснёмся вкратце
почвоведения, а то не разберёмся с дальнейшим.
Обычное рождение почв, как известно – из растений. Первые гости
на камнях – мхи и лишайники, ведь их зачаточным корням и на твердыне
комфортно. Растёт лишайник миллиметрами в год. Зато его перегной – уже
первичный гумус, а на гумусе когда-то взойдут растения и помощней.
Таков генезис почв на континенте. В Исландии же – иначе. Исландская почва, в отличие от европейской, не столько растительный перегной,
сколько вулканический пепел. Развеянные вулканические хлопья сложили
особый грунт – так называемую тефру, лёгкую, как тальк. В Х веке, в пору
«взятия земли» плодородный слой тефры достигал аж полутора метров,
скопленный, правда, с конца последнего ледникового периода.

353

Однако почву надо не только создать, но и удержать. А это уже – задача корневой системы. Корни деревьев сцепляют гумус, не давая ему разлететься, можно сказать – «цементируют». Если корневого скрепления нет,
вулканическая почва-тефра, в отличие от перегнойной, рассыплется в пух
и прах. Сухую рыхлость просто сдуют ветра и размоют ручьи. Это называют эрозией, то есть – «разрушением», «разъеданием».
Но как догадаться вчерашним викингам, что сходство новой родины
с Норвегией обманчиво. Что уязвимо-нежные луга не место для пастбищ?
В одиннадцатом веке крупные деревья срубили на дома, мелкие – под выпас. На коварную тефру пустили овец, свиней, и те с удовольствием подъели-потоптали корни.
Что дальше – ясно. Невесомая пыль без защитного дёрна эрозировала по полной. Ветра унесли её с той же лёгкостью, как когда-то принесли.
Так свиньи с козами съели Исландию. И всё средневековье Исландия –
беднейшая и самая экологически больная страна в мире.
Что добавим? Изведя крупный лес, исландцы лишились океанских
кораблей. А значит – и связей с цивилизацией. Поэтому исландскую историю века с четырнадцатого считают скорей не эволюцией, а инволюцией.

Колониальное время
Жизнь в Богом забытой стране замирала, пока вовсе не пресеклась.
Брошенные фермы и истерзанные земли сотворяли «лунный» пейзаж. Гнилые избы, обложенные дёрном, врастали в почву, напоминая травяные
холмики. Люди и живность ютились вместе – хлев продолжал жильё. Спали, не раздеваясь, полусидя.
Древесное топливо, мы помним – дефицит, поэтому дома топили
трупами чаек, овечьими лепёшками. Окна не открывали, храня тепло –
внутри удушливо пахло рыбой, мочой. Здесь же рожали детей.
В пищу в «экономике неурожаев» шло всё, что жуётся – желе из лошадиных копыт, тухлая акулятина. Свежевыловленная гренландская акула,

354

увы, абсолютно несъедобна, даже для исландцев. Потому акулу зарывали в
землю на месяц-другой, пока не разложится. Подгнившее мясо откапывали, сушили на ветру и подавали – обязательно с местной картофельной
водкой. Звалась акула с душком – «хаукарль».
Сагописания народ поэтов забросил, и вообще умственно опрощался
– исчезли школы, врачи. Мало кто мог хоть нацарапать свою фамилию.
Возле землянок дети играли овечьими костями.
Вот, скажем, забава из старинного сборника. Все ложатся на пол, на
спину, а на нос кладут монету. Дальше надо изловчиться и столкнуть монетку с чужого носа. Главная изюминка – не помогать руками. Можно пихаться, хитрить, забавлять сагами.
Или, футбол по-исландски. Зажмите в зубах ложку и катайте по столу куриное яйцо. Задача – загнать снаряд на чужую половину. А поможешь
рукой или разобьёшь – проиграл.
Так под вой ветра и равнодушный блеск снега проводили полярные
зимы жалкие потомки викингов, изредка выглядывая – не пришла ли весна. Неудивительно, что в ХХ веке они так обрадовались телевидению.
Летописи оставили сухую колониальную статистику:
XIV век: «На юге из-под земли пошёл огонь в трёх местах, и так
продолжалось с конца мая до осени. (…) В земле расползлись столь великие трещины, что туда, в огонь, проваливались целые скалы. (…) И вот какие страшные вещи случились: несколько десятков хуторов на побережье,
попросту стёрты с земли. Опустошена вся Малая округа, большая часть
Рогатого фьорда и Лагуна, так что тот край превратился в пустыню размером в пять дневных переходов. (…)
Сгинули без следа два прихода – Капище и Ржавый ручей. Песок
(=вулканический пепел) засыпал равнины так, что людям доставало до колен, а ветер надувал из него сугробы, что едва виднелись дома. А потом
пепел снесло на север, и насыпало столько, что скот и люди оставляли следы. (…)

355

Из-под гор изливались потоки, и от них шла такая нечеловеческая
вонь, от какой умирают даже птицы в небе».
XVIII век: У Озёрного ледника открылась трещина длиной 20 километров, из которой девять месяцев на высоту в километр выбрасывалась
лава. Погибли почти все птицы, рыба и едва ли не все овцы. Население же
уменьшилось на треть. Извергнутая вулканическая пыль не оседала несколько лет, отсюда и название периода – «Туманный голод». 27
Но страдали не только от землетрясов и недородов. Вспоминают, когда в 1402-м году грянула великая чума – минуло тридцать лет со времён
прежней чумы. Поэтому многие, старше тридцати лет ещё красовались
клеймом прошлых эпидемий – у кого отсохли руки, другие выпучили глаза.
В тот раз «пляска смерти» косила без разбора и простых, и священников. Богослужения прервались – просто некому было славить Бога. На
дверях красовались красные кресты и надписи: «Боже, сжалься над нами».
Выжили как раз те увечные и пучеглазые, кто имел уже иммунитет.
Исландский XVIII век настолько чёрен, что предпочитают не вспоминать. Всё время шли похороны, причём хоронящие сами умирали во
время похорон. Наконец, осозналось: на стране проклятье, место – пропащее, жить нельзя. Тут и вспомнили ирландцев, изгнанных в Х веке. И из
Ледяной страны побежали – кто в Америку, кто в Европу.
Проклятый островок – теперь головная боль датчан. Первая мысль,
«подарок с сюрпризом» кому-то спихнуть. Датский король Кристиан II
предложил английскому коллеге купить «затерянный мир», и весьма сходно. Но даже англичане, и те отказались. Тогда в правительстве решили
оставшихся исландцев переселить на остров Ютландия, а про Исландию –
забыть.

27

Это крупнейшее извержение вулкана Лаки в 1783-м году затронуло почти весь тогдашний мир. Считают, что в континентальной Европе из-за него началась серия
неурожаев, и это стало одним из факторов Великой французской революции 1789 года.

356

Немудрено, в хорошем датском обществе считали дурным тоном даже упоминать несчастный островок. Полагали, что Исландия – вообще не
страна, а исландцы – племя рабов, которое передохло бы без королевских
подачек. Что когда оборванцы-исландцы голодны – скидывают башмаки и
жуют, словно оладьи. Что от них пахнет столь дурно, что держаться лучше
наветренной стороны. Что где-то в Исландии – потухший вулкан Хекла, а в
нём кратер, ведущий в ад.
Горемыки же исландцы отвечали: Господь и вправду вверил нам
Хеклу с дверью в преисподнюю. Но из той дыры почему-то отчетливо
слышна именно датская речь.
Вот, что стало с народом, который в 1000-м году слыл самым свободным и создал великую литературу. Он почти вымер. Сошла с арены
даже военная аристократия – «сильные» люди, с кого и начался кризис XIII
века.

Литературная нация
Исландцы гибли-гибли, но всё не вымирали до конца. Больше того –
почитали себя даже достойней других. Мы же помним, саги, созданные когда-то, насквозь пропитали народный дух. Правнуки сагописцев обитали в
хуторах с древними названиями, ходили теми же тропами, что герои славных сказаний.
Островитяне всегда знали, кто они на самом деле. Былые подвиги
бушевали в крови, окрыляя в тяжкие минуты: «Однажды Бог вернётся, и
мы вновь превратимся в людей». В мечтах о преображении рыбаки и овцеводы расправляли плечи и… выживали.
Как писал их знаменитый писатель Х. Лакснесс: «Дух народного поэта (…) тысячу лет жил в исландском народе. Этот дух мы найдём и в
дымной хижине, и в убогом рыбацком домике у ледника, и на утлом судёнышке на далёком севере, и во тьме полярной ночи, и в лохмотьях бродяги, дремлющего в ивняке, прижавшись от холода к овце. (…) Всю историю

357

этот дух был двигателем народной жизни, и именно он превратил бедный
далёкий в океане островок в мировую державу и непобедимый край».
В итоге непобедимый характер вправду сотворил нечто, что не далось многим на континенте.
Скандинавы Х века, мы помним, изъяснялись на общем – «датском»
языке. В послевикингское время этот «датский» испытал разное. Скажем,
давление латыни – европейской «лингва франка», на которой писали грамотные. При датском господстве в Норвегии царил датский (уже настоящий датский, без кавычек). Затем новый эталон – немецкий.
Латынь проникла и в Исландию – в частности, языком церкви, и взялась за привычное, вытеснять народный диалект. Не тут-то было.
Очередной парадокс истории. Каждый даже плохонький рыболов
помнил: за ним – дорогое наследие. Его культура не уступает ни латинской, ни датской. И исландский язык почти не заметил конкурента: латынь, а позже датский, споткнувшись о викингский говор, не сдвинули его
ни на йоту. Островитяне как писали и говорили по-своему, так и продолжали. По-«датски», викингски, исландски – зовите как угодно. Так язык
древних мореходов без труда победил учёную латынь в нищем и убогом
краю.
А что же ближайшие родственники-норвежцы, кого и численно
больше и кто провёл под датской короной на полтора столетия меньше? С
XIV века они почти не понимали исландских кузенов.
Конечно, не сказать, что язык в Исландии застыл, и между современным и древним исландским тождество. Частных перемен хватает, но
островитяне обычно без труда читают памятники XII-XIII веков – требуются лишь мелкие пояснения.

358

Банковская цивилизация
Небо над рыбацким островом чуть прояснилось к концу XIX века.
Видно, чаша, что отмерил Господь, исполнилась. Наметился и экономический рост. Но даже в начале XX века здесь не водилось ни городов, ни
портов, ни даже нормальных дорог.
И всё же зависимость от Копенгагена таяла. В XIX веке возродили
Альтинг – хотя бы как консультативный орган при датской короне. А в
1940-м немецкая оккупация Дании просто разорвала связь с Исландией –
остров фактически освободился.
Лишь в конце войны исландцы, наконец, повылезли «из землянок».
В 1944-м всё на том же Тингветлире – исторической поляне Альтинга,
объявили разрыв датской унии, выбрали первого президента.
Дальнейший экономический взлёт – тоже парадокс здешних мест.
Рывку подыграло, во-первых, изобретение моторной лодки, с которой
наловишь больше рыбки. Во-вторых, возможность замораживать рыбу. А
значит – хранить и торговать. Оказалось, море, кишащее селёдкой, прочим
лакомством – бездонный источник благоденствия. После Второй мировой
Исландия воспряла так быстро, что иные провинциалы-хуторяне даже размечтались: вот бы на континенте ещё разок грянула столь же благословенная война, и ещё упрочила наш достаток.
И к концу ХХ века исландцы, прежде благодарные, если чужестранцы вообще знали название их родины, жили в современной стране.
Просим ещё читательского терпения. Прежде чем отправиться на
остров, коснёмся нынешних дел, иначе окажемся не больше чем туристами.
Так вот, промышляли дети викингов не только треской. К рубежу веков «государство-деревушка» обросло банковской паутиной. Но то были
не просто банки. Банкиры баловались финансовыми авантюрами, манили
сверх-ставками, завидным доходом. Надо всего-то: зайти в интернет, пере-

359

вести в исландский онлайн-банк денег, и – лучший в Европе процент исправно капал на вашу карту.
Сверхсредства хлынули, но – увы, не в исландскую промышленность. Да и зачем 320-ти тысячной туристско-рыбацкой державе огромные
инвестиции? Покуда плодились вкладчики – банки, набитые деньгами, исправно гасили проценты. Разумеется, не возросшей индустрией, а деньгами новых вкладчиков – чистая пирамида.
Что дальше? Чтобы заставить финансы вертеться, можно раздать
направо-налево потребительских кредитов. И банкиры заметались в поисках приятных кредитных схем. Исландцы в ответ тоже возбудились, как
игроки в казино. И вот поездки трижды в год на Карибы – уже милая мелочь.
Политики, экономисты, аферисты, печатники денег придумали даже
термин – «экономика гейзеров». А в 2007-м году ООН вовсе объявила Исландию лучшим в мире местом для жизни.
Сверху всё цвело. На деле же Остров Саг вляпался в гонку злокачественных банковских пузырей. 90 процентов «викингов» прочно кредитозависели.

Пузырь схлопывается
Особо в надувании пузыря отличились три исландских банка, скопившие на счетах… почти десять национальных ВВП. Правда, что делать с
этим добром – не подозревали.
Мировой кризис, мы помним, грянул в 2008-м, превратив финансовый бум в кошмар. В октябре 2008-го три банковских гиганта в одночасье
рухнули, завалив обломками весь местный рынок.
Но это – лишь начало. Оказалось, Исландия – не только первая страна, подорвавшаяся на мине кризиса, но и чемпион падения. Крах их банков
– крупнейший в мире, если сравнить банковский долг с национальной экономикой. И уже зимой-2008, как вспоминают, половина горожан на бло-

360

шином рынке пыталась всучить другой половине своё старьё. А к Рождеству многие преподнесли друзьям лишь цветную открытку.
Всё бы терпимо, но на удочку трёх названных банков клюнули не
только исландцы, но и британцы и нидерландцы. Даже Скотленд-Ярд, и
тот доверил бюджет исландским финансовым гениям с их сладкими процентами.
Англо-нидерландцы, скрупулёзно подбив убытки, огляделись – на кого бы спихнуть должок. В итоге счёт с бесчисленными нулями поднесли
исландскому правительству. Оно, согласно международным нормам, и ответит за свои банки. МВФ ведь действует больше как машина по защите
банкиров.
Если 3 млрд. 800 млн. евро британо-нидерландского долга разделить
поровну, каждый исландец заплатит то ли по 12, то ли по 15 тысяч евро –
стали считать и бросили. Это – включая младенцев и вовремя выживших
из ума старичков. Можно иначе: каждый раскошеливается лишь по 100 евро в месяц – зато всю жизнь.
СМИ не верили счастью – карликовое государство уходит с молотка.
Исландский премьер с непроизносимым именем только и вымолвил: «Господи, защити Исландию!»
Исландцы поначалу, нахмурив брови, обратились в Альтинг. Но тот,
прижатый статусными гуру, подтвердил: «Надо платить – таков современный мир. Причём, торопитесь, уже все приличные люди негодуют».
«Что же, – растерялись исландцы, – теперь опять рыбку лови?» И
самый литературный народ мира «пошёл по миру».
Крепла, однако, оторопь: «Почему мы платим долги одних частных
лиц другим? Банкротный банк «Поле Чудес» был государственным? Нет,
частным. Банкиры интересовались, брать ли деньги европейцев? Или мы
сами упрашивали? Всё же частные долги должны возмещать частные лица,
а не козлы отпущения».

361

Особый гнев исландское упрямство вызвало у главных кредиторов –
с Британских островов:
«Верните нам наши деньги! – потребовали «джентльмены».
«Мы не брали у вас никаких денег, – ответствовали «поэты».
«Это вызов цивилизованному миру. Сказали же: режьте пенсии, социалку – так велит Манчестерская экономическая школа, и даже сам Роберт Александр Манделл».
«Ну и чёрт с ним», – решили исландцы. И на следующий день – разразилось.

Кастрюльная революция
Исходное замешательство сменила ярость – Остров Гейзеров вскипал. Вспомнили всё: что страна не один век жила прямой демократией, что
их парламент – древнейший из нынешних.
Зимой-2008/2009 столица высыпала к Альтингу. Даже неспособные
ходить кое-как приковыляли, захватив сковородки, поварёшки. Началась
«Великая Кастрюльная революция». Как стемнело – отступили на заранее
заготовленный рубеж, по окрестным кафе. А там чашечка кофе уже подскочила в цене в полтора раза.
Надо сказать, нынешний исландский парламент лишь сохранял звучное имя «Альтинг», на деле же с древним Альтингом общего не имел. И
пребывал убогий орган представительной демократии вовсе не на
Тингветлире, а в центре Рейкьявика. Однако «Альтинг» упрямился, в отставку не шёл.
Тогда на площади повалили главную новогоднюю ёлку, и зачем-то
подожгли. Разбили пару стёкол в банке, а в стражей порядка бросили туалетным рулоном. Но даже когда Альтинг полили традиционным йогуртомскюр – правительство из последних сил держалось.
И тут – непредвиденное: Кастрюльную революцию подхватил вулкан Эйяфьятлайёкудль. По невиданному совпадению он вдруг, прервав

362

двухсотлетний застой, завалил десятки километров под собой лавой. Причём вулкан задымил гневом не куда попало, а именно в сторону возвышенной британской демократии. Тогда только парламент дрогнул и подал
в отставку. Над площадью вознёсся хор, в котором, как вспоминают, солировали и офицеры полиции.
И вот, первый декрет Кастрюльной революции: больной вопрос о
долгах – на референдум.
Всего провели два референдума «платить-не платить», в марте 2010го и в апреле 2011-го. И оба раза – категоричное «Нихьт». «Джентльмены»,
узнав результат, объявили «поэтов» нацией-террористом.
Но те лишь входили во вкус. Замахнулись на главное – на ни много
ни мало, новую конституцию, самую гуманную и справедливую в мире. А
как создать такую? Конечно, прямой демократией.
Всяких там «лидеров нации» сразу задвинули вбок. В Конституционный Совет избрали 25 простых людей: врач, директор театра, рыболов,
священник, телеведущий. Стартовало первое в мире коллективное творение Конституции.
«Комитет простых людей» стал настоящим инкубатором социального творчества. Эскизы статей сперва размещали на сайте. Пара недель всенародных поправок, и – итоговое голосование. При серьёзных разночтениях цепочка повторялась.
Откуда только не сыпались подсказки – с самых глухих хуторов. Через четыре месяца народ разрешился Конституцией. Опус дали на международный совет – и тот счёл работу превосходной.

Вторая демократия
Высший закон открывается трогательной преамбулой: «Мы, народ
Исландии, хотим создать справедливое общество с равными для всех возможностями. Наше различное происхождение обогащает нас, и вместе мы

363

ответственны за общее наследство – историю, природу, язык, культуру (…)
В этом свете мы принимаем новую конституцию, обязательную для всех».
О чём же толкует произведение? Полистаем… О-о, да оно весьма передовое.
Скажем, статья «Открытая информация и правдивость» – велит правительству выкладывать в свободный интернет-доступ все свои документы, кроме, конечно, официальной гостайны. Теперь каждый на досуге
взглянет, чем там занят его избранник, а может – что и подправит.
Или новинка: правительство отныне обеспечит всем исландцам бесплатный Интернет. Тоже назрело.
Есть, однако, и нечто радикальное, вызвавшее перебранки. Скажем,
статья №34: «Природные ресурсы Исландии не находятся в частной собственности и являются общим и вечным достоянием нации. Никто не может приобрести (…) право постоянного пользования ими. (…) К национальной собственности относятся промысловые рыбные запасы, иные резервы моря. (…) Государственные органы могут предоставить разрешения
на использование ресурсов (…) в течение разумного срока. Такие разрешения выдают на недискриминационной основе и никогда не влекут прав
собственности над ресурсами».
Что ж, теперь владельцы самого дорогого исландского добра – сельди и скумбрии уже не частные лица, а народ? Очень смело, даже дерзко.
Правда, эта неприметная 34-я статья взрывоопасна. Не секрет, есть в
Исландии привилегированный класс – владельцы траулеров. Эти рыбные
воротилы давно обжили «государство в государстве», загребая за вылов
немалые денежки. Сколько точно – не знают. Слово «мафия» не произносят, известно лишь: рыболовный бизнес связан с политикой «особыми
узами».
Отныне крупные рыболовы скажут «прощай» халявным лицензиям.
Квоты на треску, селёдку распределят открыто, скажем, на аукционе, а не
как раньше – тайком.

364

А вот и самое для нас приятное – статьи №№65-67. Внимание: исландцы переросли представительную псевдодемократию и возвращаются к
реальной – прямой, с которой начали историю.
Вкратце подробности:
Согласно статьям №№65-67, два процента избирателей – это около
пяти тысяч исландцев – могут вносить в Альтинг новые законопроекты. И
Альтинг обязан их, если не принять, то хотя бы детально обсудить. А уже
десять процентов (примерно 25 000 человек) вправе назначить референдум
по отмене какого-то закона, ранее принятого Альтингом. То есть народ
может и аннулировать неугодный закон представительной власти.
Более того, по статье №65 те же 10% электората вправе запустить
национальный референдум по совершенно новому закону, этими десятью
процентами и выдвинутому. Тогда не Альтинг, а именно рядовой исландец-овцевод либо примет закон, либо отвергнет.
Много чего из внешней политики по народной конституции выносят
на референдум автоматически. Как в Швейцарии.
Далее творение сдали на последний плебисцит – принять или не рисковать? Но его триумфально одобрили, как в целом, так и по пунктам.
Наибольший успех – как раз у статьи №34 о национализации рыбных богатств: 83% поддержки.
Осталось лишь формально утвердить конституцию в Альтинге, а он,
напомним, полон ныне сторонников революции.
Итак, свершилось чудо – прорыв в светлое завтра на краю света.
Народная конституция превратит Ледяной остров в ещё одну страну прямой демократии, а это уже реальный подступ к правовой многоукладности.
Исландцы займутся социальным творчеством, подрастут этически , приблизятся к правовой многоукладности.
Поздравим друг друга – вторая Швейцария родилась!

365

Статистика и интересная информация
«Привет! Меня зовут Сольвейг
Финнбогадоттир, а моего приятеля
– Дагур Хаульфданарсон. Мы решили посмотреть вулкан Эйяфьядлайёкюдль. Из Сейдаруксроукюр
двинули в Снайфедльсийёкюдль. Потом через Харбнафьордур в Брюнхоульфскирья и Каульдвафельсстадюр, мимо Хваннадальсхнукюр и
Ватнайекюдль.
Дальше
–
в
Тунгнафеллсёкюдль, Стиккисхоульмур,
Фаскудфьордур,
Керлингарфьоль и Мюрдальстйокюдль.
Приехали... Вулкан как вулкан». (Из
интернет-фольклора).

