Владимир Кудинов СПОЛОХИ



Владимир
Кудинов
СПОЛОХИ
Повести
Рассказы
Минск
«Мастацкая лпаратура»
1978
Р2
К 88
„ 70302-075 _о
К 302 (05) -78 13-/8
©Издательство «Мастацкая
лхтаратура», 1978 г*

Сага о картошке
Киноповесть
Научно-исследовательский институт плодоводства, ово-
щеводства и картофеля, институтские лаборатории, поля,
питомники, сады, различные службы и поселок — пяти-
этажные блочные здания среди сосен, улица тихих одно-
этажных домиков с курами на проезжей части — все это
находилось в нескольких десятках километров от города.
Был конец мая, все наливалось растительной силою,
поле и лес глохли от птиц.
По радио у соседей проникало восемь утра и начали
передавать выпуск последних известий, когда за дверью
квартиры академика Ивана Терентьевича Значонка послы-
шалась какая-то возня. То ли постучались, то ли поцара-
пались.
Квартира была небольшая, в три комнаты, и кроме
Ивана Терентьевича здесь жили его дочь Люда и идеи
селекции.
Было Ивану Терентьевичу давно за шестьдесят, но он
оставался крепким стариком. Был полноват, и все в нем
казалось крупным, большим — и руки, и черты лица. Но
в то же время ощущалось то одухотворение, что присуще
исследователю и поэту. Коль селекция — это искусство, то
большая селекция — большое искусство. Работы академи-
ка Значонка были хорошо известны не только у нас в
стране, но и в таких «картофельных государствах», как
Польша, ГДР.
Редкий обед и ужин проходили в этом доме без гостей.
Иван Терентьевич приглашал приезжавших к нему агро-
номов, председателей колхозов и директоров совхозов,
журналистов, научных сотрудников института, аспирантов
и бригадиров. За столом можно было продолжить прерван-
4
ную беседу, и это давало известную экономию времени. Что
с того, что порою приходилось довольствоваться бутербро-
дами с чаем, пирожными, овощными и рыбными консер-
вами...
Иван Терентьевич, уже одетый в повседневный ко-
стюм — в нем можно было идти в институт, ехать по ми-
нистерствам и в нем не стыдно было показаться своей кар-
тошке в поле — занимался в кабинете.
Две стены от пола до потолка были отданы книгам, над
рабочим столом висели портреты Толстого и Достоевского.
Время от временп в доме поселялись выпавшие из
гнезда птенцы и бездомные щенки. В память о вальдшне-
пе с перебитым крылом на кнпжной полке сохранялась су-
хая известковая капля, а в память о бельчонке не был об-
новлен переплет тома Пришвина, «прочитанного» бель-
чонком,— корешок книги был погрызен.
— Кто-то там царапается,— сказал Иван Терентьевич
дочери.— Наверно, Танька.
Люда варила на кухне утренний кофе. Она открыла
дверь, и мимо нее проскользнула трехлетняя девочка в лег-
ком пальто и кокетливом красном берете, остановилась в
дверях кабинета.
— Фу на тебя, насекомец! — дунул Иван Терентьевич,
как дуют на одуванчик.
Девочка привычно дернулась телом, будто под напором
ветра.
— Ты сам насекомец! — Прошла вперед, стала к Ивану
Терентьевичу спиной п толкнула его, требуя, чтоб взял
к себе на колени. А потом сказала:
— Здравствуй!
— Здравствуй.
— Ну, а еще раз: здравствуй!
— Здравствуй.
— Ну, а еще раз...— Так могло продолжаться, наверно,
бесконечно долго.
— Ты прилетела мешать мне, синица?.. Маму одела,
5
на горшок посадила, молоком напоила — сейчас поведешь
ее в садик?
— Да! — засмеялась Таня, прищурила плутовские
глаза. И по всему было видать, что подобные игры со ста-
риком ей ужасно нравятся.
Девочка потянулась за толстым карандашом «Вели-
кан», что лежал на столе, за исписанными листами бумаги.
Вообще-то, глаза ее разбежались, она не знала, за какое
дело приняться в первую очередь.
— Э-э, мать моя, погоди. Вот чистый лист бумаги —
рисуй свои цветочки.
— Папа, кофе готов,— сказала из кухни Люда. На ней
было короткое платье, маленький белый передник. Прямые
волосы падали на покатые плечи.
— Идем, идем,— отозвался Иван Терентьевич и, при-
хватив карандаш и бумагу, с девочкой на руках прошел
в кухню.— Ну, отвечай — только очень честно — что бу-
дешь есть? — сказал он ей.
Девочка молча запустила руку в вазу с конфетами.
Дверь на лестничную площадку оставалась открытой,
и в нее заглянула Галина, миловидная соседка, Танина
мать. На руках она держала одетого в ясли сына. Ребенок
смотрел на мир внимательными круглыми глазами.
— Доброе утро,— сказала она.— Танька у вас?
И увела девочку к ее большому неудовольствию.
А приходила Таня едва ли не каждое утро. Иван Те-
рентьевич привязался к девочке. Посмеиваясь над собой,
добродушно называя себя старым дуралеем, отыскивал с
нею на рассохшихся половицах линии «классов» и какой-
нибудь ерундой, например, стиральной резинкой, играл в
«классики». Вся игра заключалась, собственно, лишь в
том, что Танька торопливо «забивала» очередь: «Пер-
вая!..» — п он торопливо на том же языке говорил: «Вто-
рая!..»
— Будут п у тебя внуки, папа! — говорила Люда, на-
блюдая эти забавы.
6
Дочери было тридцать. Иван Терентьевич думал, и не
без оснований, что в девках она засиделась оттого, что боя-
лась обидеть, оскорбить и его самого, и названного брата
Юлия, который любил ее и который не смел признаться
ей в собственных чувствах. Матери Люда не знала, она по-
гибла в войну вскоре после родов. Не помнила, как в их
доме появился осиротевший Юлик Кучинский, но сколько
помнила себя, столько помнила и его.
Юлик и Люда закончили Горецкую сельскохозяйствен-
ную академию, защитили кандидатские. Люда работала в
лаборатории микробиологии НИИ. Юлик — вначале агро-
номом, а теперь председателем колхоза в Чучкове, сравни-
тельно неподалеку от Значонков. Иван Терентьевич ока-
зывал ему помощь в картофелеводстве, давал элитные се-
мена высококрахмалистых сортов.
Вот из-за этих-то высококрахмалистых с новой силой
и разгорался нынче сыр-бор.
Вскоре после войны, когда на наши поля хлынул из
Европы рак, Иваном Терентьевичем был выведен раково-
устойчивый «палачанский». Неприхотливый сорт быстро
расселился, давал невиданные урожаи, и все бы хорошо,
когда бы не низкое содержание в клубнях крахмала.
Жизнь требовала новых сортов, и все последние годы
Иван Терентьевич работал над ними. Но ведь известно,
чем лучше плоды, тем их труднее получить. И крахмали-
стые не стали исключением — при равных условиях они
оказались менее урожайными.
Значонок доказывал, что надо способствовать райониро-
ванию новых сортов, менять систему закупок, что
надо избавиться наконец от неразберихи, когда столо-
вые сорта идут как технические, а технические — как
столовые.
С его доводами соглашались, обещали поправить по-
ложение. И сегодня, тотчас после завтрака, Иван Терентье-
вич собирался ехать в город, чтоб узнать, какие сорта по-
шли по полям основными.
7
Что это даст — эти его хождения, старые и новые по-
яснительные записки, подробные расчеты,— что это даст,
он еще не знал. То есть сомневаться в конечном решении
не приходилось, весь вопрос заключался — когда.
«Палачанский», собственный сорт, превращался для не-
го в первого врага.
День был жаркий и душный. Вокруг города ходила
гроза. Гром погромыхивал пока далеко и незлобиво.
В кабинете у Капранова заканчивалось совещание, ко-
гда приехал Иван Терентьевич. Он сел у самой двери. Раз-
говор, как он понял, шел в основном о картошке.
Капранов сделал жест, приглашая пересесть поближе,
но Значонок отмахнулся.
Почти все присутствующие так или иначе были ему
знакомы. Люди сидели на стульях вдоль стен, вокруг
Т-образно сдвинутых столов, накрытых тяжелым зеленым
сукном. Жужжал настольный вентилятор. За широкими
окнами лился горячий уличный гул.
Иван Терентьевич, отдуваясь и утирая платком лицо,
отчего-то вспомнил о прохладе мраморных маршей, кото-
рыми подымался к Капранову. Платок был большой —
как суворовский, что лежит под стеклом в Историческом
музее в Москве.
Итоги совещания подводил Капранов. Это был обходи-
тельный человек лет пятидесяти, в белоснежной сорочке
и безупречном костюме. На его губах блуждала легкая
располагающая улыбка, движения были мягкими, но за
всем за этим ощущались и воля, и сила.
Кажется, он был немного смущен вторжением Зна-
чонка.
— Дорогие товарищи,— сказал Капранов,— мы откро-
венно обсудили наши дела и снова утомили друг друга
цифрами. Цифры, как известно, не поэзия, но в нашем
случае они больше поэзии. Прошлый год был тяжелым для
8
сельского хозяйства, этот же обещает... пока обещает,—
поправился, улыбнувшись, Капранов,— быть вполне бла-
гополучным. С посевной управились в срок, стоит теплынь,
и, как по заказу, выпадают дожди. Но мы не вправе за-
бывать, какая ответственность лежит на наших плечах.
Кормить страну — дело нешуточное.
— Какие площади отданы под крахмалистые? — подал
голос от своей двери Значонок.
— Вы сразу в атаку, Иван Терентьевич,— как большо-
го ребенка, пожурил его Капранов.
Он встал за столом, давая понять, что совещание за-
кончено и что он сам ждет удобного момента отпустить
людей.
Пикироваться со Значонком при всех было выше
его сил.
— Ни один сорт не может сегодня сравниться с
«палачанским» по урожайности,— тихо добавил Капра-
нов.— И в этом наша с вами общая беда, Иван Теренть-
евич.
Вентилятор развернулся в его сторону, пошевелил
листкп бумаги, что лежали на столе, и, удовлетворенный,
пошел вновь по полуокружности.
Никто не уходил, разговор — или спор? — Значонка с
Капрановым касался каждого.
— Мне неловко повторять сто раз на день, но я вы-
нужден делать это,— сказал Значонок.— Еслп на кило-
грамм привеса,— он сердито показал на свое грузное тело,
и все присутствующие сдержанно улыбнулись,— идет две-
надцать килограммов «палачанского», то крахмалистых
только шесть-семь. Об этом все знают? — обвел он взгля-
дом собрание.
Об этом знали все.
— Крахмалистые требуют улучшенного агрофона,—
слабо возразил Капранов.
— Ну и улучшайте!
Капранов пожал плечами.
О
— Культура поля всегда шла рука об руку с культурой
человека,— помедлив, вздохнул он так искренне, что ему
невольно посочувствовал бы любой сторонний наблюда-
тель — и в самом деле, не хватает еще кое-где этой куль-
туры, черт бы ее побрал.— Я очень люблю старый анекдот
о богатом американце, спросившем английского садов-
ника, что такое культура,— продолжил он.— «Вам нравит-
ся этст газон?» — в свою очередь спросил садовник.— «Ко-
нечно! Как вы ухаживаете за ним?» — «Очень просто:
подкапываю, полпваю, вношу удобрения, подстригаю...» —
«Действительно, просто!»—воскликнул американец.—
«Но вам с вашими миллионами не скоро удастся создать
подобное,— грустно сказал садовник.— Ведь так надо де-
лать изо дня в день в течение... трехсот лет. Вот это и есть
культура».
— Анекдот хорош, хоть и не ко двору рассказан,—
буркнул Значонок.— Мы уже сегодня в состоянии выпол-
нить план по валу одними крахмалистыми. Надо только
приложить руки.
— Сомневаюсь,— уронил Капранов, покачав головой.
— Так все же — сколько земли выделено под крахма-
листые?
— Почти четверть от всех картофельных площадей.
— А обещали не менее трети... Выходит, «обсуждать
будем коллегиально, решать буду я»?
Воцарилась неловкая тишина.
— Не все и мы решаем. Тем более я,— сказал наконец
Капранов.
Сколько он знал Значонка, он всегда побаивался не-
жданной смены его настроения. Добродушный и иронич-
ный Иван Терентьевич мог вспылить, стать желчным и
занудливым. Тогда он не щадил ни твоего самолюбия, ни
твоих седин, нисколько не беспокоился, что скажут о нем
самом другие.
В этой непосредственности была бы определенная пре-
лесть, не задевай она больных твоих струн.
10
А знал он Значонка с первых послевоенных лет — по
окончании Тимирязевки работал у него на опытной стан-
ции. Но потом обстоятельства сложились так, что при-
шлось просить перевода, перейти с селекции картофеля
на злаки, со злаков — на овощи. Ничего путного, понятно,
выйти из этого не могло, ведь селекция — это долготерпе-
ние и постоянно чистое сердце. Приглашение перебраться
в город Капранов встретил с облегчением.
Вспоминать о своей неудаче в науке Капранов не
любил.
— Здесь я вижу пищевиков,— сказал Значонок,— а они
умеют считать деньги и знают, что каждый дополнитель-
ный процент крахмала в клубнях приносит миллионные
прибыли. А мы с тобой, Франц Иосифович, ради «вала»,
ради цифири и рапортов возим с полей воду.
— Иван Терентьевич!..— с легкой укоризной сказал
Капранов — мол, о чем мы говорим, кому-кому, а нам-то
с вами хорошо все известно. И не надо сгущать краски.
— Конечно, за цифирью жизнь спокойней. А кому не
хочется спокойной жизни? — насмешливо сказал Значонок.
— У нас было мало семян. К тому же хозяйства неохот-
но переходят на крахмалистые.
— Некоторые хозяйства,— въедливо уточнил Значонок.
— Да,— вынужден был согласиться Капранов.
— Потому что для них бульба — она и есть бульба,
абы побольше. Совхозы и колхозы должны получать не
только за вес картошки, но п за качество.
— И это верно,— кротко согласился Капранов.— Но
ведь не сразу и Москва строилась. Подождем будущего го-
да. У нас есть время все как следует обмозговать.
— Я не вправе был тешить себя надеждами,— задум-
чиво сказал Значонок,— вас нетрудно понять. И все же я
надеялся на лучшее. Я надеялся на тебя, Франц Иоси-
фович.
Значонок понимал, что в словах Капранова был свой
резон. Но он знал и другое: если сегодня отнесешься к делу
11
с прохладцей, завтра можешь застать все на прежних
местах.
— И будущего года, не обессудь, я ждать не могу,—
закончил он.
Никто в капрановском кабинете не заметил, как по-
дошла туча. Но вот в распахнутые окна подул сырой ве-
тер, скрылось солнце, и ударил гром.
Дождь все усиливался, и Иван Терентьевич не стал
пережидать его, торопливо прошел к своей машине.
По дороге неслись потоки воды. Это был уже не дождь,
а какой-то тропический ливень.
Проводя ладонью по мокрым плечам и вытирая плат-
ком голову, Иван Терентьевич с грустью думал: превра-
тился, каналья, превратился собственный сорт в первого
врага.
...Людмила Значонок знакомилась с результатами анали-
зов, когда в лабораторию зашел Бронислав Шапчиц. У мо-
лодого доктора наук были голубые скандинавские глаза,
дымчатая бородка и ладная, тренированная фигура. Он
был одет, как свободный художник — в пеструю рубашку
и джинсы. Не хватало только косынки вокруг шеи.
Еще будучи студентом, Шапчиц всякий раз старался
попасть на практику к Ивану Терентьевичу. А после ака-
демии два года проработал в его отделе. Потом уехал в не-
черноземную полосу, где закончил выведение нескольких
сортов картофеля, об одном из которых писали как о воз-
можном супергиганте по урожайности, защитил диссерта-
цию и прошлой осенью вернулся в НИИ.
Вернулся ради новейших работ Значонка. Работы он
нашел, как нашел и его незамужнюю дочь.
Вначале Люда была равнодушна к ухаживаниям Бро-
нислава. Ей претили его настойчивость и пзлишняя уве-
ренность в себе. Порою казалось, что все в нем знало, как
и что следует делать, сомнений для него не существовало.
Ей же хотелось хоть изредка чувствовать в человеке раска-
янье, беззащитность. Дарвинские слова о том, что только
12
нравственное существо способно сравнивать свои поступки
и побуждения, одобрять одни и осуждать другие, при-
обретали сегодня особую цену.
Но незаметно для себя Люда привыкла к каждоднев-
ным встречам с Шапчицем. И стала принимать все как
должное. И, пожалуй, эти отношения пришли бы к развяз-
ке, если бы браку не противился отец. То есть прямого
разговора с ним не было, но Люда знала, как отнесся бы
он к подобному шагу.
Вот и сегодня за завтраком, по сути дела, без повода
он нежданно сказал:
— Путь, карьера этого мальчика очевидны и для нас,
и для него самого. Что же касается его предприимчивости,
энергии, то это напоминает мне вулкан, выбрасывающий
вату. Вообще же, твои нынешние симпатии, Людмила, мне
кажутся по меньшей мере странными.
Люда была вольна соглашаться с ним и не соглашаться.
Она не стала продолжать разговор, лишь обронила, что
Шапчиц в тридцать пять стал доктором.
— Право, Люда, ты рассуждаешь, как баба в очереди
за селедкой.— Иван Терентьевич сердито отпил глоток
горячего кофе.— Мало ли шатается по белу свету спекуля-
тивных и никчемных тем для диссертаций! Однако всякий
раз это — тема, степень и солидная прибавка к жалованью.
Тема забудется, и никто не скажет, что ты — казнокрад.
Сам Иван Терентьевич только в пятьдесят лет написал
кандидатскую. Правда, получил за нее сразу доктора, а
еще через год был выбран в академики.
— Да будет, будет на его голове академическая шапоч-
ка, чего понапрасну копья ломать! — И, как это часто с
ним бывает, вдруг смягчился и с надеждой заключил: —
Бог с ним, не будем говорить ничего дурного о людях в их
отсутствие: земля услышит и им передаст.
И на душе с самого утра сегодня было нехорошо. Что-то
тревожило Люду — может, утренний разговор с отцом, мо-
жет, она думала об этой его поездке в город, может, по-
13
просту напала хандра, беспричинно навещающая нас вре-
мя от времени,— кто знает...
Бронислав прошелся по лаборатории, выглянул в окно,
за которым переливалась неподвижная, омытая недавним
дождем зелень.
— Вот последние данные, Людмила Ивановна,— подав
толстый журнал, тихо сказала девушка-лаборантка и вы-
скользнула за дверь.
— Ну, как ты? — спросил Шапчиц, взяв Люду за руку
и участливо заглянув ей в глаза.
— Хорошо,— Люда слабо улыбнулась.
— Может, проведем сегодняшний вечер в городе?
Я достал билеты на «Песняров».
— Вот как! — Люда оживилась.— На «Песняров», го-
ворят, легче взять билеты в Варшаве или в Братске, чем
у нас.
Она вновь села, теперь уже на диван. Шапчиц опустил-
ся рядом.
— Иван Терентьевич не вернулся?
Люда отрицательно мотнула головой. Шапчиц побара-
банил пальцами по колену.
— Мне надо быть в конце дня в городе,— сказал он.—
Приедешь одна, прямо в филармонию?
— Тебя, что же, вызвали?
— Да. Хотят попробовать мой сорт в колхозах и совхо-
зах, специализирующихся на технических культурах.
— Попробовать или запустить?
— Запустить.
— Разве есть гарантии, что твоя картошка не попадет
к нам на обеденный стол?
— Какие тут могут быть гарантии! Еслп упорядочат
систему закупок, тогда другое дело... Высокоурожайный
сорт, идущий на смену самовырождающемуся «палачан-
скому».
Помолчали. Словно угадывая мысли Людмилы, Шап-
чиц продолжил с извинительными нотками в голосе:
14
— И отказываться ведь от него не могу — столько лет
работы...
— И докторскую тебе принес,— в тон ему сказала
Люда.
— Спать с умной женщиной — все равно, что спать с
Аристотелем,— усмехнулся Шапчиц.— Это еще в средние
века было сказано... Что ж, докторская! Все мы сильны
задним умом. Я потому и вернулся сюда, чтоб поближе
быть к работам твоего отца. А своему сорту я теперь не
хозяин.
Люда повернулась к Шапчицу. На ее груди в глубоком
вырезе платья скромным огнем вспыхнул камешек топаза,
оправленный в легкое серебро. Бронислав отодвинул его
и коснулся губами молочной кожи.
«Газик», в котором до недавнего времени ездили разве
что только председатели колхозов, поднялся по дороге к
центральному корпусу НИИ.
Это приехал председатель «Партизана» Юлий Петро-
вич Кучинский.
Кучинский сравнительно молод,— ему лет тридцать
пять, он подвижен, деятелен и быстр умом. И вообще, это
неунывающий человек: такие и на раскаленной сковороде
в аду, подпрыгивая, весело орут: «Подкиньте, дров!.. Керо-
сину плесните!..»
Кучинский сам вел машину и теперь, выбравшись из
нее, с удовольствием размялся.
В вестибюле у стенки за столиком сидела вахтерша,
милая интеллигентная старушка, по-домашнему пила чаек.
Это не страж порядка, пропуска здесь ни к чему, она ско-
рее для справок — кто из ученых на месте, кто в поле, кто
уехал в город, кто захворал (это ж не комсомольско-моло-
дежный штаб, ученый народ-то в летах). А может, ее здесь
посадили просто затем, чтоб занять человека в его пре^
клонные годы?
15
Кучинский, поздоровавшись, подарил ей несколько
цветков сон-травы (остальные он оставил для Люды) и хо-
тел было взбежать по лестнице, как старушка сказала:
— Я видела, что Иван Терентьевич утром входил в
институт, но сейчас, по прошествии нескольких часов, я за-
трудняюсь с ответом, здесь ли он. Нет, бог весть где Иван
Терентьевич — то ли проглядела, то ли запамятовала...
Кучинский весело улыбался, слушая вахтершу. Старуш-
ка была на редкость словоохотлива.
Он ткнулся в кабинет Значонка, но там никого не
оказалось. Кабинет был невелик, здесь стояло лишь два
стола, вешалка у дверей да книжные шкафы у стен. Стол
академика был завален рукописями и почтой.
— Так,— пробормотал Кучинский,— картошкой здесь
и не пахнет.
Тогда он прошел в другой конец коридора, заглянул в
лабораторию.
— Как живете, караси?
— Ничего себе, мерси!..— Люда встала навстречу и,
принимая цветы, привстав на цыпочки, потерлась щекою о
смуглую щеку Кучинского, легонько обняла его.
— Привет, старина! — сказал Кучинский растерянно
улыбнувшемуся Шапчицу.
— Здравствуй, председатель.
— Мы собираемся с Брониславом на «Песняров». Есть
два билета. Поедешь с нами? Наверняка возьмем с рук
третий — ведь ты везучий.
— Сегодня я буду занят, как говорил один знакомый
штабс-капитан из Пуховичей, до половины двадцать пер-
вого,— с сожалением сказал Кучинский.— Колхоз!..— ду-
рашливо показал он себе на шею.— А жаль, очень жаль...
Ну, ладно! Вы потом мне все споете.— Он засмеялся мел-
ким, тихим, веселым смешком.— Я к вам лишь на минуту.
Иван Терентьевич где?
— Уехал в город.
— Уже вернулся,— сказал Шапчиц. Он стоял у окна
16
и глядел на институтский двор.— Пошел в картофелехра-
нилище.
Из окошка были видны двор, дорога, хранилище. Туда
и шел академик Значонок. И была какая-то скорбь в его
фигуре, медленном шаге.
— Даже к нам не зашел,— тревожно сказала Люда.
— Когда будут поносить и гнать вас,— сказал Шап-
чиц,— радуйтесь: так гнали и пророков, бывших прежде
вас...
— Ого! — быстро взглянул на него Кучинский.—
Я пойду к папа.— И вышел.
— Я не вправе, конечно, вмешиваться в твои отноше-
ния с Кучинским,— сказал Шапчиц Люде.— Хоть он тебе
почти что брат... Но знаешь, мне как-то...— Он виновато
улыбнулся.
Люда слушала его невнимательно.
— Люда!..
— О, господи! О чем ты?! — изумилась она.
Тучи ушли за горизонт, и над мокрой землею курился
пар, чтобы назавтра пролиться новым дождем.
Так было изо дня в день в то перволетье: дожди и
солнце.
На пустынном дворе у самого хранилища в моторе
«Беларуси» копался молоденький тракторист. С крыши
капнул голубь, и парнишка, задрав голову, долгим взгля-
дом посмотрел на него.
— Хорошо, что коровы не летают. Верно? — бросил ему
Кучинский и вошел в огромное хранилище.
Ивана Терентьевича он нашел за сусеками, за беско-
нечными рядами стеллажей, на которых в бумажных па-
кетах и ящиках еще недавно хранились картофельные сор-
та и гибриды. Слабо горели лампочки под высоким потол-
ком. Там же оживленно болтали воробьи. В распахнутые
ворота в дали хранилища заглядывало солнце.
17
Иван Терентьевич в полном одиночестве сидел на по-
рожнем ящике.
Тут всегда хорошо думалось — независимо от того, с
картошкой было хранилище или нет, работали люди или
было совершенно безлюдно.
И еще, разумеется, ему хорошо было в поле.
И в затяжную дождливую ночь.
Значонок обрадовался приезду Юлия, обнял его, ко-
ротко рассказал о злоключениях с «палачанским».
— Теперь он для меня точно дитя со взбалмошной на-
следственностью, когда ни ты сам, ни школа, ни книга ни-
чего поделать не могут,— пожаловался он.
Кучинский невольно улыбнулся.
— У тебя-то хоть все в порядке?
— Пожалуй... В «Партизане» прекрасные всходы.
А ранние сорта скоро зацветут. У нас будет молодая кар-
тошка недели на две-три раньше, чем у самого шустрого
частника. Продам по цене боровика и... янтаря!
Теперь улыбнулся Значонок.
Кучинский стал председателем лишь прошлой осенью.
И успел сделать пока немного. Но вот что уже строилось
в колхозе: пруды на бросовых землях — раз, парники и
теплицы по берегам прудов — два, открытая площадка для
свиней — три.
По совету Ивана Терентьевича Юлик ездил к его старо-
му другу, директору вилейского совхоза «Любань» Евгению
Федоровичу Мироновичу за опытом. У Мироновича было
редкостное хозяйство, в котором ничто не пропадало — ни
клок земли, ни бульбинка. Все продукты либо шли первым
сортом на рынок, либо перерабатывались на месте совхоз-
ными заводами. Заводов было четыре, еще два строились.
Кроме того, у него же была и единственная на западе стра-
ны кумысная ферма, единственная теплица по выращива-
нию зимой шампиньонов, облепиховый сад и сад черно-
плодной рябины. Совхоз производил на ста гектарах уго-
дий в два раза больше продуктов, нежели его соседи.
18
Юлик провел у Мироновича день и снял перед ним
кепку.
Конечно, «Любань», как и «Партизан», работала толь-
ко с последними сортами Значонка.
И Юлик сейчас говорил об этом.
Он говорил молчаливо слушающему Значонку не толь-
ко для того, чтоб ободрить старика, лишний раз показать,
что, мол, как бы ни было, а всякое доброе дело все равно
живет и жить будет, и все остальное — мура собачья, он
говорил все это еще и потому, что в любой передряге, при
любых обстоятельствах верил: все, что ни случается, к
лучшему. Верил в это, даже будучи битым.
Собственно, ведь таков и сам Значонок, коль вся его
жизнь — это жесткая череда побед и поражений. Раз опу-
сти руки, и не скоро увидишь победу.
Академик, крестьянский сын, жил думами о земле, ду-
ша его маялась: свели с полей чечевицу — виноват!.. Де-
сять лет не сыскать градусника в аптеках — виноват!..
Осенью сорок первого попали в окружение под Смолен-
ском— тоже!.. Люда, единственная дочь, засиделась в
девках, теперь же принимает знаки внимания чересчур
трезвого Шапчица — опять я, господи, виноват...
Но здесь нет отчаяния, есть только горечь.
И эта горечь — в его глазах.
— Три года назад я набрал в шапку семян. Сорту тогда
не было названия. Я пересчитал всходы и под расписку
сдал бригадиру. Теперь у колхоза будет целая плантация.
А назвали наши мужики этот сорт «партизанским». Как
достали, так и назвали...
Все помнит Значонок.
— И несмотря ни на что, колхоз все равно будет зани-
мать все поля только отборными крахмалистыми...
Еще ниже опустилось солнышко. На стеллажах в паке-
тах и ящиках еще недавно находилось более двухсот ты-
сяч самых невероятных гибридов.
Теперь они были посеяны.
19
Среди этих двухсот тысяч предстояло найти те роди-
тельские пары, которые смогли бы дать жизнь хотя бы
двум-трем новым сортам.
Минул месяц. Успела отцвести сирень и зацвести кар-
тошка.
Иван Терентьевич шел по дороге из поселка, когда его
догнал Шапчиц.
— Наверно, вы уже знаете об идее насчет моего сор-
та,— неловко начал Шапчиц.
— Слышал.
До НИИ оставалось с полкилометра, но Ивану Те-
рентьевичу не захотелось идти эти полкилометра в обще-
стве Шапчица. Я не дурю, сказал он сам себе, я просто хо-
чу побыть в одиночестве.
— Я хорошо знаю о минусах сорта,— продолжал Шап-
чиц, чувствуя еще большую неловкость — старику этот
разговор был явно неприятен.— Но все равно работа не
прошла впустую: нам необходимо выделить гены урожай-
ности.
— Гены урожайности, дорогой Бронислав Сергеевич,
для нас хранит «скороспелка»,— ответил Значонок серди-
то, точно ему приходилось напоминать об азах граммати-
ки.— Авраам родил Исаака, Исаак — Якова, Яков — Иуду
и братьев его, порядочных людей. У нас же «скороспелка»
родила двух иуд: сначала мой «палачанский», а теперь вот
и ваш, «шапчицкий». Что прикажете делать, когда он рас-
ползется по всем полям?
Шапчиц промолчал. Не умея преодолеть скованности
перед Значонком, он злился на себя.
— С точки зрения заготовителя, уважающего лишь
тонны, сорт заслуживает Государственной премип. А с
нашей...
Значонок не успел найти сравнения, как Шапчиц,
улыбнувшись, показал на надорванный карман его
20
пиджака: Иван Терентьевич был одет что твой бри-
гадир.
— Это я в него бутылку заталкивал,— усмехнулся
Значонок.— За рубль двадцать семь.— И замедлил шаги у
развилки: — Пойду в поле, поговорю со своей картошкой.
По дороге, заросшей по обочинам клеверами, зверобоем
и подорожником, Иван Терентьевич поднялся на взгорок.
Институтские постройкп скрылись за купами старых де-
ревьев. Перед Иваном Терентьевичем распахнулась летняя
ширь. Заливались жаворонки, шел легкий ветер, все было
напоено влагою и теплом.
Возле делянок стояли таблички с названиями сортов,
но подавляющее большинство составляли гибриды. Эти
были безымянны, под сложными номерами, как звезды в
тридевятых галактиках.
А на одной из табличек — короткое броское слово:
«Вера».
— Вера!..— позвал Иван Терентьевич, и его голос
дрогнул.
— Ваня! — вдруг услышал он и за мокрой пеленою
явственно увидел, как этим же полем, все под ту же не
обрывающуюся жаворонковую трель, все под тем же солн-
цем идет к нему, спешит навстречу прекрасная юная жен-
щина.
И сам он молод, ловок и быстр, чист душою, чист серд-
цем, а природа обворожительно таинственна и понятна.
И на той же поросшей клеверами, подорожником и зве-
робоем дороге вдруг показывается полуторка, пылит себе
в березовых присадах. И молодые люди, Иван да Вера,
бегут наперерез, «голосуют». И вот уже трясутся по про-
селкам вместе с бабкой, что возвращается домой с бублика-
ми на шее, вместе с веселым дядькой, что едет с местечко-
вого кирмаша с поросенком, который хрюкает в мешке,
тычется во все стороны мордочкой. Покойно, все дорого и
непреходящее. Бабка — как мати, дядька — как батька, и
Вера — как жена...
21
И видится Ивану Терентьевичу родной дом, ветры
вдоль дороги, горячая бульба на столе, перья зеленого лука
с темной крупной солью, чарка доброй горелки...
Сосед, безалаберный Астроном — целый выводок детей,
а стреха в сенях дырявая: можно наблюдать за ночными
светилами...
Астрономов мальчонка, который на вопрос: «Дома ли
батька?» — ответил: «Почти что нет».— «Как это так?..» —
«Запрягает коня, сейчас в местечко уедет».
Первые прокосы в росной траве, молодой заяц, кото-
рому едва на ухо не наступил, телка, удравшая со двора.
— Волнушка, Волнушка!..— кричит на загуменье
батька. Так звали ее по масти — розово-рыжий и белый
цвета чередовались.— Каб тебя волки зарезали!..— бра-
нится батька в олешнике.
Скрипел коростель, было слышно иволгу и отца.
Но снова перед глазами лишь слово «Вера» на таб-
личке...
Иван Терентьевич вытер увлажнившиеся глаза и вдруг
решил ехать к Юлику. Сдавать, видно, стал, подумал он
о себе.
К НИИ он пошел другой дорогой. Эта вела краем со-
снового бора, в котором еще месяц назад можно было най-
ти среди иглицы и редкой травки готические сморчки п
желтые, бурые или темно-синие строчки. Бор был чист,
чем выгодно отличался от других лесов, что волею печаль-
ной судьбы оказались близ жилья, больших дорог, про-
мышленных предприятий. На деревьях там и тут были
прикреплены дуплянки, скворечники, и птичья молодь уже
пробовала крыло. Встречались обработанные дятлом и бел-
кой шишки.
Иван Терентьевич спустился по тропе, прошел задами
к институту. Заглянул в лабораторию и застал Шапчица.
Его рука лежала на Людиной руке.
— Я решил ехать к Юлику,— сказал Иван Терен-
тьевич.
22
— Но ты не собирался... Что так вдруг?
— Столько времени не виделся с ним. Замотался не-
бось председатель.
И была в этой сцене какая-то неловкость.
— Заодно посмотрю, как ведет себя там картошка,
какого рожна ей надо,— пожевав полными губами, добавил
Значонок.
— Вызвать машину? — предложил Шапчиц.
— Не стоит.
— До Чучкова сто верст неважной дороги...— с сомне-
нием покачала головой Люда.
— А я соскучился по этой дороге и по автобусу. По-
прошусь к Юлику в агрономы,— вдруг капризно доба-
вил он.
Не заходя домой, Иван Терентьевич отправился на
автостанцию. После школы, клуба и, разумеется, чайной
это было самое оживленное место в поселке. К кассе стоя-
ла очередь. Значонок пристроился в хвосте. Тут многие
знали его.
— Иван Терентьевич...— шепнула стоящая впереди
женщина и показала глазами на вывеску, что висела над
окошком кассы: «Имеют право приобретения билетов вне
очереди: депутаты Верховного Совета СССР, депутаты
Верховного Совета союзных и автономных республик...»
— Я оттого и стою, что депутат. Иначе бы полез на-
пролом,— недовольно ответил Значонок.
Автобус был маленький, запыленный, скрипучий. А на-
род в нем ехал исключительно сельский — все с теми же
кошелками, кошамп, авоськами, мешками. Дядькп и баб-
ки, парень, две молоденькие пригожуньи с открытыми ко-
ленками (тут не понять — студентки ли, учащиеся ПТУ
или юные работницы).
Значонок сел около девчат — на заднем, молодежном,
сиденье оказалось свободное место.
И, как это обычно бывает в подобных рейсах, кум Гав-
рила, что сидел на боковом сиденье около водительской
23
кабины, узнал кума Петра, что шустро забрался в автобус
перед Значонком и перехватил местечко получше.
— Га, Петр! — поздоровался кум Гаврила через весь
салон.
— Давно и я тебя не бачил, братка! — поздоровался
кум Петр через салон.
И опять-таки, как это обычно случается в подобных
рейсах, тут оказалось много знакомых, лично знакомых
или заочно, и завязался разговор, в котором принимали
участие чуть ли не все пассажиры.
— У Янчиной матери свинья опоросилась. Двенадцать
поросят принесла, холера...
— Надо бы взять у нее кабанчика.
— Дочка чучковского аптекаря в третий раз веселье
гуляет...
— Для нее женихов — пруд пруди.
— Моя теща взяла себе примака... Через день выгна-
ла! С работой, говорит, не справляется! Ха-ха!..
А на следующей остановке к шоферу подошел веселый
круглый человек с небольшим чемоданом. На его щеках
играли ружовость и здоровье, кепка едва прикрывала за-
лыспны. И вообще, он сильно смахивал на актера Леонова
в комедийных ролях. Его провожала мать, маленькая сует-
ливая старушка.
— Машина технически в исправном состоянии? — при-
дирчиво спросил он.
— Что? — не сразу понял шофер.
— Машина, я спрашиваю, технически в исправном со-
стоянии? — строго повторил «Леонов».
— Катись ты...— чертыхнулся шофер.— А если есть
билет, садись в автобус да помалкивай.
Мать проворно показала шоферу билет, потащила сы-
на к дверям автобуса.
— Аристократ местных авиалиний,— беззлобно сказал
«Леонов» шоферу через плечо.— Разговаривать не хочет...
Здравствуйте! — весело поздоровался он с пассажирами.
24
А старушка все суетилась, подобострастно заглядывала
всем в глаза — доверяла сына.
— Разбудите, если заснет, в Тальке,— просила она.
Веселый круглый человек забрался в автобус, пошел
по проходу, здороваясь со всеми за руку. Потом, хватаясь
одновременно за козырек своей кепки и кепки Значонка,
стал говорить: «Друг, давай поменяемся! Слушай, дед, да-
вай поменяемся. Не глядя!..»
— Кончай, Миша! — отмахнулся Значонок (у Миши на
руке было написано, что он Миша).
— Вот выпил вина, а теперь еду к деткам,— довери-
тельно признался Миша, пытаясь сесть между девушками.
Те потеснились, но посадили его рядом со Значонком.
— Воевал? — спросил Миша.
— Воевал,— ответил Иван Терентьевич.
— Эшелоны под откос пускал?
— Пускал.