Вот, собственно, и предыстория. Что теперь? Конечно, ехать, смотреть дивную прямую демократию своими глазами. А если надо – подставить плечо на первых порах.
Население Исландии – 320 тысяч. Из-за необитаемости центра здесь
самая редкая в Европе плотность. Следом по незаселённости – родственная
Норвегия.
На карте «Остров саг» – точно между Европой и Америкой. Видно,
потому его обитатели так уверены, что они и есть пуп земли.
Исландия – не законченное творение, Господь её всё время улучшает. Когда кипящее земное нутро, наполнив долины, сползает и в океан,
рождаются новые мысы, острова.
«Ледяное королевство», как начинка сэндвича зажато меж двух течений – тёплого и холодного. В итоге лето прохладное – плюс десять, а зима,
напротив, комфортная – минус пять-десять. Прогнозы так увлекательны,
что занимают подчас половину эфиров, поскольку к концу программы погода уже сменилась. Есть несколько версий местной шутки: «Если вам не
нравится погода, нестрашно – через 15 минут станет ещё хуже». Имеются

366

в языке викингов и особые сложные слова: «задержанный непогодой»,
«озабоченный погодой». Даже – «умеющий точно предсказать погоду».
Рейкьявик – самая северная столица мира. Но не самая морозная – в
Москве зимой холодней. Кстати, наши столицы, Москва и Рейкьявик – побратимы.
Символ страны – птичка паффин с красным клювом, словно маленький разноцветный пингвинчик. Паффин хоть и символ Исландии, но исландцев недолюбливает. И не зря: в местных ресторанах нередок пункт
«Boiled puffin» (Отварной паффин).
Высокий туристский сезон – июль-август, хоть реклама зазывает и
зимой, и даже в арктический центр. Плюс, к нашим услугам курорты Гренландии, что тоже рядом. Местные гиды пообещают запустить для вас вулкан или включить северное сияние – только приезжайте. За отдельную
плату – даже живой тролль в зоопарке.
Можно за кучу крон накупить местной грязи, и потом всю зиму разводить в ванне, ожидая чудесного омоложения. Ведь купание в ней, уверяют исландские учёные, лечит от всех недугов, включая неизлечимые. А
если вы усомнитесь, вас немедля отправят к сагам – самому великому явлению культуры, где уникальность здешней земли подтверждена грабежами и убийствами на каждой странице.
Островитяне вообще считают себя тонко одарёнными, а если честно
– самым литературным народом мира. Поэтому, уверяют знатоки, по радио
каждый прайм-тайм – по полчаса саги, затем дебаты. Также в Ледяном королевстве гордятся, что в их активе наибольшее число Нобелевских лауреатов на душу населения. Вроде как – один.
Почти все местные знают английский, но и родной язык берегут. На
страже его – спец-комиссия. Когда, например, в обиход входит иностранное словцо, буквоеды и прочие чернильные души вгрызаются в саги, переиначивают на современный лад и выискивают замену чужеземцу. Правда,
произношение таких «новоделов» чревато травмой языка.

367

Скажем, как обнаружить в сагах эквивалент «континентальной баллистической ракеты». Очень просто – «летящая вдаль огненная дубина».
Или: «выть», плюс «мчаться» – что получилось? Правильно, «реактивный самолёт». «Смотреть», плюс «забрасывать удочку». Угадали – «телевизор». «Число», плюс «пророк» – «компьютер».
Вообще в «языке троллей» полно сложносоставных слов, с которыми
приходится мириться, как с китайскими иероглифами. Например, надо сказать кратко: «Не всегда одинаково умный». Пожалуйста, составное слово
«misvitur» – очень точный образ.
Срочно произнести: «Зеленоватый, но по причине нахождения на
большой глубине». Скажите просто: «grængolandi».
Или, допустим: «Сын, который ещё хуже своего отца» – тоже в одно
слово. «Verrfeðrungur».
«Сонливый, но преимущественно по вечерам» – «kvöldsvaefur».
Словом, сердце начинает приятно урчать, а нога сама притоптывать,
когда думаешь о загадочном полумифическом государстве.

Прибытие
«Добро пожаловать в солнечный Рквк», – встречает аэропорт. А морозец-то пощипывает, несмотря на июль. Ветер тащит чёрные хлопья, цепляя горы. На градуснике +12, засентябрило.
Погода вообще меняется, как по щелчку. Солнце, и так небогатое,
сверкнуло на пару минут, и – вновь «скопилась туч воинственная рать». С
зонтиками тут не расстаются, так что, едете в Исландию летом, одевайтесь
как в Москве осенью.
От международного аэропорта, что в городке Кефлавик, до столицы
Рейкьявика километров сорок пять. Оказалось, шоссе «Кефлавик – Рквк» –
часть кольца, опоясывающего весь остров по побережью.
И вот потянулись пространные равнины вплоть до ближней горы.
Пейзаж неприятен какой-то неполноценностью, принципиальной безлесо-

368

стью. Мшистые валуны, слитковые каменюки – всё, что подкинул вулкан.
Если мы не на краю света, то его на обочине – точно.
Главная густонаселённость – линия: «Кефлавик – чуть за Рейкьявик». В самом Рквк – 120 тысяч, это меньше, чем у нас в Зябликове. Включая же города-спутники – под 200 тысяч, и это почти две трети страны. То
есть мы сейчас в гуще исландской нации.
Люди бывалые советуют останавливаться в Исландии не в отелях, а в
собственной палатке. Это вроде принято. Гостиничные цены в «высокий
сезон» зашкаливают, поэтому кемпинги – всюду. Вполне разумный совет.
Вот и я прихватил палатку, спальник, тем более столичный кемпинг, как
обещали, почти в центре.
Кемпинг, усеянный тентами всех цветов, по-вавилонски разноголосил. Рядом – кухни, души, походный комфорт. На поляне – международный волейбол, в столовой день рождения. Вправду очень удобно. И уплатив положенные 10 евро, я разбил свой первый дом на викингской земле.
Планы рухнули той же ночью – я дрожал от стужи. Стихия терзала
палатку, пытаясь сорвать вместе со мной. Пронзающий холод подсказал и
ошибку: летом берите в Исландию не летний спальник, а зимний. Теперь
же, хоть бросай всё, и бегом в гостиницу.
Спотыкаясь о палаточные стропы, влетел я в пустую кухню, набрал в
бутылки горячей воды и сложил по бокам в спальник. Так в дальнейшем и
спасался. Пары смен кипятка в ночь хватало.
Неприветливый какой-то остров.

Рейкьявик
Русскоязычная община, по слухам, обитает в православной церкви,
где-то в центре. Кемпинг наш – в часе ходьбы от центра, хоть реклама
обещала и двадцать минут.

369

В Исландии нет ни исторических руин, ни милых сердцу развалин –
всё сокрушила стихия. Тут и городов-то до недавнего не было. Старейшие
постройки – XIX века.
Стольный град Рейкьявик вырос на берегу окияна. Тихие улочки, поросшие особняками. Опрятно, миниатюрно… В центре футуристический
лютеранский собор в форме стартующей ракеты. В целом же город-брат не
сразил архитектурой. Тут и пары домов в одном стиле не сыщешь – может,
потому что стильных домов просто нет?
Гавань – в огромных траулерах, видно, тех миллионеров, что при
старом режиме бесконтрольно хозяйничали. Двухэтажный парламентАльтинг серого камня, без особых атрибутов, словно наш сельсовет. Сейчас, когда представительную демократию скинули, Альтинг делится социальным творчеством с народом.
Вообще, насколько же прямая демократия возвышает людей. Уверенные взгляды, сдержанное достоинство. И мы, тоже к этому причастны.
Хорошо – аж щекотно.
В погоде вновь что-то перещёлкнуло. Ветер размазывал облака по
небу, город уже изрядно проветрился. Отыскать бы православную церковь.
Ввечеру, ближе к закату уткнулся я в тыльную сторону церкви – не здесь
ли?
Несмело преступил порог. Нет, храм протестантский: в полумраке –
кресла, как в концертном зале. Стенные фрески то ли сбиты, то ли, напротив, ещё не исполнены. Апостолы прильнули друг к дружке, как-то доверчиво заглядывая в глаза.
– Не стесняйтесь, расслабьтесь, – за мной, оказалось, наблюдал ласковый взгляд священника. – Скоро служба.
Народ и впрямь прибывал, зажгли свет. Впорхнула и группка девушек, смешливо секретничая. Я приблизился, однако вместо мелодичного
говорка – почему-то осипший баритон.
Атлетичный викинг топтался с ноги на ногу у стенда.

370

– Когда начало? – взглянул я на часы.
– В полвосьмого, – отозвался «викинг» сопрано.
Я отпрянул: гренадёр – вовсе не викинг, а… женщина. Но могучая,
меня бы запросто за плечо забросила. Лишь подведённые глаза выдали
«слабый пол».
«Какая-то странная церковь», – стало не по себе. Оставаться на
службу расхотелось.
Я отступил на крыльцо и скорым шагом, прячась от ветра – назад в
кемпинг.

Русская община
Православная церковь внешне вовсе не церковь, а неприметный домик на улице Oldugata близ Альтинга. Единственное отличие от соседних
особняков – бедный вид за плоховатым заборчиком.
Внизу – молельный зал. На субботней службе человек шесть во главе
со священником отцом Тимофеем, хотя всего русскоязычных в Исландии
под тысячу. Службу ведём коллективно: на пастве – хор, чтение текстов и
всё, что велит батюшка.
Добрая традиция – чаепития на втором этаже вприкуску с тем, что
принесём. На чужбине ведь соотечественников тянет друг к другу.
– У нас год делят не на четыре сезона, а на два, – это в ответ на мои
жалобы о климате. – В один сезон – зимняя куртка, в другой – демисезонная.
– Зато живёте в вольной стране, – говорю. – В истинных демократиях
народ и внешне другой. Прямая осанка, гордый взгляд, – подтвердил я недавний вывод.
– Не спешите слишком выпрямляться здесь, особенно в непогоду, –
остерегла латвийская землячка Анна – миловидная, средних лет. – Запросто снесёт ветром. И с зонтиком осторожней – тоже унесёт.

371

– Помню, на первой работе обедали на свежем воздухе, – поддержала соплеменница Лида с украинским говором. – Так ветер просто сдувал
мои продукты. Но главное, берегитесь в хейзи, в центре страны. Там ветер,
представляете, так силён – сам поднимает водопад и гонит обратно в ущелье.
– Не может быть, – замер я. – А я-то собрался в центр.
– Что ж вы пугаете, да не слушайте их, – вступился батюшка Тимофей. – Здесь зимой комфортно. Встанешь на мёрзлый асфальт и – так, на
ветре доедешь до службы.
– А что, – не терпелось мне, – заметны уже сдвиги при народном
правлении?
– Это вы про «вертушки» на перекрёстках? Так на них кто не ругался. Новый мэр – Йон Гнарр, сказал: так по всей Европе. А что теперь на
перекрёстках заторы – не волнует.
И разговор зашёл о более насущном.
Оказалось, в Исландии иностранцу закрепиться трудней, чем на континенте. Для мужчин удачная работа – чистить днища кораблей.
Если жениться или выйти замуж за местного, через три года гражданство автоматически – сдай лишь языковой тест.
– Ничего себе, «автоматически», – представляю. – Мне бы, чем сдать
ваш тест, проще вообще притвориться немым. На многих словах язык же
прикусываешь.
А что-нибудь интересное планируется в августе? – спрашиваю. – Извержения какие, хоть северное сияние?
– Намечается другое, рейкьявикский гей-парад. Авторитетнейший в
мире. Увидите, остров просто не вместит желающих.
– ООН вроде объявила даже год «Борьбы за прогрессивные ценности», – припомнила Анна. – Типа, против традиционной семьи.
– В Рейкьявике по большому счёту смотреть нечего, – закруглил посиделки отец Тимофей. – Основная красотища не здесь, а в центре.

372

Сам остров – небольшой, его и за неделю объедешь, даже с остановками типа «ой-смотри-как-здорово!» Но чтобы вжиться в страну, – Тимофей посерьёзнел, – уверяю, не хватит и жизни.

Кулинарные изыски
У нас на кемпинговской кухне всё общее. У кого что лишнее – крупа
там, кетчуп, чай – просто кладут на продуктовые полки для общего потребления.
Днём солагерники разбредались кто куда, к вечеру – возвращались,
нередко к общей трапезе. Появились и национальные столы. Большой
франкоговорящий стол жил своей жизнью – с сигареткой по кругу, рэпом
на французском.
Исландская кулинарная палитра, как известно, скромна, ведь привычных продуктов нет и половины. Однако немало фанатов всего викингского для полноты ощущений предаётся вкусной и здоровой пище прямо
здесь, на острове.
– Скажем, хаукарль, – просвещали меня, – разложившееся акулье
мясо. Угощают в двух видах: из гнилого желудка и тухлой мышечной ткани. На вкус, естественно, любой знаток различит.
Хаукарль – мы помним, страшен происхождением. У акулы нет мочевыводящих путей наружу, и она от природы ходит по малой нужде
внутрь себя. За жизнь акульи внутренности так пропитаны мочой, что просто ядовиты – чреваты ботулизмом. Однако грех не воспользоваться аппетитной акульей тушкой, выброшенной морем.
Исландские учёные прознали: мочевая кислота разлагается вместе с
разложением плоти, то есть – с гниением. Поэтому акулий труп хоронили в
земле, пока каждая клеточка хорошенько не настоится гнилью. Потом яство выкапывали, сушили и… Ведь у настоящего викинга железные не только доспехи, но и нутро.
Именно хаукарль меня и пригласили попробовать.

373

– Тухлой акулятины не отведать – в Исландии не быть, – растолковал
авторитет из соседней палатки.
Сам вид хаукарля в мелких кубиках уже несколько отбил аппетит.
Вышел спор: действительно ли лакомство готово или откопали рановато.
– Тру-викинги, – осмелел я, – никогда не ждали до кондиции, а ели,
когда припрёт. Иначе до готовности вообще не доживёшь, – и первым вкусил акулятинки.
Что сказать? Казалось, во рту взорвался химический завод – чтобы
залить пожар не хватило и двух бутылок воды. Однако сотрапезники жевали жилистое мясо, словно это манна небесная.
– Возможна дополнительная сервировка ягелем, по желанию гостей,
– зарделся французский повар мсьё Жорж.
– Не стоит рисковать, – отставил я блюдце. – Хаукарль если и можно
рекомендовать, то как слабительное, – и отправился чистить зубы.
На меня безнадёжно махнули, и затянули о квашенных тюленьих
плавничках и о местном мороженом с рыбой.
Однако со временем и я проникся северными разносолами.
– Вот в Гренландии, – блеснул я, – и вправду знатная кухня. Если вы
нашли, скажем, труп тюленя – не проходите мимо. Надо всего-то – отрезать голову и напихать в брюхо дохлых чаек. Потом – зарыть в вечную
мерзлоту, чтобы трупные яды чаек и тюленьих кишок нейтрализовали друг
друга. Зимой сгнивший продукт отрывают – как раз к новогоднему столу.
На меня взглянули почтительно, даже записали рецепт, и – приняли в
клуб гурманов, постигавших викингскую кулинарию вскладчину.
В следующий час чревоугодий в программе – шашлык из кита. Мясо,
однако, сплошь жир, жариться не желало. Я отважно взял кусочек, но проглотить, увы, не случилось. Потому – так и держал во рту, помалкивая и
согласно кивая.
– Чувствую всё же, рецепт нарушен, – критически причмокнул мсьё
Жорж. – Если точно – надо больше овечьего навоза в огонь кидать.

374

Тут я не выдержал и выложил весь секрет на стол.
– Совсем отвыкли от здоровой пищи, – пожали плечами знатоки, и
продолжили – о прочих отвратных деликатесах.
Вечером – заговорщически уединились. «Свиз, свиз…, – только и
мелькало таинственно, – завтра, наконец». Посвящённые расползлись по
палаткам, и глаза их блестели.
Наутро, в условный час – вновь на кухне. Мне доверили увесистый
пакет.
– Доставай, но аккуратно, – велели, оглядевшись.
Я влез в мешок и застыл, словно библейская Саломея. В руке красовалась усечённая баранья башка. Где гурманы раздобыли – не знаю. Овца
глядела с укором и с поволокой.
Оказалось, «свиз» (svið) – сваренная овечья голова, обязательно с
глазами, и распиленная затем надвое, чтоб удобней разместить на тарелке.
Зародилось кушанье во времена, когда ещё не терпели, чтобы какая-то
часть животного пробежала мимо желудка. Всё съедаем до последнего
воспоминания.
Сперва с отрубленной головы спаливают шерсть. Обязательно на открытом огне, поэтому при появлении на кухне чужих Голову прятали от
истерических визгов и упрёков.
Дальше – разнотолки: когда пилить Голову, после варки или до. По
идее – после.
Французский кулинар то и дело открывал кастрюльку и, цокая языком, снимал пену. Блюдо вроде готово, когда мясо легко сходит с кости.
Трепанировали за палатками – прочь от несведущей толпы. И вот
овца в двух частях, словно двуликий Янус – уже на блюде в окружении
брюссельской капустки. Обе половины обнажили зубы в последнем вздохе.
– Прям лицо сатаны на тарелке, – восхитился авторитет из Франции.
Подельники, достав вилки, сгрудились как коршуны. Началось…

375

Особые вопли восхищения снискала щека – и мяса больше, и
нежней.
– Лучший кусок – язык, – возразил мсьё Жорж, набив рот. – Но его
не отрезают, а вырывают из пасти. Как викинги – вот так!
Мяса, однако – лишь чуть. Обнажился белый череп. Кто-то, вытянув
челюсть, глодал, стуча своими зубами об овечьи.
Дольше всего сопротивлялся глаз. Едоки повтыкали ножи – глаз чавкал, но не сдавался.
– Non, pas! – французский специалист, алчно вонзив вилку, подцепил
око. Под ним – огромная дыра.
– Жирный глаз какой, а? – оценил Жорж. – В Исландии это как гамбургер.
Я же смотрел на свиз с комом в горле, – это просто какая-то столовая
в аду. Затем отщипнул.
– Что, нравится? – похлопали меня.
– Я думаю, это… безопасно, – беспомощно глотнул я воздух.
– Это древний рецепт викингов, – возмутились.
– Глаз бери, глазное яблоко – аппетитное, – подбодрил французский
эксперт. – Так ели при прямой демократии, – и придвинул тарелку.
Думая о прямой демократии, я зажмурился.
– Вот, вот, оценил же! – вскричали вокруг.
Оставшийся в тарелке глаз глядел совсем безнадёжно.
– Боюсь, блюдо столь специфично, что российскому желудку не вынести, – произнёс я чужим голосом. – Не вынести в прямом смысле – из-за
стола, – и вскочил, опрокинув стул. Желудок грозил низвергнуться не
только через рот, но и через нос.
– Непрофессионал, – летело вслед.
Череп овцы долго преследовал меня и проклинал. Снится и поныне –
корит во всевозможных грехах и провинностях.

376

Тингветлир
1
В исландских сердцах альтинговая долина Тингветлир – навсегда
место знаковое. Скажем, в 1930-м году на здешних полях отмечали тысячелетие заселения острова. В 1944-м – свободу от датской короны. Сейчас
национальный парк Тингветлир – туристская знаменитость, своего рода
«Красная площадь». Так что, причащаемся к истории с азов.
День сегодня разгорелся до +14 в тени. От Рквк до святыни прямой
демократии километров сорок. Дорога привычна: чахлые поросли, безволосые холмы. Что овцы могут там нащипать? – разве лишь мох. На пару
километров – травяной дом, слитый с пейзажем.
Кстати, любая горка вокруг – ни что иное как вздутие земли под колоссальным прессом снизу. Кипящая магма, распирая земную кору, гнёт в
слабых местах дугой. А прорвав – рождает вулкан.
Тингветлир – огромная долина над местом, где стыкуются те самые
тектонические плиты, Евразийская и Североамериканская. На поверхности
соседство континентов – длинная впадина меж горных гряд. Переход из
Европы в Америку – по мостику.
С верхотуры хлещут два водопада, растекаясь в долине серебристыми шнурками. Где-то внизу – омут, в котором по поверью топили неверных жён. У туристов, говорят, он до сих пор будит нездоровый интерес и
участие.
Просторная поляна под нами – и есть Тингветлир, где триста лет заседал древний Альтинг. Удобно навис горный «балкон» – Скала Закона. С
неё открывали вече, улучшали право.
В 1000-м году – приняли новую веру, христианство. Правда, поначалу столкновение религий-конкурентов раскололо страну. И вот на Альтинге два фронта, ощетинившись копьями, отстаивали свои истины. «Книга об
исландцах» повествует, чем кончился конфликт:

377

«Законоговоритель Торгейр, – читаем в Книге, – улёгся, закутавшись
в плащ, не двигался весь день и ночь, и не говорил ни слова. А ранним
утром поднялся и сказал, чтобы люди сбирались у Скалы Закона. Когда все
пришли, начал он речь, что дела запутаются безнадёжно, если в стране не
будет один закон для всех. Он по-разному убеждал, говорил, что от этого
пойдут такие распри, что страна разорится. (…)
– Да будет у всех нас один закон и единая вера. А когда мы разделим
законы, тем же разорвём и мир.
И все признали, что должен быть один закон».
В итоге Альтинг-1000 нашёл компромисс – столь типичный для прямых демократий. Веру меняем, но старые обряды не запрещаем, смотрим
сквозь пальцы. Считается, благодаря такому консенсусу исландское христианство как нигде пронизано древними мифами.
Вот она, Скала-трибуна – щекочет ладонь морщинами. Впрочем,
ландшафт не раз корёжили землетрясения. Последний раз Змей-Горыныч
вылетал в 1798-м году.
Два водопада щедро поят округу своим изобилием. Вода кристальна
– хоть разливай в бутылки. Под водный гул туристы мирно поглощали бутерброды. Я же всей кожей ощутил былое этой земли. Народоправие, что
шумело когда-то, и вот – возродилось. Всколыхнулось волнение:
– Подумать же, – обратился я к ближнему исландцу, – эти скалы
помнят демократию, что вершили ваши предки. А теперь, вот, дождались
вновь.
– Здесь не раз всё сменилось, – не разделил энтузиазма исландер. –
Землетрясения, катаклизмы…
– И всё же отрадно – при искристом водопаде дышать ветерком свободы, – жмурясь от счастья не слышал я. – Как же не хватает её в нынешнем мире.
– Вы правы, – участливо подтвердил визави, – водопад хорош, особенно на фоне радуги.

378

– Воздух свободы, – не молчалось мне, – даже пахнет иначе.
– Воздух и впрямь тёплый, – засвидетельствовал исландер с некоей
досадой. – Но не полагайтесь слишком. У нас погода в день не раз сменится.
2
От восторга – не усидеть. Спустившись, я в деталях проследил низвергшийся водопад. Вправо от него зарябило озеро, а влево – быстроногий
ручей.
Похоже, исландская природа притягательна именно за счёт воды. В
любом виде – водопадов, гейзеров, хоть тихих рек. Без воды землистый
пейзаж откровенно скучноват.
На пасторальном озере птичья тусовка наслаждалась солнечными
ваннами и обществом друг друга. Пара лебедей скользила, величаво выгнув шеи.
Меня же привлёк другой родственник водопада – ручей. Чем дальше
от истока искрился ручей, тем больше наливался и разительней менялся
нравом. А вскоре вконец остепенился, задумчиво обрастая прибрежными
скалами. Отслеживаем теперь – лишь перепрыгивая острые вершины. Зовётся такая конфигурация отвесных стен и воды – «фьорд». В фьорде уже
не поплещешься. Взглянешь с опасной вертикали в далёкую гладь – и отпрянешь.
Вода фьорда прозрачна, словно её и нет: трёхметровая толща проглядывает насквозь. Но что это – дно вдруг резко обвалено, причём, метров на семь сразу, видно, какой-то подземный коллапс. Что интересно: на
чистоте перепад вообще не сказался. В глуби, на цветных камнях всё так
же блестят монетки.
Ясно теперь, что значит «Grængolandi» – помните, сложное слово:
«зеленоватый из-за пребывания на глубине». Что ж, убедили, такого преломлённо-зелёного нет нигде, кроме фьорда.