— Молодец,— похвалил Миша.— Но со мною на пять-
десят штук пустил бы больше. Хочешь, я на тебе же-
нюсь? — обратился Миша к своей соседке.— Крутнем ро-
манчик. Или хотя бы очерк.
Девушка полуотвернулась, и Значонок догадался, что
она с трудом сдерживается, чтоб не расхохотаться.
— Крановщик! — узнал Мишу кто-то из пассажиров.
— Верно! — обрадовался Миша.— Я — крановщик
Миша из «Межколхозстроя». Я тут по трассе,— со значе-
нием показал он за окно на пыльный грейдер,— коровники
строил. Начиная с Тальки и до самого Чучкова у меня в
каждой деревне по пацану.
Миша нашарил в ногах чемодан, положил его себе и
Значонку на колени.
— Я каждый год всех навещаю, никого не забываю.
У меня ж отгулов больше, чем вот у него трудодней,— по-
казал Миша на шофера.
— Болтун! — увидел все в зеркальце и услышал все
в своей кабине шофер.
25
— Застрелись на пять минут! — парировал Миша и,
вспомнив о чемодане, открыл его.— Автомат с лампоч-
кой — одному пацану,— сказал он, любуясь лакированной
игрушкой.— Еще автомат — другому...— Миша снова по-
любовался.
Чемодан был набит оружием, как чемодан террориста,
угоняющего самолет.
Наконец Миша угомонился и, как предполагала его
мать, уснул. На его лице появилась уморительно серьезная
мина. Или, скорее, беспомощность, младенчество. Но почти
на всякой остановке, при задержках у мостов, перекрест-
ков подхватывался: «Талька?..»
Потянулись леса. Деревни располагались здесь далеко
друг от друга. Лес был старый и прохладный. Захотелось
напиться из блеснувшего у дороги ручья. Снять обувь и
постоять на зеленой траве.
Иван Терентьевич достал из кармана пиджака сигналь-
ный экземпляр «Хроники еловых лесов в декабре», которую
писал зимой прошлого года в отпуске. Он вез показать ее
Юлику. Запах типографской краски был стойким. Иван
Терентьевич перелистал «Хронику», с удовольствием вспо-
миная работу над ней и думая, что в нынешней его поездке
есть нечто от того, чем он был жпв в единственном, по сути,
за всю жизнь отпуске. Ему было легко и просторно. Оп
ехал не в служебной машине, а в маленьком, домашнего
вида автобусе. Он давно так не ездил.
Еще много лет назад Иван Терентьевич получил право
на бесплатные путевки и бесплатный проезд к «месту от-
дыха», но от всяких предложений относительно этих бес-
платных благ отмахивался с глубокой душевной нелов-
костью. Больше того, за делами не брал отпуска вообще.
То есть приказы по институту были — нельзя же нару-
шать букву КЗоТа,— приказы были, но они не касались ни
его занятий в лабораториях, ни его семинаров, ни тем бо-
лее работы в поле. Шел в поле в пять утра по росе — вот
и весь отдых.
26
И вот вдруг решил поехать в леса. Пятого декабря ис-
пользовал право на труд, а шестого выехал.
Иван Терентьевич не только не сожалел тогда, что
поддался на Людины уговоры и поехал в дом отдыха, но и
радовался нежданной затерянности в пространстве зимних
лесов. Это было первое отлучение от каждодневных дел.
А начинались большие хвойные леса прямо за речкой.
Наизволок в них уходила давно не езженная дорога. В полу-
километре от дороги и в километре от опушки стоял сине-
голубой дом отдыха.
Накануне приезда Ивана Терентьевича ветер сломал
ель у заколоченного на зиму флигеля, а третьего дня со-
рвал беличье гайно. Несколько вечеров кряду не было ни
электричества, ни телефонной связи с миром.
Ветер сменялся морозами, а морозы — ветром, и каза-
лось, что послабление в погоде уже невозможно.
Земля была черна, и все вокруг — безжизненно; лишь
в дальних чащах изредка удавалось застать за рабо-
той поползней и корольков да к столовой в обеден-
ный час прилетали сойки — они молчаливо рассажива-
лись на ветках ожидая, когда кто-нибудь покрошит на
крыльце хлеба.
В довершение всего однажды загулял истопник — и за-
гулял ветер по дому, деревянный дом мгновенно остыл,
наполнился вдруг гулкими шагами и скрипом половиц,
точно и он промерз насквозь.
Немногочисленные его обитатели, в основном люди
пенсионного возраста, обычно коротали время в уютном
холле на втором этаже. Здесь были мягкие ковровые до-
рожки, на стенке мерно стучали часы, и сквозь свист раз-
бойничьего ветра можно было разобрать, как тяжелый
стон шел лесом. В такие погоды хорошо говорилось о ста-
рых новостях, о здоровье — ведь у каждого было сердце,
печень. Такие погоды вызывали досаду, но приносили и
умиротворенье, потому что позволяли толковать о досужих
пустяках вдоволь.
27
Времяпрепровождению в холле Иван Терентьевич
предпочитал бесприютные эти леса в начале зимы, это
стылое запустение в природе. Днями он пропадал в долго-
мошниках и борах, ходил заросшими черным подлеском
просеками, ничуть не заботясь об ориентирах, о бесхло-
потном возвращении обратно. И всякий раз неизменно
плутал.
А по вечерам уходил в свою комнату, пододвигал к из-
головью настольную лампу или свечу в граненом стакане,
если не было света, забирался под одеяло и, подложив
какой-нибудь плотный журнал, писал «Хронику еловых
лесов». На ночь он читал по стихотворению Фета.
Наутро же, достав сигарету и пробормотав: «Ну что ты
там сморозил об этих морозах?..» — пробегал глазами по-
следние записи, докуривая сигарету, наслаждаясь теплом,
которое хранила постель, торопливо одевался, торопливо
завтракал, поднимал воротник пальто и вновь отправлялся
в леса.
Конечно, он так же, как и те старички, что собирались
в дремотном холле, привез сюда многое из того, чем жил
прежде: от себя-то куда же денешься? Когда не было по-
левых работ, он начинал свой день дома с романса «Гори,
гори, моя звезда», который негромко пел, подыгрывая
себе на гитаре. И лишь потом брался за рукописи. Ру-
кописи, как правило, были залиты кофе. Значонок
добродушно чертыхался, оправдывался невесть перед
кем: «Ничего, что Гек был разиня — зато Гек умел петь
песни».
Здесь же, в лесах, не было черного кофе, как не было
гитары и снисходительной к его чудачествам дочери. Здесь
были уставшие от холода и затяжных ветров деревья,
и, медленно шагая меж ними, он все равно перебирал
гениальные строфы.
Что с того, думал Иван Терентьевич, что имя автора
нам неизвестно. Не знаем же мы дерева, из которого сде-
лан наш стол, карандаш.
28
И еще он думал, что в природе, в однообразных пейза-
жах, в лесной этой жизни есть полная завершенность.
И поэтому мысль — что с тобой станется, когда вы-
падут, а потом сойдут снега и талая вода унесет твой се-
годняшний день,— эта мысль точно бы не тревожила.
Но вот однажды лопнул мороз.
С вечера пошел сухой мелкий снег, все побелело, но
отчего-то не верилось, что это всерьез и грядущий свой
день земля встретит преображенной. И только за полночь,
когда повалили крупные теплые хлопья, окончательно ста-
ло ясно: пора больших снегов, равно и перемен, настала.
И верно. Маленькие елочки ушли под снег; опустились
книзу, лохматые ветви, и запахла хвоя; перебегая от дерева
к дереву, оставила свои следы белка; поверх беличьих
легли куньи; аккуратной строчкой прошила ельник лисица;
перевел дыхание, дал снегу засыпать себя и мысленно по-
слал благодаренье небу давно полинявший беляк.
А истопник Антошкин получил взбучку и, поскребывая
в затылке, вовсю раскочегарил печь.
Народ в доме отдыха снова роптал, теперь уже от жары.
Так наступила зима. В одеждах беспечия шлялся бо-
рами ясноокий день, которого устраивала даже его коро-
тенькая жизнь, смешили белки и анекдоты. В другой раз
приходил меланхоличный день, который, бросив на засне-
женный пенек рукавицы, садился на него и, пригорюнив-
шись, ощупывая складку поперек собственного лба, пе-
чально глядел на глухие чащи. Были оттепели и метели,
низкая хмарь и небесная чистота, пахло дымамп и хлебом.
В четких следах то отстаивался воздух до синевы, то по-
земка укладывала друг к другу снежинки. Под лапами по-
спешно идущего зверя поднималась пороша, скрипела до-
рога под легким возком, в великих страданиях нерестился
налим. И вновь все казалось полностью завершенным.
Темные ночи слушали самих себя, светлые — прислу-
шивались к петухам. В морозные ночи срывались и без-
звучно уходили под глубокие снега звезды.
29
Иван Терентьевич торопился с завершением «Хрони-
ки». Поначалу работу над книгой он определил для себя
как активный отдых, как запоздалую дань натуралиста
природе — за лесом всю жизнь деревьев не видел.
И он ходил по лесу, разговаривал с ним, и деревья охот-
но вступали с ним в разговор.
А они, надо заметить, всегда умели и любили это де-
лать. Жаль, что люди слишком долго возились со своими
хитрыми датчиками и так поздно стали признавать за
ними право на радость, на боль, грусть и негодование.
Даже — на повышенную температуру при хворях... Сколь-
ко зазря погибло хороших умных деревьев!
И оттого, что зазря погибнет еще немало умного и хо-
рошего, фенологическая хроника Значонка постепенно
превратилась в страстную книгу по защите природы. Умри,
Иван,— лучше не напишешь.
Утомившись, он разгребал ногами снег, собирал валеж-
ник, раскладывая на утоптанной площадке костер.
— Не слишком ли близко к моему стволу? — обеспо-
коенно спрашивала ближняя ель.
— Да нет... Я ж маленький разведу, ты не волнуйся.
Иван Терентьевич вырывал несколько листков из блок-
нота, совал в огонь горелые спички, порожнюю пачку из-
под сигарет. Потом ломал ветки потолще, а когда и эти
занимались пламенем, подкладывал толстые сучья.
Костер согревал ему руки; лес легонько шумел —
и согревал ему душу.
— Ну ее к черту,— говорил он себе,— буду брать те-
перь отпуск.
— Правильно,— говорили деревья.
— Ладно вам, ребята, в этом деле я сам разберусь.
— Так ведь давно ж пора! — замечала вся просека.
— Идите вы, дремучие ворчуны...
— Ну, это нам не под силу, старик.
В теплый день он устраивался ненадолго под елью в
ветвях, прислонялся к стволу и прикрывал глаза. И то ли
30
ночь наступала, то ли все так же тянулся день. То ли фи-
лин ухал, то ли били перепела.
Но он по-прежнему слышал лес.
Потому что вырос в лесах и в лесах воевал.
Потому что лес был его «колыбель и могила — лес».
Между тем народу поубавилось. Сошли девочки, что
сидели за Мишей, Мишу теперь нпкто не поддерживал
сбоку, и сон его стал совсем неспокойным.
На одной из остановок Миша увидел парня с чемода-
ном — точь-в-точь таким же, как п у него. Парень ждал
свой автобус и сейчас, прочитав на трафарете прибывшего
«НИИ» — Чуйков», отходил от него. Миша, с недоумением
помотав головой, с изумлением подергав ею, вдруг вылетел с
воплем: «Эй, куда?! Подарки детям...» С трудом разобрав-
шись, вернулся обратно.
Да, к самым удивительным осложнениям может при-
вести сельпо, торгующее по нескольку лет кряду товарами
одной партии.
На этой же остановке в автобус вошла девушка с рас-
пущенными крашеными волосами. Она была в короткой
белой юбке и ярко-красной блузе. Миша с готовностью по-
шевелился на сиденье, сделал вид, что подвинулся, словно
сесть можно было только около него. Девушка прошла в
салон, Миша с восхищением наблюдал, как она усажи-
вается.
Наконец прибыли в Тальку.
— Добрый вечер,— сказал Миша шоферу и пассажи-
рам, выбираясь наружу.
— До вечера еще далеко.
— Добрый вам вечер и всего вам доброго. Завтра при-
буду в Чучков. Извините!..
Слышался блюз, и рыдал хриплый голос, с трудом вьь
говаривающий английские слова,— душили слезы: над
дверью с коричневой буквой «М», в выбитом окошке стоял
портативный магнитофон. Крутились бобины. Из буквы
«Ж» вылетела бабка.
31
В Чучкове Ивана Терентьевича встречал Юлий Кучин-
ский.
— Как ты узнал, что я должен приехать? — обнимаясь,
спросил Значонок.
— Люда позвонила,— отвечал Кучинский, любуясь ста-
риком.— Ведь я недавно перебрался на новую квартиру,
поближе к правлению. Живу у тети Вали Стельмашонок.
Славная, теплая старушка, растит в одиночку сына, эда-
кую все понимающую личность. Да вот и он...
С кручи на битом-перебитом велосипеде, «ровере», раз
за разом съезжал на дорогу белобрысый мальчишка лет
двенадцати. За ним с веселым лаем носились дворняжки
в репьях.
— Дима! — крикнул Кучинский.— Разобьешься!
И Димка с шумом шмякнулся о дорогу. Но живо под-
хватился, хоть это и стоило ему известных трудов, вновь
забрался на «ровер». Кучинский и Значонок даже подой-
ти к нему не успели.
— Руку ободрал,— сказал Кучинский.
— Ничего, до свадьбы заживет,— ответил Димка, лиз-
нув ссадину.
— Ты бы еще вон там попробовал,— укоризненно ска-
зал Кучинский, показав на горку повыше, в самом низу
которой был бугорок, нечто вроде трамплина.
Значонок п Кучинский шли улицей села, сзади снова
послышался грохот.
— Я так и знал,— с досадой проговорил Кучинский: в
живописном облаке пыли под «трамплином» лежал Димка,
а велосипед валялся в стороне. Одно колесо продолжало
крутиться.
— Поразительный человек! — засмеялся Кучинский.—
Боюсь с ним разговаривать: что ни скажи, обязательно
сделает наоборот. Надо уходить, не то он опять что-нибудь
выкинет.
— Такие местечки,— сказал Иван Терентьевич,— всег-
да населены исключительными личностями, Народу не-
32
много, все у всех на виду — потому п происшествии на
душу населения больше, чем в городе.
— Здорово, Юлик! — вывернулся из боковой улочки
мужичок лет сорока.— Ты где сегодня пьешь? Мы — на
дереве!..
В проулке стоял могучий тополь. Наверху сидел парень
и перепиливал толстый сук. Двое других оттягивали сук
веревкой, чтобы тот не оборвал провода.
— Жаль дерева! — клялся мужичок.— Так ведь, холе-
ра, полы в хатах поднимает! Целиком не спилишь — на
дома упадет, провода порвет... За каждый сук — по бу-
тылке, братка!
— Ну вот, видишь,— смеялся Значонок, когда они ото-
шли от «пьющих на дереве».
— Тут что ни встреча — то событие,— согласился Ку-
чинский.— Этого,— он показал большим пальцем через
плечо,— на промкомбинате прозвали «фалыпивобутылоч-
ником» — сдает бутылки мешками... А вот навстречу ше-
ствует Суффикс — добрый старый чучковский учитель. Его
фамилия из двух немецких суффиксов — Лер-нер. И, ко-
нечно, идет с уловом... Здравствуйте! — остановил он ма-
ленького учителя с проводочной удочкой и парой велико-
лепных язей на кукане. Штанины рыбака были снизу
мятые и мокрые.
— Ну и какая у вас сегодня была наживка? — спросил
Кучинский, с восхищением разглядывая язей.
— Го’ох!.. Исключительно, го’ох! — опять же охотно
отвечал Лернер. Приподнял добычу, тряхнул ею, полюбо-
вался сам п дал другим полюбоваться и гордо пошел своей
дорогой дальше.
— Это верно, ловил на горох. Только ведь язей-то он
купил у пацанов на перекате.
Возле самого дома пх нагнал и пронесся в конец улицы
Димка. Не обернулся, точно бы и не заметил. Все те же
лохматые собаки в репьях, деревенские дурочки, весело
преследовали его.
2 Зак. 655
33
Валентина Стельмашонок оказалась миловидной, еще
молодой женщиной. Была чуточку полна, но, как говорит-
ся, годна для ваянья.
Иван Терентьевич взглянул на Юлика: дескать, такие
у вас в Чучкове «старушки»?..
— Познакомьтесь: мой батька — Иван Терентьевич...—
сказал Кучинский.
— Добрый день вам в хату,— сказал Значонок.
— Здравствуйте,— улыбнулась Валентина. Губы у нее
были полные, зубы белые и улыбка хорошая.
— Валентина, моя хозяйка,— продолжал Кучинский,—
бухгалтер, ударник соцтруда и Димкина мама. Скоро ку-
пим с ней барометр.
Валентина с изумлением взглянула на Кучинского.
— Лев Толстой, когда серчал на свою жену, снимал со
стенки барометр и грохал его об пол,— пояснил он.
— Так уж и грохал! — усомнилась, вспыхнув, Вален-
тина.
— Ну-ну, пошутил,— ретировался Кучинский.— Но
одпн раз грохнул, это точно.— И вновь засмеялся.
Вошли в отдельную комнату Кучинского. Стол, кровать,
пара стульев, подвесная полка с книгами составляли все
ее убранство. Книги были сложены на стульях, на подо-
коннике и на полу — размещать их пока что было негде.
Окошко выходило в сад.
— Вот новинки,— показал Кучинский на отдельную
стопку книжек.— В городе, понятно, этого не достать.
— Пастернак... Катаев... Марсель Пруст...— узнавал
Значонок книги по обложкам.— Эти у меня тоже есть.
А Ставинского я читаю в оригинале. И вообще, Польша
дарит нам хорошие книги... Взгляни, я получил сигналь-
ный экземпляр «Хроники».
Кучинскому показалось, что старик чуточку зарделся
от смущения, и обнял его. Он читал «Хронику» в рукописи
и сейчас с удовольствием полистал.
— Валюша,— сказал Кучинский, появляясь в дверях
34
своей комнаты,— нам бы вот это, а?..— Он сделал рукою
жест, будто разворачивал самобранку.— И отварной кар-
тошечки...
— О картошке мы сегодня говорить не будем, сегодня
мы будем ее есть,— сказал Иван Терентьевич.
Вышли во двор, сели на лавочке. Тут явился петух,
независимо прогулялся мимо по полудуге раз и другой.
— Ну, что? — негромко спросил Иван Терентьевич.
— Пошли мои ребята в рост,— так же негромко, заго-
ворщически ответил Кучинский.— Очень умно ведет себя
«партизанский». Не сорт, а гений...
— Жаль только, плохой семьянин: неохотно передает
свои лучшие качества при скрещивании,— вторил Значо-
нок.— Но жизнь по-настоящему любит.
— «Молодец» показывает себя молодцом...
— Трагедия с «молодцом» — скверно переносит машин-
ную уборку.
— Немецкий «антарес» чувствует себя неважно...
— Никак не может забыть, что живет в гостях.
— Невыгодно мне продавать картошку, отец,— запла-
тят, как и всем, только за вес.
Значонок вздохнул.
— Завтра посмотрим поля, ладно? Ведь вы останетесь?
Тем более завтра выходной.
Значонок кивнул.
— Юлик,— тихо сказал он,— ты не скажешь, что я
выжил из ума на старости лет? Но я так хотел дождаться
твоего брака с Людмилой, хотел дождаться внуков...
— Ну что я...— На лицо Кучинского легла тень.— Вы
же знаете...
И снова кивнул Значонок.
— А как тут? — Он показал на Валентинин дом.
— Никак,— пожал Кучинский плечами.— Просто бли-
же к правлению.
Значонок посмотрел на него с сомнением.
И это сомнение точно бы передалось Кучинскому.
35
— Почему-то не хотела пускать меня на постой. Имен-
но меня,— признался он с легким недоумением.— У нее
всегда кто-нибудь да жил, а тут — ни в какую. Родила
еще девчонкой от какого-то заезжего гусара, мается в оди-
ночестве.
Стукнула калитка, и в ней появилось два велосипедных
колеса. На одном велосипеде восседал Димка, на втором —
мальчишка постарше. Ребята уцепились руками за забор.
— У вас поэма Маяковского есть? — спросил у Кучин-
ского Димка.
— Есть. А какая нужна?
Димка взглянул на товарища. Тот дернул плечом.
— А!.. Нам все это до лампочки!
— До лампочки,— вздохнул Кучинский,— Ну да, ко-
нечно: век-то электричества.
Когда мальчишки укатили с завернутыми в газету
книгами, Значонок спросил:
— Послушай, Юлик, а у нас с тобою есть?..— И сделал
жест, известный всем выпивохам и всем трезвенникам
мира.
— Есть по маленькой,— отвечал повеселевший Кучин-
ский.— В Греции все есть.
Наступал долгий теплый вечер. Земля, вода и небеса
п все живое готовилось к отдыху.
А в доме Вали Стельмашонок накрывался стол. Сама
хозяйка то хлопотала на кухне, то бегала к соседям или
в погребок. Кучинский несколько раз отлучался в правле-
ние — кому-то звонил, кто-то звонил ему. Димка где-то
гонял, не казал домой носа. Иван Терентьевич, сбросив
пиджачок, нарезал на доске тонкими скибками хлеб, до-
ставал из шкафчика посуду.
Дальше — больше: Иван Терентьевич как-то незаметно
завладел газовой плптой (плита стояла на веранде), что-то
там помешивал, что-то переворачивал, подсаливал, перчил,
крошил репчатый лук.
3G
Валентина застала его у плиты, вернувшись с тарелкой
холодных соленых грибов.
— Милый вы мой хозяюшка! — раскрепощенно вос-
кликнула она, бросив взгляд на кастрюли и сковороды.
— Что поделаешь,— сказал Значонок,— я ведь жизнь
бобылем доживаю.
Валентина отнесла грибы на стол, вернулась на веран-
ду и присела на табуретку.
— Для меня кухня — всегда отдых. У меня и литера-
тура кое-какая есть. Могу поделиться. Приедешь ко мне?
— Приеду.
— Люди знают истории королей, но не знают, к сожа-
лению, истории своего хлеба.— Иван Терентьевич отщип-
нул кусочек горячей картофелины, посмаковал.— Два-
дцать два — двадцать три процента,— пробормотал он.
— О чем вы, Иван Терентьевич?
— Да все о крахмале, будь он неладен. Ведь я, можно
сказать, спец по бульбе... Ты не сердишься, что я вот так
тебе сразу — «ты»?
Значонок подошел к Валентине и провел рукою по пле-
чу. На ее губах блуждала улыбка.
— Я непременно останусь у вас до утра,— сказал Иван
Терентьевич,— потому что у вас тепло. Можно мне устро-
иться на сеновале?
— Иван Терентьевич, и в хате просторно!
— Нет, нет, пожалуйста!.. Я очень прошу. У меня ж
своего сеновала нету. А порою находит блажь — хочется,
чтоб ночь напролет было слышно, как вздыхает корова,
близко слышать первого петуха.
— Я сейчас постелю,— сказала Валентина, но Значо-
нок замахал руками: успеется.
Наконец пришел Юлик.
— Ну все, я свободен,— сказал он.— Со всеми перего-
ворил, позвонил кому надо.
Дымилась картошка, посыпанная укропом и петруш-
кой, верещало сало на сковороде, мокрыми боками сияла
37
бело-красная редиска. К палендвице была подана перетер-
тая брусника и свежий хрен. В запотевшем глечике был
ледяной березовый квас.
— Давненько не брал я в руки шашек,— сказал Иван
Терентьевич, усаживаясь за стол.
Пожелали друг другу и всем на свете здоровья, вы-
пили.
В молодости Иван Терентьевич любил и умел и выпить,
и поесть. Теперь, конечно, годы не те, и от новой рюмки
пришлось отказаться.
На огонек, на дразнящие запахи и звон посуды, как это
издавна считается незазорным в деревне, захаживали
сельчане. И, конечно, по обыкновению «ненароком». «Ой,
у вас гости!» — с удивлением восклицала тетка и живо
делала шажок обратно, в сторону веранды. Но только
один, потому что ее должны были перехватить, усадить
за стол. Тетка прекрасно знала это и на второй шаг не
тратилась.
Так Иван Терентьевич оказался в окружении не-
скольких теток и дядьков, парней, бригадиров, механи-
заторов.
— За здоровьичко председателя, Юлия Петровича,—
сказала одна лукавая тетка.
— За здоровьичко его батьки, Ивана Терентьевича! —
сказала вторая.
— И — Валентины!..
— Ну, будем живы!
Валентина взглянула на Значонка. И старик удало
отважился хлопнуть со всемп.
— Что будете робить с кобылами, Петрович? — сказал
Кучинскому небритый дядька.— Неуж сдавать на колбасу?
— Я ж тебе сказал: организуем кумысную ферму. Вто-
рую в республике.
— Жаль живёлу,— пожаловался дядька Значонку.—
Свое отработала, трактор пришел на смену — дык что ж
ее, это самое?
38
Все оказывали исключительные знаки внимания Зна-
чонку. По отношению к нему каждый чувствовал себя обя-
занным накормить, напоить и соломки постелить.
— Можа, у нас что и не так... У нас все просто, вы из-
вините,— время от времени говорили ему.
— Палендвицы с брусникой не желаете? — интелли-
гентно предлагали ему.
— Вы кушайте, кушайте,— деликатно ухаживали. И не
дай было бог отставить тарелку в сторону.
Вряд ли кто подозревал, что он академик, ученый с
мировым именем. Впрочем, это было не столь уж п важно.
— Жаль скотину,— бубнил свое захмелевший небри-
тый дядька.— Мы ж не китайцы якие. Это ж там едуть
все, что ползает. Акрамя танков.
А публика все подваливала.
— За здоровьичко председателя! — говорила вновь
прибывшая тетка.
— За здоровьичко его батьки! — говорила та тетка,
что прибыла перед ней.
— За здоровьичко хозяюшкп...
— Ну, будем живы! — подводил кто-нпбудь черту.
— На быка Филарета якая-то хвороба навалилась,—
зацепился небритый дядька за новую мысль,— Инфекция.
Фелыпар уколы делает...
— Что ж его, прокипятить, по-твоему?
— Кого прокипятить?
— Да Филарета, быка.
— Ты скажешь, Петрович...— помотал дядька головой.
— Жаль скотину,— в тон ему закончил Кучинский.
— Петрович! — не сдавался небритый дядька.— Это ж
почему ты— «Петрович»? — Он взглянул на Значонка, на
Ивана Терентьевича.— Фидель Кастро добился правды —
я тоже хочу...
— Товарищ Борейко, давай-ка налей-ка,— прервал Ку-
чинский дядькову речь.— И вообще, по новейшим рекомен-
дациям НОТ, надо закусывать.
39
Дядька безропотно согласился с председателем. А потом
объявил:
— Снова в Карелии сильный дождь.
Это было уже что-то новое...
— У меня ревматизм. Я дождь на тысячу километров
чую.
— А я хотел покупать барометр,— простодушно ска-
зал Кучинский.— Зачем он теперь?
— А чаму ты, Петрович, не взял себе квартиру в Доме
молодоженов?
— Дак у меня жоночки еще нема!
— Дак оженись!
— Дак на ком?
Ягодпночка зачесывает
Набок волоса,
Закрывает свои рыжие,
бестыжие,
зеленые,
в полосочку —
Не высказать, товарочкп,
Какие у мпленочка
Веселые глаза!
— А я шла мимо,— появилась в дверном проеме новая
гостья,— и думаю себе: ти свадьба, ти что...— Зыркнула
на Кучинского, зыркнула на Валентину, и снова вспыхну-
ла Валентина.— Добрый вечер вам в хату!
— За здоровьичко председателя!..
— За здоровьичко его батьки!..
— За здоровьичко хозяйки!..
— Ну, будем жпвы!
А потом бабы ударилп песню. О том, как Ясь коню-
шпну косил. И мужики подхватили.
Хорошо...
Иван Терентьевич отправился на покой прежде других.
Юлик провожал его с фонариком. Постель оказалась ужо
40
приготовленной — кожух поверх сена, простыня, подушка
л одеяло.
— Доброй ночи.— Значонок обнял Кучинского, при-
жался к его лицу, и Кучинский почувствовал, что щека
старика была мокрой.
— Полно, отец...— Голос Юлика дрогнул.
Он оставил фонарик п вернулся к гостям.
На сеновале стало тихо, темно. Слабо доносилось за-
столье и далекий брех собак.
Иван Терентьевич лежал в темноте и вспоминал тот
далекий вечер, когда впервые к нему на сеновал пришла
Вера. Он вспомнил, что сначала скрипнула дверь, он
вспомнил, как Вера проскользнула мимо молчаливо сидя-
щих на насесте кур, лениво приоткрывших глаза, в которых
коротко блеснул лунный свет. Вспомнил, как корова на
мгновенье позабыла о жвачке, вспомнил, как он метнулся
навстречу и как Вера, тяжело дыша, поднималась по лест-
нице, теперь уже грешная, навсегда родная и чистая, а с
перекладин лестницы и обрешетин свисали сухие стеб-
ли трав...
Тогда он был молодой ученый, руководил работами
опытной станции, располагавшейся на отшибе Зельчан.
Небольшой бревенчатый дом с простенькой лаборатори-
ей, сарай с инвентарем, конюшня да опытное поле — вот
и вся станция.
Но этой станции выпала честь сыграть исключительную
роль в картофелеводстве страны: она располагала уникаль-
ными формами растений, доставленными вавиловскими
экспедициями из Латинской Америки.
Дело в том, что по грубым подсчетам Вавилова и Вуль-
фа из двухсот тысяч впдов высших растений человек
использует двадцать тысяч, из них в культуре — две ты-
сячи, из которых двадцать занимают девяносто процентов
возделываемой площади, а стало быть, огромное количе-
ство самых разнообразных ботанических форм, сортов, ге-
нов оказывалось не у дел. Собрать и систематизировать
41
ооразцы растении первыми пытались американцы, но в
тридцатых годах отказались от своей затеи.
Отказались американцы, но не отказался Н. И. Вави-
лов, чье имя стоит сегодня в одном ряду с именами Линнея,
Дарвина, Декандоля, Гумбольдта,— он организовывал эспе-
диции во все древнейшие центры земледелия, и за два
десятилетия были обшарены все уголки Земли, было со-
брано около двухсот тысяч образцов растений.
И если, скажем, помощь директора Бюро растительной
индустрии США Файрчайльда понятна п закономерна, то
помощь негуса Эфиопии или других императоров была
приятной неожиданностью. Но чаще случалось так, что
экспедициям отказывали в визах, ограничивали районы
исследований, приставляли соглядатаев, не позволяли вы-
возить семена. Шли на различные уловки — однажды сам
Вавилов натолкал полные карманы косточек неизвестного
ему туземного плода: вывоз плодов сурово преследовался,
но личного обыска в аэропорту не проводили. Таможенный
чиновник был ошарашен тем, что за несколько дней Вави-
лов поправился в их стране на два килограмма.
Так вот доставались годные для немедленного введения
в культуру формы растений и «дикарп».
Что же касается картофеля, то европейская селекция
его основывалась всего на двух-трех случайных образцах,
привезенных когда-то конкистадорами. Первоначальный
европейский материал не пополнялся триста лет. Вавилов
посылает в Латинскую Америку Букасова и Юзепчука, а
потом приезжает и сам. Экспедиции исследуют древние
земледельческие цивилизации ацтеков и майя в Мексике,
чибча в Колумбии, инков в Перу, чилотов и аракуанцев в
Чили. Здесь преобладают крупнолиственные растения —
картофель, кукуруза, тыква, фасоль, перцы, томаты, таба-
ки, хлопчатники. И, разбивая коленки о камни Кордиль-
ер, наши исследователи открывают еще около десятка не-
известных, диких видов картофеля, среди которых были
даже невосприимчивые к фитофторе!
42
Когда были опубликованы результаты работы экспеди-
ций, в эти районы тотчас отправились немцы и амери-
канцы.
Крупнейший генетик Америки Л. Денн однажды за-
метил, что советские ученые со своим, отличным от других,
темпераментом, традициями и взглядами в своей коллек-
тивной работе были бесконечно революционны. В то время
как ученые Запада склонны входить через традиционную
парадную дверь, «советские коллеги по временам вры-
ваются через черный ход или даже проникают через пол...
И это можно понять: русские для развития науки урывали
средства от самого необходимого, а мы, например, в
США — от излишков».
Станция Значонка получила все образцы дикой и куль-
турной американской картошки, этого «потенциала», как
говорил Вавилов, будущей нашей картошки. Эти виды
высеваются, скрещиваются с местными. На станции и в
Ленинграде, в вавиловском институте исследуются морфо-
логические, анатомические, генетические и цитологические
признаки растений, физиолого-биохимические и иммуни-
тетные особенности. И дважды в год Значонок ездит в Ле-
нинград для отчета о проделанной работе п координации
будущей.
— Если ты встал на путь ученого,— говорил Николай
Иванович,— то помни, что обрек себя на вечные искания
нового, на беспокойную жизнь до гробовой доскп. У каж-
дого ученого должен быть мощный ген беспокойства.
Вавиловская эпоха была для отечественной науки эпо-
хой Возрождения.
...Нет, не спалось сегодня Значонку на сеновале — и
корова вздыхала, и пел первый певень,— не спалось. Он
вспоминал, что было потом.
А была война. Черные самолеты, бомбардировка стан-
ции, первые погорельцы п беженцы.
Граница была близко, немец накатывался.
На Восток вывозились станки, промышленное обору-
43
дование, по как вывезти поле, это собрание генов, ценность
которого — если о ней можно говорить — не сравнима ни
с ценностью фабрички, пи с ценностью крупного завода?..
Мы медленно шли обочиной, заросшей одуванчиками,
вспоминал сейчас Значонок. Мы держались с Верой за ру-
ки, и в этом была вся наша нежность, сила и беспомощ-
ность.
Мы прощались. У нас было мало времени, и поэтому
мы молчали. Недосказанного между нами не оставалось.
Под тополями у конюшни сидели на бревнах несколько
человек — все мужчины опытной станции. Тополиный
пух лежал слоем. Лошади были запряжены, они отбива-
лись от слепней. Тонконогий жеребенок впервые видел
свою мать в упряжке. На фурманках были продукты, оде-
жда, плотничий инструмент, десяток винтовок, патроны.
Меня ждали.
Я помню все до мелочей, и в этом нет ничего удивитель-
ного: темные следы в росной траве, печальную пеночку на
мутовке елкп, саднящую тишину, цветочную пыльцу на
мокрых туфлях, горечь Вериных губ — она кусала тра-
винку, и на губах был зеленый сок. Вера попросила папи-
росу и, когда я раскурил п дал ей, сказала: «Жаль, что нет
махры». Еще она сказала, показав на делянки: «Ведь этого
не бросишь...—И, помолчав, добавила:—Немцы знаюг
толк в картошке п до осенп не тронут ни ее, нп меня. Они
ие посмеют стравить поля своей солдатне. А там будет
видно...»
Я не сел на подводу, а пошел в отдаленпп. Дорога пет-
ляла по чернолесью. Здесь хорошо жилось черемухе и оль-
хе. Блеснуло озеро в топких берегах. В камышах били
крыльями утки. Тележный поезд оставлял на дороге глу-
бокий след. Всякий раз я видел только задок последней
телегп, скрывающейся за очередным поворотом.
Я шел в одиночестве. Я оставлял все самое дорогое,
что получил от жизни.
Я плакал, как плачу сейчас в глухой темени сеновала.
44
Тогда мне казалось, что нас благословил бы каждый
добрый человек. Теперь я хочу только участия. «Плачущий
ночью к слезам побуждает другого»...
По крыше зашелестел легкий дождик, и молодое сено,
на котором лежал Иван Терентьевич, стало пахнуть еще
резче. Он курил, держа сигарету над ладонью, чтоб не
обронить на сено горячий пепел.
Что было потом?.. Сырой осенней ночью сорок перво-
го — ни огонька, ни взбреха — собак немцы перестреляли
сразу — Иван Значонок постучался в окно хаты бабы
Тэкли: здесь, на хуторе, квартировала Вера.
Вера выбежала к нему в рубашке, в сапогах на босу
ногу, бросилась на шею.
И только потом заметила, что он не один: со Значонком
был молоденький партизан.
Провела впотьмах в хату, торопливо оделась, засветила
лампу.
Сидели за столом, ели теплую картошку.
— Я заберу, Верочка, часть семян в лес, разнесу по
хуторам. На всякий случай. Пусть весной высадят.
Вера кивнула.
— У меня все готово.— И вышла в сени.
— Я помогу,— подхватился Иван.
— Да ты поешь. У меня все под рукамп.
— Ну, как вы тут? — спросил Иван бабу Тэклю.
— Як мы? — усмехнулась Тэкля.— Тяжко. Я и баба, я
п бык, я и лошадь и мужик — во як мы тут живем... При-
слали фрицы своего агронома, але ж мы с Верочкой успе-
ли сховать добрую бульбу у лесе. Дык ён ковырялся, ко-
вырялся, мотал головой, мотал, лаялся, ажно окуляры
свалились.— Баба показала, как свалились у немца очки.—
И велел весь урожай пхнему войску забрать. «А весной
что робить, ты подумал, идол?!» — «Быть пора сеять, быть
и семена». Но трошки оставили, едри иху махолку.
Вера вернулась с несколькими мешочками. В них были
семена.
45
— Паспорта, результаты анализов — здесь же...
Аккуратно сложили все в рюкзаки.
— Самому бы выжить,— сказала Вера,— а тут кар-
тошка что малое дите: как бы не ушиблась, как бы не
озябла...
— Это то, чем после войны придется кормить если не
страну, то республику,— деловито сказал молоденький
партизан.
По весне на лошадке, с рюкзаком за плечами объезжал
Значонок лесные хутора.
— Дядька Иван,— говорил он старому леснику,— я у
вас оставлю двадцать бульбпнок. Посадите рядом со своею,
но отдельно. Это для науки, дядька Иван, для тех, кто вый-
дет из этой треклятой войны живым. При случае я на-
ведаюсь к вам. И обязательно — осенью.
— Добре,— говорил дядька Иван, поскребывая в за-
тылке.
— А не приду — сохраните урожай до будущей весны
и высадите. Вот тут на бумажке я все написал,— отдавал
он лист бумаги.— После войны передадите какому-нибудь
знающему человеку. Учителю, агроному.
— Добре,— соглашался, поскребывал в затылке дядь-
ка. Без слов понимая, что в войну трудно выжить не только
людям, прятал свиток за божницу.