379

А водный норов-то совсем помрачнел. Там внизу, без ветра и волн,
без поющих птиц и даже плещущейся рыбы несла воды уже река Стикс. И
вскоре средь многотонных глыб степенно исчезла в матушке-Земле. Вот
где рай для любителей без хлопот свернуть шею. Один лишний шаг – и без
следа сгинешь в абсолютной тьме.
По Исландии, выяснилось, нет нужды странствовать и рыскать без
устали. За каждым поворотом – пейзаж, от которого захватит дух, но который надо не спеша разгадать, постичь. Настоящие чудеса – не на дорогах, а
на тропах. Что же до автоэкскурсий, то из машины вид вообще – примерно
как из телевизора.
Альтинговая поляна явно активизирует и окрыляет. Причастившись
к истинным ценностям, я встряхнулся – вспомнил, зачем здесь. Надо не
щадя сил добывать материал о прямой демократии. В первую же очередь
разузнать:
– Как в прошедшие пару лет применялся пункт о 2% населения, которые могут вносить в Альтинг законопроекты;
– Как применялась норма о 10%, которые вправе отменить закон,
принятый ранее Альтингом;
– И главное, какой первый закон в новом исландском народовластии
приняла не представительная власть, а 10% населения – прямой демократией.

Мир параллельного секса
Про обещанный гей-парад вспомнилось, когда Рейкьявик запестрел
шестицветными флагами. Всюду, всюду педерастическая радуга, даже переход-зебру на шоссе, и ту размалевали в шесть цветов.
«Рквк – город педерастов» утверждал памятник Арнарсону, первому
норвежскому поселенцу.
Как далеко, однако, шагнул прогресс. Мужеложников в Европе запрещали вплоть до той самой Великой революции 1960-х, что потрясла

380

мир. Теперь же в передовых странах геи – почти сверхюди, им чуть ли не
поклоняются. Давно не полицейские ловят педиков, а, наоборот, педы полицейских, если уличат в нетолерантности. В Швеции, говорят, даже первоклашки на гей-парадах распевают: «Мои мамы – двое пап».
Геи проникли и в кемпинг, над палатками то и дело шестицветные
знамёна. Заселилась и русская команда – Мишан, Димасик, Жоржетта,
Джексон. Подключалась и Инна, которую почему-то звали Иннокентием, и
которая, как я понял – некто вроде идеолога. Я поначалу занервничал, но –
привык. А вскоре на правах ветерана объяснял, где что в кемпинге и как
применять.
– В июне на гей-параде были в Берлине – вот это праздник на весь
город, – восхищалась Иннокентий. – Каждый самовыражается – красиво,
творчески. Целый фестиваль ЛГБТ.
– Один, помню, самодвижущийся сортир приспособил, – подхватил
Жоржетта. – Сидит себе на очке, рулит – аж в ветер заднице. Такой вкусняшка.
– Простите моё невежество, – говорю, – но что такое ЛГБТ?
– Это значит не только геи, но и лесбиянки, бисексуалы, трансвеститы. Смотр, так сказать, всех творческих новаций в любви.
Творческие люди ведь креативны во всём – даже в сексе, их не
устроят замшелые штампы. Скажем, Микеланджело. Будь он натуралом –
просто бы оклеил Сикстинскую капеллу обоями.
– Большинство нашего меньшинства тоже желает парада, – пригрозила Иннокентий. – И не где-то – на Красной площади.
– Ищут себе приключений на пятую точку, – приземлил всех Джексон (он же Женя). – У нас ведь батюшки всех епархий сбегутся, задрав рясы. Нанесут тебе травму крестом, несовместимую с жизнью – потом и
апельсины в больницу не помогут.
– Натуралы, – распахнул объятия Жоржетта, – почему вы ненавидите
геев? Они же вас так любят.

381

Так в столовой возник ещё один общий стол – российский.
Утром, часов в десять Жоржетта в шортах вертелся у закипавшей кастрюли. Но, похоже, как варить вермишель не смыслил.
– Сделано как-то через одно место, – недоверчиво повертел пачку.
– Ну что, – Мишан перекинул полотенце через плечо, – готово?
– Говорю же, ж*па полная, – взмахивал руками Жоржетта. – Ненавижу готовить. Вся вермишель – коту под хвост, а ты даже задницу не почешешь помочь. Известно ведь, мужчины – лучшие повара. Вот и готовь, как
настоящая мужчина.
– Мужчины, может, и готовят лучше, но они – ленивые сволочи, – не
смолчала Иннокентий. – Дайте, я знаю рецепт со специями, – и угловато
выпотрошила пакет.
К вечеру радужные собрались в какой-то «тематический» бар
«Sodoma» на улице Tryggvagötu.
– Опять Tryggvagötu, – ленился Жоржетта. – это же самая дальняя
задница. Пойдём, вон, в аквапарк.
Но поход, видно, удался:
– Вчера заходим – ни одного натураста, все мурзики такие, – Жоржетта наутро умиротворённо переваривал завтрак. – Сам бар дорогущий, я
уже последние слёзы из кредитки выжимаю, всё мало. Тогда и подумал:
что, если использовать свой рот, чтобы удовлетворить всех сразу? Меня
уговорили. И я… запел.
С новыми друзьями дни разнообразились. Изнанка жизни интриговала. Ощутилась даже жалость: почему люди с генетическими сбоями
страдают? Ведь инвалидам, и тем жизнь облегчают.
– Зачем только парад нужен? – повстречал я вечером штатного идеолога Иннокентия.
– Сами-то в параде участвуете? – просканировала та меня взглядом.
– Не-е, я вроде нормальный.

382

– Хорошо, вы – «нормальный». А они, стало быть?
– Э-э… Ну…
– Теперь понимаете, зачем нужен парад?
Каждый из нас содержит и мужские, и женские ростки, – терпеливо
разъясняла авторитет. – Если кто сознательно ограничил себя – это инвалид, больной. Всё равно, что завязать один глаз или не пользоваться левой
рукой.
Гомофобия – серьёзный пробел в культуре. Так что, страдаете ей –
обратитесь к врачу. Есть сейчас хорошие методики сексуального развития,
расширения кругозора. Вам помогут, если, конечно, правда хотите духовно
расти.
Ну а если вы «просто мужчина», – подытожила Иннокентий тоном
зрелого моралиста, – то и нужны просто, чтобы «починить унитаз».
– Звучит занятно, – озадачился я, – просто новые горизонты. Может,
и впрямь, вступишь в ваше братство – и тоже какой талант прорежется?
– …ой, сейчас точно на пятую точку съеду, – на горизонте явилась
остальная компания радужных. И беседа естественным образом прервалась.

Восхождение в ад
1
Если заехать за последний хутор, что на краю обжитого побережья,
попадёшь в мир целиком необитаемый. Центральная возвышенность,
называемая здесь «хейзи» (heiði), вздыбилась над морем на сотни метров.
Благодать Гольфстрима уступает безмолвию Снежной Королевы. По окоченевшим лавам и убелённым кратерам гуляют лишь в плащ-палатках и
спецобуви. Ландшафт настолько «неземной», что американские астронавты тренировали высадку на Луну именно здесь.

383

В центр я и двинул как-то подышать воздухом, тем более в русской
общине напомнили: адские врата вулкана Хекла по-прежнему ждут любопытных.
В хейзи вовсю хозяйничала осень. Ветер гнал облака, точно стада
овец, дождь сыпал кислым горохом, наводя печаль на целый край.
Открылась ужасная картина бесплодных угольных полей – без дорог,
без человеческих знаков. Ни одному растению не зацепиться за жизнь
средь обгоревшего камня. …«Земля, от которой отрёкся Господь».
Пейзаж пока монохромен – чёрный песок, да шлак под стать грифельному небу.
Через полчаса подъёма картина сменилась. Теперь – частые крутые
холмы метров в сорок, будто кто-то густо-густо набросал кучки. Взберёшься с трудом на вершину – что за ней? Такое же раздолье опалённых
горок. Холм, ещё один двойник сквозь вуаль дождевых капель.
И всё же мхи и лишайники кое-где закрепились. На перегное этих
«пионеров биоценоза» когда-то пустит корни и травка.
В горах цветовая гамма обогатилась: плюс к пепельно-чёрному – теперь белые островки снега.
Ландшафт и дальше полнился красками. Вот уже три ярко звучащих
тона: угольный гравий, белый снег, кислотно-салатовый мох. Следом и
четвёртый – зарябила река, будто подлили серебряной краски.
Солнце по-прежнему пряталось, как сладостное обещание. Лишь у
долины Ландманналаугар, сжалившись, пустило пару лучиков. Тут пейзаж
и раскрылся – цвета «взорвались».
Горы Ландманналаугара на деле – разноцветны. Каждый минерал
магмы блистал по-своему. Фиолетовые валуны переливались с охристозолотистыми слитками, изумрудный мох «приправлен» водной синевой.
По-научному такая самоцветная залежь зовётся «риолитовыми горами».
Впрочем, вскоре солнце скрылось, безнадёжно обескровив окрестности.
Унылый вид вновь навевал неодолимую тоску по дому.

384

Ландманналаугар – заповедник южной Исландии. Стада туристов
пасутся возле булькающих диковинок. Вот гейзер, вроде спит сном младенца, а на деле – наблюдает синим глазом. Всюду предупреждения: мол,
«свалитесь – сваритесь».
Вскоре чудо природы и впрямь колыхнулось, словно грудь певицы.
Из дыры расплёскиваясь вздулся волдырь и сделал «Пыщщ!» метров на
пятнадцать ввысь, усилив и без того знатную вонь.
Физика тут проста. В глуби под вулканом кипит водный исток, стремясь вырваться на свет Божий сквозь узкую трещину. Но у поверхности
вода уже остыла, заперла ход. Когда пар, подкопив силёнок, выбрасывает
эту холодную пробку, и случается славный «плюх».
Рвотные позывы не давали гейзеру покоя – минут через десять под
дикий восторг эякуляция повторилась. Сюда бы, в кипяток мясца покрошить, лаврушки – будет суп. Впрочем, не один я такой умный. В кафе у
другой кипящей грязюки что-то варят, и сразу, с сероводородом – на стол.
– В тот день ушло 3000 кадров, – делился некто, уминая свежесваренное. – Одна и та же точка с разных ракурсов – совсем иной вид. Очень
фотогеничная страна.
Не забудем, однако, у нас в плане – нечто особое, врата ада. Может,
удастся даже узреть кого из несчастных и расспросить, как там живётся.
2
Слух об исландской огнедышащей горе издавна ужасал правоверных. В каждом, даже захудалом монастыре Англии и Германии ведали: в
изрыгающей яд Хекле – нора в ад. Сияют раскалённые плиты, и грешники
пылают посреди горы. Один смельчак поведал даже: стоит приставить ухо
– слышны вопли молящих о пощаде. Исторгалась же губительная преисподняя всякий раз, как заглотит слишком много душ, предавшихся диаволу.

385

Хроники 1341-го года уточнили: при опорожнении чрева птицы с
железными когтями мечутся в языках кратера. И птицы те – ни что иное
как грешные души. Бережливые же исландцы применяли потом железные
когти в хозяйстве вместо крючков.
Хекла – вулкан всего в полторы тысячи метров, но крайне активный.
В 1766-м году – вообще выплюнул рекордную лаву для мировых извержений, породив даже выражение: «Да пошёл ты в Хеклу». Так что, грех не
посетить «столицу ада», раз проходим мимо.
До высоты метров 800 удобный подъезд, дальше – только пешком.
Кстати, в ближайшем к адскому пеклу городке – в Селфоссе, в католическом приходе похоронен один из лучших шахматистов ХХ века, сам
Роберт Фишер. Селфосс тоже не раз страдал от спектаклей с громом и
молнией.
Что же там всё-таки творится во чреве матушки-Земли, что его постоянно вытряхивает? Выяснилось вот что. От нас до центра Земли – около
6400 км., это, стало быть, радиус Земли. Радиус в 6400 км не однороден, а
делится на три пояса, причём делится в зависимости от температуры.
Центр Земли – самый горячий кусок, порядка 6000 градусов. Впрочем, точно никто не мерял и вообще там не был, все данные косвенные.
Почему ядро огненное и никак не остынет – неясно. Ядро вообще материя
тайная.
Чем дальше от раскалённого ядра, тем жар, понятно, спадает. Так,
температура слоя, который окутывает ядро, уже под 4500 градусов. Слой
этот называют «мантия». Толщина мантии – где-то 2900 км.
Чем дальше от печки-ядра, тем мантия прохладней. Плюс, конечно,
атмосфера вокруг Земли тоже морозит. Охлаждение рождает третий и последний слой – кору, на которой мы живём.
Земная кора не только самый холодный пояс, но и самый тонкий. От
нас до мантии всего-то километров шестьдесят. Это меньше Замоскворецкой линии метро. Час – и доехали до кипения-бурления. Правда, толщина

386

коры не одинакова. Это на континентах до мантии – 60 км, а вот на океанском дне бывает три километра, четыре.
Оказалось, каждый вулкан связан напрямую именно с мантией. Вулканическая магма – и есть расплав мантии, умудрившийся выплеснуться
наружу. По магме видно, что докопаться до мантии у нас шансов – ноль.
Это всё равно, что прыгнуть в вулкан.
Но взломать толщу коры и вырваться на свет Божий магме не под
силу: она просочится лишь там, где в коре есть ход. Что это за проход, откуда берётся?
Оказалось, кора – вовсе не цельный монолит, обнимающий мантию
герметично. Кора расколота на около десятка громадных пластин, плавающих в вязком расплаве. Это и есть литосферные платформы, с которых
мы начали про Исландию. Конструкцию представляют в виде яйца. В середине желток, его обволакивает белок, а сверху скорлупа. Желток соотнесём с ядром, белок с мантией, а скорлупу вообразим надтреснутой – это и
есть кора, разбитая на фрагменты. Стыки и пустоты меж плитами – сейсмически активные зоны. Вот вкратце, что удалось почерпнуть перед походом на Хеклу.
Что ж, осмотрелись – можно начинать. И я углубился в «затерянный
мир».
Подъём пока удобно размечен и вообще технически несложен. Вокруг – обгоревшие «внутренности», взбесившаяся земля.
Дальше – вовсе апокалиптические пейзажи. Каменные слитки накапали, точно воск, застыв гигантскими кактусами или памятниками инопланетян. По чёрной ленте видно: магма текла водой.
Я шёл по Кин-Дза-Дза, тыча палкой, чтобы случайно не провалиться
в подземный огонь. А эта воронка, верно, и есть вход в преисподнюю –
или рано? Шорох сзади заставил вздрогнуть: оказалось – грязно-жёлтая
собачонка с острой мордой. Так, в приятной компании и достигли предела.
Выше лишь шатающийся камень – обзорное место.

387

«Дичь и пустота представилась глазам», – как писал когда-то Карамзин. Предо мной раскинулась бесплодная страна с марсианским ландшафтом – словно залетели на чужую планету. Вплоть до горизонта толпятся
серные пыхтелки. Надо очень любить горы, чтобы наслаждаться таким
зрелищем.
Продолговатый кратер зиял огромной заснеженной раной. Однако
где обещанный ад или хоть чистилище? Где призраки, которых по склонам
больше, чем людей?
Тяжёлый удар с сердца горы прервал осмотр. Вновь смолкло… Чему
ж удивляться – мы на вулкане, и весьма активном.
Раз гора не выдаёт тайн, поищем сами. Качнув неверный камень, я
ступил вниз. Собачье же отродье, дрожа скрученным хвостом, лишь пялилось сверху.
Чем глубже в «цирк», тем теплей – рядом же пылает ад. Хорошо бы
теперь услышать вопль хоть одной загубленной души. Нет, тишина – неправдоподобная, режущая, до звона в ушах. Ада нет, только надписи:
«Франция – это круто!» И ниже по-русски: «Обамка – чмо».
К сожалению, добавить больше нечего. Деталями владеет, видно,
скандинавский вулканический бог Суртур.
3
С надеждой взглянул напоследок в серое уныние, пытаясь узреть какой-нибудь катаклизм. Может, что чихнёт хоть? Нет, – лишь холмы плечом к плечу, всё в природе тихо.
Кстати, упорны слухи: если не лениться, преодолевать сопку за сопкой, рано или поздно откроешь тёплые долины, где, как на обратной стороне Луны, живёт счастье. Видно, легенды разумеют оазисы с горячими
ключами, а значит – плодородным микроклиматом, где не трясутся от стужи.

388

В старину, скажем, изгнанные из страны, бывало, никуда не ехали, а
упрямо пробирались туда, в фиолетовые дали, что манят на горизонте неясным блёклым мазком. И – представьте, кому везло, обретали-таки обетованные долины с кисельными берегами, где и доживали в отраде и сытости. Не то, что прибрежная голытьба.
Позже выяснили: не только редкие везунчики обитают в блаженных
краях, но и так называемые «скрытые жители». «Скрытые» – потому что
живут в чуть сдвинутом времени, и нам не всегда видны. Но если вслушаться, в глуби холмов порой отчётлив стук маслобойки. Вероятно, это
скрытая жительница сбивает масло с молока своих коров. Но помните, не
всегда встреча со «скрытыми» сулит добро. Народная память полна предостережений.
Сказывают, например, один крестьянин поехал поперёк страны – за
мхом или чем ещё. И вот, на хейзи застиг туман, а может, и устала лошадка. Словом, попал в те дали, которые в ясные дни так заманчивы, что
жизнь в них явно не та, что у нищих исландцев. Прислонился, значит, к
горке, и вдруг средь холодных скал – пение. Кто бы мог так петь? Причём
не один голос, не два – пел целый приход. Это и оказались «скрытые». Но
встреча, увы, не принесла удачи. Крестьянин потом отошёл от дел, только
и искал то место с музыкой. Но – тщетно.
К слову, отличить «скрытого» от нашего собрата поможет лишь один
признак: у «скрытых» нет вертикальной впадинки на верхней губе от носа
ко рту. Там – ровное поле, в остальном всё сходно. Поэтому – остерегают
саги, зорко всматривайтесь в прохожих, особенно в безлюдье.
Вообще полярные ночи с воем океана за окном, похоже, не на шутку
бодрят фантазию. Всяких там потусторонних гостей и замогильных жителей, утопленников с погибших кораблей и полуразложившихся людей на
острове развелось столько, что на них не обращали внимания. И что любопытно – многие тоже литературно одарены. Скажем, сохранилось донесение: некий призрак ходил по домам как стемнеет и требовал, чтоб ему де-

389

кламировали римы. Причём, в замысловатых размерах, да с аллитерациями. Так долго бродил в поисках поэзии, что даже сточил себе ноги до колен.
Невнимание же к искусству обижало призрака. Тогда вечером он
стучал в дом. В полутьме гостя приглашали. Тот, вежливо улыбаясь, снимал шляпу. А вместе с ней – и голову. Конечно – обмороки, беспамятства.
Говорят, и привидение однажды тоже разжалобилось – село и вздохнуло.
Причём так тяжко, что одежда на нём лопнула. Вновь – крики, истерики.
…А мы меж тем выбрались к трассе «Ландманналаугар – Рквк». Костистый забор прикрыл домик, неотличимый от холма. Жёлтый псюндель
куда-то запропал, зато привязанная овца блеяла, глазея по сторонам.
Горбатая женщина с длинными руками, почти карлица, прошла мимо. Теперь по инструкции – незаметный взгляд на верхнюю губу. Нос, однако, скрючился рыболовным крючком, почти встретив подбородок. В ответ на приветствие троллиха набулькала что-то по-исландски, словно языческих проклятий.
В хейзи вместо дорог – «сыпуха», уплотнённый гравий, езжай где
хочешь. А вдруг автобус пройдёт не здесь? Тогда что, ночевать со «скрытыми»?
К счастью, сомнения развеялись. Автобус полз, переваливаясь по
сторонам. Широкий разлив взял с ходу, с брызгами.
Безвременье отступало: шестицветная символика в салоне возвращала в реальность. Завтра новая забава – гей-парад.

«Ура! Мы – педерасты»
1
Уже к полудню на старте, что возле автовокзала – все в сборе. Кто
укладывал макияж, поправлял причесон. Трансвеститы мерили полуметровые парики.

390

Начали ровно в два, по плану. Пара полицейских, оседлав железных
коней, приткнула сбоку радужные флажки – в путь.
Чуть обогнав процессию, я пробрался в центр. Ба-а, да здесь не протолкнуться – весь Рквк празднует День Педераста. По маршруту, а это пара
километров, детишки с шестицветными флюгерами на родительских плечах. У многих забавные рисуночки: «Родитель-1, родитель-2 и я – дружная
семья».
И вот, слышно, наяривает «умца-умца-оркестр» педерастов – взрыв
ликования. Первые лозунги: «Рквк – педерастический город!» Феминистки
развернули: «Все люди – сёстры».
«Общество «Гомосексуалисты за здоровый образ жизни!» – гремит
мегафон, вновь овации.
Пидор-шоу набирало ход. Жирный негр в панталончиках призывно
двигал ягодицами, скаля накрашенный рот. Какой-то вагиноамериканец во
главе канадской делегации дирижировала надувным фаллосом. Публика в
ответ скандирует клятву – видно, и впредь крепить дело мужеложества.
Следом весёлые ребята в викингских шлемах, мужиковатые девахи.
Толпы шагавших перемежались с колёсными платформами. Балет в
радужных плавках, исполнив нечто виртуозное, застыл в самой смелой позе. Пауза, и – …визг восторга. Я приподнялся: роза – как раз в самом интересном месте.
Следом – фокусники на шпильках, ещё какие-то половые эксцентрики. Или – весёлый конкурс: лучший способ вставить клизму. Главному затейнику приз – «Золотая клизма».
Не успели восхититься – парад встал. Под барабанную дробь на
скрипящем помосте – стилизованая тюрьма. За «решёткой» дети в наручниках и в слезах, с завязанными ртами – что такое? Оказалось, тоталитарные режимы запретили альтернативные секс-забавы. Но и протест не
дремлет: на «тюрьме» грозная тарабарщина по-исландски, с тремя восклицательными знаками.