— Дядька Тарас...— говорил Значонок другому лесно-
му человеку и оставил у него два десятка бульбинок, лист-
ки бумаги с непонятным текстом...
В мае сорок второго у Веры родилась дочь. Повитухой
была старая Тэкля.
— Посмотрите за девочкой,— окрепнув, сказала Ве-
ра.— Я схожу в лес, проверю тайники.
И у тайников ее случайно застал немец: шастал чего-то
в кустах. Веселый немец насвистывал песенку и с изумле-
нием увидел Веру.
Вера бросилась бежать.
Веселый немец пустил ей вслед очередь из шмайсера,
46
все продолжая насвистывать. Весенний лес был полон
жизни.
Хутора немцы не тронули. Но от станции, от деревни
только-то и остался старый придорожный крест с рушни-
ком и табличкой: «Сохрани, господи, весь сию ото всякого
злого нашествия. Дер. Зельчаны. 1915 год».
...И корова вздыхала, и шелестел добрый дождик — не
спалось Ивану Терентьевичу. Может, забылся на час-дру-
гой, когда уже рассвело.
Но и этот короткий сон принес облегчение.
Ему приснилась лесная дорога из Зельчан к соседней
веске. Дорога вела мимо хутора дряхлого Халюты, знаме-
нитого тем, что все три его сына были попами. Болото, ко-
торое начиналось за версту до хутора, копани при болоте
назывались Халютиными. Тут все лето были слышны
выпь и дергач.
Было раннее утро. Солнце только-только подымалось
за туманами над лесом. Пахло сыростью. По сторонам до-
роги росли старые черемухи. Зеленые, красные и уже спе-
лые — крупные черные ягоды были высоко над землей. Их
можно было достать лишь с высоких возов сена. Деревья
«причесывали» эти возы.
Кобылка помалу трусила. Колеса повозки поскрипыва-
ли, постукивали на голых корнях.
Иван Терентьевич сидел на беремени американского
клевера. Семена клеверов, думал он, были когда-то завезе-
ны в Новый Свет духоборами. Как и пшениц, ржи и ов-
сов... Российские злаки и клевера стали основой американ-
ского и канадского земледелия. И вот вернулись назад,
смешавшись с другими сортами.
Он не заметил, как кончился лес, как подъехал к Халю-
тиному хутору. Он был враз ослеплен сверкающим, напол-
ненным светом туманом, что вился над голубой водой ко-
пани, восходящим солнцем — а это было какое-то всеобъ-
емлющее солнце. На берегу у брошенного в сочную траву
полотенца стояла обнаженная купальщица, поперек ее вы-
сокой груди лежала белая полоса, а в дымной воде он уви-
дел огненно-рыжую голову пловца.
Иван Терентьевич задохнулся от восторга и одновре-
менно от оторопи. Это был прямо-таки рыжий черт в воде!..
Его точно бы не заметили. Во всяком случае, он с тру-
дом отвел в сторону взгляд, отвернулся, и он не видел, был
ли у копани переполох. И никаких голосов не услышал.
Ни испуганных, ни гневных, ни сдержанных, ни насмеш-
ливых.
А кобылка труспла и трусила по-прежнему, словно
именно она все это нарочно подстроила. Казалось, всем
своим видом она осуждала и одобряла ездока.
Иван Терентьевич уезжал поздним утром следующего
дня. Торопиться ему не хотелось, и он вновь пожелал ехать
автобусом.
Ночной дождь прибпл дорогу, смыл пыль с деревьев,
трав и кустов. На красной круче над коленом рекп омы-
тыми жаркими красками играл золотой корабельный бор.
Воздух был чист и неподвижен. Над Чучковом, как над
экваториальным островом, висело одинокое облако.
Черный пес, проводив своего хозяина на автобус, нето-
ропливо пошел домой.
Мимо автостанции проскочила на мотоцикле девушка
с мальчишеским лицом. Кучинский сказал: комсомольский
секретарь. И еще добавил, что его агроном, вчерашняя сту-
дентка, ездит по бригадам на огненном рысаке. Словом, не
Чучков, а Амазонков...
Когда отправился автобус Ивана Терентьевича, прибыл
встречный, которым прикатил наш знакомый Миша.
— Родные пенаты,— сказал Миша подвернувшейся
бабке.— Моя работа,— показал он Кучинскому на коров-
ник. И уверенно зашагал к дому Стельмашонков. В руке
он держал опять же знакомый нам чемодан.
Ничего не подозревающий Кучинский пошел в другую
сторону, на молочную ферму.
48
За хатами, на лугу с высокой темно-зеленой травой, лю-
тиками и ромашками, были вкопаны футбольные ворота,
и мальчишки гоняли мяч. Это обстоятельство привлекло
Мишино внимание. За одну команду выступали ребята в
синих, оранжевых и красных футболках. Тут были два
девятых номера, шестнадцатый, седьмой, двадцать четвер-
тый и т. п. Вторая команда была составлена из «неоргани-
зованных» футболистов — эти играли в обыкновенных тру-
сах и майках, сандалиях, ботинках, даже босиком.
Миша тотчас отдал свои симпатии «неорганизованным».
А они наседали, игра преимущественно шла на чужой по-
ловине поля. Полное пренебрежение к противнику, к его
пестрым футболкам с белыми и черными номерами, гетрам
и бутсам выказывал центр защиты «неорганизованных» —
отбив мяч, он садился на траву. Работал, так сказать, шу-
тя. Это был Димка Стельмашонок.
— Дима! — дрогнувшим голосом позвал Миша и по-
махал рукой.
Димка быстро взглянул на него, что-то сказал товари-
щу по команде, наверное: «Играй за двоих»,— и побежал
к Мише.
Товарищ вступил сразу в дело, но сыграл плохо: от его
головы мяч полетел прямо в собственную штрафную пло-
щадку. Галдящая орава устремилась следом.
— Такой головой только рыбу глушить,— пробормо-
тал с досадой Мпша.
Но все обошлось — вперед вышел вратарь п прервал
стремительную контратаку.
— О землю ударь, о землю! — обернувшись, крикнул
голкиперу Димка.— Заштрафуй!..
Сначала они пожали друг другу руки, потом обнялись,
и Миша чмокнул Димку в потную макушку.
— Ты у меня, что ж — капитан? — спросил Миша.—
Молодец! Счет-то какой?
— Четыре—ноль в кашу пользу. Мы играем два тайма
по пять голов.
49
— Молодцы! — снова одобрительно сказал Миша.—
Сделали весомую заявку на приз «Крупного счета», учре-
жденный редакцией газеты «Футбол — хоккей» в шесть-
десят первом году... Ну, а как, сын, учимся? Хоть одна-то
пятерка есть?
— Каникулы ж, пап...
— Это в какой ты класс перешел?
— В шестой.
— В шестой,— соображал Миша.— Все верно. Шпре-
хен зи дойч? Зетцен зи зих?.. Я вот тебе автомат привез.
С лампочкой.
Миша положил на траву чемодан, щелкнул замком.
У Димки загорелись глаза. Автомат был что надо.
Димка сбегал к своим воротам, за которыми на привязи
паслись козы, надел брюки, послал играть вместо себя од-
ного из болельщиков.
Валентина оказалась дома — наступил двухчасовой
обеденный перерыв.
— Моя ты радость, здравствуй! — сказал Миша, широ-
ко улыбаясь.
— Приветик,— усмехнулась Валентина.— Что-то я те-
бя не узнаю...
— Это почему же?
— При встрече ты обычно плюхаешься на колени. Да-
же посреди улицы. И ручку целуешь.— По ее лицу блужда-
ла ироническая улыбка.
— А-а,— сказал Миша.— Я п сейчас могу.
— Обедать будешь?
— У меня через два часа автобус,— смущенно сказал
он, взглянув на часы.
— Успеешь,— сказала Валентина.
Она пошла на огород надергать редиски и нащипать
зеленого лука. Миша и Димка сели на лавочке.
Припекало, и Миша сбросил рубашку, остался в майке.
У ног возились куры, пили воду из черной чугунной ско-
вороды с отбитым краем.
50
— Валя! — крикнул Миша.— Где тут у нас пила?
Крыльцо-то, гляди, осело.
— Да ладно тебе.
— Как же — ладно?.. Тащи, сын, лопату — столбик
подгнил.— Миша со знанием дела оглядел крыльцо,
скользнул взглядом по стенам дома, крыше, пуне — ка-
жется, там все было в порядке.
Ничего не скажешь — добрый был этот человек по име-
ни Миша.
Поправил с Димкой крыльцо, утер пот, пососал сига-
рету в тенечке.
— Не куришь? И не кури — выпорю,— сказал он так
добродушно, что закурить захотелось: не выпорет, ни
за что.
— Пороли ж при царе,— улыбнулся Димка.
— В «Детстве» Максима Горького прочитал?
— Не, по телевизору видел.
Потом Миша хлебал холодник, нахваливал:
— Мастерица ты, Валя, по холодникам. Как я, напри-
мер,— по коровникам.
— Не только по коровникам.
— Жизнь прожить — не поле перейти,— живо возра-
зил Миша.
— Личным акушерским пунктохм еще не обзавелся?
— Дело прошлое...— слабо защитился Миша, стыд-
ливо отвел глаза в сторону.— Не обижай хорошего че-
ловека.
Ну, чего там: по веселому случаю он, Миша из «Меж-
колхозстроя», и его собрат, Сеня из «Межколхозстроя»,
подогнали тяжелый трайлер и автокран к Чучковской
женской консультации, будто погрузить славный домик и
увезти. Понарошку, конечно, смеха ради, а переполоху
вышло дальше некуда...
— Я вот твоей маме все никак не соберусь написать,—
притворно вздохнула Валентина.
И не надо. Не огорчай старушку. Дело прошлое...
51
Л замуж чего пе идешь? сменил Миша пластинку.— Ие
берут? Ну, не дай бог родиться бабой! Серьезно.
— Тебе на этот счет повезло,— опять усмехнулась Ва-
лентина.
— Повезло,— согласился Миша.
Отобедав, он засобирался.
— Ехать надо,— сказал с сожалением, взъерошил Дим-
кин чуб. Увидел через окно появившегося в калитке Ку-
чинского.
— Председатель. Живет у нас,— сказал Димка.
Постоялец Мише понравился сразу.
— А чего, вышла бы за него,— посоветовал он Вале,—
Ладный парень... Верно, Дмитрий Михайлович?
— Ну что ты мелешь?! — воскликнула Валя.
— А чего я... Ничего. Я ж тебе добра желаю,— расте-
рялся Миша.
Димка насупился.
Кучинский задержался у крыльца, с интересом осмо-
трел Мишину работу.
— Здравствуйте,— сказал он с порога.
— Здравствуйте п до свидания.— Миша встал.— Ехать,
друг, надо. Чтоб напрасно старушка не ждала сына домой,
чтоб ей сказали, а она не зарыдала... Ну, живпте в мире,
в согласии... Димку не обижай,— сказал Миша Кучинско-
му.— Он у меня хороший.
Миша подхватил пустой чемоданчик, пожал руки Ва-
лентине и Кучинскому, пригладил Димкин вихор.
— Пора,— сказал он надломленным голосом.
А вскоре на велосипеде, ему вслед, умчался Димка.
Умывшись во дворе под рукомойником, Кучинский на-
шел на своем столе записку. Детской рукой было начер-
тано: «Валентина — си, Кучпнский — ноу!»
— Куба — си, янкп — ноу,— пробормотал Кучин-
скпц.— Н-да, с дуба падали листья ясеня, а ракп любят,
чтоб их бросали в кипяток живыми. Словом, взлетала, па-
дая, ракета...
52
В окно он видел, как отрешенно сидела Валя на
крыльце...
Ужинал Кучинский — словно чувствовал за собой ви-
ну — в придорожной чайной. (Правда, на вывеске было со-
лидное слово «Ресторан».) И увидел здесь Ивана Дровосе-
ка, председателя соседнего колхоза.
Дровосек одним из первых в округе построил общест-
венный коровник, рассудив, что так оно будет лучше и
для хозяйства, и для самих колхозников. Ведь все равно о
кормах для частной скотины, о сенокосе и транспорте
приходится думать ему.
Кучинский побывал на этой общественной ферме и ре-
шил в будущем году строить аналогичную в «Партиза-
не» — для чучковской бригады. И вообще, у Дровосека сле-
довало кое-чему поучиться. Мужик он был ушлый, разво-
ротливый, получал приличные надои и был первым в
районе по урожайности зерновых и картофеля.
Но основным сортом, увы, у него шел «палачанский».
В колхозе был свой крахмальный завод — все, что остави-
ла война от бывшей панской экономии, и Дровосек скупал
для него крахмалистую картошку всюду, где только уда-
валось. Возпл даже из соседней области. Переработка «па-
лачанского» была делом зряшным.
Иван Дровосек спдел в углу под гпгантскпм фикусом.
Перовский «Рыболов», морща лоб — весь внимание, смо-
трел со стены через этот фикус в его тарелку, будто там
плавал поплавок.
— Ваня ште, Ваня ште, Ваня штекает паште? — загля-
нул п Кучинскпй в тарелку Дровосека, подходя к его
столу.
— Угу. Хороший паштет. Здравствуй, Юлий.
— Здравствуй,— отвечал Кучинскпй, усаживаясь.—
Графпнчпк пуст, как душа ревизиониста? — повертел он
графин. В склянку была брошена лишь капля впнца.
Тотчас к председателям припорхнула официанточка.
— Так,— пробормотал Кучинский, вертя в руках ме-
53
ню.— Как говорил мой знакомый официант Гоча из Цхал-
тубо, шашлык — рубль двадцать четыре, ха-а-роший шаш-
лык — тры рубля... На сей раз доверимся его вкусу,— кив-
нул Кучинский на Дровосека.— Принесите мне то же
самое.
Ему было все равно, что есть.
— Да, еще вот что...— остановил он официантку. И об-
ратился к Дровосеку: — Уж вечер, дела переделаны, а
встречаемся все же редко... Ну, что это? — Кучинский ни-
как не мог оставить в покое графин.— Рюмка доброго на-
питка — все равно что рукопожатие красивой женщины.
Может, удвоим порции?
— А может, лучше водички?
— Вода! Я пил ее однажды, да жаль не утоляет жажды!
— У меня давление...
— На всех давление! — И Кучинский показал офици-
антке два пальца. Та понимающе кивнула, но Кучинский
покачал головой: — Это не два, милая, это пять, римская.
Девушка прыснула.
Мелкие складки собрались и у глаз Дровосека. Брови
у него, как и короткий «ежик», были белесыми, выгорев-
шими на солнце.
— С тобой не заскучаешь,— сказал он, достал из кар-
мана старенького пиджака платок, за которым потащилась
сенная труха, п промокнул слезу.
За соседним столиком сидела бабка в протертом синем
школьном сарафане. Видать, пожалела выбрасывать внуч-
кину одежку. Бабка ела котлету с вермишелью, держа в
одной руке и вилку, и кошелек.
За пивом для батьки пришел мальчик лет двенадцати.
Ему открыли шесть бутылок, и теперь он аккуратно сли-
вал пиво в трехлптровую банку, отпивая из каждой бутыл-
ки по глотку. Так меньше будет заметна недостача,
что ли?»..
— Ты не позабыл о своем намерении продать мне
черно-пестрых телок? — сказал вдруг Кучинский и улыб-
54
нулей: никакой такой договоренности с Дровосеком не бы-
ло.— У тебя молочное стадо на зависть... О цене когда
будем договариваться — сейчас или после этого? — Он
щелкнул по графину.
— Ты прямо на ходу подметки срезаешь,— вновь за-
смеялся Дровосек.— Ладно, как-нибудь столкуемся.
Кучинский был голоден и ел хлеб, намазывая его гор-
чицей.
— Что у тебя нынче с мясом? — спросил он.
— Пока на уровне прошлого года,— пожал Дровосек
плечами.— Чуточку больше... Привес на первое июля —
около сотни центнеров.
Разговор, коль он касался производства мяса, шел, как
водится, применительно к ста гектарам сельскохозяйствен-
ных угодий.
— А у тебя сотни нет? — спросил Дровосек.
— Нет.
Дровосек понимающе кивнул.
— Девяносто восемь? — спросил он.
— Девяностно восемь.— Кучинский рассмеялся.—
Ты держишь в памяти все цифры по всем колхозам
района...
— Сегодня я виделся с Горбуновым из «Зари». В про-
шлом году мы с Кучинским, говорю я ему, получили по три-
дцать три центнера хлеба. Ты же всюду шумел, что у тебя
сорок один. Где же твой хлеб? Государству сдал меньше
нас, удои у тебя ниже, мяса чуть ли не в половину меньше.
Где же твой хлеб?
— Должно быть, считал «комбайновый»,— усмехнулся
Кучинский.
— Разве что. Сырой хлеб, да еще небось шепнул ком-
байнеру, чтоб подачу воздуха увеличил... Надо считать
«амбарный». Надо и хлеб соотносить к ста гектарам уго-
дий. Будем так считать, тогда и хлеб будет, и мясо, и мо-
локо.
— А картошка?
55
— И картошка. Кстати, как дела у вас насчет кар-
тошки?
— Она уже становится на ножки, спасибо вам!
— Послушай, Юлии. Дал бы мне осенью пару сотен
тонн...
— A-а, гешефт есть гешефт,— догадался Кучинскпй.—
Нужен стеарин для свечного заводика?
— Что-то около этого.
Официантка принесла заказ, и Кучинскпй, пробормо-
тав солдатское: «Разрешите приступить к приему пи-
щи?» — занялся рюмками, приборами, блюдами.
— У тебя, что же, крахмалистых нет совсем?
Дровосек помотал головой.
— Ав будущем году будешь сеять?
— Ты сколько ожидаешь с га? — ушел от прямого от-
вета Дровосек. Он так и сказал «с га», а не «с гектара».—
У меня на круг должно выйти центнеров триста. В два
раза больше, чем в лучшие годы по республике.
— «Лился пленительный напев из чистых уст прелест-
ных дев»,— усмехнулся Кучинский.
— Так сколько? — нетерпеливо повторил Дровосек,
опрокинув рюмку в рот.
— Двести.
— Вот видишь...
— Погоди.— Кучинский поднял руку.— Во-первых, у
вас торфяники, а мы сидим на минералке. Во-вторых, в
твоем «палачанском» сколько процентов крахмала? Две-
надцать?
— Двенадцать.
— А у нас новейшие сорта. Среднее содержание — два-
дцать два процента. Не картошка, а удовольствие.
Кучинский выдернул из желтого пластмассового ста-
канчика салфетку и из нагрудного кармана Дровосека —
шариковую ручку.
— Расчет очень прост. Смотрп-ка,— сказал он и раз-
машисто написал на салфетке два столбика цифр.— Наши
56
двести центнеров по питательности равны вашим тремстам
шестидесяти.
Тут вновь припорхнула официанточка, предупредительно
выхватила из-под руки Кучинского тарелку с холодником.
Холодника было заказано всего пол-порции, но за разгово-
ром Кучинский не успел с ним управиться.
— Хорошо, что таким макаром не уносят вино,— про-
ворчал он, с сожалением провожая взглядом свою тарел-
ку.— Мплая,— окликнул Кучинский официантку,— у вас
сегодня отличный холоднпк... Принесите мне, пожалуйста,
еще. На этот раз — полную порцию.