391

Все, все сексуально заблудившиеся выворачивали наизнанку деформированную психику. Половина города в колоннах, вторая аплодирует с
тротуаров. Когда процессия минует, обочины вливаются в хвост – так парад постоянно обрастал мускулами.
2
Особо не пробиться – у церкви. Брачующиеся в новогодних блёстках
и с крылышками выстроились под ручку. Хор заслуженных педов исполнял достойные случая гимны.
А если заглянуть в храм? Я всё же набрался мужеложства… то есть
мужества и проник к дверям.
На стенах апостолы томно заглядывают в глаза – где-то я это видел.
Священник в шестицветном ожерелье, взгромоздившись на табурет, принимал проходящий парад. Что-то неуловимо порочное сквозит в доброй
улыбочке. Это и была церковь, куда я по ошибке забрёл в первый день в
поисках русской общины.
Батюшка-содомит не жалел крёстных знамений, а обильная паства –
воздушных поцелуйчиков в ответ. Смотри-ка, в педерастической церкви
всё наизнанку. Грешный батюшка крестит левой рукой. В правой – горсть
флажков. Под грохот шествия «батюшка» приплясывает. Нога моя тоже
топнула – подбить табуретку… Пожалуй, отойдём от соблазна.
– Похоже, это необычная кирха, – справился я у такого же зеваки у
входа.
– Это здание «Свободной церкви Исландии», – окинул тот меня величаво. – В её стенах заключён первый однополый союз.
– Кто же вошёл в историю дебютантом?
– Наша премьер-министр Йоханна Сигурдардоттир. Она женилась на
своей подруге.
Свист прервал диалог. Некто в розовом платье, с отдельного помоста
под вывеской «Gayor» («Гей-мэр») раздавал улыбки.

392

– О-о, вот и сам бургомистр Рейкьявика – Йон Гнарр, – встрепенулся
собеседник, – большой любитель парадов.
Городской голова Гнарр, как королева бала, пританцовывал (пританцовывала?), забрасывая толпу розами.
– Артистичный, – восхитился исландец. – По первой профессии он
актёр-гомик… То есть – комик, простите.
– Я вижу, у вас гей-активист почти каждый.
– Человек рождён свободным. А ваша страна ведь того…, – снизил
он тон, – запрещает геев.
– Нет, не дозволена лишь реклама.
– Но почему?
– Потому что это идеология депопуляции. А мы и без того вымираем.
– Ну и что? – изумился собеседник. – В мире и так полно народу.
С очередной платформы потянуло дымком.
– Простите, что не во всём согласен с вами, – воротился я, – но почему перед церковью – костёр?
– А-а, – потёр руки исландер, – это сейчас принесут в жертву последнего гомофоба острова, – и строго осмотрел меня.
– Дайте, пожалуйста, ваш флажок помахать, – встрепенулся я.
– Ну, пошутил я, пошутил, – отстранился собеседник. – Это файершоу.
3
Грандиозное шествие кончилось столь же шикарным концертом у
памятника первопоселенцу Арнарсону. Несчастный викинг в колпаке и с
накрашенным ртом беспомощно взирал с холма. Площадь внизу, как и переулки, теснилась народом. Геев уже реально столько, что разогнать можно лишь авиацией и артиллерией.

393

– …бутылка «Ессентуков» проскакивает – вааще без проблем, – донеслось рядом, – правда, потом будешь бегать, как в ж… ужаленный. –
Русская гей-команда тоже подтянулась на концерт.
– Слышал случай, – Жоржетта, красивый, как кукла Барби, припрыгивал в нетерпении. – Станислав Львович, филолог, высокодуховная личность приходит в редакцию с фингалом, очки сломаны. Спрашивают:
«Станислав Львович, что стряслось, вы же интеллигентный человек». А
тот:
– Да знаете, пили вчера чай у одной милейшей особы. Среди приглашённых – один прапорщик. Вот он и рассказывает: «Был, значит, у меня в роте – один х*й…».
Тут я не выдержал, говорю: «Простите, товарищ прапорщик, так в
обществе не выражаются. Я – филолог, не могу молчать. Правильно сказать
не «в РОТЕ», а «во РТУ».
Тот почему-то возмутился, дальше ничего не помню. Ну как?
– Про Россию, наконец, сказали, слышал? – сограждане расстилали
куртки на холме. – В списке тоталитарных стран объявили.
– Мэр Рейкьявика даже грозил побратимство разорвать с Москвой
из-за запрета гей-парадов.
– Спасибо, не начал войну, – говорю. – Но здесь народоправие, в
одиночку уже не решают. Хотя и впрямь, зачем такая показуха? Занимались бы этим где-то в сторонке. В клубах здоровья, что ли.
– А вы устройте контр-парад, – окинула Иннокентий немигающим
взором. – Несите свои лозунги: «Даёшь мракобесие! Земля – плоская!
Ураа!»
– Нет, я не говорю, что извращение – плохо, – оправдывался я.
– А вот вас самого бы – и сжечь. Вам дарят культурные триумфы, всё
яркое, прекрасное. А вы в ответ – битой. Жён своих бьёте.
Иннокентий явно демонстрировала задатки тирана какой-нибудь небольшой банановой республики:

394

– Я православнутого и уголовника по первым словам вычисляю.
Смотри, до чего довёл себя. Стоит – небритый, непроэпилированный.
– Хорошо, – отступил я, – маршируйте, раз надо. Я напомню только:
вырождение – это всего лишь прекращение рождений. Больше ничего.
Пауза повисла под Арнарсоном.
– Ах так? – Иннокентий потемнела взором. – Ещё чуть – и библейскими притчами заговоришь.
Так спешите! Душа России нуждается в духовном нектаре. Рожайте
детей. Сейчас каждый сперматозоид на счету, а вы здесь прохлаждаетесь.
– Размноженцев – ненавижу! – острый подбородок Иннокентия
мелькал всюду. – Заразиться боишься? Смотри, в шею укушу, – перешла
на ультразвук.
– Да ладно, он просто отстал от жизни, – оттаскивал Иннокентия
Джексон. У Жоржетты же от смеха – приступ кашля.
– Не обижайся, – донеслось напоследок. – В тебе есть хорошая черта,
честно. Она делит ж*пу пополам.

Вновь непостоянство погоды
Этой ночью или следующей, – уже не вспомнить, я вновь проснулся
от стужи. Сырость с земли ломила суставы, значит – время менять воду в
бутылках.
«Опять на мороз, может, так согреюсь? – тянулось время. – Какое
легкомыслие: ехать в Исландию в августе, и без варежек. Нет, пора всё же в
хостел или в отель».
В соседней палатке храпели целыми гимнами. Где-то пьяные французы орали Марсельезу.
«…А материалов-то о прямой демократии недобор, надо форсировать. Пока больше гуляем, вкушаем народовластие. Можно, например, обратиться напрямую в какую политическую организацию».

395

Нет, что-то холодно даже для Гренландии – не началась ли зима? Я
выскочил под небесные струи – ветер в ярости рвал кемпинг. Ночная столовая пустовала. Лишь девушка-персонал со шваброй завершала уборку.
– Это что, уже минус? – с досадой набирал я кипяток. – Но сейчас же
лето!
Девушка в ответ подышала в воздух:
– Нет, минуса нет, – не увидела пара. – Просто прохладно.
– При народной конституции жить, конечно, неплохо, но, похоже, с
холодом не справится и она.
А вы, кстати, – не упустил я шанс, – уже прибегли к своему праву?
Подали на референдум какую-нибудь инициативу или законопроектик?
– Про конституцию не скажу, – девушка старалась успеть с уборкой,
но и быть любезной с гостем. – Лучше обратитесь в Citizen’s Foundation, я
там университетскую практику проходила. Хотите – могу связаться.
Разумеется – хотел. Узнав, где новая знакомая пребудет с утра, я взял
слово свести меня с этим Citizen’s Foundation. И – поспешил в холодную
палатку, досыпать ночь.
В одиннадцать встретились вновь, девушка позвонила какому-то
Гуннару Гримссону. Я, признаюсь, заёрзал – возможен отказ или непредвиденное.
Наконец – ответили, но разговор свернулся, не успев начаться. Барышня склонилась, нацарапав:
«Улица Vegmúli, 2, Citizen’s Foundation. 16 часов».

Citizen’s Foundation
До трёх – разгуливал в ботаническом саду, что примыкает к кемпингу. Разузнать хотелось максимально ёмко. И главное – успели ли исландцы
применить норму о 10% и созвать первый референдум? Был ли прецедент?

396

Улица Vegmúli – в двух шагах от кемпинга, я, оказалось, часто бывал
здесь. Полчетвёртого – у дома №2. Лаконичный пролог и вопросы засели
прочно, как бетонные сваи.
Без пяти четыре зашёл. Пустынные коридоры, кошка на подоконнике. На стене почему-то плакат «Родина-мать зовёт!» на русском.
Гуннар Гримссон в рубашке в мелкий кружок, типа пижамной, ждал
в одиночку. На вид – лет под сорок. В глазах усталость и какая-то «буддийская» благость.
– Узники представительной демократии приветствуют вашу революцию, – отчеканил я заготовку, вскинув руку. – Пусть ваша страна и впредь
освещает путь всему миру.
Взгляд Гуннара – как прежде буддийски-ясный. Или мой английский
плоховат?
– Можно ли узнать о жизни при народной конституции? – опустил я
руку. – С какими сбоями столкнулись? Может, есть и разочарования? Это
важно идущим следом.
Молчание было ответом.
– Новая конституция – не принята, – выдавил, наконец, собеседник.
– Как не принята? – опешил я.
– Видите ли… всё оказалось несколько сложней.
Сердце затрепетало пойманной птицей:
– Что стряслось? – вскрикнул я каким-то позорно тонким голосом.
– Вы, наверно, в курсе, в Исландии наибольший политический вес –
у рыбацкого бизнеса, – раскинулся Гуннар в кресле, когда и я устроился
напротив. – Почти весь наш бюджет – заслуга именно рыболовов.
Я кивнул.
– Так вот, загвоздка новой конституции – хоть это особо не заостряли, статья №34. «О собственности нации на природные ресурсы». Она-то –
вы понимаете, лишала судовладельцев привилегий. Рыбный промысел ста-

397

новился прозрачным. Хозяева траулеров платили бы за лицензии полные
рыночные цены.
– Так крупный бизнес всё же встрял в политику? – озвучил я, наконец то, что давно кричало здесь со всех сторон.
– На карту поставили слишком много. Нас предупреждали: в Исландии бунт против судовладельцев – политическое самоубийство. У них связи в правительстве. Какие – неизвестно, это, как говорят, государство в
государстве. Конечно, рыбные воротилы щедро обработали и Альтинг, и
партии.
– Что же, – не хотелось верить, – народ всё же поддался? А как же
«Кастрюльная революция»?
– Это похоже на всплеск, «временное восстание».
Нет, не думайте – народ отступил не сразу. Сперва развернули дорогую кампанию в СМИ. Утверждали, что национализация рыбной отрасли
гибельна. Неизбежно обнищание, массовый отток из страны.
Лично я понял, что дело плохо, когда вчерашние сторонники, – собеседник хлопнул пустой стул, – вдруг побежали на ту сторону. Словом…
система успела воспрять, окно возможностей закрылось.
Мы озадаченно молчали. Кошка, лениво спрыгнула из-под плаката
«Родина-мать», выпросить себе что-то на обед.
– Вы что, сами не знали об этом?
– У нас мало освещают исландские вести, – пролепетал я.
– Sorry, – Гуннар сморщился, как от зубной боли.
Всё же я много не понимал.
– Осенью 2012-го года на народном референдуме исландцы подавляюще поддержали новую конституцию.
– Конституцию принимает не референдум, а Альтинг.
– Я в курсе. Но Альтинг-2012 состоял сплошь из «правильных» депутатов, которые как раз и запустили создание конституции.

398

– Сейчас трудно представить беспрецедентное давление лета двенадцатого года. Экспертизы, пресса – всё вдруг негативно. И даже тот созыв
Альтинга – «правильный», как вы сказали, не достиг большинства, ратифицировать конституцию.
– А исландцы не устроили своему Альтингу новую «кастрюльную»
революцию? – спросил я, уже зная, что ответ будет отрицательным.
– В 2013-м, в новые выборы исландцы позвали в Альтинг как раз
партии изначальных врагов конституции. Исландцы вообще, похоже, потеряли интерес к теме. И что сделали победившие партии первым – как
считаете? – меланхолизм Гуннара сменился некоей досадой. – Мигом организовали судовладельцам налоговые льготы. Словно вернули должок за
предвыборную борьбу.
– Получается, надежд на народную конституцию нет?
– Путешествие к прямой демократии сложней, чем ожидалось, – собеседник вновь смотрел безмятежно. – Надо начинать с нуля. «Citizen’s
Foundation», вот, открыл сайт, где граждане высказывают правительству
идеи, претензии, – указал на монитор.
– А власти обязаны выполнять эти наказы?
– Власть тоже может зайти на страничку, посмотреть, что думают
граждане.
Настанет день, – вдохновился глава Citizen’s Foundation, – народ
встрепенётся, вспомнит о правах. Об истории, литературе, наконец, которую не случайно создали здесь. Народоправие – ядро творческой цивилизации. Я верю, надеюсь…
– Сорри, – взглянул ещё раз на мой плачевный вид.
Я вышел в опустевшие улицы. Ветер метался по городу, мотая фонари. На Рыбий остров надвигалась непогода.
Люди проходили, смеясь и что-то рассказывая друг дружке. В груди
– будто лопнула струна и больше не звучала. Осталось лишь бродить, считая камни на мостовой.

399

«Похоже, исландцев сгубило желание заполучить всё сразу. Зачем же
прописывать в конституции всё на свете? Включили бы лишь статьи о прямой демократии, а про остальное – «забыли». Наметили бы правовую многоукладность, а там и взялись бы за судовладельцев, раз это так необходимо», – выправил я зонт, вывернувшийся наружу.

Новый тоталитаризм
Отца Тимофея я застал за что ни на есть прозаичным делом – вставкой стекла на втором этаже. В храме в неурочный час – ни души. Лишь
двое мелких сыновей Тимофея собирали землянику во дворе.
– Батюшка Тимофей, – вскричал я с порога вместо приветствия, –
новая конституция-то – не принята!
– Правда, не принята? – батюшка отступил, любуясь работой. – А
новое стекло, вот, вставлено.
На полу – осколки, здоровенный кусок асфальта.
– Что это вы, батюшка, с утра плотничаете? – всмотрелся я, – Окно
разбили?
– Ваши друзья и расколотили ночью, – усмехнулся Тимофей, – с гейпарада. Ну, может, не именно ваши – их же много.
– Откуда вы знаете, что геи разбили? – повертел я камень.
– А они и в прошлом августе кусок лавы кинули – тоже вдребезги.
Теперь это добрая традиция. А в посольстве рядом – с мачты флаг сорвали.
– Зачем? – недоумевал я.
– Видно, протестуют, что в России геев притесняют. Мы теперь –
враг номер один.
– В посольстве же охрана.
– Охрана и схватила. Их теперь к ответственности привлекут. Административной, конечно – мелким штрафом отобьются.
– Спасибо, взамен нашего флага свой шестицветный не нацепили.
Я помог собрать осколки:

400

– Поздравляю, отец Тимофей. Нам бьют стёкла, значит, мы что-то
стоим. Кстати, у них особая церковь – гейская. Там левой рукой крестят.
Тимофей вымыл руки; зашипел чайник.
– Западный человек будто разучился защищаться. Иммунитет что ли
ослаб, жизненный ресурс. Вот права и отъедают все кому не лень. Это
здесь «новым тоталитаризмом» зовётся.
– И какая идеология нынче тоталерантная? – интересуюсь.
– Вы что, ждёте одной идеологии типа коммунизма? Её нет. Говорю
же, атакуют все, но по чуть-чуть. Феминистки, чёрные, гомосексуалисты,
юристы. Все отъедают с больного тела.
Батюшка будто выкладывал наболевшее:
– Какой-то взрыв разума нужен. Где-то он случится, раз западные
люди устали развиваться. Хорошо бы, эстафету приняла Россия. Надо же
когда-то раскрыть потенциал. Иначе зачем такие просторы?
– Взрыв разума это, я понимаю, развитие из нынешнего Homoэкономикуса – человека творческого. С творческой, а не экономической
мотивацией. Как бабочка из гусеницы.
Ещё, – говорю, – без возврата на землю, похоже, не обойтись. Известно же, народы, рождаются в деревнях, а умирают в городах. Что-то типа одалей бы возродить, семейных земель. Помните, с чего началась Исландия, почему сюда норвежцы пожаловали?
– Так одали вроде в России раздают, – Тимофей отставил чашку.
– Какие ещё одали в России? Вы шутите, батюшка? Это же тысячу
лет назад в Скандинавии было.
– Экологическое движение, экопоселения, возврат на землю, – припоминал Тимофей. – Вы на всякий случай справьтесь. Домой вернётесь –
полюбопытствуйте, как там дела с одалями. А то, может, их выдают, а вы
тут гуляете. Вдруг под боком прямая демократия завелась, и не надо ехать
за тридевять земель. И мне заодно сообщите.

401

– Будет что позитивное – сразу отпишу, – пообещал я. И – отправился через весь город. Больше меня здесь ничто не держало.
«Взрыв разума… Жизнь не как рыночный обмен, а как сотворчество. На этих разных корнях ведь и растут различные цивилизации.
Кто поймает ветер истории в паруса? А главное – когда? Может, завтра, а
может, лет через пятьсот.
Правда, небольшая страна, типа Исландии вряд ли увлечёт мир.
Нужно большое притяжение – страна-цивилизация. Нужно…»
Но в этом месте мой блокнот кончился. Да и про Исландию рассказать больше нечего. Народовластия здесь не случилось, так что «извините
за внимание». Зато в изобилии лунные пейзажи, всякие молодильные котлы, водопадики. Для общего развития тоже сгодится.
Кстати, прямые демократии в мире – на исходе, большинство мы уже
посмотрели. Есть ещё общины в Америке, Австралии. Но это далеко, да и
повторяют они друг друга.
Так что, проверяем ещё одну-две демократии, и – завершаем.

402

РОДОПОСЕЛЕНИЯ В РОССИИ. (Отчёт восьмой)

Писатель В. Мегре (в очках) на фестивале на Доброй Земле)

Концерт на фестивале на Доброй Земле

403

В гостях у родопоселенцев

Родопоселенческие будни

404

Школьный класс в Ковчеге

405

Перед классом

Выступление в Общем доме

406

Новый народ

Вече в Милёнках

407

Российское экодвижение
Наследники Великой революции 1960-х, мы помним, нередко пускались на сомнительные поиски и эксперименты. Именно после Великой революции зародилось, скажем, экопоселенческое движение. Природу ведь
надо срочно вырывать из лап хищных технократов и потребленцев.
Главный эко-принцип: возврати природе-матушке столько, сколько
взял. А лучше – вообще не бери, дай залечить раны, которые нанёс одним
своим видом. Финдхорн стал праотцом экопоселений, и те потом быстро
заполонили Запад.
Из дальних странствий воротясь, я первым делом разузнал о российских экообщинах. Выяснил: экодвижение в России существует. Развернулось оно, как и положено, поколением позже, чем на Западе – то есть, в
2000-е.
Есть, правда, в российском движении изюминка. Если на Западе экотеории излагали больше социологи, то у нас – писатели. Начал всё Лев Николаевич Толстой, который на старости лет забросил романы и стал ходить
за плугом.
Помню, как-то в поисках свежих социальных ростков набрёл на книги некого Владимира Мегре. Достичь счастливого будущего, учил этот
Мегре, не так сложно. Для начала – нехитрая истина.
Каждый человек от рождения вправе на небольшой кусок своей
страны. Или скажем иначе: гражданство – это не только налоги и служба в
армии. Гражданство – это и возможность безвозмездно владеть минимальной частичкой своей державы. Доля эта положена по факту рождения.
Платить за крупицу родины не надо. Почему? – потому что платить-то некому.
Никто не владеет родиной больше вас, не хозяин ей. И президент, и
премьер, и даже депутат Госдумы – такие же граждане, а не дважды граж-

408

дане или трижды. Значит, вы им не должны за свою кровную толику, как
не должны за воздух, пейзаж за окном или воду в речке.
Можно лишь согласиться, что государство приберёт оставшиеся не у
дел земли, а также территории стратегически важные, ресурсные, коммерчески ценные, городские и т.д.
Платить за гражданство придётся, если вы открыли в своём природном уголке, скажем, бизнес и стрижёте барыш. Тут, конечно, делиться
надо. Но это налог не с земли, а с коммерческих сделок.
Это первая мысль, которую надобно усвоить и – либо согласиться,
что она справедлива, либо нет.
Идём дальше. Какой фамильный фрагмент России может опекать
гражданин? Приблизительно один гектар, считает Мегре.
Почему именно гектар, спросим, а не, скажем, 6 соток?
Вспомним: теория изложена лицом, озабоченным не коммерчески, а
экологически. А эти носители экосознания таковы, что пекутся не только о
себе, своей семье, но и о природе в целом. Так вот, возможность заиметь
личную долю родины вдохновит лишь тех, кто живёт в объятьях матушкиприроды, и вообще облегчает её муки. Остальным эти экозаморочки и даром не нужны, так что эти прочие в нашем рассказе не участвуют. Пусть и
дальше платят налог за свои подмосковные дачи на коммерческих землях.
Итак, почему гектар. Оказалось, гектар – наименьшая природосистема с собственным круговоротом веществ, замкнутым восстановительным
циклом. Сказать иначе, минимальный природный клочок, способный развиться в экологически здоровый оазис – примерно гектар.
Вот и владейте, учит Мегре, мельчайшей природоединицей как придатком вашего рода, оздоравливайте её. Семейный гектар поэтому так и
называют – родовым поместьем.
Жизнь в родовых гнёздах не та, что в деревнях и сёлах. Населяют
поместья люди добротворящие и прекрасномыслящие, с правильным питанием. Дела вершат только прямой демократией. Не выжимают из земли

409

последнее, и даже не хозяйствуют вовсе, как крестьяне. Родопоселенцы совершенствуют себя и среду обитания. А возникает такой союз природы с
человеком за счёт известного по Финдхорну органического земледелия.
К любой травинке, растеньицу относись, как к родичу. Дружите, радуйте весёлыми рассказами. Целуйте, наконец, но не от лести, а от неукротимой любви. Так называемых садовых вредителей не травмируйте химотой – ладьте по-доброму. Тогда Природа сама дарует излишки. Но, заметим, избытки – это вовсе не максимальный урожай, а лишь природнонеобременительный. Однако, обещает Мегре, хватить должно всем.

Первые всходы
Что ещё запало у великого писателя? Сажайте сибирские кедры, да
погуще. Ведь они всего могуче – и хворь, и все недуги лечат дюже.
Излагалась эко-теория не в научной форме, а в художественнообразной, с окололитературными отягощениями и перегибами. Как то: велемудрые волхвы и волхвыни, ведуны и всеведы, вещуны и кудесники. Тут
и лесная красавица Анастасия, впадавшая зимой в спячку, и сам мсьё
Мегре при ней.
Землицы часть пусть будет садом-огородом. Не троньте где-то и лесок, кусочек рощи. Оставьте место и под разнотравье буйно. Беседки для
отдохновения души установите. Ещё пусть будет тихий пруд, чтоб ива косу в нём свою купала.
А поутру из родника рукой своею иль ведром, искусно смастерённым, водицы зачерпнёшь, и спросит кто: «Откель, поведай мне, водица?»
«Отсель, – скажи, – родимый, из землицы».
В заключение Мегре отметился парадоксом: Россия обгонит развитые страны, предрёк он, только если пойдёт… противоположно.
Супруга моя, прочитав великого писателя и диалоги, писанные белым стихом, спросила только:
– Как его жена-то терпит?

410

– Никак, – говорю. – Жену ему пришлось сменить.
Словом, полистали мы этого Мегре, посмеялись и – благополучно
забыли.
А оказалось – зря. Зелёные книжечки, как взлелеять природный уголок, послужили «спусковым крючком». Диалоги Мегре цитировали, как
речи святых. Нашлись и такие, кто изъяснялся теперь исключительно отрывками из «Анастасии», и никак иначе.
Выяснилось: пока мы изучали западные демократии, под боком завелись свои – словно мозаика слагается. Числом они быстро догнали европейские, а там и перегнали – сказались залежи ничейных земель. Причём
особенностей в российском родопоселенчестве столько – от красавицы
Анастасии до прудиков с лягушками, что вообще неясно, что это: ветвь
общеевропейского движения или нечто специфично-самобытное?
Немудрено, родопоселенцев заметили. Задёргались все: сектоведы и
демоноведы, бесогоны и мракобесы, замелькали телезаказухи. На поселенцев обрушился интеллектуальный спецназ. Особо лютовала ювенальная
полиция: «Ребёнок растёт в поселении без телевизора? Не оболваниваете?
В суд! – нарушаете права».
Родопоселенцами застращали честных телезрителей: «Все эти купания в росе, гуси-лебеди, бдения ввечеру, да при лучинушке добром не кончатся, – как предостерёг один весьма уважаемый – прежде всего самим собой, учёный. – Бегают голыми по лесам и полям в целях, как говорят,
«слияния с природой». А слияются-то в итоге – сами с собой».
Словом, нехорошее это место, родопоселения.

Фестиваль на Доброй Земле
На деле родопоселенцы – на редкость гостеприимны и хлебосольны,
затевают в своих глухоманях праздники и фестивали. Ближайший, скажем
– на Доброй Земле, что под Владимиром.

411

«Живём мы в распрекрасном месте, – зовёт интернет-афиша, – шедевре разнотравья и буйноцветья, лесогрибья и дикозверья». Добраться несложно, автобусов – аж три рейса. В понедельник, четверг и субботу. Программа праздника тоже занятна: ярмарка «Меньки-дареньки», семинар для
замужних «Как стать «Женой-Богиней», «Поцелуйные игры» у костра для
неженатых, ещё забавы типа «Кому женишка подсуетить?» Словом – надо
ехать.
Добрая Земля – не один посёлок, а целое содружество, расползшееся
на километры. Добираться – сначала до Владимира. Потом, после ещё часа
автобусных мытарств, слезть у деревни Ильино и шагать по солнцу вплоть
до Доброй Земли.
В канавах деревни Ильино пели жабы. В сельпо тишину прерывало
гудение двух больших мух. День вообще помнится душным, полным стрёкота и жужжания.
«Что ж теперь – километров десять наугад?» – несмело углубились
мы в дебри родины. Тропинка струилась сквозь перелески, ковры цветов…
Идиллическую пастораль прервали «Жигули», обогнавшие и вставшие в пыли. Водитель безуспешно боролся с дверью, видно, что-то стряслось.
– Доброздравия вам, – распахнул, наконец. – К нам на Добрую Землю пожаловали? Прошу.
– Живёте там? – замешкались мы.
– Почти родопоселился, – признался Саша – именно так представился водитель. – А жена моя, половинушка не решится всё. Но я не тороплю,
пусть созреет.
Показались дома типа дачных, но отдалённые друг от друга. Народ в
расшитых сорочках, сарафанах.
«Сколько платить в этих краях?» – повис немой вопрос.
– Что вы, – дёрнулся Саша. – Добро – само вернётся. Вы тоже комуто сделаете добро, а оно своим чередом – ко мне.

412

Раз так, поблагодарив вдвойне, мы взялись захлопнуть дверь.
– Где ночевать думаете? – Саша смотрел из «копейки» с улыбкой
Моны Лизы.
– Можно в моём в поместье. Я всё равно в город возвращаюсь. Дом у
нас не достроен, но есть вагончик. Честное слово, чисто – плита, умывальник.
– …Родное, Заветное, Ладное, – кивал Саша на проплывавшие селения. Сам он родопоселился в Чудном.
– Вот она, земелюшка родовая, – притормозил вскоре.
Поместье смотрелось неогороженным пустырём, поросшим чем попало, средь схожих недостроек. Честная, достойная бедность.
– Чтобы сад поднялся, надо лет десять хотя бы, – Саша вытер ноги,
входя на землю. – Сейчас в самых ранних поместьях лишь первые яблочки
налились. Вот, ежевика у нас проживает, смородушка. Кусты, сами видите,
в полном восторге. А перцам что-то не по нраву, совсем закручинились, –
погладил он листья.
– Я вижу, вы не гнёте спину в муках, поднимая гектар, – окинул я
пустошь.
– Что вы, живём в мире со всем, что у нас тоже жить желает, – так же
благостно отозвался Саша. – Вместе землю совершенствуем, излишки делим. Хватает – с головой.
В глуби блеснул пруд, что в душный денёк весьма кстати. Родопоселенческая наука велит на каждом гектаре быть водоёму, иначе экобаланс
не наладишь.
Дом – углядела моя спутница – нестандартный, не в середине поместья, а с краю.
– Жилью ведь место – не где попало, а в энергетическом центре, –
пояснил хозяин. – А как его определишь? Сперва найди место, где хорошо
спится. Там – баланс благих энергий, значит, там и строй дом.

413

Первую зиму, помню, вообще без электричества жил, – пустился он
вспоминать. – Спать – сразу как стемнеет. И вот на одной полянке вдруг –
поразительно сильные сны, просто кинотеатр какой-то. Яркие, что даже
спать мешали.
Мы уже вступили в вагончик. Терпкий запах трав, на стенах венки
сухостоя.
– Мебель – всю сам сочинил, – похлопал доски Саша. – А то магазинное как-то не приживается.
– А сейчас чем заняты?
– Чем? Радуюсь жизни. Сыт, здрав, в благости пребываю. А создадим ещё прекрасный оазис на планете – больше ничего и не надо.
Ключ я вам… сюда положу, – Саша раскрыл лопух. – И вы, когда в
понедельник соберётесь, тоже верните.
– Сколько стоит ночлег?
А в ответ – привычно: «Добрые мысли и так помогли поместью. А
добро – вернётся кругом».
Больше в жизни я его ни разу не видел.
– Человеку, который и вправду так думает, нужно сразу выдать рясу
и колокольчик, – посочувствовала ему вслед моя спутница.
И мы двинулись на Праздничную поляну – тоже рассеивать лучи
добра.

«На Святой Руси петухи поют,
На Руси Святой скоро будет день»
Поляна Праздников, до краёв забитая народом, пестрела бородами и
кокошниками. Хороводы знакомств взметали энергетические вихри,
наполняя пространство весельем. Красны девицы кружились с добрыми
молодцами, белобрысые отроки с молодицами в сарафанах. Оказалось,
многорядные хороводы – достойная замена дискотекам.

414

В пруду изнурённый народ плескался, что вода взмывала из берегов.
На костре варили «дружную кашу» – кружили вокруг с ложками, бросая,
кто крупу, кто маслица. Можно просто «щепотку доброты» или «ложечку
красоты», стих или песню.
На Лужайке Мудрости – лавочки-беседочки с резными поговорками
о разных добродетелях. Иван-Царевич вещает дивный сказ окружившим
детям. Жёны-мироносицы – беременные, босые свет даруют.
Мастера живопения изливали гимны про «ведрусский миллиард»,
что вот-вот да народится. Или – семейное трио: папа играет, мама поёт, а
годовалый младенец кормится у груди, прямо на сцене. Народ, подчас не
стерпев, пускался в хоровод.
На ярмарке «От золотых рук» – вышиванки с петушками a la russ,
очелья, ручное ткачество, да из крапивы. Реки кедрового масла, мёды жёлтые, белые, чёрные, с травами. Травы, кстати, делят на лечебные, волшебные и чародейные. Литература для души: «Перекись водорода и другие
секреты красоты», «Живая изгородь: быстро, полезно, вкусно». «Укус пчелы – идеальное средство от морщин».
– …Видок, конечно, придурковатый, – моя спутница вертелась, примеряя юбку-самоделку. – Зато зимой теплей будет.
Огромная поляна кончилась кухней-столовой, что, честно сказать,
назрело.
У вегетарианцев – пир горой. Сыроеды и фруктоеды, травоеды и
солнцееды вкушали пищу ненасилия, приготовленную из благих продуктов
благостными людьми.
Мы тоже взяли по тарелочке супа, потом – ещё.
– Быть добру, – приветствовал я честной народ, примкнув к трапезе.
– …такая вот кручинушка, – причитал некто в кудрявой бороде, –
ясноокая моя не желает в поместье. Куда ж, говорит, без водопровода.

415

Я ей: зачем вода – дождя всем хватит. А коль что Анастасиюшка,
сестрица моя подсобит.
А она: «Выбирай, кричит, или я, или Анастасия твоя – шизофреничка
лесная! Живи там с ней и с мышами».
– А что мыши, – возразил ещё кто-то, – у меня, вон, мышь в избе забралась на балку. Дрожит, слезть не может, в меня пялится. Взглянул и я в
глазёнки, а в них, – поселенец развёл руки, – Вселенная отражается. Мы с
ней, выходит, в одном космосе-то летим.
– Дни считаю, как с термитников этих двадцатиэтажных съеду, –
поджала губы дама в венке из ромашек. – Речку, вон, изгадили, – войдёшь,
в считанные минуты и растворишься. Или в столовую давеча зашла –
сплошь продукты убийства. На первое – трупный отвар, – дама подлила
немного щей. – Спрашиваю: «А что, кроме трупного, ничего нет?» Делают
вид – не понимают.
– Да-а… У меня, вон, кобель – и тот вегетарианцем стал, – прочесал
«кудрявый» бороду от крошек. – Кормлю кашей с морковкой. Нормально –
ест, да радуется. Правда, – озадачился, – лаять почему-то перестал.
– По телефонам сотовым звонят, – не слушала дама. – А мобильная
связь, между прочим, вредна птицам. Ведь птички вынуждены слушать
наши разговоры, пролетающие по небесам, – дама даже бросила жевать. –
И это мешает им петь.
Я втихую, под столом отключил телефон, хоть и так, чтобы не загрязнять среду дышал уже через раз. Подумалось: самое экологичное сейчас – лечь и умереть.
– Где же вы решили экопоселиться, – интересуюсь, – уже выбрали
место?
– Конечно, – дама растаяла лицом, – «Белые вороны» называется.
Поселение так экологично, представляете, что отказалось даже от колеса.
А иные – и вовсе в окна не выглядывают, чтобы дать природе отдохнуть от
себя.

416

Съеду – поместье творить буду, – размечталась вслух. – В цветении
деревья разные буяют, и клён тут и рябина, что пламенем нас озаряет.
Крыжовник и смородушка взойдут – плоды свои даруют. И сотворяне там,
соседушки мои.
Я буду петь, сбирать грибы. Заря придёт – росой умоюсь…
– Свет на пути вам, милая девица, – вступил вдруг и я нараспев белым стихом. – Но климат тут не самый благодатный. Не забывайте, что
мороз подчас лютует, и снег пять месяцев в году лежит. Придёт владычица-зима, и…
Вы вообще, – сбился я, – землёй когда занимались?
– Конечно, цветы на окне растила. Между прочим, – постучала назидательно, – если я с розами беседую ласково, не ссорюсь – они вырастают
вовсе без шипов.
– Что ж, – говорю, – и цветы вам тоже что-то уже отвечают?
– Какой раз вижу, – дама вновь скривила губы, – у многих птиц и
насекомых разум повыше, чем у некоторых, так сказать, людей. Всё сбудется, коль лад в душе. Не знаю с чего начать только.
– Для начала выкопайте холодильник, – посоветовал эксперт слева.
«…Ты зови народ,
Свет Батюшка.
На пир долгожданный,
Свет наш Перунушко», – заголосил вдруг некто с художественным посохом – за что немедля сорвал куш оваций. Кудрявый, тот
вообще от усердия чуть не вывихнул руку.
– Так пел я в магазине, средь бутылок с пойлом зверским, – поклонился артист. – Пусть, думаю, внимают родимым песням нашим. И дал им
сроку – десять дней, чтобы бутылки с зельем алкогольным с полок все поубирали. Туда ж и сигареты – забавы окаянные во след. Коль – молвил я –

417

чрез десять дней не приведёте всё во исполненье, то вновь наведаюсь, и
сам своей рукою лад здесь наведу, – потряс он карающей дланью.
– Нечаянно бутылок пару с хмельным напитком я задел – не оскудеют, думаю, на труд уборщиц. И после вышел я из магазина.
Да только вот разумники измыслили-то что – упрятали меня в спецзаведенье с решётками на окнах и врачах в халатах белых. Глаголят: нарушил, мол, закон их. Но долго удержать меня не получилось, – рассказчик
подтянул бечёвку. – Попалось мне одно произведенье – писателя Мегре.
Ух, книга горяча необычайно! Не стал я ждать, улучшил случай – и в миг
уж на свободе был. И вот я тут. Гляжу: Ярилушко тепло живому дарит, и
птички ласково поют.
Речь была столь вдохновенна, что у некоторых шизофреников явно
началось обострение. Последовали громогласные проповеди о смысле бытия, откровения. Потом подошёл какой-то Святофор… то есть Святогор. И
спутники мои поторопились с Праздничной поляны восвояси.
Вопреки ожиданиям, не всем родовая жизнь приглянулась. Иные
шли с видом, будто разболелся зуб.
– Всё, продаю BMW и покупаю самокат, – решил, наконец, один. –
Ибо теперь я духовен.
– Как так можно? Обниматься с соснами, кормиться от белочек. Огород не растёт? А вы пойте, танцуйте, – сыпались упрёки.
– Отрастили бороду чуть ли не до колен и считают антенной с космосом. И вообще, все эти пташки, букашки, милые шизофреники – нормальным людям такое немыслимо.
Открылось поместье Саши.
– Всё же здесь лишь фестиваль, большая тусовка, – рассудил я,
нашарив ключ в лопухе. – Съездим в обычную общину, там и решим.
Только нужна настоящая. Чтобы – вечевые игрища, да с бубенцами.
Девки на выданье свёклой щёки красят, – предвкушал я. – Романтика.

418

«Ура, меня уволили»
Всего родопоселений по России набралось аж за триста – зимующих
и летних, действующих и планируемых. Прячутся, как правило, в глуши,
подальше от «царёва ока», километров за сорок от какого-то неизвестного
райцентра.
Однако родопоселенцы радушны, зазывают на смотрины, семинары.
Скажем, в поселении Ковчег, что в Калужской земле, дни открытых дверей
чуть ли не каждый выходной.
Туда нас и пригласили – Аня и Костя, в поместье «Солнечная корона».
Ковчег возник внезапно, когда по сторонам вместо остатков мёртвых
сёл – вдруг терема да палаты. Просто Берендеево царство. Осталось найти
ту самую «Солнечную корону».
Природа вокруг привычно трудилась – зеленью играла берёзка, яблоня наливалась. Женщина с пасторальным лукошком взглянула с любопытством – нет, вроде не Аня.
В родопоселениях меж поместий – заросшие дорожки метра в два
шириной. Заборов нет, так что не понять, где частная земля, где общая. В
каждом гектаре – банька, прудик с карасями.
Раз наше – «Солнечная корона», значит, и расположено, видно, повыше. На пригорке вправду кто-то ждал, судя по описаниям – Костя. Богиня его пока торчала в огороде, пятой точкой вверх.
Наши интернет-знакомые – Костя и Аня лет десять как отказались от
городского комфорта, и совершенствуют землю. Поместье уже вовсю цвело зрелыми плодами.
Первой гостей проверила кошка с детьми. Курица, взглянув искоса,
многозначно похлопала крыльями.
– С этого дома всё и началось, – Костя отворил саманную постройку.
– Топор, ножовка, стамеска – всё, чем я мастерил.

419

Внутри пестрело от чудных поделок: вышивные картины, резьба.
Этажом выше – рукотворный планетарий. Если зажечь потолок, можно
лёжа изучать звёзды, чем дети и заняты зимой.
На столе уже дымилась яичница с грибами. Творог козьего молока,
сласти с цветочной пыльцой – всё своего поместья. В окна влезали ветви
яблони, словно ища чего-то.
Интересно, конечно, почему люди, бросают цивилизацию ради
непролазной глуши. Но прошлое здесь уже не волновало.
– Мы поначалу тоже держались за город. Я работал инженером, –
Костя улыбнулся далёкому былому. – Производил наш завод межконтинентальные ракеты. А в 90-х переоборудовали – стал выпускать хлопушки.
Многих и сократили.
Странное чувство – будто выпал из каких-то тараканьих бегов. Мы,
наконец, задумались, чем бы занялись, если бы не корчились ради денег?
И вот, ближайшей весной купили гектар.
– А нам дружно сочувствовали, – Аня разливала «Молодецкий сбор»
из тридцати трёх трав с мёдом. – Что это вы? – встать на четвереньки, и
«назад к природе». В землянке жить будете, укропом питаться…
– Я и впрямь поначалу полдня почему-то тратил на растопку печки, –
признал Костя.
Я вновь оглядел вышивки, живые узоры:
– Не представляю, как можно так сразу перескочить на сельскую
экономику. Особенно без больших денег.
– Здесь скорей «антиэкономика», – поправил Костя. – Нас земля долго проверяла – принять, а может, нет. Лишь после четвёртого-пятого года
проблемы куда-то делись. А сейчас – погреб вообще битком, ещё с той
осени.
Одно заметил, – Костя посерьёзнел, – земля романтиков не любит.
Если от каких бед бежишь – здесь не приживёшься.

420

На земле, оказалось, полно работы. Многие стройкой промышляют,
чистые продукты растят, кто-то – на компьютерной удалёнке. Кроме того,
«мусорных» денег столько не улетает.
Костя вошёл в азарт:
– Я, например, работой в привычном смысле почти не занят. Из
срочного – дров на зиму запасти, из леса сухостой натаскать. Это три дня,
допустим, пять. Весной – посадки. Зато вскрываются таланты, о которых
не помышлял. Семьи создают дивные вещи из глины, бересты.
Для меня вообще поместье строить, – Костя мечтательно потянулся,
– как стихотворение слагать. Руки сами тянутся сотворить что-то этакое.
– Вы такие герои, – восхитились мы, – просто гордимся.
– Что вы, это вы герои. Вы остались ТАМ, без пения птиц, без лёгкости в душе – одни лишь суррогаты. Новости включишь – сводка особо
опасных преступлений. В мультиках и то каждого раза по три убивают.
– Ладно, пора Бэллу доить, – хватилась Аня, – а то взорвётся уже.
И сельские будни вернулись в привычный ритм.

Утро помещика
Назавтра я поднялся раньше всех. Неслышно отворив дверь, ступил
на полный росы ковёр. Сад изливался звуками, красками. Воздух вкуснопрохладный, казалось, можно тронуть.
Утро было юным, но солнце уже отразилось в пруду. Расчистив местечко в мураве, чтобы насекомые не были в обиде, я осмотрел миниатюрный Эдем. Полянка лекарственных трав, чуть хвойного леса, дальше скатерть-самобранка полная ягод. Какая-то птаха с алой грудкой примостилась рядом.
Долго восторгаться не пришлось. Комары в то лето, одно слово –
бультерьеры. Я крушил их вплоть до синяков на теле.
«Солнечная корона» меж тем пробуждалась. Наседка, нахохлившись,
вывела в свет цыплят. Подступила к спящей собаке и, тюкнув клювом, что-

421

то строго «сказала». Пёс нехотя отвернулся. Тогда куриная семейка вскарабкалась, погреться прямо на боку мохнатой собаки.
Показалась Аня, с младшим сыном Добрыней. Поклонившись солнцу, неспешно погрузились в пруд.
Затем, смахнув с Добрыни последние осколки воды и замотав в платок, чтоб не загрызли комары, Аня двинулась в сад. Сама она сгоняла комаров веточкой, как стряхивая пыль. Впрочем, «братья меньшие» её, казалось, не трогали.
В саду Аня благоговейно внимала шелесту. Где-то запускала руку в
ветви, но… растение точно запрещало себя срывать. Иногда кивала на
ягодку – Добрыня отправлял её в рот. Парочка скрылась, но вскоре Аня
воротилась:
– Забери Бэллу, – крикнула в конюшню, – скоро дождь.
«Вот уж вряд ли», – не верилось. Небо прихорошилось парой пушистых облачков, царил мир. Однако минут через тридцать впрямь закапало,
пришлось вылезать.
Под навесом что-то мастерил Костя, плюс рыжий кот, урча от счастья, путался под ногами. Тайна общения с Природой влекла всё сильней.
– Какое тонкое земледелие в поселениях, – подступил я исподволь.
– Да самое простое, – не отвлёкся Костя. – Растим без гадости – и
всё. Кроме того, землю лучше чувствуешь голыми руками, а не железом –
она тогда узнаёт твою энергетику, ты – её. Семена до посадки можно во
рту подержать. И земля родит именно под тебя, твои нужды.
Костя сравнил две свежеоструганные доски.
– У коня, – говорит, – сын весной родился. – Теперь конюшню расширяем.
– Сколько ж у вас живности?
– Мы вдвоём, трое детей, Бэлла, кур несчитано…, – Костя сбился. –
Пчёл на второй год пригласили пожить. А теперь вот не пойму, кто с кем
живёт – то ли пчёлы у нас, то ли мы под них совершенствуемся.

422

– И много мёду приносят?
– Что сами дают – то и берём. Вообще, если нужен только мёд, – Костя вгляделся пристально, – лучше в магазин сходить.
Работа продолжилась.
– Папа Бэллы – умнейший козёл был. Добрый, характер прекрасный.
Семь лет душа в душу жили.
– А потом?
– Заболел. Так я думаю, может, у нас мысли сорные были, раз хворь
прилипла? Или кто из гостей не доволен?

Мы в ответе за тех, кого посадили
Слова эти не стёрлись, а въелись занозой.
– Костя, – подступил я вечером, когда вновь собрались в саманном
домике, – ты намекнул, животные болеют, потому что у гостей мысли не
те. Может, и мы чистоту помыслов нарушили? О чём не думают в поместье?
Костя сперва отмахнулся, мол, зачем вам, в городе всё равно чувства
«забетонированы». Но призвав Аню, кое-что раскрыл.
– Всё живое, что обитает под нашим присмотром и зависит от нас,
остро чувствует наш настрой, мысли. Согласны? Природа ведь «слышит»
тонко. Скажем, домашние питомцы рады, когда только подходишь к дому.
Природное пространство, что в нашей власти, настроено на нашу волну.
Сказал доброе слово – здесь же и осталось, сказал худое – и оно не растворилось.
Поэтому мысли враждебные, злые тревожат пространство, заставляют защищаться. А добрые – напротив, манят в поместье друзей. Живое тогда доверяет, расслабляется и – цветёт.
– Примерно как дети, выросшие в любви, разнятся от тех, кто не получил её, – представила моя спутница. – Или ещё: когда кормишь грудью,
нельзя помышлять о плохом.