Девушка вспыхнула, поняв свою промашку.
— Что ты со своим мылом делать-то будешь? — спро-
сил Кучинский Дровосека.
— Продам,— с ноткой раздражения ответил Дрово-
сек.— Причем по той же цене, что и ты.
— И куда она пойдет?
— Мне что за дело!
— Ну, Ваня, не клевещи на себя. Чтоб такой хозяин,
как ты, да не знал... И ты знаешь, что не только люди, но
и свиньи не хотят ее есть.
— Пойдет на переработку...
Кучинский с сомнением покачал головой.
— Вот ты говоришь — Горбунов. На зеркало пеняешь,
а рожа крива... У тебя свой крахмальный завод, а картош-
ку сдаешь государству, государственным заводам. Тебе не
выгодно ее перерабатывать. Так и живем. И «палачан-
скпм» небось свою скотину не кормишь. Иначе откуда у
тебя столько мяса?..
— Почему я сею «палачанский»? — рассердился вко-
нец Дровосек.— Потому что сорт районирован. Что даюг,
то п сею. Но выжимаю все! Кто в республике хоть когда-
нибудь получал по пятьсот центнеров с га?..
— Дровосек.
— По пятьсот шестьдесят?..— не уловил Дровосек иро-
нии в голосе Кучинского.
57
— Дровосек,— снова сказал Кучинский.
— И вообще, докопается Горохов до твоей самодея-
тельности — по головке не погладит!
— Сто лет я его имел в виду! — чертыхнулся Кучин-
ский.— У меня все равно урожай будет много выше, чем
в среднем по району. Горохов! На горох я язей ловлю!
В проводку! — И сделал жест, точно выводил на удочку
тяжелую рыбу.
Чайную-ресторан он покидал в настроении испорчен-
ном.
— Плащ и шпагу! — сказал Кучинский гардеробщику
в синем «хебе», подавая замусоленный картонный номерок
на кепку.
— Чего это вы? — озабоченно шепнул гардеробщпк.
— А!.. Встретил дурак дурака да п плюнул: эка не-
видаль!
Дровосек остался за столом один. Стол был, считай что,
нетронутый.
Голодный Кучинский забыл, что он голоден.
...У соседей пропикало восемь утра и начали передавать
выпуск известий, когда Значонок пришел домой — он был
на наряде, сидел в уголочке, слушал, какпе команды дают
бригадиры механизаторам, рабочим полеводческих бригад
института.
— Прелестное утро,— сказал Иван Терентьевич.—Све-
жо, ясно, целомудренно...
— И ранние прохожие для полноты впечатлений вовсю
дымят сигаретами,— вставила Люда.
От Ивана Терентьевича, видать, попахивало табаком, п
он виновато, как мальчик перед строгой учительницей,
шмыгнул носом.
Из-за курения у него с Людой шла постоянная война.
Потом прошел в ванную, сбросил рубаху и, фыркая,
облился по пояс холодной водой.
— Сейчас идут брачные дни меж светом п водою,—
сказал он, возвращаясь на кухню.— А ты бранишься.
58
Иван Терентьевич был в маленькой кухне, как медведь
в берлоге. У него вроде бы и глазки уменьшались. С улицы
он переобулся в протертые на пальцах шлепанцы. Люда
купила для него несколько пар новых, но он никак не хо-
тел расставаться со старыми. Однажды даже вытащил
из мусорного ведра, куда их затолкала Люда. В нпх было
много уютнее и спокойнее.
Кофе был готов, сели завтракать. Но все время Ивану
Терентьевичу казалось — чего-то не хватает.
— Гм! — хмыкнул он.— А где же наша Танька? —
И взглянул на вазу с конфетами.
— Не царапалась,— хватилась и Люда.
Перекусив, Иван Терентьевич позвонил к соседям.
Дверь открыла сама хозяйка.
— Доброе утро. Вы еще не ушли? Где наша Танька? —
сказал он, заглядывая через ее плечо.— Или мы на деда
обиделись?
— Заболела Танька. Здравствуйте,— пропустила Гали-
на Значонка.
Квартира была тесная, однокомнатная: телевизор, тах-
та с неубранной постелью для взрослых, детская кровать,
в которой лежала, а теперь села Таня, и кровать-качалка,
в которой стоял и пускал пузыри карапуз в рубашечке,
Голова у него была белая и круглая, как у одуванчика.
«М-да, тесно,— подумал Значонок, как думал всегда,
бывая у соседей.— Меня бы еще здесь поставить».
— Краник кошки оторвут,— сказал он «одуванчику»
и прошел к Таньке.— Князь Бидон прислал тебе поклон...
— Князь Бидон? — Танька весело и недоверчиво гля-
дела на старика, она не помнпла — Бидон ли, Гвидон.
— Здравствуй!
— Здравствуй!
— Ну а еще раз...
— Здравствуй! — Девчонка широко улыбалась. —
Сколько у меня сегодня пальцев?
— Действительно, сколько? — заинтересованно сказал
59
Иван Терентьевич и взял ее руки в свои, стал разгляды-
вать.
Танька лукаво следила за старым толстым чудаком.
— Считаем по-турецки... Однока, двока, шанта, ланта,
тере, ере, ёк!.. одиннадцать, двенадцать, тринадцать!.. Так,
сегодня тринадцать,— удовлетворенно произнес Иван Те-
рентьевич.— Послушай, а кто тебе разрешил хворать? Это
ты чего ж надумала?.. Что с ней? — спросил он Галину.
— Горло, температура. Просто напасть: то один, то
другой,— показала она на детей.— Мой-то в командиров-
ке, а ведь сегодня распределение квартир...
— Я знаю,— кивнул Значонок. Достал из кармана бу-
мажку: — Вот, прислали «телегу»,— показал он бумажку,
не разворачивая.
— Насекомец! — подала голос Таня.
— Конечно, насекомец, если опыляю растения,— со-
гласился Иван Терентьевич.— Я даже мед умею собирать.
Я сейчас принесу, и ты увидишь, какой это мед! — добавил
он хвастливо.
И, забежав домой, достав из чулана поллитровую банку
меда, сказал Люде:
— Пойду в поле, поползаю с цветка на цветок... Сегод-
ня в час дня будут делить квартиры. Так я постараюсь
успеть.
Селекционера часто сравнивают с художником. Дайте
нескольким художникам одинаковые холсты, кисти, крас-
ки, один сюжет — все картины выйдут разными. Значонок
опыление производит сам — переносит пыльцу с цветка на
цветок ученическим перышком. Пусть рядом работают дру-
гие селекционеры, делают то же самое — у Значонка ре-
зультат будет много выше. Это необъяснимо, это как по-
следнее чутье гениального живописца.
— Господи, благослови! — начинал Значонок работу.
Меж картофельных кустов, играя хвостом, бегала тря-
G0
согузка, посматривала на него, заходила сзади, и разгова-
ривать с ней было затруднительно. «Все равно я на тебе
не женюсь,— говорил ей Значонок.— Я старый». Фанер-
ные таблички с номерами гибридов были в известковых по-
теках. Воздухом проходили небольшие стаи скворцов. Бы-
ло солнце, и не было его. Цыбатый ветер шел полем. Ветер
был близорукий рассеянный интеллигент. У него был
мягкий характер. На любознательном носу сверкало пенс-
не. Но оно плохо помогало — натыкался на всех, перево-
рачивал обрывок газеты, но не разбирал мелких буковок,
с досадой оставлял его, а потом вновь возвращался, це-
плялся полой длинного походного сюртука за березы у
проселка. Поэтому пуговиц у него всегда недоставало.
Как и у Ивана Терентьевича, впрочем, на пальто и пид-
жаках (Люде он не позволял трогать его вещей, самому
же следить за ними было недосуг).
Иван Терентьевич, работая, обычно что-нибудь мурлы-
кал себе под нос. Репертуар был пестр, все зависело от
настроения.
Но сейчас мешала трясогузка, приходилось ломать го-
лову над ее глупенькими вопросами.
— Изыди, нечистая сила, останься, чистый крахмал! —
услышал он вдруг голос Шапчица, выпрямился, потирая
уставшую поясницу, обернулся.
— Вы красиво работаете,— искренне сказал Шапчиц.—
Я ведь давно к вам подкрался, все тревожить не хотел.
— Это верно, сынок,— в нашем деле зрители не обяза-
тельны.— Иван Терентьевич со смущением почесал мяси-
стый нос, соображая, слышал Шапчиц пли нет его бол-
товню с трясогузкой.— Знаешь, я вот думал сейчас: хоро-
шая у нас работа. Она ведь лениться не позволяет.
Иван Терентьевич был как добрый весковый дядька,
лукавый и простодушный, не ведающий недругов и спо-
койной любовью любящий живое. Ой готов был поставить
с мужиком телегу на колеса, похлюпать со вдовой на ра-
дуницу. Его брюки по самые коленки были в росе и выма-
61
заны землей, из кармана пиджака торчал мятый пухлый
блокнот. Деревянная ручка с ученическим пером в его
толстых сильных пальцах казалась тончайшим инструмен-
том Левши. Да так оно и было в действительности.
Иван Терентьевич нашел в кармане яблоко, протянул
его Шапчицу:
— На! Чего оно у меня валяться-то будет.
Пожалуй, своими лапами Значонок не сумеет взять с
гладкой столешницы швейную иглу, улыбнулся вдруг про
себя Шапчиц.
— Иван Терентьевич,— все же решился он сказать то,
ради чего пришел,— я бы хотел избежать кривотолков.
Я хочу, чтоб вы услышали все от меня. Мой сорт рекомен-
дован некоторым хозяйствам и пойдет с будущего года.
Шапчиц слегка смутился: Значонок выжидательно гля-
дел на него, будто еще не все было сказано.
— Ну и что? — наконец произнес Значонок.
— Ну и все...
— Тогда поздравляю. Читал я ваше стихотворение, как
же, на память выучил,— с насмешливой доверительностью
сказал Значонок.— Прекрасное стихотворение. Вот только
рифмы в нем, простите, хреновые.
— Почему хреновые? — опешил Шапчиц.— Какое сти-
хотворение?
— Под названием «Бульба шапчицкая».
«Учитесь у Пушкина, Лермонтова, Блока... Лит-
консультант районной газеты Сидоров»,— усмехнулся
Шапчиц.
— Ну да.
— Будете сражаться?
Значонок пожал плечами:
— Мне давно объявил войну «палачанский». А ваш
сорт разве солдач второго фронта, зашел ко мне с тыла?
Не сразу у Ивана Терентьевича после этого разговора
пошла работа как надо. Но постепенно он увлекся, и снова
было ему хорошо, ведь настоящая работа всегда очищение.
62
— Эй! — крикнула трясогузка.— Взгляни-ка на солнце.
— Взглянул.— Иван Терентьевич разогнулся.— А что?
— Как же, что?! А «телега»?.. А Танька?.. Кто целое
утро морочил мне голову?
— Тихо-тихо! Успокойся. Не шуми. Видишь, я уже
собрался. Я уже пошел.
Иван Терентьевпч успел к часу дня в институт. Лабо-
ратории, кабинеты, коридоры быстро пустели, потому что
наступил обеденный перерыв.
Но пустым был и конференц-зал. Иван Терентьевич сел
у двери, стал ждать, когда соберется народ.
А через час к нему подошла доктор Семенова:
— Иван Терентьевич, отчего вы проспделп здесь весь
обеденный перерыв?
— Вот, прислали «телегу». Пригласили на час дня де-
лить квартиры.
— Так ведь поделили в десять!
— Как поделили? Кто поделил?! А Таньке далп?
— Какой Таньке?
— Ну, Кашпрпным?
— Не знаю. Кажется, нет.
—...Тьфу!.. Иху мать! — Значонок, не добавив ни слова,
направился к директору.
— Тьфу... иху мать! — чертыхался у себя в правлении
и Кучинский. Он только что вернулся с сеножатей, и в
ушах еще стоял звон кос, жужжанье пчел и стрекот куз-
нечиков, перед глазами в горячем мареве мельтешили ба-
бочки. И по-прежнему он слышал запахи подвялой
травы.
В коридоре стоял бачок с водой, и Кучинский с жад-
ностью выпил две кружки. Вода была колодезная и не
успела нагреться.
Кучинский прошел к себе, разыскал по телефону кол-
хозного механика — в речной пойме стал намертво стого-
копнитель, полетели подшипники,— как в разговор встря-
ла телефонистка:
63
— Кончайте, Юлпй Петрович. С вамп будет говорить
Горохов.— И оборвала связь.
— Алло! Алло! — безуспешно алекал Кучинский.—
Что за...
— Кучинский,— сказала трубка голосом Горохова,—
что ты там вытворяешь с картошкой? Сейчас же чтоб, по-
нимаешь, был у меня!..
— Пращур интеллигентов Гороховых,— в сердцах про-
бормотал Кучинский, положив трубку.
Но он еще позвонил зоотехнику:
— Толя, голубчик, когда соберешься идти на свинар-
ник, вели незаметно натянуть над полом веревку.
— Зачем, Юлий Петрович?
— Надо бы тебе споткнуться, упасть. Грязи по колено,
вот зачем!.. Пошехонец!
До райцентра было километров пятнадцать, и Кучин-
ский заявился сюда на своем «газике» все в тех же медо-
вых запахах трав и в сенной трухе.
Но Горохова в райисполкоме не оказалось.
— Где же он? — спросил с удивлением Кучинский
секретаршу.— Только что звонил мне...
Девушка пожала плечами:
— Не знаю. С утра был в колхозе Дровосека. Может,
оттуда п звонил. Сейчас узнаю.
— Дай тебе бог здоровья, милая девочка, и доброго
солдатика на ночь.— Кучинский присел.
Девушка связалась с коммутатором, потом с колхозом:
— Алло, коммутатор? Люба, откуда звонил Горохов?..
Пожалуйста, свяжп меня с Дровосеком... Иван Григорье-
вич? Здравствуйте. Горохов у вас?.. Еще не выехал? Сей-
час выезжает?.. Его ждет Кучинский. Хорошо, передам...
Скоро будет,— сказала она Кучинскому.
В ожидании Горохова Юлий заглянул в один из отде-
лов. В этот час здесь в одиночестве трудился лишь Степан
Михайлович Бабаед. Вот он-то п был нужен.
— Скоро на пенсию? — приветствовал его Кучинский.
— Здравствуйте, Юлий Петрович. Шифера нет, но бу-
дет. Горохов в курсе дела. Да, скоро на пенсию: с двадцать
шестого декабря,— с готовностью отвечал Степан Михай-
лович.
— Ваш день рождения совпадает с днем рождения мо-
ей тещи и... Мао Цзе-дуна.
— Что поделать! В этом мы не вольны, холера ее мама.
— Должно быть,— взглянул Кучинский на исписан-
ные Бабаедом листки бумаги,— вы всегда были не-
заменимым человеком на службе. У вас красивый
почерк.
Польщенный Бабаед полюбовался своей работой.
— Представляете, нынешние умники исключили чи-
стописание из школьной программы! — сказал он.
— Я слышал об этом,— сочувственно согласился Ку-
чинский.— Наши дети «секут» алгебру, по не могут напи-
сать как положено,— он поднял палец, прося обратить
особое внимание на это обстоятельство,— прошения, чело-
битной.
Из окна была видна часть аккуратного дворика, крас-
ный щит с противопожарным инвентарем. А вот ведерко,
пригляделся зоркий Кучинскпй, было злоумышленно кем-
то продырявлено.
— Это зачем же его пробили? — показал он на ведро.—
Чтоб не украли?
Степан Михайлович рассмеялся — он был рад Кучин-
скому, как, впрочем, был бы, наверное, рад любому чело-
веку, пожелавшему заглянуть к нему, перекинуться парой
ничего не значащих фраз.
— Шутник вы, Юлий Петрович,— по-прежнему по-
смеиваясь, сказал Степан Михайлович.— А шутникам
жить трудно.
— Напротив. Просто во мне много пороху. Сюда,— он
сделал жест в сторону щита, понимая, очевидно, под этим
свою насмешливость,— я трачу дымный. А бездымный бе-
регу для дела.
3 Зак. 655
65
— Вам снова на ковер? — участливо спросил Степан
Михайлович.— Вечно ищете беду на свою голову.
— Послушайте, Степан Михайлович. Как вы, лично вы
относитесь к последним событиям в Сан-Марино?
Ну, за таким вопросом наверняка может последовать
целый каскад каверзных вопросов. Степану Михайловичу
хорошо были известны повадки гостя.
— Юлий Петрович,— сказал он с легкой досадою,— я
получаю за мою работу сто тридцать рублей в месяц...
— ...и прошу не впутывать меня в скользкие делиш-
ки,— закончил его мысль Кучинский.
— Вот именно,— засмеялся Бабаед.
— Я тоже не люблю рисковать,— доверительно шепнул
Кучинский.— Даже с большого выигрыша по лотерее не
покупаю лотерейных билетов. И не посылаю писем авиа-
почтой — любой самолет тяжелее воздуха. Горохов в
курсе...
Степан Михайлович был чистюля, человек обстоятель-
ный и удивительно неторопливый. Это плохо вязалось с его
небольшим ростом и худобой.
Как-то в неурочное время Кучинский заехал к нему
домой. Надо было открыть исполком и переснять на кальку
границы землевладений «Партизана» после ликвидации
соседнего колхоза.
Кучинский пзвелся, пока Бабаед собрался. На одни
только ботинки ушло пятнадцать минут — надо ж тща-
тельно уложить «язычок», подтянуть шнурочки, завязать
аккуратные, симметричные узелки. А потом пройтись щет-
кой, а потом — суконкой.
Но еще более удивительным было то, что Бабаед, про-
жив жизнь, кроме своих бумаг ничего, кажется, не знал.
Это была картина: Кучинский застал его жену за по-
чинкой электрического утюга, а самого — за мытьем по-
суды.
В другой раз супруги белили в доме потолок. Полная
больная женщина стояла на высоком табурете, а муж
66
держал ведерко с мелом и чутко следил за этим табу-
ретом.
Еще Бабаед был знаменит как великий чаевник. При-
чем обожал нестерпимо горячий чай. Чтоб чай казался
горячее, пил исключительно из эмалированной железной
кружки.
В целом же это был безответный доверчивый человек,
может, не много сделавший людям добра, но не сделавший
и прямого зла, и, подтрунивая над ним, Кучинский слы-
шал, как в душе ворочается симпатия.
В кабинете Бабаеда тихонечно бубнул репродуктор —
вещало районное радио. Кучинский, болтая, краем уха
слушал его. Передавалп сводку производства колхозами
мяса и молока. Кучинский запомнил цифры по хозяйству
Дровосека: с Дровосеком на равных тягался лишь «Пар-
тизан». Затем начался концерт по заявкам тружеников
полей. С плохо скрытой улыбкой диктор — не иначе как
вчерашний выпускник школы — сказал:
— А сейчас Муслим Магомаев споет для знатного ко-
нюха колхоза «Партизан» товарища Борейко песню
«Свадьба». Пожалуйста, товарищ Муслим!..
Что-то там вжикнуло, наверное, иголка скользнула по
пластинке. Потом Магомаев запел.
Кучинский представил, как юная бестия расшаркивал-
ся перед пластинкой, и расхохотался.
Борейко был тот «небритый дядька», что памятен нам
с застолья у Стельмашонков. Слушал он эту передачу или
нет, но разговоры о ней переговорит теперь не скоро.
— Юлий Петрович, помните, весною я встретил вас в
городе с высокой симпатичной девушкой...
— Помню.— На губах Юлия блуждала улыбка.— Мы
с нею названые брат и сестра.
— Вон как,— протянул Бабаед.— Вы были так вни-
мательны к ней, ласковы, что мне подумалось: вот хорошая
пара — вы и она. Ваша сестра где работает?
— В НИИ. Она кандидат наук.
з*
67
— А муж?
— Люда незамужем.
— То есть как незамужем? — недоверчиво сказал Ба-
баед.— Она ж беременна.
— Вы что-то путаете, Степан Михайлович.
— Ничего я не путаю,— обиделся Бабаед.— Вчера я
был в городе у сына, ходили с ним в роддом к невестке —
у меня, знаете, вот такой вот внучек народился!..—и в кон-
сультации я встретил вашу сестру...
Кучинский не слушал Бабаеда.
Тут и приехал Горохов.
— Пожаловал, Юлий Петрович? — озабоченно сказал
он, увидев Кучинского в открытую дверь и пожимая его
вялую руку.
— Как видите.
— Что там у тебя? Пойдем похвалишься.— И увлек его
по гулкому коридору за собой.— Рассказывай.
Разговор обещал быть долгим и нудным. Кучинский во-
обще не терпел подобных «тягомотин», а тут еще эта че-
пуха, сказанная Бабаедом...
— Нынешний урожай, стало быть, вы предлагаете про-
дать, слопать, а к посевной будущего года запастись «па-
лачанским» и «шапчицким»? — резюмировал в конце кон-
цов Кучинский.
— Кто еще настаивает на твоей точке зрения?
— Да не кто настаивает, а на чем настаивают!.. Вам,
что же, невдомек, что «Партизан» работает на торговую
сеть?
— Стране нужен хлеб. А бульба для нас — второй
хлеб.
— Опять за рыбу деньги,— утомленно сказал Кучин-
ский.— А кукурузу не велено сеять? — ехидно поинтересо-
вался он.
— Не те времена.
— Вот именно,— жестко сказал Кучинский.— Но
как — праведны боже! — как доказать человеку, что это
68
вот карандаш,— взял он со стола карандаш,— а это — стол,
если человек ничего не хочет знать!
— Знать не хочу и слышать ничего не хочу,— взвин-
тился Горохов.— Не хотел с тобой ссориться, Юлий Петро-
вич, но я вынужден буду поставить вопрос...
— ...ребром,— досказал за него Кучинский.— Валяйте.
Мы народ привычный.
Юлий спустился по широкому деревянному крыльцу и
аллеей, обсаженной сиренью, пошел к своей машине.
Старое деревянное здание исполкома стояло в глубине
двора, по сторонам которого росли боярышник, спирея, бу-
зина и акация. В центре были три могучих тополя, и в их
кронах шумел душный ветер. За штакетником по булыж-
ной мостовой тарахтела двуколка.
Юлию предстояло заехать в банк, где его должна была
дожидаться Валентина.
Но она скоро справилась с делами, сделала покупки п
потихоньку пришла к исполкому. Теперь она сидела на ла-
вочке в зыбкой тени дробнолистой акации. Низкая вытоп-
танная трава была усеяна скрученными стручками и про-
долговатыми горошинами.
— Ты уже здесь! — обрадовался Кучинский.— Зачем
же ты шла, сумку тащила...
Кучинский не был ни смущен, ни озадачен, хотя вдруг
почувствовал, что виною всему был, возможно, он сам.
Дело ведь заключалось не в экономии времени — банк на-
ходился по дороге в Чучков.
Ему стало сейчас попросту хорошо. Вот сидит и ждет
его родственная душа, п они поедут домой, тотчас, без про-
волочек, в колхозных хлопотах закончат день, а вечером
соберутся, и он принесет воды, справит другую мужскую
работу, а она напоит его сыродоем. И гори они гаром, го-
роховские заботы.
Все это он и сказал, подхватив сумку с белым печевом:
— Едем, родная, едем домой.
Когда-то и у него была своя хата с бусловкой и буслом
69
на стрехе, своя мати, батька, сестра — сожгли тот дом, рас-
стреляли; была своя землянка, свой шалаш из еловых ве-
ток, своя фурманка с низким тентом из мешковины; был
детприемник с одичавшими яблонями; были свои Иван
Терентьевич, Люда; и порою целыми днями был домом
«газик».
Теперь он выкроит вечер-другой и построит лодку. По-
тому что в каждом доме при реке должна быть лодка, ко-
гда в доме есть мужик. Как должны быть женские при-
колки у зеркала, стертая подкова над воротами. Он будет
ладить лодку. Сухая тонкая стружка будет падать в мура-
ву, в раструшенное по двору сено. Придут куры и разгребут
стружку лапами. За работой с забора будет наблюдать
внимательно кот. Советом и делом придет помочь Борейко.
Накроет Валя стол. «Крепка Советская власть!»—одо-
брительно крякнет Борейко, закусывая малосольным огур-
цом. Потом сбегает за лошадкой, повезет лодку к речке.
Мимо палисадников с бордовымп и розовыми махровыми
маками, мимо кустов красной смородины. По дороге, как
всегда, будут прыгать воробьи. «Вон там, у нашей крамы,—
скажет им Борейко,— моя старуха просыпала пшено. Вы
же ее знаете — растяпа!..» За околицей в ельнике заступит
дорогу ежик и свернется, навострит пголки. «Твою махол-
ку!..» — усмехнется Борейко. Ладно', лежп себе, братец,
обороняйся, мы стороной объедем, чабрецом и кипреем.
И пока они будут возиться с лодкой на берегу, в тростни-
ковой дали будет неподвижно белеть цапля.
Валя придет полоскать белье: ты плыви, плыви, я ж не
просто полоскать пришла, я ж поглядеть пришла на тебя
в нашей лодке.
Валя станет полоскать белье, и рукп и ноги ее будут
пахнуть рекою.
А река в свою очередь будет пахнуть женщиной, ма-
терью.
Водяная курочка просеменит по ряске, оглянется и
скроется в камышах. Чайка упадет на воду, пробьет в
70
птичьем зеркале дырку. И волны пойдут во все стороны,
зеркало станет кривым, как в комнате смеха ЦПКиО.
И точно бы засмеется над собой, вроде бы по-глупому за-
верещит сорока. Но не думайте, она далеко не глупа, об
этом всякий воробей вам скажет. Утка вскрикнет, и с до-
садою ухнет выпь. Встрепенется чучковский участковый
Михась свет Иванович. Но вороны все равно будут ссорить-
ся с чайками, пока плотва п уклея не заштопают зер-
кальную сорочку реки.
И Кучинский сплывет к тихой старице, бесшумно оку-
ная ясеневое весло, уважая тишину и реку, станет здесь
в травах. Перяные бело-красные поплавки будут чутки в
теплой воде к движениям рыбы.
А зайдет туча, из-под тучи подует ветер — трава заго-
ворит, и на берегу подадут голос собаки...
Валя покорно встала, взглянула на него с кроткой
улыбкой, и он вдруг увидел беззащитную белую полоску по
вырезу платья, вдруг понял, как красивы ее загорелые^
полные руки.
Они пошли к машине, безотчетно чувствуя, что между
ними заключен тайный союз, быть может, называемый
нежностью.
За ними увязалась оса, села с ними в машину, подъеха-
ла до базара.
На полпутп к Чуйкову Кучинский свернул на лесную
дорогу. Так было не ближе, но и не дальше, впереди был
брод через ручей, да не про его «газика».
Вообще же, такой дорогой лучше ходить, чем ездить.
Леса тянулпсь смешанные, а значит, грибные. По обо-
чинам росли мокрые валуи и веселые сыроежки. И уже
начинали выскакивать подосиновики и боровики. Пока
встречались отчего-то исключительно крупные, литые ре-
бята по полфунта весом. Десятка таких грибов за глаза
хватало на жаренку.
И вообще, грибы здесь были хорошим подспорьем хле-
бу. Уж какие-нибудь да росли, не летом, так осенью. Осень
71
вообще не обманывала эту землю, приходила, что назы-
вается, золотой. Рядовок, зеленок, рыжиков, опенков, под-
копытников, белянок, серушек, свинушек, волнушек, чер-
ных груздей, валуев, маслят, на худой конец — скрипиц
набирали за пару часов целый кош, сплетенный на пуд
бульбы.
Минули ручей, в стороне осталась лесничовка, там ды-
милась банька, поднялись на вересковую гриву и спусти-
лись с нее в черемухи и олешник, в заячью капусту и ма-
линники, солнце было то слева, то справа, проехали сухой
дорогой вдоль златожаркого бора, и вновь потянулись чер-
ничные ельники, березняки, осинники. Завалиться бы на
спину, разбросать руки-ноги в стороны, похрапеть бы
всласть, как Иванушка-дурачок.
Никто им не встретился. Только на кордоне за загород-
кой из жердей мелькнул полосатый черно-белый поросенок,
дитя внеклассовой любви — холеной домашней свиньи и
неотесанного вепря, из картофельной ботвы поднял голову
и настороженно покосился петух, да к дороге вышел и по-
брехал, одновременно помахивая хвостом, кобель. Точно
не бранился, а звал на чарку. Еще видели стадо гусей на
речке, заросшей ольхами. Стадо принадлежало леснику.
Гусей отпустили на волю, на своп хлеба, когда подрос
молодняк, и не будут разыскивать до глубокой осени.
В чучковских краях так поступали многие. По осени хо-
зяин обычно не досчитывается лишь одной-двух птиц.
Кучинский притормозил здесь, чтоб посмотреть огород
и поле лесника: на глухих хуторах иногда встречались
любопытные культуры самодеятельной, спонтанной селек-
ции. В саду было выставлено около десятка ульев. Под
каждой яблоней росла конопля. Эта конопля была пожерт-
вована тле — тля наваливалась на нее и не трогала яблонь.
Вот круг извечных забот, подумал Кучинский: смотри
за лесом, паши землю, запаси пудов двести сена корове на
зиму, насуши впрок грибов, детей нарожай да вырасти.
Он заглушил мотор.
72
— Я наберу для тебя ведро грибов, а ты для меня —
горсть земляники,— сказал Юлий.— Хорошо?
— Хорошо.— Валя кивнула.
Он достал из-под сиденья оцинкованное ведро, газету,
протер ею ведро. Валя уже ходила меж деревьев, там был
муравейник и на солнышке грел голову красный мухо-
мор — стало быть, где-то рядом под елкой сидел боровик.
Все-то они собирать будут вместе — и ягоды, и грибы.
Не всерьез, понятно, на серьезную охоту идут спозаранку,
чтоб на рассвете уже быть в лесу и чтоб хорошенько вы-
мокнуть в росе. Тогда не по резаным корням — это работа
грубая, а по нетронутости росы и мокрой паутине поперек
тропы определяешь, прошли ли здесь до тебя грибники.
Для такой охоты время еще никак не настало.
Кого-то шумнули в чаще — послышался топот, затре-
щали кусты и валежник. Должно быть, это были лоси или
кабаны. На просеке друг за дружкой поднялись и стре-
мительно ушли за ели тетерева. И вновь установилась на-
стороженная тишина.
На сосне незаметно сидела п незаметно наблюдала за
«газиком» и пассажирами серая ворона. И она видела, как
Кучинский доставал ведро, как протирал газетой, как что-
то забросил в папоротники. И когда люди отошли от маши-
ны, ворона снялась и разыскала в папоротниках то, что
бросили. Увы, это был несъедобный, старый срезанный
болт.
Белка вскапывала грядку. На этой грядке она будет
выращивать боровикп. Над дорогой нависал мощный сук
сосны. На таких суках обычно устраиваются рыси, следят
за дорогой, караулят зайцев.
— А ведь ты не боишься леса,— сказал вдруг Кучин-
ский.
— Нет, конечно. Я выросла в лесах.
— И потом — всю жизнь одна...
Валя не ответила. Напрасно он так. Глупые бабы не
подозревают, что и это счастье — бояться по ночам, когда
73
твой мужик в отлучке. Для нее даже быть трусихой —
роскошь...
Это кто там сидит, говорил себе Кучинский, присматри-
ваясь. Ага, Сыроежкин. Ты червивый небось, Сыроежкин...
А лисички меленькие, еще глупые. Должно быть, это пх
вторая или третья волна за лето... Право, хорошее место,
видит бог, что хорошее. Тут хорошо живется грибам. Гри-
бы растут там, где и тебе было бы приятно расти. Чтоб
елки были, осины, березы. И чтоб в меру травы, вдосталь
влаги, тепла.
Боковым зрением Кучинский увидел что-то неладное
под елкой, нет, скорее почувствовал, что под елкой царит
какая-то особенная торжественная тишина. Уважительная,
что ли. Он метнул туда взор, сел на корточки, приглядел-
ся. Так и есть, сидит боровик, солидный, как министр без
портфеля!.. И столько в нем было растительной силы, что
даже лопнула нога.
— Ва-аше превосходительство, здравствуйте!.. Перепо-
ручая себя благорасположению вашего сиятельства,— бор-
мотал Кучинский, в нетерпении продираясь сквозь чащу,—
с глубочайшим почтением и совершенной преданностью
честь имею быть, милостивый государь Boletus edulis,
вашего сиятельства нижайшим и покорнейшим слугою...
коленопреклоненным слугою,— добавил он, плюхаясь на
коленки.— Как же ты хорош, мой милый, как хорош, со-
бака!.. Полжизни, полцарства, полколхоза за тебя... На-
деюсь, ты простишь мне эту дружескую болтовню...
Его руки дрожали — ведь это был первый настоящий
гриб в сезоне. Кучинский коснулся губамп макушки бо-
ровика, внимательно огляделся — нет ли здесь еще и, при-
гибаясь, полез обратно.
— Валя! — позвал он, хотя считал, что на грибной
охоте, как и на рыбалке, кричать не следует. Шум рас-
пугивает и грибы.
Но не увидел Вали, не услышал ее шагов. Он постоял,
прислушиваясь, п снова позвал:
74
— Валя!.. Ау!..
Уж не обидел ли я ее, тревожно подумал Кучинский.
— Ау! — наконец отозвалась Валя, делая, как он, это
смешное ударение на «а».
Кучинский пошел на ее голос, цепляясь ведром за
елочки и держа свой трофей в руке.
— Ну, что у тебя? — спросил он.
— Вот,— сказала Валя, показывая четыре ядреных бо-
ровика.
Кучинский присвистнул.
— У тебя чистое сердце,— сказал он.— Такие грибы
злым людям не даются.
Они стояли, склонив головы над грибами, и Кучинский
услышал тонкий запах Валиных волос и смутился.
— Найдем еще парочку да поедем,— уронил он вдруг
виновато.— Время...
И снова был гриб. В шляпе, надвинутой на глаза. Слов-
но это был товарищ Бени с Молдаванки или Вани Курско-
го из «Трактористов».
— Здравствуй, милый! — сказал ему Кучинский и ныр-
нул под ветки.— Ну, здорово же! Ты почему не отвеча-
ешь?.. Или своих не узнаешь?
Гриб насупился еще больше, стад глядеть в сторону. Во
рту он держал обслюнявленный чинарик. Руки он подавать
демонстративно не хотел.
— Какой сердитый!..— озадаченно пробормотал Ку-
чинский.— «Дождик капал на рыло и на ручку нагана...»
Но все равно я тебя срублю, у меня безвыходное положе-
ние, братишка...
— Дождались вы от него хоть слова? — спросила Валя,
когда Кучинский выбрался из елок.
— Дождался,— усмехнулся Кучинский.
— Что же он сказал?
— А! Нецензурное слово.
Гриб высунулся из ведра и в четыре пальца оглуши-
тельно свистнул: «Атанде!..» И долгим звоном отозвалось
75
ведро. Под елками там и сям послышался топот — братва
разбегалась.
— М-да,— сказал Кучинский,— связались мы с то-
бой... Поедем? — сказал он Вале.— Делать здесь больше
нечего.
— Тпли-тили-тесто,— подал голос гриб.
— Помолчал бы,— поморщился Кучинский.— Ведешь
себя, как мальчишка.
Кучинский и Валя завернулп еще к одному приметному
местечку, нашли с десяток грибов и продолжили путь.
В лощине нес чистые воды ручей. По эту сторону бро-
да было заброшенное селище — следы фундамента, не-
сколько старых яблонь и слив. То ли в деревню перебрался
хозяин, то ли уехал совсем. А может, его хлопцы не вер-
нулись с войны, жену, может, похоронил, сам с горя помер
и его хату разобрали. А может, дети забрали вдовую не-
мощную старуху мать к себе в город смотреть внуков и
телевизор, продали хату на слом. Всяко бывает.
А по другую сторону ручья был хутор, жилой, креп-
кий — с крытым колодцем, свежей поленницей, живностью
во дворе, садом и пчелами. Хозяин хутора Феликс Кваче-
нок, совхозный тракторист, каждое утро до работы ходил
в лес, чтоб забрать свои боровики. В мокрой ложбине у
ручья легкая земляная дамбочка держала пруд, ставок. На
дамбочке были высажены молодые ракиты. Все зеркало
воды — соток двадцать, не больше. Вокруг этого пруда
была история, и хотя была давно минувшей, Кучинский
слышал о ней.
Кваченок был работящпй, жилпстый мужик, п заметка
в областной газете о том, что японцы считают сооружение
прудов и разведение рыбы наиболее доходной частью зем-
лепользования, долго не давала ему покоя. В заметке го-
ворилось о земле вообще, здесь же, у хутора, земля была
бросовая, гнилая. Где-то в глубине болотца жили ключи,
и вода вытекала пз него ржавым жпденькпм ручейком.
Кваченок за бутылку договорился с бульдозеристе:*! ПМК
76
об «аренде» его «Беларуси» на пару часов, пригнал буль-
дозер п сам обваловал болото. Потом из досок сделал во-
досброс, с молочным бидоном смотался в соседний район
за мальком. Рыбу подкармливал вареными бульбяными
лушпайками и люпином, и через год ее стало так много,
что можно было везти на базар. Вот тут к нему и приеха-
ли. «В местечковом магазине карпа нет, а на базаре у
Кваченка есть. Непорядок...» Кваченок показал пожелтев-
шую заметку о хитрых япошках. «А люпин небось то-
го...» — показал совхозную накладную. «Урезать усадьбу
придется — общественность жалуется...» — снес полмешка
рыбы в машину гостей. Когда навестили в третий или чет-
вертый раз, теперь уже с удочками, подхватками, казанами
и полуночными песнопениями у костра, Кваченок пошел к
директору, чтоб зарегистрировали ставок как совхозный,
а его по совместительству поставили при нем.
От хутора дороги оставалось всего ничего, и вскоре, ко-
гда вырвались из леса,— а это уже был экологически бед-
ный лес, одна молодая сосна,— увидели водонапорную
башню Чучкова.
В этот день Кучинскому снова пришлось говорить с Го-
роховым.
Тот позвонил к нему, был на редкость предупредителен,
говорил о малозначащих вещах, но ни слова — о картошке.
Юлий терялся в догадках: что значит сей звонок?
— Что ж ты, Юлий Петрович,— деловито сказал затем
Горохов,— не засеял травой полосу вдоль дороги? Ведь я
тебе, кажется, указывал.
— Вдоль какой дороги?