423

– А я ощущаю пространство как живое существо, – заблестела глазами Аня. – Когда его любишь – оно гармонизуется вокруг.
– Как можно любить пространство? – недоумевал я.
– Любить, значит отдавать, не требуя ничего в ответ, – напустила
туману Аня. – Сопереживаешь с поместьем, как один организм, растворяешься, счастлив быть его частицей. Пространство тогда вверяет тайны. И
вот ты – уже ведом им. Ведаешь, что уместно, а что нет, типа совместного
творения. У нас это называют Пространством Любви. Ощущение… Нет,
словами не передам.
Видно – поселенцам трудно выражать, что ясно и так.
– Не только вам интересно, – разрядил обстановку Костя. – Пожаловала раз районная администрация из Малоярославца. А всё потому, что по
деревням слушок: мол, секта завелась. Сажают какие-то кедры – природу
портят. И главное, они же там… поют. Это что же: трезвый – а поёт. Точно
совесть не чиста.
Прибыли, значит, правильные люди с проверкой, мол всех на чистую
воду выведем.
– Мы им: «Проверяйте, но сперва мы – споём».
Те наотрез: «Мы при исполнении. И вообще, давайте всерьёз, чай не
у колодца встретились». А мы, говорим, всё равно споём – так всегда гостей встречаем. И затянули, протяжную, на два голоса. На воздухе ведь
каждый звук по полям несётся.
Потом – травяной чай в Общем доме, всё обсудили. Они в итоге рассмеялись: «Теперь ясно. У вас, – говорят, – досуговый образ жизни. Многих это напрягает».
Кстати, где-то они правы, – признал Костя.
– Вообще через год-другой с администрацией проблем нет. Говорят:
«Молодцы, ребята, дело делаете». Потому что видят, почва-то оживает.
Она здесь колхозная, пестицидами убитая. А власть хоть по-своему, но за
землю болеет.

424

Пространство любви… В дальнейшем не раз наблюдали, как спор на
вече вскипал и зашкаливал. Но затем спорщики, будто разом набрав в рот
воды, расходились. Ведь Пространство любви дороже мелких распрей.
К гостям отношение трепетно-осмотрительное. Гость хоть временно,
но включается в Пространство любви. Не дай Бог чем его огорчить – бумерангом разрушишь энергетический баланс. И напротив, умиротворённый
пришелец умножит благие энергии – значит, обогатит пространство,
утвердит природное доверие.
Пространство Любви лучше созидать не в одиночку, а семьёй. Верней, сперва пространство рождают два любящих сердца. Затем оно ширится на детей, поместье. А потому не стоит зачинать поместье без своей половинки – не зацветёт оно. Половинушка – дети – родовое гнездо – поселение в целом, всё в едином ладу. Таков путь совершенствования среды.

Школа в Ковчеге
Пролетели ещё дни, а двух старших детей Ани-Кости почти не видно. Днём они где-то пропадали, лишь на ночь читали Добрыне сказки.
– Да в школе они, – развеяла тайну Аня, – не выгонишь оттуда.
«Что же за школа такая?», – подумалось, и назавтра мы напросились
на визит.
Дети в Ковчеге поначалу гуляли вольно, как облака в небе. Потом
родители, увидав, что за «маугли» вырастают, ужаснулись и взялись за
младших всерьёз. Так в Общем доме родилась школа, и, говорят – непростая.
Общий дом – местный центр притяжения, или ратуша, если хотите.
Рядом – спортплощадки, трактора, грейдер под навесом. Афиша: «В субботу в 19.00 – оперно-балетный вечер. Чайковский, «Пиковая дама», дирижёр – Гергиев». Оказалось – видеотрансляция, но сначала об опере доложит здешняя певица.

425

Пока «узники просвещения» трудились на втором этаже, мы коротали время внизу в столовой.
– Когда же перемена? – не терпелось.
– В час – обед, вот и прервутся, – услыхала крепкотелая женщина у
плиты.
– Но сейчас пол-одиннадцатого. Неужели два с лишним часа без перерыва?
– Будет перемена, будет, – женщина заварила иван-чай. – Утомятся и
закончат. А когда – кто же знает.
Наваристый иван-чай не избавил хозяйку от расспросов:
– Интересно, какой урок?
– Давеча о зоологии твердили. Значит, её и тянут.
– Раз зоология – класс шестой-седьмой наверно, – не молчалось нам.
– Все, кому интересно, и занимаются. И десятилетние, и пятнадцатилетние, мой сын тоже там. Увлечённость есть – все равны.
Женщина протёрла стол:
– В зоологию вникать будут, пока настрой не сойдёт. А надоест, ещё
что главным выберут – математику, литературу, сговорятся. Остальные
науки тогда побоку, для разбавки. Это «погружением» зовётся.
Сын мой теперь животных наблюдает, дневник ведёт. А я сразу сказала: дела дома забросишь – в школу не пущу, так и знай. Здесь же свободное посещение.
Мы переглянулись:
– Наверно наоборот: будешь о хозяйстве заботиться – можешь от
школы отдохнуть.
– Да не выгнать их из школы этой, – хозяйка в сердцах выжала тряпку. – Утром уйдёт, домой – в девять. Здесь ведь кружки всякие.
– Что же за учителей таких привезли? – восхитились мы. – Нас в своё
время в школу чуть ни под конвоем водили.

426

– Никого и не завезли, – уязвилась почему-то женщина. – У нас родители такие, готовы по-новой учиться. Каждый к чему-то тянется, для себя новое открывает – заодно и детям расскажет. Вот кружок по интересам
и готов. И так увлекательно бывает, я сама ходила ботанику слушать. В
детстве природу любила, потом жизнь закрутила – отвлеклась.
– И как, со второго захода, постигли ботанику?
– Сын мой сказал, неплохо. Он сам экзамен принял, а с ним не забалуешь.
Мы уже ничего не понимали.
– Ну, он в третьем классе прошёл, – разъясняла женщина, – учительница ему и велела. Вы лучше сами Нину спросите.
Сверху загремел хор под фортепиано.
– Вот и перемена. У нас музыкальная школа и общеобразовательная
смешаны, музыкальное воспитание для всех. А могут в перерыве и за танцы взяться или акробатику.
Хор отпел своё – мы поднялись навстречу даме почему-то в пышном
парике и юбке такой ширины, что с трудом бы влезла в дверь.
– Не обращайте внимания, – по-деловому начала Нина Варшавская, –
у нас театральная репетиция в час, да и в образе надо быть.
Вкратце – так. Знаете, почему у нас успеваемость выше, чем в обычных школах?
Я не знал, но всё же изобразил умное лицо.
– Потому что там ребёнок получает информацию до того, как у него
возник вопрос. Вот дети и противятся. Кроме того, в обычной школе материал порционен – целого не видно. Неясно, зачем такой-то кусок в общем
курсе.
– Что же можно противопоставить школьной машине?
– Творческий интерес. Творчество зажжётся, если кто-то рядом уже
этой страстью охвачен. Главное – найти «светящегося» человека, у кого от
обожания своего дела – внутри горит.

427

К счастью, нашим родителям всё интересно. Каждый что-то для себя
постигает, осваивает. Поэтому мы, во-первых, проходим как школьные
предметы, так и нешкольные. А во-вторых, школа у нас не только для детей, но и для взрослых. Всё поселение участвует.
Тут ребята обступили учительницу и потянули в класс.
– И вправду пора, – хватилась Нина. – Я ж экзамен обещала. Если
интересно – посидите.
Разумеется, интересно. И смешавшись с детворой, мы приткнулись
сзади.
– Кто учитель на следующем блоке? – вгляделась Нина.
– Я! Я! – сыпались предложения.
В итоге учителем выступил старшеклассник. Он уже что-то понахватался, и почитал себя экспертом. Поэтому встал у доски с видом, будто
только что совершил великое открытие, и строго всех оглядел.
Рядом непоседливый мальчуган сдавал зоологию за прошлый год
двум маленьким, но серьёзным девочкам. Однако – путался, сбивался. Экзаменаторы, правда, сами хихикали, подстраивая ловушки. Итог – естественно, переэкзаменовка.
Равнодушным – не остаться, мы тоже вовлеклись в познание. Но, досада – на часах 13.00, группу ждал обед.
– Какой же аттестат выдаёт школа? – задержались мы.
– Пока никакой, – качнула париком Нина. – Ребята ездят в город на
экстернат. А мы – пару недель до того натаскиваем на экзамен. Тут, конечно, тяга к предметам обрубается, творчество ведь исчезает. Тогда и реанимируем систему «сорок пять минут – перерыв».
Почему-то после экстерната наши дети начинают между собой
драться, – наморщила Нина припудренный лобик. – Правда, это быстро
проходит.
– Наверно в школу таких не пускаете, отправляете домой? – догадались мы.

428

– Совершенно верно, – похвалила учительница, поспешив в главный
зал на репетицию.

Творческая цивилизация
Пока школьная команда дожёвывала обед, мы изучили оба этажа.
Дом Творчества животворил день и ночь. Двадцать восемь кружков (!) – я
нарочно посчитал, наперебой звали к чему-то увлекательному и занятному.
Кто на блок-флейте играет, другой акробатические сальто вытворяет или
бальные танцы – прямо на кочках. Рады каждой новой творческой единице.
Скажем – художественно-ремесленная мастерская «Добродеи». Завтра какому-то ребёнку исполнится год. Первая мысль, не какой бы подарок
купить, а что и з г о т о в и т ь . Решились на мягкую игрушку, плюс совместно разученную песню – так искусство сплелось с жизнью.
Или: часто ли слышим, что наши дети играют и одновременно поют?
А здесь иначе никак.
«Инкубатор искусств» наводняли и взрослые. Всех выдавали глаза –
блеск счастливого нетерпения, которое не скрыть. Национальный состав, я
заметил, пёстрый – русские, татары, евреи.
Хоров в Ковчеге – три, разных возрастов. Но что это: репетирует,
скажем, детский состав. Заглянет по делам кто из взрослых, и – что бы тоже на минутку не встать в хор, раз душа поёт. Присоседится ещё кто, а дети, напротив, устанут. Так детский хор плавно перетёк в смешанный. И
вот, слились упоённо дисканты и басы, дети и взрослые, беременные и
кормящие. Чуть ли не из утробы подпевают.
Или ещё традиция, чудная совершенно. Ковчеговские мастерицы
сходятся в Общий дом на рукоделия, и одновременно весь вечер поют на
несколько голосов – заслушаешься.
Часов после шести поселенцев и гостей приглашали в главный зал,
на кадриль. Набилось в итоге – очень плотно. Ведущий показывает фигуру,

429

пары по очереди повторяют, как могут. Весело, смешно, задорно… Кадриль – не просто забава. Тут не зевай: если дама, скажем, хорошо вертится
в танце, значит, ещё лучше закрутится в огороде. И вот притоптывают
бывшие менеджеры и риэлторы, шоумены и имиджмейкеры. Но это в
прошлом, а ныне – основатели собственных родов.
– Кажется, я поняла их, – моя спутница перевела дух от этих плясов,
переплясов, утиного шага. – Каждый из нас – стоит хорошенько покопаться, найдёт в себе какой-то скрытый талант, увлечённость. Может, кто и забыл, но если постараться – точно вспомнит. Интерес в своё время наверно
на карьеру не тянул, выгоды не принёс.
Так вот, – подруга почти протыкала меня насквозь, – в поселении
«зарытые» таланты просыпаются наперебой. Ведь творческая мастерская у
всех – целый гектар.
«Может, это и есть начало новой цивилизации – творческой? – подумалось в тот миг. – Налицо несходство мотиваций. Мы работаем ради зарплаты, они – для творчества, выгода где-то сзади.
А эта малая разница и создаёт новую цивилизацию».

Венчание
После очередной утренней прогулки-медитации Аня поделилась: сегодня в общине – венчание.
– В церкви венчаются?
– В поместье, – озадачила Аня, не добавив ничего.
Значит, новая забота – изыскать подарок.
– Не надо, не ищите, – Аня, оглядев сад, велела зачем-то выкопать
пару ростков, вместе с землёй.
– Свадьба – «с посадками», – заинтриговала ещё больше.
Едва дождавшись полудня, мы, прихватив лопату и саженцы, двинули по заросшим тропинкам.

430

Праздничное поместье издали пестрело лентами. Стар и млад стягивались, причём тоже с деревцами, тазиками в цветах – этакими готовыми
клумбами.
Вблизи поместье – неухоженный пустырь. Длиннокосые девы прогуливались с краснощёкими юношами. Чаровницы хвалились на диво расшитыми нарядами. Всех, однако, затмил жених – в рубахе с Яриломсолнцем, да оберегами:
– Ладушка сотворила, свет очей моих, – выхаживал он павлином.
– Где я только не вышивала, – делилась «ясноокая» подругам. – Всё
вплела: и аромат сена, и капли росы. Даже петуха на рассвете – и того в
дело.
Народ, не дослушав расступился: к молодым тащили козу Вирсавию.
Коза сперва упиралась, не хотела дариться, но, оглядев новых хозяев, под
бодрящие крики даже пощипала травки.
Венчание обещали по особому обряду – «ведрусскому». Впрочем,
подозреваю, сочинённому здесь же позавчера.
Молодые воздвиглись на пригорок, гости же, приубрав бороды и косы, замерли в волненьи.
Счастливый жених всё мешкал, пока благоверная теребила косу.
– С тобой, пре-прекрасная богиня, готов я сотворить Любви пространство навека, – чуть не пустил петуха, наконец.
– Тебе я помогать готова в сотворении великом, – потупила васильковые очи невеста, достав в подкрепленье шикарный венок.
Голоса наливались, наполняя пространство:
– Венец достоин тот принять, чья мысль способна прекрасным будущее сотворять, – невеста коснулась избранника – тот с готовностью упал
на колено. Под овации венок пристроили к голове.
Диалог продлился в том же духе – белым стихом страницы на две, со
зрительскими вставками. Деталей не вспомню.

431

Наконец, молодожёны, просочившись сквозь арку, с куда большим
азартом открыли вторую часть.
Аня, встрепенулась, потянув нас к саженцам. Народ вокруг тоже,
расхватав добро, вновь окружал молодых.
Жениха меж тем, как подменили. Деловито, точно прораб, излагал
проект Пространства любви:
– Дом задуман на пригорке, – приподнялся, чтобы донеслось всем,
правда, пока непонятно, зачем.
– Возле – большая клумба. От неё – берёзовая аллея, – тыкал он в
планшет.
Ряды оживились: все, кто с цветами, выступил к будущей клумбе, а
там, на подхвате – уже невеста.
Сотворяне, рассредоточившись по полю, сажали – кто груши, кто яблони, кедрики. Походило уже не на свадьбу, а на гигантский субботник.
Жених со съехавшим венком присутствовал одновременно всюду:
– Начинаем с кочки и – так, прямо. Здесь взойдёт роща, тут – сад.
Это ж и дачнику ясно, – взмахивал, словно капельмейстер.
Лишь сейчас заметно – поместье сплошь в колышках с бумажками. У
указателя «Вишни» и я взял лопату. Однако коза Вирсавия, что рядом,
вместо помощи всё лезла к моим росткам. В итоге поместье наше явно отстало. Кто-то, вон, уже витиеватые хороводы водит вокруг посадок, чтобы
крепче росло. Потому-то известно: венчальные саженцы приживаются
стопроцентно.
Пустошь на глазах преображалась, но венчальное действо лишь разгоралось. Народ, бросив тяпки и взявшись за руки, хороводиком двинул по
периметру, затянув что-то величальное. Смысл: «что помечтаешь – то и
сотворишь». Но в конце цепочки уже не слышали «голову». Так что
неслось, что попало – разве молодых посмешить.
Аня и тут подсуетилась, сунув нам пакетики. Хоровод же, объяв поместье, распался. Каждый, не прекращая петь, что-то кидал и бережно

432

утрамбовывал. Мы тоже посеяли семена в лунки – когда-то здесь взойдёт
изгородь.
Теперь родовое гнездо, так сказать, в эскизе состоялось.
«Просто праздник-шедевр какой-то, – восхитился я. – Два-три часа
необычной свадьбы, и – заложен чудный сад».
Дальше – игрища, молодецкие забавы. «Коридор Любви»: идёшь
наощупь, завязав глаза, пока партнёры мысленно шлют пожелания, тёплые
касания, – тонкая такая игра на остроту чувств. Чуткие особы так просветлялись в Коридоре, что выходили блестя глазами.
Или – «Отгадай пословицу». Одни изображают, другие распознают.
Вот где смеху-то на лишний десяток лет.
Лишь несколько женщин не подыгрывали, а кормили грудью детей в
сторонке.

Новый народ
Закатное солнце украшало стол, сервированный в три этажа. Но как
же не похожи эти яства на те, что подают на обычных свадьбах. Запомнилось:
 Сочиво – распаренная рожь с мёдом;
 Сома – настоянное в печке топлёное молоко с сосновыми
шишками;
 Сурья – брусничный сок с мёдом, настоянный на солнышке;
 Курганы плова с ароматом аж до сосен;
 Сласти, орехами начинённые, медовым сиропом текущие.
Вкус продуктов необычайно добрый.
У стола крупногрудая девица, само воплощение плодородия уже заваривала травный сбор – «на роды».
– Деток в начале июня ждём, – споро подсчитали, рассевшись.
В родопоселениях ведь живут для Рода. Мамаши молоды настолько,
что не поймёшь, кто кого нянчит. Сама – девчонка с худыми ключицами,

433

кажется, вот-вот бросится в прятки играть, а у груди уже свёрток, откуда
«мальчик-с-пальчик» попискивает. Типичный ответ не «у меня двое или
трое», а «у меня п о к а двое или трое».
Повивальный папа сам нередко принимает свою же работу у собственной «богини», чуть ли не учит рожать. Младшие тоже на подхвате.
Считается, после общих родов семью – не разорвать. И что запало: ни про
одну неудачу в «самодельных» родах так и не слышал.
– Мой-то, когда в прошлый раз рожали, всё руку тянул – «на растерзание», – делилось одно телесно одарённое создание. – Меня уж и так, и
сяк, почти наизнанку выгнуло, дыхания нет…
Так видели бы вы потом его руку! – загордилась она.
– Брр…, – передёрнулся я, – не для меня такое. Слушать хруст тазовых костей. Из любимой женщины внутренности вываливаются, а ты:
«Дорогая, тебе не дует? Не волнуйся, всё пройдёт».
– Ну, вы не сидите, как перед телевизором-то. Чай, не в диснейленд
явились, – возмутилась та, что заваривала «на роды». – Мне Толик тоже
каждый раз помогал.
Повивальный папа Толик – тщедушный как воробей, разбирался пока с блином с черникой.
– А вы у жены спросите, – пробудился вдруг, – не решайте за неё.
Мы когда второй раз беременными ходили – на мне всё и держалось,
– Толик отставил блин, пока благоверная отлучилась. – Я и рушники припас, и успокоил всех – а как же?
Так ведь хорошо, когда детки пухленькие, молочком пахнут, – повивальный Толик расчувствовался, будто сам собрался рожать.
– Врачи, как узнали, что в поселении роды, сразу примчались: кто
принял? Видят – малыш здоровый, пожали плечами, уехали. Теперь красавица растёт, две годинушки уже.
– А роддом – это вообще против природы, – искрил героический Толик. – По мне, так лучше на улице рожать, чем там.

434

Женщина, считаю, при родах должна просто отсутствовать, – живородящий Толик раздухарился.
– Как то есть отсутствовать? – побледнела моя спутница.
– Ну, имею в виду, расслабиться напрочь. А делает всё муж. У меня,
например, любимый момент – разрезать пуповину.
– Вас послушать, Толик, – оправилась спутница, – скоро скажете,
сами рожали, а не жена.
– Ну, родила всё же она, – нехотя сознался тот. – Я потом жену
омыл. На колени встал: «Спасибо, – говорю, – родная, за семью». Восхода
дождались, показали дочурку солнышку…
– Что-о? – ясноокая, незаметно вернувшись, заслонила мужа обильной фигурой. – Да кого вы слушаете!
Я спрашиваю: «Кто родился-то?» А он блаженно расплылся так, в
глаза младенцу заглядывает, будто там что увидит: «Мальчик вроде». «Не
туда смотришь!» – кричу. Потом в себя пришла, поглядела, куда надо – девочка.
Он ещё: «Почему ребенок – синий?» А я: «На себя посмотри!»
В общем, стал рыдать. Я ему руку подержать дала – успокоить, значит. «Не плачь, мы сильные, справимся». Так что неизвестно, кто кому помог.
Потом, правда, пуповину разрезал. Торжественно, будто Олимпийские игры открыл. И дочку обожает, разве что грудью не кормит.
И разговор перетёк на какого-то Трифон Матвеича, которому 60 лет,
а здесь, на приволье, поди ж – «взыграл», и народил двух сыновей.
Вечереющая природа теряла очертания – пир, отплясав, разбрёлся.
Молодым остался сад, полный саженцев и цветов.
Во всех родопоселениях, где побывалось – в Калужской области и
Ярославской, Владимирской и Тульской, бросалось в глаза: детей больше,

435

чем родителей. Дети благоухали как цветы, – везде, везде подрастал новый
народ.
Как ни странно, родопоселенцы – единственная группа славянского
населения с положительной демографией.

Вы ещё в Системе или уже на свободе?
– Почему у нас семьи большие? – переспросил Костя. – Так в городе
же Система давит.
Это слово – «Система» (с большой буквы) гуляет среди всякого рода
леворадикалов. Звучит и в родопоселениях.
– Лучше Фёдора Лазутина спросите, – не вдавался в детали Костя. –
Фёдор – основатель Ковчега.
– Раз основатель – наверно серьёзный и неприступный?
– Он – вообще доступней всех.
Фёдор Лазутин – улыбчивый человек лет за сорок, жил с молодой
женой и детьми в усадьбе, заставленной пчелиными ульями. Выяснилось:
Фёдор, ни много ни мало, возрождает «среднерусскую» породу пчёл, что
почти исчезла. Также создатель Ковчега – социальный мыслитель. Может,
поэтому разговоры с ним так запали. Когда что упоминали – не вспомню.
Привожу лишь выжимки.
В первый раз Фёдор вышел в рабочем шлеме-сетке. Поместье дружно жужжало и зудело.
– Смотрите, пчела – почти среднерусская, – указал он. – Мохнатая,
словно обезьяна. Это признак породы – зимой теплей будет.
Я, побоявшись ужалиться, отступил.
– Не кусают – мы же их уважаем. Я часто даже без лицевой сетки работаю.
Прихватив пчелиную рамку, мы сместились к дому.
– В городе – замечали наверно, психику постоянно атакуют – реклама, СМИ, – Фёдор попутно скоблил рамку. – Мы знаем, кто благополуч-

436

ный, респектабельный, а кто не очень. Помним – что гламур, престиж. И
вот, человек бежит за всем этим вприпрыжку. Заработал три копейки –
сразу на имиджевые покупки, а то вдруг не ответишь приличию.
Так что Система – всего лишь набор заданных извне установок и
норм, которые замещают личные убеждения. Система навязывает способ
мыслить. В ней вы отчасти свободны, но выбираете лишь из вариантов,
что вам предложат.
– Это как мода что ли? – представил я. – Кучка модельеров назначит
модное на будущий год, а мы выполняем.
– Можно и так, – подтвердил Фёдор. – Важно вот что: многим без
этих идеологических протезов не выжить. Почему? Потому что Система
отчётна за вас, даёт хоть какой-то ориентир, а вне её – хаос и самодеятельность. Если внутреннего стержня нет, внешний необходим. Поэтому разрушить Систему – значит создать вскоре новую, может, и худшую, – признал устроитель Ковчега.
– Вместо слома Системы поступают иначе. Страну изначально мыслят многоукладной. Знаете ведь, есть экономическая многоукладность –
это когда можно работать артелью, а можно одному, хочешь посоциалистически, или по-капиталистически. А есть многоукладность правовая, когда законодательство частично отдают в руки общин, которые
живут по тем или иным принципам. Старообрядцы там, казачество, анархисты, коммунисты. Можно сравнить с Соединёнными Штатами, но только при их рождении. Это единственно реальная на сегодня цель: обустроить островки социального творчества тем, кто уже созрел.
Получим два основных уклада: первый – где законотворчество в руках государства, как сейчас сплошь и рядом. И второй – с частичным
правотворчеством самих граждан. Если пропорция будет хоть «сто к одному» – уже успех. Потому что эта сотая часть зародит основы креативной
жизни.
Как-то Фёдор сказал:

437

– В городе полно барьеров, которые мешают семьям завести третьего
ребёнка, четвёртого. Сами знаете, если ребёнок не одет прилично – он «белая ворона». Детей надо учить, лечить, выводить в люди. А это тяжело, затратно.
Но позвольте, почему ребёнка надо одевать так, а не этак – вы сами
решили, что престижно?
Почему мы платим за двенадцатиэтажный кирпичный дом с коммуникациями, это единственный способ жизни?
Почему современное образование трудно и дорого – по-другому точно нельзя? Или это чей-то бизнес.
Почему надо платить репетиторам и поступать в престижный ВУЗ –
кто сказал, какие работы престижны, лично вы?
Это и есть давление Системы. И вот лишний член семьи – уже не
лишняя радость, а непосильная ноша.
– Система, – резюмировал Фёдор, – внешнее управление, которое
замещает мысль, убивает творца. Так вот, главный смысл ухода в поместье
– заменить Систему на саморазвитие. Родовую землю ведь созидаешь сам
– дом, пейзаж за окном, дети… Я вас не слишком утомил?
– Напротив, приятно слышать, – говорю. – Вы-то ушли от Большого
Брата. Родопоселения управляются консенсусной демократией, никто никого не давит.
Фёдор, однако, энтузиазма не разделил:
– Компромиссная демократия не работает, – огорошил он.
– Как не работает?
– Если делать только то, с чем согласны сто процентов, а остального
не делать – парализуешь поселение. Масса консервативна, и в Ковчеге тоже. Я не сразу понял, сперва идеализировал. Народ часто против новшеств
– всех и заранее. У оппонентов это рождает сначала борьбу, желание достучаться. Бесполезно. Следующий шаг – апатия, уход в себя. А дальше

438

творческий актив – это обычно мужчины лет так тридцати, просто покидает проект.
– Так вы вернулись к представительной демократии? – я аж привстал.
– Кто ж отдаст прямую демократию, – усадил меня собеседник. – Но
в поселениях улучшают её формулу. Скажем, «консенсус минус один» –
когда один уже не вправе на вето. «Консенсус минус два», «минус три».
Взгляните сами – в Интернете полно методик: типичные просчёты, причины паралича. В Ковчеге, например, всё решают тремя четвертями – 75%
согласных. Это более-менее разумно.
– Может, вообще стоит включить в Устав лишь главные принципы, –
предложил я. – А всё за рамками Устава – доверить личному поиску , чтобы не голосовать каждый раз по мелочам. Ведь каждый, – говорю, – имеет
право на творческий риск, и на ошибку.
Однако Федор при первой возможности сбивался к более интересному для себя – всякие там пчёлки, ỳлики.
– Заказ поступил на три улья, – похлопал свежеисполненный каркас.
– Мёд ведь только побочная польза от пчёл. Основное – опылять растения.
Поэтому километрах в трёх вокруг пасеки природа просто ликует. Если
видишь вдруг – полно ягод, цветов, значит, точно вблизи пасека.
Раньше, когда мёда вдосталь ели, – размечтался он – до ста лет жили.

Вече в БлагоДарном
И всё же, несмотря на скепсис Лазутина, успешные консенсусные
демократии в природе есть. Скажем – в поселении БлагоДарное. Эта малая
родо-община под Ярославлем специализируется именно в компромиссной
демократии.
– Как удалось построить общину на стопроцентном консенсусе? –
спросили мы Сергея Сарафанова – создателя и идеолога БлагоДарного. –
Даже Фёдор Лазутин сетовал на муки с консенсусом. Может, секрет есть?

439

– Секрет? – помялся Сарафанов. – Ну, искусство хорошо учит, хор,
например. Можно – футбол.
– Но это есть везде, – не сдавались мы. – Видно, что-то ещё сплачивает?
– Что ещё? – прикинул Сарафанов. – Вроде пожары помогают, когда
у кого-нибудь что-то сгорит.
– ?? – повисло недоумение.
– Потом ведь всё равно вместе восстанавливать. Вот обиды и забывают.
На том и порешили. Подступил пятничный вечер – привычные два
часа поселенческого сбора. К огромному брезентовому шатру тянулся
народ. Посторонних на таких встречах не ждут, и войти мы не решились.
Сарафанов пожаловал последним:
– Что опаздываете? – распахнул шатёр.
Сарафанов представил нас кандидатами в поселение. Возражений
вроде нет, и мы скромно уселись поодаль.
Пустой вечевой стол пока одиноко украшала палочка – типа городошной фигуры.
Пробило шесть, поселяне, взявшись за руки, чуть помедитировали в
«круге гармонии», и… на первые роли вышла как раз та палочка. Оказалось – «символ слова». Говорить вправе только, кто держит «символ».
Прервать держателя – неуважение к вече и вообще немыслимый грех.
Сперва – повестка. Каждый, ухватив «символ», оглашал тему, что
желал затронуть, и передавал палочку по стрелке.
Что обсуждали? Ремонт дорог, название новой улицы (в итоге нарекли Светлой), ещё прозу жизни. Почтительно, неконкурентно, доброжелательно. Реплик без «палочки» не слышал – либо ровное дыхание, либо
«Да-да» или общий смех. Деловую степенность нарушил опоздавший: тихо
пристроился, пропустил один круг, как положено, и с нового раунда тоже
прибрал палочку.

440

И вот – удача. Вопрос о взносах на дорожный ремонт после трёх
кругов вдруг умиротворился – есть компромисс! Ведущий, словно боясь
спугнуть, фиксирует протокол. Поместья – подписывают.
Консенсусом в итоге увенчались лишь две темы, что никого не
напрягло. Ясно, дело не в упрямстве, а в недоработке. Надо подумать? –
ладно, размышляйте. Темы поэтому не «дожимали», а закрывали до новой
пятницы.
За пару вечевых часов поселенческая дружба укрепилась, с чем мы и
поздравили Сарафанова.
– Видели бы вы первые вече, – усмехнулся тот. – Заседали столько,
что не хватало времени всё это осуществлять. Но либерализм быстро спал,
вече ведь работа, а не шоу. Внесли в Устав «хирургические» меры. Если,
скажем, кто встревал без палочки, его вежливо слушали. А потом выписывали «путёвку в лес». То есть – отправляли погулять на свежий воздух минут на двадцать. Можно – и до следующей пятницы. Хороший закон, жизненный, – похвалил Сарафанов. – Иные обижались, но потом первыми
блюли порядок. Теперь, чтобы привести тему к консенсусу, пожалуй, четырёх-шести вече хватит.
– Или ещё: полезно принять закон не на всю дальнейшую жизнь, а,
скажем, на полгода. Через шесть месяцев решение автоматически обнуляется и голосуется вновь. Тогда никто не боится непоправимого, дерзает,
экспериментирует.
Пейзаж у сарафановской усадьбы оживляла лошадка. Конную выездку с гостями вела младшая дочь Сарафановых – таков семейный бизнес.
Мы замерли, любуясь грацией.
– Эх, есть в единогласии тоже своя красота, – зачарованно проронил
главный творец здешней демократии. – Когда компромисс нащупан, каждый считает его своим. Единство такое – тоже гарцевать хочется.
Об одном Сарафанов вспоминал нехотя. Стопроцентный консенсус
сужает размер поселения – не выпускает за рамки большой семьи. Лазутин

441

прав: компромиссная демократия – удел дружеского кружка. БлагоДарное
– небольшой посёлок, его помещики без труда уместились за широким
столом в шатре.
Новых участников в БлагоДарное принимают лишь после двухлетней стажировки, и – что важно, тоже стопроцентным согласием соседей. С
каждым новым участником достичь единогласия, понятно, трудней – всегда найдётся хоть один противник. А вскоре – и вовсе невозможно.

Незнакомец
За время, проведённое в Ковчеге и БлагоДарном, родопоселений
приросло ещё на два – одно в Беларуси, другое где-то в Башкирии. Подумалось: что же за чудесные ростки творческой цивилизации впереди. И –
поселения замелькали калейдоскопом: зимующие и летние, среднерусские
и уральские.
Действительность, однако, подразочаровала. Ковчег высился айсбергом в море безразличия к поселенческой молодёжи. Лидеров типа Лазутина – тоже дефицит. Не нашлось и школы, подобной ковчеговской. Школ в
основном не было вовсе – дети учились в ближних сёлах. Ковчеговский
Общий дом – также скорей редкость.
Что же бросилось в глаза взамен? Дети, предоставленные себе, росли, как трава в поле, в интеллектуальной среде явно ниже городской. К чему это приведёт? К тому, что лет через двадцать сознание нового поколения уступит родительскому.
Нынешние родопоселенцы ведь прониклись экосознанием благодаря
университетским дипломам, полученным в Системе. А если сознание второго поколения не облагорожено? Да просто нечем будет вникнуть в идеи
Мегре. Значит, внуки, увы, не продолжат родительский путь, а вернутся в
социум более сильный интеллектуально. То есть – в город. А поселения
переродятся в деревни. Известно ведь, среда интеллектуально более мощная втягивает, ассимилирует слабую.

442

Так думал я в одном поселении – большом, но аморфном, как вся
наша страна.
Побывка запомнилась ещё случаем. Пожаловали в общину на просмотр гости, среди них три семьи из Германии. Кто сетовал на нехватку
земель в Европе, другой спасался от ювенальной полиции. Новая тенденция: западные люди бегут сюда, не наоборот.
В общине в тот день с утра и часов чуть не до четырёх вече. Проблем
– перебор. Затемно собрались на полянке с догоравшим костром и спором
об исчезающих деревнях – как помочь селу. Лишь один из гостей примолк.
Лица его в мерцающих отблесках я не разглядел, и вряд ли опознал бы с
утра.
– Не трогайте деревни, не помогайте им, – включился он вдруг. –
Ваши деревни угасают под звон пустых бутылок – просто дайте им доспиться. И город оставьте, тоже безнадёжно – дайте довымереть. Ждёте
выздоровления? – его не будет. Развитие если народится, то не из старого
корня, а с нового, самобытного.
В ответ – разумеется, вал обвинений в негуманности. Почему он
дальше обратился именно ко мне – не скажу.
– Можно тратить силы, заставляя горожан плодиться и размножаться. Можно вкладывать деньги в деревню. А есть ведь другой путь – найти
группу, которая и так множится сама собой, пусть она и неказиста на вид.
А дальше – просто не мешать, не трогать.
Тут я не смолчал:
– Просто не трогать? Не брать налогов, будто живут в другой стране,
а здесь – так, в гостях.
– Берите, но не деньгами. Незаражёнными продуктами возьмите, а
главное – новым населением, здоровыми детьми. Будущим берите. А обо
всех прочих забудьте, их уже нет. Дерево высохло. Но вдруг из сухого пня
– росток зацвёл. Вот он, шанс на перезагрузку народа.

443

– Будущего не будет, – упёрся я. – Детей в родопоселениях полно, но
они брошены. Здесь, в глуши за год-другой умственно одичаешь. Уверяю,
вырастут, посмотрят телевизор и – сбегут в город.
Народ уже разбредался – остались лишь мы.
– Два часа, – выпалил вдруг собеседник. – Всего два часа. Я им не
раз говорил: два часа всё решат, – будто не слышат.
– Что за два часа? – не взял в толк я.
– Вы сказали, сознание детей не развивают. Если каждое поместье
займётся этим по два часа в неделю – проблему решат.
Сами считайте, – разгорячился он. – Активный день – допустим, с
девяти утра до девяти вечера. Всего двенадцать часов. До двух дети в школе, сюда же обед, отдых. С трёх до девяти – шесть свободных часов ежедневно. За пять будних дней набежит тридцать часов – посчитали? В выходные школы нет, значит, плюсуем ещё двадцать незанятых часов – по
десять за субботу-воскресенье.
Итого: пятьдесят свободных часов в неделю, их надо занять, уловили? Теперь вопрос: сколько участников должно быть в поселении, чтобы
закрыть эти пятьдесят часов?
– Ну, – подбодрил незнакомец, – с каждого поместья минимум два
часа занятий в неделю, а всего пятьдесят часов.
– Двадцать пять поместий, – разделил я.
– Двадцать пять – это что, нереально? У нас полно больших поселений. Правда, толку с них – ноль. Не организованы, заняты чёрти чем.
Но не забудьте, двадцать пять, это помимо школы. Со школой –
сложней: нужна специализация, особые люди.
– Было бы так просто – давно б уже организовали, – пожал плечами
я.
– Требуется всего-то – правильный Устав. Устав, который отберёт
заинтересованных, а посторонних отсеет.

444

Я не раз говорил, – повторил незнакомец, – толи не понимают, толи
потенциала нет.
– Вот, смотрите, – помолчав, он открыл сумку. – Проект Устава, который я предлагал.
Я поднёс бумагу к остаткам пламени. Проступило:
УСТАВ РОДОПОСЕЛЕНИЯ
Родовое поселение организуется на основе совместной деятельности участников. Основная общая деятельность – забота о подрастающем поколении, совершенствование будущего сознания.
Образовательная деятельность в родопоселении возможна двух видов: либо проведение регулярных уроков в школе, либо – послешкольных
кружков;
Кружковая работа может быть разной направленности – от
спорта до искусства и науки. Приветствуется то направление, в котором поселенец заинтересован лично и развивается сам;
Кружковая деятельность ведётся для поселенцев любого возраста –
от детей до взрослых;
Минимальное участие каждого поместья в совершенствовании сознания – два часа в неделю;
От каждого поместья для работы в школе или проведении кружка
достаточно одного человека.
Правила приёма в родопоселение
1)

Каждый желающий присоединиться к поселению сообщает

при знакомстве, кто именно из членов его семьи берёт на себя труд по
развитию поселенческих детей. А также – какое именно направление занятий выбирает;
2)

Испытательный срок для вступления в родопоселение – два

года. Это время кандидат живёт в поселении, участвует в образовательной деятельности и в вечевой;

445

3)

При открытии своего двухгодичного испытательного стажа

кандидат вывешивает в Общем доме краткую информацию об образовательной специфике своего поместья. Если планируется кружковая работа, то указывает;
а) название кружка, направленность, примерный годовой план, программу;
б) предполагаемую возрастную категорию участников;
в) место проведения (Общий дом, такое-то поместье, спортплощадка и т.д.);
г) день и час проведения кружка, чтобы родители знали, куда и когда направлять детей.
4)

Если в течение двух лет испытательного срока кандидат не

нарушает Устав, участвует в вече, без пропусков занимается образовательной деятельностью и находит в этом интерес, его вступление в поселение – АВТОМАТИЧЕСКОЕ, – зачем-то выделил автор;
5)

Никто в поселении не имеет права критиковать чужую обра-

зовательную деятельность; (Необычный пункт, – отметил я).
6)

Никто не должен вмешиваться в чужую творческую жизнь,

если она не противоречит Уставу – каждый вправе и на творческую
ошибку.
– Тут вы рискуете, – вгляделся я в последнее. – Не распишешь же всё
подробно в Уставе.
– Хорошо, – с жаром признал незнакомец. – Прибавим: «если не противоречит Уставу поселения и УК РФ». А хотите – и «Конституции России». Что ещё?
– Да ничего вроде, – вернул я папку. – А если кто не хочет участвовать в этом?
– Пусть ищет другое поселение. Их же полно. Иначе альтернативной
цивилизации не создать. Заметили – сюда приезжают из Европы. А почему? Ищут, кто продолжит их путь.

446

– Звучит фантастично, – помялся я. – Восточно-европейская цивилизация продолжит дело западноевропейской…
Почему-то я не выдержал и вскипел:
– Не будьте наивны – кто даст окрепнуть конкуренту? На своём гектаре каждый независим от Системы. Вы впрямь думаете, Система это простит? Спуститесь на землю.
Да она кожей почует в вас угрозу. В вашей вольнице они теряют
власть, а это – самое сладкое для них. Власть вообще периодически должна сжирать кого-то, чтобы сознавать себя властью.
Или ещё: разнюхают за океаном, что у нас наметилась перспектива,
купят в СМИ кампанию, понесут всякую хрень про несчастное детство,
деревянные игрушки – и вас прикроют. Чем больше наливаетесь силой,
тем ближе схватка с американским долларом.
Думаете, пригонят бульдозер и сравняют с землёй? Да нет же – проштампуют указ, что вы теперь должны с гектара столько-то налога – и всё
законно! Вас придушит родное же государство карательными поборами.
Отчего бы не затоптать росток, пока он слаб. В общинах денег нет. Поэтому главное условие выживания родопоселений такое: налог на гектар должен составлять ноль рублей ноль копеек в год. Либо «налог на имущество», либо свободные общины.
Надеетесь, наш великий народ встанет грудью за вас? – пытался достучаться я. – Так он же несубъектен! Не жил никогда прямой демократией, значит – этический м*дак. Сам, своими руками сдал Власти все права и
не заметил.
Народ наш слишком покорен, чтобы защитить поселения. А то, что
не может себя защитить – нежизнеспособно, неужели не ясно?
Незнакомец бесполезно поворочал сгоревший костёр.
– Лично вы строите восточно-европейскую цивилизацию или нет?
– Ну, допустим, да, – выдавил я.
– Вот и действуйте от себя, а не от кого ещё.

447

Наши предки неслучайно шли на восток, к Тихому океану – копили
версту за верстой. Зачем? Чтобы превратить просто страну в странуцивилизацию. Знали: сверх-задача под силу только цивилизации. Просторы это потенциал, правда, пока нереализованный. Но он сгодится, если
вдруг у нас пойдут нормальные поколения.

Письмо в редакцию
Наутро я возвращался в Москву. Обрывки вчерашних бесед то и дело
всплывали, причиняя почему-то дискомфорт.
Дома – сел перед чистым листом, послюнявил перо и… Сложилось
письмо, которое отправилось в редакцию газеты «Родовая земля». Удивительно – письмо напечатали слово в слово в ближайшем же номере.
Привожу с небольшими вставками.

Второе поколение анастасийцев
Взгляд со стороны
Я не живу в Родопоселении и вряд ли когда перееду. Зато я внимательно слежу за РП. А со стороны, знаете ли, иногда видней.
Уже очевидно, российские родопоселения – сложившаяся реальность. Целое десятилетие вы осваивали новые профессии, зимовали под
целлофановой плёнкой, закреплялись на земле. Вы совершили рывок – создали сеть РП.
Теперь на вас смотрят, ожидая большего, надеются на движение
как на глобальную альтернативу. Ведь восьмая и девятая книги Мегре так
и называются – «Новая цивилизация».
Означает ли существование десятков РП, что альтернатива
найдена? Значит ли само наличие поместий, что родопоселенческое движение запущено? Увы, история так просто не творится. Думаю, вы лишь
в начале пути.

448

Нынешнее поколение создало родопоселения благодаря развитому
эко-сознанию. На землю вернулась элита – редкий поселенец не имеет двух
высших образований, не мыслит творчески. Именно недюжинный интеллект позволил осознать, почему Система – тупик, отчего нужна альтернатива.
А теперь – внимание. Чтобы продолжить поселенческое дело, второму поколению потребуется интеллект не ниже вашего. Идеи Мегре
предполагают экологическое сознание. А это, во-первых, более высокий
интеллект в сравнении с технократическим. А во-вторых, это сознание
надо в детях специально взращивать.
Помните ли вы об этой «мине замедленного действия»? Готовите
ли себе смену?
Воспитание Природой
Бытует мнение: пространство любви само воспитает новое сознание. Не надо мешать, и Природа сотворит совершенный интеллект. И
вправду удобно – поручить детей лесу, а самим пребывать в гармонии с
мирозданием и плести венки из одуванчиков.
Однако экосознание – вовсе не новое здание сознания, а развитие
прежнего, новый этаж, надстройка над техноразумом. Поэтому если
надеяться лишь на мистическую Природу, то второе поколение интеллектуально отстанет от первого, а третье – от второго. Второе поколение с трудом поймёт мысли Мегре. А третье – и вовсе не разберёт, о
чём это там: думать будет уже нечем. Их нейроны – сколько там положено миллиардов, останутся бессистемной массой. Произойдёт опрощение, называемое в биологии энтропией. Подчеркну: проблемы могут
начаться именно с внуками, так как дети получат часть умственного багажа родителей.
Что потом? Система, как вакуум всосёт внуков назад. Почему?
Потому что интеллектуально они уступят городским. А эволюция,

449

напомню – это эволюция сознания. Внуки вернутся в Систему, вступят в
ипотеку, в престижное потребление, ведь это круто. Последующие поколения, возможно, возродят интеллект прабабушек и вновь пойдут строить родопоселения. Но опять-таки столкнутся с проблемой второго поколения, которую вы пока не решили.
Вывод таков. Интеллект нового поколения всегда должен п р е в ы ш а т ь интеллект родителей. Говоря иначе, дети, достигнув двадцатилетия, должны интеллектуально опережать сверстников Москвы,
Питера своим сверх-технологическим сознанием. Тогда интеллектуально
сильная родопоселенческая среда втянет городскую, а не наоборот.
Не выиграете у Системы интеллектуально – проиграете и во всём
остальном.
Система держит
Очень немногие РП создают собственные школы. В основном детей
водят в сельские школы, а те дают традиционное образование, но хуже,
чем в городе. Многие поселенцы не зимуют в поместьях именно из-за перспективы «лесных школ» для своих чад. Что же до высшего образования,
то в поселении его получить – просто утопия.
Допустим, ваш талантливый ребёнок мечтает о небе. Он окончит
школу в городе, там же поступит в университет – учиться строить
космические корабли или смотреть в телескоп. Лето, возможно, проведёт с родителями в РП и кое-что даже там впитает. После университета он, разумеется, захочет реализовать мечты о небе. И пойдёт работать – строить корабли. Отпуск – вновь в РП, тихие мечты в обеденный
перерыв – тоже.
Ближе к пенсии он, не исключено, переберётся всё же в родовое
гнездо. Но означает ли это, что родопоселенческое движение он развил?
Нет, не значит. Потому что не создаст он дружной семьи, не зазвенят
на его гектаре детские голоса. Всю молодость проведёт он в городской

450

«двушке», где полтора ребёнка на семью. Значит, продолжит не поселенческое дело, а депопуляцию. А РП останутся уделом пенсионеров.
В это время его сверстник, живший с детства в поместье и учившийся рядом в селе, продолжает поселенческую жизнь. Мастерит печки,
плетёт корзины, может и бочку спроворить. Словом – опрощает интеллект. А значит, тоже удаляется от идей экожизни, но в другую сторону.
Ведь родительский интеллектуальный фундамент уже утерян.
Или ещё пример – совсем понятный. Предположим, ребёнок провёл
детство, не выходя из квартиры, общаясь лишь с родными и с интернетом. Уровень его информированности достигнет некоей ступени «Икс».
Если же он провёл детство не только в квартире, но ещё и во дворе, то
кругозор будет несколько выше – «Икс+1». То есть как раз на уровень
друзей со двора. (Вопрос о качестве этой информации пока опустим).
Ну а если ребёнок получал информацию от родных, со двора, но плюс
ещё со всего города – скажем, ездил в музыкальную школу, в музеи, театры, то уровень информированности возрастёт до уровня «Икс+2». Ведь
сведения поступали с большего числа источников.
То же самое скажем и о жизни в поселениях. Для умственной развитости будущего поколения нужна интеллектуально насыщенная среда.
Чем больше источников информации – тем выше развитость. А значит,
желательно, чтобы поселенческий ребёнок получал знания не только от
родителей, интернета и друзей, но и от всего старшего окружения. Иначе кругозор от поколения к поколению сузится.
Что же выявляем? Основная деятельность в поместьях должна
быть вовсе не сельскохозяйственной. Идиллически кормиться от радуги
нужно лишь вам, первопроходцам. А общему делу нужна борьба за интеллект второго поколения.

451

Альтернатива Щетинина
Допустим, мы осознали проблему второго поколения и создали в РП
школу как, скажем, в Ковчеге. При этом – не дублировали традиционную
школу с ЕГЭ, а приучили ребят мыслить, во-первых, творчески, а вовторых, экологически. Поэтому интеллект молодёжи – несколько другой.
Так мы задержали второе поколение в родопоселении лет до семнадцати.
А кроме того – привлекли зимовать в поместья родителей, поскольку
школьных трудностей теперь нет.
Что потом? А дальше наши таланты вновь со слезами распрощаются с родными и отправятся в Систему, в университеты. А РП всё
также останутся жребием утомлённых пенсионеров.
Иными словами, созданием поселенческих школ проблема второго
поколения не решается, а лишь откладывается. Наши таланты попрежнему реализуют себя где угодно, но не в поселениях.
Перспектива родопоселенческого движения казалась совсем грустной, пока не свершилось неожиданное. На базе щетининской школы в Текосе вырос университет. А это уже, смотрите – похоже на альтернативу. В щетининском университете четыре факультета. Это официально
признанное заведение, дающее диплом. Но – заведение альтернативное.
Конечно, выпускники немногих университетских факультетов смогут реализовать себя на земле, в поселении. Вряд ли хирург захочет прикладывать сотворянам подорожники. Также трудно заняться в поместье, скажем, молекулярной биологией, нанотехнологиями. А вот историей, экоагрономией, альтернативной энергетикой, нетрадиционным целительством, художественными промыслами, всей педагогикой – пожалуйста. И эти факультеты должны быть предоставлены поселенческим
студентам. Тогда какой-то их процент всё же останется в поместьях –
пополнит ряды преподавателей поселенческих школ и университетов.
Привьётся некий росток новой цивилизации – укрепится и заживёт самостийно.

452

Итак, родопоселения выживут, если станут не только семейными
гнёздами, но и образовательными центрами новой формации. В идеале
каждое поселение должно обзавестись образовательным центром, куда
можно поступить из любого другого РП.
Идеальное будущее
Помечтаем. Мы основали подобия университетов, и каждая община
теперь – образовательный центр с авторской методикой. Кто-то даже
зарабатывает уже не экскурсиями по своим огородам, а экообразованием.
Разумеется, зарабатывают не на своих, поселенческих детях, а на городских. Ведь многие в городе и сейчас не прочь отдать собственное чадо в
недорогую школу с альтернативной педагогикой. Что же до нас, то
пусть «досуговый» образ жизни распространится и на образование. Чуть
перегнёте, и дети – уже не радость, а нечто многотрудно-затратное.
Кто же будет учить в образовательных центрах? Кто, как не мы.
Ведь денег на пришлых преподавателей в общинах нет, а досуговая жизнь
– наше достояние. Значит, все поселенцы обязаны как-то реализовать себя в педагогике. Вспомните, покопайтесь в себе: каждый что-то любит и
умеет, пусть непрофессионально. У всех за душой непроявленные увлечения, которые, возможно, отметались как некоммерческие. Пришло время
поделиться: хоть сказку в первом классе – но расскажи, на прогулку в лес
– своди. Начните с простого – с начальной школы. В ней на все предметы
один учитель. Или – с летнего эко-лагеря.
Кое-что в этом направлении достигли в Ковчеге, разворачивает ноосферное образование Виктор Медиков. Дремлют ли ещё таланты? Просыпайтесь, настал час. Есть подсчёты: двух часов занятий в неделю с
каждого поместья – достаточно.
Ещё лучше, указать в Уставе, что соседи принимаются лишь те,
кто по мере сил культивирует экоинтеллект общины. Гектар продаётся
после двух зимовок и успешных занятий с детьми. Спортом и рисованием,

453

иностранным языком и техникой – кому что ближе. Что же до других…
Если кто не способен заботиться о втором поколении – не берите его. Он
может правильно говорить и вообще быть хорошим парнем, но – с ним
нет будущего. Ведь настоящий анастасиевец это тот – у кого внуки анастасиевцы.
Получится – сформируете интеллектуально сильную среду, которая
ассимилирует городскую. И, возможно, вытянете за собой страну, «перезагрузите» народ. Не сможете – тогда извините. Город, наоборот, ассимилирует внуков, и проект под названием «Россия» можно сворачивать –
здесь будет что-то другое. Ведь кроме вас других сил возрождения на Руси вроде нет. Так негаданно на вас сошлись все звёзды.
Итак, кто забыл – подытожу.
1.

Проиграете Системе конкуренцию в интеллекте – проиграете

и в прочем;
2.

Чтобы победить интеллектуально, надо создать не только по-

селение, но и образовательный центр;
3.

Школой ограничиться недостаточно. Нужно в какой-то фор-

ме и образование лет до двадцати-двадцати двух;
4.

В РП должны быть условия для реализации экоинтеллекта уже

выросших представителей второго поколения;
5.

Кандидаты, даже минимально не участвующие в интеллекту-

альном развитии, в поселение не принимаются.
А значит – работа только началась. Вы лишь вышли на старт.

Вдогонку
Разогнав перо, я не мог остановиться.
Фёдор Лазутин – создатель «Ковчега», в последний год своей, увы,
недолгой жизни убеждал: для успеха родопоселений необходима какая-то
совместная деятельность поселенцев. Под это предполагаемое занятие и

454

подбирают соседей. Эти слова – своеобразное завещание творца самого
успешного поселения.
Почему бы, следуя заветам Фёдора, не принять общим делом ни что
иное как совершенствование наших детей?
Многим запало: интеллектуальная среда в Ковчеге богаче, полней,
чем в Москве. Среднестатистический взрослый ковчеговец интеллектуально превосходит сверстника-москвича.
Общину надо считать состоявшейся, если интеллект каждого нового
поколения выше, чем интеллект предыдущего. То есть – дети умней родителей. Говоря иначе, общины должны взять в свои руки социальную эволюцию. Будет ли через двадцать лет ваше чадо интеллектуально превосходить вас и городских сверстников? Станет ли интеллектуальная среда
сильней, чем в Москве? Если будет – вы строили жизнь верно. Если нет –
думали лишь о себе. Ведь закон первый, он же последний, гласит: среда с
более высоким интеллектом втянет среду с более низким. Самим фактом
своего существования, своим примером.
Удачи.

455

ЛЕКЦИЯ II
1
– Аудитория, кхе-кхе… в сборе. Приступим?
Рад видеть всех после полевой практики, экспедиций. Помню, и я когда-то любил такие поездки. Отчёты прочитаны. Кто-то ещё не принёс?
Нет, коллега, «потом» не будет, писать надо, пока свежи синяки.
Все наверно заметили: каждая из демократических общин имела
специфику, плюсы и минусы. Какая-то, видимо, показалась интереснее,
другая – не очень. Но помните: лишь все вместе, дополняя друг друга, они
облегчат родовые муки творческой цивилизации – создадут креатосферу.
В социумы со свободной идеологией и переползёт потихоньку творческий
люд. Вот почему мы так чутки к росткам – общинам прямой демократии.
Самое время спрятаться за какого-нибудь авторитета. Скажем, великий философ Иммануил Кант – предвестник нынешнего Еврообъединения,
ещё в 1784-м году в «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском
плане» утверждал… Диктую – записываем:
«Историю человеческого рода можно рассматривать как выполнение
тайного плана природы – осуществить (…) совершенное государственное
устройство как единственное состояние, в котором природа может полностью развить все задатки, вложенные ей в человечество.
(…) Только в обществе, в котором членам его предоставлена величайшая свобода, (…) может быть достигнута высшая цель природы – развитие всех задатков, заложенных в человечестве. При этом природа желает, чтобы эту цель человечество осуществило само.
Вот почему (…) совершенно справедливое гражданское устройство
должно быть высшей задачей человеческого рода, ибо только посредством
исполнения этой задачи природа может достичь остальных своих целей в
отношении нашего рода».
Ну, и так далее, в том же духе.

456

Теперь хочу предостеречь многих – вернуть на землю тех, кто, судя
по разговорам в буфете, полон эйфории, такой типичной после поездок.
Тех, кто желает распространить прямую демократию на всю страну сразу,
и на меньшее не согласен. Так вот, предостерегаю: пытаться превратить
всё и вся в этакую Швейцарию – верный путь загубить дело. Мы ведь с
вами не обитатели Ауровиля или Финдхорна, мы обязаны мыслить научно.
На сегодня социологи видят реальной одну цель. Устроить «заповедники» прямой демократии для той кучки сограждан, которая уже дозрела
жить народоправием. Это если такая группа вообще найдётся. Говоря иначе, задача – наладить ту самую правовую многоукладность, зачатки которой вы встретили на практике. Разница в том, что многоукладность вы видели полуофициальную, стихийно-«самосевную», а задача – добиться многоукладности законной. То есть – как-то внедрить её в сознание граждан.
Пока же нашим власть предержащим все эти изыски не особо интересны, и они вряд ли задумывались о них хоть минут на двадцать. Так
называемая элита видит в альтернативных общинах конкурентов своей
власти.
Итак, общество будущего в правовом плане не монолитно, а многоукладно. Про экономическую многоукладность в курсе все. А вот, давайте
теперь те, кто на практике не был – кто-то может сформулировать, что такое многоукладность правовая? Объяснить так, чтобы поняли даже в буфете. А то я говорю, а чувствую – назад отскакивает.
…Нет? Звенящая тишина. Правовая многоукладность – значит наличие не только двух укладов, как сейчас. А как сейчас? Нынче первый правовой уклад – это законы единые для всей страны, указы, которые штампует Госдума. И второй – уклад тех, кто не подчинился первому укладу. То
есть уклад зоны, тюрьмы. Вот и всё, что имеем сегодня.
Юридическая многоукладность (или контрактная юрисдикция, кому
как нравится) – это уход от правовой унификации внутри государства,
возможность некоторым группам модифицировать законодательство со-

457

гласно своим социальным идеалам. При правовой многоукладности международное, уголовное право – общее для всей страны. А вот что-то из
гражданского, земельного кодекса, как вы убедились, бывает и своим, вариантным. Пишите-пишите, я подожду…
Зачем нужна правовая многоукладность, она же «контрактная юрисдикция»? Для создания комфортных условий креативному классу, больше
ни для чего. Зачем нужен креативный класс? Для прогресса – научного,
культурного, любого. То есть современная задача – освоить форсированный и контролируемый прогресс.
При правовой многоукладности прибавится правовой уклад тех тонких групп, которые охвачены страстью личного социального поиска. Которые заняты, допустим, экологическим земледелием, а потому совершенствуют земельное право. Или объединились в педагогические общины и
модифицируют что-то из семейного права. И так – насколько хватит мозгов и потребности социально творить.
Это же изложим наизнанку. В социально многоукладной стране изменение, скажем, трудового кодекса допустимо не только для всего многомилионного народа разом, но и для той кучки единомышленников, чьим
уникальным идеалам эта перемена соответствует.
Так рождаются социальные альтернативы, выходы из тупиков. Каждый выбирает комфортное место для своей жизни и этического роста. А
остальные граждане с интересом наблюдают, чем эти потуги кончатся.
Можно ли почерпнуть что толковое?
Как технически осуществить многоукладность, надеюсь, никого
учить не надо. Если есть в державе прослойка, способная к самовластию,
то во-первых, порадуйтесь, это уже кое-что. Во-вторых, предоставьте ей
скромную площадку, в-третьих, подведите к воротам электричество и интернет. А в-четвёртых – оставьте в покое. Не мешайте и не помогайте, а
займитесь чем-то другим полезным.

458

2
Напомню, краеугольный камень нашего курса – тезис, что после создания вот этой вот конструкции мозга в 1320 см3 объёма, эволюция сознания и история – понятия почти тождественные. Последние 70-100 тысяч
лет эволюция, она же история – это отработка возможностей неокортекса.
Наш мозг с обширным неокортексом обусловловил большой диапазон мыслей и действий. Допустил гораздо большее их разнообразие и
сложность, чем, допустим, недоразвитый неокортекс прочих млекопитающих. Вы уже знаете, что любой мозг выявляет потенциал не сам по себе,
словно вечный двигатель, а только за счёт работы в нём мотиваторов. Мотиваторов, то есть, скажем так, обострённых эмоций. Эмоциональная сфера для того и существует, чтобы активизировать мозг, вынуждать мыслить,
трудиться. Так вот, в отличие от мозга животных, наш переразвитый
неокортекс работает не только на низших, биологических мотиваторах, но
и на высших, неврождённых, внебиологических. То есть мы мотивированы
не только физическим выживанием и комфортом организма, но и внебиологическими идеалами. Это, надеюсь, усвоено?
Заострим эту тему. По мере обогащения новыми мотиваторами,
неокортекс вынуждает нас менять деятельность, стремиться к иным целям,
отстаивать новые идеалы. Иначе говоря, деятельность мозга выливается в
некие события. Эти события и есть история. Напомню, Эволюция действует в данном случае не по плану, а вслепую.
Выходит, история – это конкуренция активаторов мышления, испытание их специфики, жизнеспособности, эффективности. Каждый из вас
так и должен себя оценивать: «Я – всего лишь подставка для мозга, средство его передвижения». Цель истории, тоже отметьте – отработать потенциал данной конструкции, чтобы затем обеспечить новое улучшение мозга.

459

В дневной группе был такой пример. Представьте, вы живёте на необитаемом острове, и вдруг заполучили компьютер. Знаний об электронике у вас нет, но компьютер как-то достался. Вы начнёте сами в нём копаться, включать-выключать. Случайно даже наберёте слово, а это уже открытие. Ваши потомки тоже продолжат эмпирически осваивать компьютер,
копить знания. В итоге придёт время – компьютер будет познан.
Аналогия вот в чём: человеку достался многонейронный мозг, а возможностей его мы не знаем. Но – начинаем учиться, раскрывать потенциал. Замените «компьютер» на «мозг», и вы получите ключ к тому, что такое история.
Теперь понятно, почему исторические события расценивают, как не
более чем последствия нейроэволюции. Как декорации в главной драме –
испытании сознания. Если же вы отвлечётесь от главного и воспримете историю самоценно, как великие победы, восшествия королей, вы мало что
поймёте. Великие события – лишь антураж, к которому слишком серьёзно
относиться не стоит.
Хотели что-то добавить? Пожалуйста.
…Да, вы точно уловили. Возьмите любую характерную цитату из
Гегеля. Например: «Для духа всемирная история является ареной и той
сферой, в которой происходит его реализация». Замените «дух» на «сознание», и вы получите ключ к истории. То есть Гегель не договорил совсем
чуть-чуть. В его время ведь о нейрофизиологии мало знали.
Если продолжить и дальше в духе Гегеля, то каждый народ – это носитель особого типа сознания, точней особой линии развития сознания.
Новые мотиваторы ведь не распространяются сразу по всей Земле, не заполняют все территории. Новые мотиваторы охватывают сначала некую
ограниченную общность людей на узком пространстве. Эта часть населения – которая получила на испытание новый мотиватор, и которая действует согласно новым стимулам, называют «народом», «нацией». Народы
сообща отстаивают общие идеалы и ощущают в силу этого некое сродство.

460

Разные активаторы мозга рождают разные нации, и активаторы эти воспринимаются как национальная идея.
«Этос рождает этнос», вот эту формулу запомните.
В итоге верх в социальной конкуренции берут те народы, которые
больше предлагают для всеобщего развития мозга.
По каким внешним вехам, признакам можно отследить шаги в прогрессе сознания? Кто-то скажет?
Вновь – блуждающие взгляды. Это что же, сознание некоторых вместо прогресса лишь хорошенько проветрилось в экспедициях?
Эволюция сознания заметна, в частности по тому, как растёт самостоятельность индивидуальных сознаний. По мере эволюции индивидуальный мозг всё больше выходит из состояния пассивности. А раз так, то
ближайшая эволюционная цель – можно уже утверждать аргументированно – тот самый Хомо Креативус, о котором нынче столько пишут. Творчество ведь – не более чем потребность в самостоятельности мышления и деятельности.
Наша же задача – облегчить родовые муки младенца-Хомо Креативуса, так сказать, подготовить пелёнки и памперсы. Ведь мы – социологи,
знаем больше, чем другие. Мы и готовим идеологию будущего.

3
Дорогие друзья, продолжаем. Все включаемся в процесс эволюции
сознания.
Как вы знаете, всеобщую эволюцию материи делят на четыре стадии-ступени. Это, во-первых, эволюция неживой материи – то есть всё от
Большого взрыва до образования планет и до живой материи (до молекул
РНК). Затем – эволюция живой материи, от создания РНК до появления
мозга. Иначе – дарвиновская эволюция. Далее эволюция мыслящей материи, то есть эволюция сознания, которая ближе к представлениям Ламарка.

461

И, наконец, эволюция социальная. Сколько видов материи – столько и видов эволюций.
Что такое социальная эволюция, кто помнит? – не скрывайте. Социальная эволюция – это совершенствование, но уже не индивидов, а общественных институтов, систем управления социумом. Основная цель –
ускорить эволюцию личных сознаний тех, кто входит в социум, подстегнуть индивидуальные сознания к росту, не допускать деградаций нейросетей. Чтобы воспроизводить в новых поколениях хотя бы прежний уровень
интеллекта, нужны специальные институты – от детского сада до университета, от калькуляторов до концертных залов.
Поэтому можно поддержать тех из вас, кто писал, что самоуправляемым общинам необходимо взращивать в каждом поколении, по меньшей
мере, уровень интеллекта родителей, «воспроизводить культуру».
Напомните теперь, в чём суть ближайшего эволюционного шага, который кто-то из вас, может, и застанет?
…Верно. Цель грядущей эволюции социальных институтов – обеспечить такие жизненные условия, при которых максимальное число талантов не только имеет условия раскрыться, но и – что важней, с детства стимулируется к раскрытию. При которых творческое самораскрытие не просто приветствуется, а возводится в жизненный принцип, почти в требование. Раскрыв все свои дарования, получим – что? Конечно – многократное
ускорение материального и духовного прогресса. Ведь прогресс, не забудем – дело не коллективное, а индивидуальное. Это всего лишь производное от деятельности наших талантов и подхваченное нами.
Как сподручней вершить социальную эволюцию – когда правовые
отношения регулирует только Власть или когда плюс ещё задействованы
все этически развитые? Да, такого единодушия я и ждал. Если участники
социального развития – не только властные элиты, но и рядовые таланты,
то социальных экспериментов станет больше, и какой-то их процент окажется удачным. А если успешные новинки ещё и востребуют массы – то

462

вот вам и социальный прогресс. Во всех случаях, чем среда идейно конкурентнее, тем плодороднее, надеюсь, все согласны?
Думаю, не надо никого убеждать, что ближайший эволюционный
шаг – это внедрение в политическую жизнь правовой многоукладности.
Иначе говоря – общин прямой демократии.
…Хотите спросить? Какие политические партии близки этому? Пожалуй, либертарианские.
…Ещё вопрос? Когда ждать этого шага? Сделайте поправку, что социальная эволюция шагает не равномерно и размеренно, а с подъёмами и
спадами. Сейчас она, похоже, приостановлена. Мы живём на излёте
предыдущего цикла. Видно, Эволюция оценивает, планирует: что сохранить, а что – в расход.
Многоукладность понадобится при новом шаге эволюции сознания,
когда самостоятельность мышления взойдёт на ступень выше. Я бы даже
так сказал: когда появятся устойчивые группы с потребностью лично под
себя варьировать право, иметь законодательство под свою нейроспецифику, это и будет знак, что личность готова к росту. А задача нашей великой
науки – готовить идеологию будущего, «научить её ходить».
Я, конечно, не дотяну до такого всплеска всеобщего креатива. Ещё
один-два курса – и хватит, на заслуженный отдых. А вы, продолжатели,
знайте: именно правовую многоукладность надо вбивать в сознание граждан в первую очередь. Причём вбивать, не жалея их голов, как вбивают
гвоздь, повторными ударами. Без возможности суб-юрисдикций внутри
государства никаких вольных общин не будет. Рано или поздно родное
правительство прибьёт: налогами на землю, единой идеологией.
В ответ граждане станут шутить, тупить. Возразят: многоправие –
это же сепаратизм, развал государства, дай лишь волю. А на вопрос, зачем
разрушать страну, если она реализует ваши же мечты, заинтересована в
вашей альтернативе – ответа не дождётесь.

463

Как видите, основной вопрос сейчас – отсутствие потенциала к социальному творчеству. Нет критической массы, вот о чём лично я, э-э-э…
ламентирую.
Я вас уже просвещал вас об этом? Или в дневной группе? – не уверен. Ловлю себя на мысли, что мыслей всё меньше…
Уверены мы лишь в одном, что эволюция сознания постоянна. Разум
не стоит на месте, он беспрестанно мутиру…
2007-2018 гг.

464