— Через сенокосы. Весной транспорт разбил дорогу,
прихватил часть сенокосов... Трава-то там не выросла. На-
до ж было подсеять.
Ничего не мог понять Кучинский. Если где и были по-
гублены посевы в распутицу, все своевременно поправили.
«Что он там буровит?» — недоумевал Кучинский.
— Какие сенокосы вы имеете в виду? — спросил он.
77
— Ну, там еще валуны лежат с краю... Если проехать
через жито и свернуть к лесу...
— Налево, направо, прямо и назад?..
— Ну, те сенокосы, что у Сокольской дубравы.
— Сенокосы у дубравы разве ж «Партизана»? —
усмехнулся Кучинский.
— Вот как... Прости, дорогой, склероз...
— Там земли «Зари»,— услышал Кучинский в трубке
приглушенный голос. Это была подсказка Горохову боку.
И понял: звонит в присутствии какого-то начальства, мо-
жет, райкомовского работника — мол, все вижу в рай-
оне, все знаю; не обессудьте — распорядителен, толков
и энергичен. Да сам для себя отыскал галошу, в кото-
рую сел.
Но Горохов быстро опомнился, взял предыдущую ноту.
«Давай, давай»,— великодушно разрешил ему Кучин-
ский.
...За стеной квартиры Ивана Терентьевича уже не слы-
шалось восьмичасового пиканья, не бубнили дикторы по-
следних известий, не бегала Галина, поспешно одевая в
садик и ясли детей и прислушиваясь к объявлениям по ра-
дио скоротечных часов и минут. Все это ушло и на отда-
лении стало вдруг до боли привычным и милым.
За стеной по утрам и вечерам теперь наяривали джазы.
— Вместо Кашириных там поселили Алика, нашего
нового сотрудника, выпускника академии,— сказала Люда
отцу.
Значонок задумчиво вертел карандаш, потом медленно
написал на листке бумаги: «Министерства молчат». Поду-
мав, написал вторую строчку: «Юлик схватился с горохо-
выми». А потом: «И Танька переехала». Помедлив, поста-
вил перед каждой строчкой порядковые номера: 1, 2, 3...
Но оказалось, что это было еще не все. В кабинет вер-
нулась Люда и с отчаянной решимостью объявила:
— Папа! Я выхожу за Шапчица.
— Выходи,— сказал Иван Терентьевич и написал циф-
78
ру «4».— «В который раз все снова вдруг пошло кувыр-
ком»,— сказал он себе.
За стенкой слышался ансамбль Джеймса Ласта. Хо-
роший ансамбль, нечего греха таить, но там не было
Таньки.
В прихожей зазвонил телефон, и Люда сняла трубку.
— Тебя просит директор института,— сказала она.
— Иван Терентьевич, дорогой,— сказал директор,— не
буду спрашивать о здоровье, самочувствии и ваших делах,
коль много лет слышу одно и то же «хорошо»... Иван Те-
рентьевич, ни снабженцы, ни я не можем выколотить по-
лиэтилена. Мы задыхаемся без него, вы же знаете...
— Без полиэтилена для горшков под рассаду?
— Да, без полиэтилена под эти чертовы горшки. У вас
нет спешных дел в городе? Может, надели бы «костюм со
Звездой»? — Директор имел в виду строгий черный ко-
стюм, к которому была приколота Звезда Героя Социали-
стического Труда и который почти не извлекался из
шкафа.
— Я и без того еду в город,— буркнул Значонок, за-
стегивая пуговицы старого пиджака.
Он молчал почти всю дорогу. Лишь улыбнулся, когда
шофер, неловко пытавшийся растормошить его, рассказал
абракадабру.
— Иван Терентьевич,— сказал он,— отгадайте загадку.
— Давай,— покорно согласился Значонок.
— Только слушайте внимательно... Значит, так. Летели
две утки...— Шофер помолчал, всматриваясь в дорогу и
давая слушателю возможность переварить эту информа-
цию.— Летели две утки,—повторил он.— Сколько стоит
килограмм картошки, если у велосипедиста спустила
шина?
Иван Терентьевич пожал плечами.
— Ответ таков: зачем мне холодильник, ведь я неку-
рящий.— Шофер засмеялся и искоса взглянул на Значон-
ка. Тот улыбнулся.
79
— Почем картошка дрова поджарить,— пробормотал
он.— Старая — гривенник за кило, молодая — копеек три-
дцать пять. Остановись, пожалуйста, у какого-нибудь
овощного магазина. Зайду взгляну на нее.
В «Садавше-гародшне» в этот час было много наро-
ду — магазин только открылся. Иван Терентьевич выпил
стакан томатного сока, прошел вдоль рядов. Редиска, салат,
зеленый лук, репчатый, петрушка, укроп, арабский чеснок,
свежие огурцы, черешня, привозная капуста, соления...
Картошку продавали в самом конце. С авоськами, хозяйст-
венными сумками в очереди стояли несколько человек.
Иван Терентьевич знал, что он здесь найдет. Он точно
бы зашел за солью для собственных ран. Вяжите меня —
вы покупаете мою картошку...
Он постоял, глядя, как бежит лента транспортера, как
сыплется картошка в жестяной короб на весах, стекает по
лотку в авоськи. Из мелкого ящика, подставленного под
лоток, взял пару оброненных бульбинок, помял их в паль-
цах, колупнул ногтем, бросил обратно.
— Вот так,— сказал он молоденькой продавщице в хи-
рургических перчатках.
— Что — «так»? — с изумлением взглянула она на
него.
— Так они и жилп: спали врозь, а дети были.— И по-
шел к выходу.
А вскоре он поднимался по хоженной им, перехоженной
мраморной лестнице. К Капранову идти не хотелось. В од-
ной из приемных на вопрос: «У себя?» — с кивком на
сияющую лаком дверь секретарь-машинистка ответила не
сразу. И это промедленпе не ускользнуло от Значонка: зна-
чит, колеблется — сказать правду запрещено, а врать ака-
демику тоже не дело.
— Евгения Трофимовича нету...
— Скажи, что приехал Значонок.
— Но его нет... вернее, он... он работает над докладом,
готовится к приезду министра и велел два часа никого к
80
нему не пускать,— пролепетала секретарша.— И потом,
сегодня неприемный день.
На щеках старика разгорелся румянец. Решительно
крутнувшись, распахнул дверь, за тамбуром — вторую.
— Докладики! — крикнул он человеку за столом, в
глуби кабинета.— Докладики пописываем! А у института
горшков нету, несчастного полиэтилена нету!
И ушел, хлопнув дверью. Этого ему показалось мало —
вернувшись, хлопнул еще.
Как ни обходил старик капрановский кабинет стороной,
столкнулся он с Капрановым в коридоре.
— Иван Терентьевич, дорогой! Здравствуйте! Отчего
ко мне не заходите? — пожурил тот Значонка.
— Здравствуй.— Значонок был хмур, как день нена-
стный.
— Что за дела у вас? Все печетесь о картошке?
— Да, о печеной картошке и жареной.— На лице Зна-
чонка билось нетерпение.
— Вы постоянны, Иван Терентьевич... Четверть века
я знаю вас, отношения между нами были п дружескими,
и натянутыми,— продолжал Капранов, мягко подводя
Значонка к стоящему в вестибюле журнальному столику с
креслами,— но я всегда искренне, по-хорошему завидовал
вашим научным пристрастиям, важности ваших про-
блем. В них — весь ваш характер. Еслп угодно, я люблю
ваш максимализм.
— Не знаю, не знаю...
— Даст бог, и все переменится с этой картошкой.
Значонок кивнул.
— Переменится с этой, начнется со следующей. А ты
четверть века все ждешь, Франц Иосифович, не пошлют ли
оттуда нам дождика,— показал Значонок на потолок.
Радушие и расположение, бывшие на лице Капранова,
будто слизала корова языком.
— К счастью, спотыкаются лошади порознь, но не всей
конюшней,— задумчиво сказал он.
81
— Спасибо за комплимент. Но тысячу раз и я спотыкал-
ся. Хотя, надеюсь, не в принципиальных вещах.
— Конечно...
Своим принципам изменил Галилей. Галилей испугал-
ся инкивизиции. Галилей отрекся от науки. Галилей ни-
когда не восклицал: «А все-таки она вертится!» — как нам
того хотелось бы.
— Я приглашен на помолвку вашей дочери с Шапчи-
цем. Талантливый молодой человек...
— Да, он у нас единственный талант.
Капранов вопросительно взглянул на Ивана Терентье-
вича.
— Все остальные — гении. Далеко пойдет... побежит
рысью этот мальчик, дай только волю. Ему безразлично, в
чем преуспевать, лишь бы преуспевать. Как и в селекции,
он одинаково был бы хорош и в экологии моря, и в лазер-
ной физике, и в дирижаблестроении. Кстати, о дирижаб-
лях: прости, но я тороплюсь. Надо полагать, что тебя вы-
зовут следом.
— Картошка?
— А что же еще-то! И тут мы о ней говорить пока боль-
ше не будем,— Значонок обвел рукою холл.— Поговорим
лучше там.
И снова прошлась корова языком, и был теперь Капра-
нов усталый, грустный человек.
— Так что позаботься о машине.— Значонок встал.—
Или женка укатила в Вильнюс шить пальто? Впрочем, это
здесь неподалеку.
— Все-то вы подтруниваете над бедными людьми,—
слабо улыбнулся Капранов.— С Адамовых времен миром
скрытно правят жены. Потому-то и мало логики в мире.
— Угу,— кивнул Значонок.— Мы ее часто ломаем. Как
палку, через колено.
На уличных часах не было и десяти утра, когда
Иван Терентьевич приехал к этому высокому строгому
зданию.
82
Где-то через полчаса из «Волги», подкатившей к подъ-
езду, торопливо вышел и Капранов.
Переместилось заметно солнышко, шофер все волновал-
ся, глядя на карету «скорой помощи», часы показывали
три, когда Значонок вновь вышел на улицу. По его лицу
трудно было судить — с победой ли, с поражением.
Тотчас вышел и Капранов. Устремился в обратную
сторону, к своей машине.
Сегодня тот редкий день, когда уже в семь вечера Ку-
чинский был дома. Он собирался ехать на Людину помолв-
ку. У ворот стоял «газик», заправленный, смазанный, про-
тертый. Но ехать не хотелось.
Люда звонила в Чучков несколько раз, пока наконец
не поймала Кучинского.
— Юлик? — спросила она.
— Да, Людочка. Что случилось? — Кучинский знал о
ее безуспешных звонках от Вали Стельмашонок.
— Можно сказать, что ничего. Как твое самочувствие?
— Все хорошо. Чувствую себя как соловей.
— Я должна сказать...— Люда запнулась, умолкла.
— Где ты там пропала? Люда, отзовись! Ау!..
— Юлик, я выхожу замуж. За Бронислава. Сегодня
вечером нечто вроде помолвки. Если тебе не трудно —
приезжай, пожалуйста, я очень прошу. И прости меня,
грешную.— Она положила трубку.
Все это видела и все как женщина поняла Валя. Ей
было жаль председателя, но в то же время...
— Валя,— сказал Кучинский негромко,— мы сможем
нарезать у себя цветов?
Теперь цветы, завернутые в бумагу, лежали на перед-
нем сиденье машины.
— Вам пора ехать,— осторожно напомнила Валя. Они
сидели на свежевымытом крыльце, и влажные доски при-
ятно холодили ладонщ
83
— Успеется,— нахмурился Кучинский.— Зачем ты го-
воришь мне «вы»?
— Я не умею по-другому. Я не могу.— Валя застенчиво
улыбнулась, поправила тугой узел русых волос на затылке.
Она была, как девочка, в белых босоножках и коротком,
веселой расцветки платье с белой окантовкой, которое не
прикрывало россыпи дробных родинок выше колена, она
оделась так, точно бы хотела приворожить его, никуда не
отпускать, а если уж отпускать, то ненадолго.
— Я бы не хотел этого замужества сестры,— сказал
Кучинский, тщетно пытаясь вернуться к начальному ходу
мыслей.— Но она, кажется, на сносях.
Валя промолчала. Да и что она могла здесь сказать?
Она точно бы не хотела его отпускать, а если уж от-
пускать, то ненадолго, чтоб маялся мужик, спешил обратно,
мечтал о мягких руках вокруг шеи и чистом молодом дыха-
нии, когда в распахнутое окно льются ночные запахи
яблонь, вишен, укропа, огородной земли, когда у изголовья
стоит жизнь, природа.
— Поедем вместе, а? — сам того не ожидая, вдруг
предложил Кучинский.— Диму оставим на соседей, кур
загоним. Поедем,— теперь уже попросил он.
Дима, куры, полосатый котенок Авдей и сад со скво-
речником были всей Валиной семьей. А корову держали
три двора сообща.
— Я думала о.б этом,— просто сказала Валя, отрица-
тельно качнув головой.
Кучинский не удивился, что она опередила его, что
они могут думать, как думают сейчас, об одном и
том же.
И тогда он встал, взял ее за руку, п она легко, по-
слушно пошла за ним к сенному сараю. Но на полпути
выдернула руку, прошептала:
— Иди один. Соседи. И Дима где-то здесь... Я приду.
Она вернулась к крыльцу, не в силах унять сердце-
биение и чувствуя, как пылает лицо.
84
Собирались на квартире Шапчица: Иван Tenei \?вич
не пожелал застолья у себя дома.
Когда он пришел, все были в сборе: Капранов, доктор
Семенова — собственные ранние и поздние среднекрахмали-
стые сорта картофеля, Алик — новый сотрудник, новый
сосед и старый любитель джаза, еще несколько институт-
ских сослуживцев. Задерживался лишь Кучинский.
По телевидению транслировался футбольный матч, и
гости с разной степенью заинтересованности глядели его,
сидя на тахте, на приставленных к стенам стульях. Алик
устроился в двух шагах от экрана и очень переживал.
Люда и Бронислав выходили в прихожую на звонки,
принимали поздравления и возвращались на кухню: зре-
лище было, будет и хлеб.
— А-ах! — горестно выдохнул стадион, и Алик схва-
тился за голову:
— Промахнулся! Как промахнулся! Как его вывели на
удар! Раззява!.. Когда брали в команду, думали, что он
золотой. А он оказался рыжим.
— Человек не дотянулся до футбола,— резонно возра-
зила доктор Семенова.— Ему бы чуть-чуть ногу подлиннее.
Капранов поднялся навстречу Значонку, улыбнул-
ся ему.
— Иван Терентьевич,— встал и Алик,— кажется, я на-
шел тему для диссертации,— сообщил он озабоченно.
— «Картофельные цветы в петлице британского поэта
и денди Оскара Уайльда»? — дернул носом Значонок, ве-
село поглядел на Алика.
— Как вы думаете,— мотнул головой Алик,— я защи-
щусь в ближайшие пять лет?
— В ближайшие пять лет, мой мальчик, вы останетесь,
вероятно, футбольным болельщиком.
— Вероятно,— подумав, согласился Алик.
Он не обиделся. В его глазах блеснули хитринки. Пока-
мест наука была для него потусторонним миром. Покамест
в магазинах женских тканей по-прежнему продавались
85
ситцы самых разнообразных расцветок для дерзких муж-
ских рубашек. Французские клеши от бедра — это вещь.
Алик снова сел истово болеть к телевизору.
Иван Терентьевич огляделся: хоть Шапчиц и жил в
его доме, он был здесь впервые. Скользнул взглядом по
сдвинутым в центре первой комнаты обеденным столам,
собранным, наверное, по соседям, накрытым белыми ска-
тертями, по всей этой сервировке, холодным закускам, бу-
тылкам, задержал свой взгляд на темной потрескавшейся
доске с Георгием-победоносцем, пробежал по корешкам
книг, что занимали целую стену. Здесь было томов сорок
Брокгауза и Ефрона, довоенная Малая Советская Энци-
клопедия и послевоенная Большая, собрания отечествен-
ной и зарубежной классики, разрозненные тома изданий
Маркса, Павленкова. Тут было в чем покопаться. На от-
дельных полках размещалась биологическая литература.
Увидел свои книги и вспомнил, что некоторые из них с
шутливыми дарственными надписями. Что-то вроде: «Пре-
красному ученому Шапчицу от Значонка, тоже прекрас-
ного ученого». А Шапчиц был тогда еще студентом.
«Позер, — сказал себе Иван Терентьевич, — метр не-
счастный, хоть век учись, а дубиной помрешь — и
поделом...»
Он раскрыл наугад подшивку «Нивы». Ага, специаль-
ный коронационный нумер за девяносто шестой год. Въезд
Николаши в первопрестольную столицу. Их величество под
балдахином. Их величество изволят приложить к высочай-
шему манифесту ручку. Пряники, которыми одаривался
народ. Расписание тостов за трапезой в Грановитой палате:
первый, за рыбой,— за государя, второй, за барашком,—
за государыню, за жарким — за здравие императорского
двора, за сладким — за духовных особ и всех вернопод-
данных...
— За здоровье молодых! — сказал Капранов, придя
Ивану Терентьевичу на выручку: наверное, первый тост
был за ним.
86
Стул по правую от Значонка руку был пустой, его бе-
регли для Юлия. Дальше сидел Капранов. А по левую —
Люда в новом темно-вишневом платье, Шапчиц в белой
рубашке с широким пестрым галстуком.
Шапчиц, порою пребывавший в робости не только в
присутствии Значонка, но и его дочери, сегодня чувство-
вал себя уверенно и деловито. Таким, наверное, он был в
своей обычной жизни.
Заметив внимание Значонка к его библиотеке, он
сказал:
— На днях я нашел у букинистов любопытную книжку
Джеймса Фрэзера. Вам не приходилось его читать?
— Приходилось. Но так давно, что я уже все пере-
забыл.
— Фрэзер объясняет смысл одного чрезвычайно инте-
ресного древнего ритуала,— сказал Шапчиц, обращаясь ко
всем сразу: надо было как-то начинать общий разговор.—
В Арицийском лесу росло дерево Дианы, богини леса, по-
кровительницы стад, подательницы плодовитости людям,
животным, растениям. Это дерево охранялось царем, бого-
человеком. Считалось, что он олицетворял собою возлюб-
ленного Дпаны, обладал ее способностями... Царь охранял
дерево с мечом. Любой человек, даже беглый раб, мог
убить его и стать таким образом новым царем. Удача, по-
нятно, всегда сопутствовала более ловкому, более сильно-
му. То есть молодому. Душа погибшего царя переселялась
в молодое тело. Царь не мог быть дряхлым, ибо это грозило
обернуться катастрофой для всех людей, животных, для
всей природы.
— Что ж, здесь есть свой резон,— заметил Значонок.—
Немийские анимисты не были одинокими. Во всех древних
цивилизациях было нечто подобное. Да что там древних —
уже в нашем столетии жизнь и царствование монарха од-
ного из конголезских племен ограничивалась одними сут-
ками. Его умерщвляли. Кстати, об этом тоже писал Фрэ-
зер...— Прп случае Значонок умел, оказывается, щеголь-
87
путь памятью.— Вот и вы придете на смену либо мне,—
без всякого перехода негромко добавил он,— либо вот
ему.— И кивнул в сторону Капранова.
— Помилуйте, как можно!.. К тому же я без меча, я с
миром! — шутливо запротестовал Шапчиц.
— Конечно,— согласился Значонок, подцепив вилкой
кусочек сервелата.— Я давно хотел сказать, что мне будет
искренне жаль, если вы вдруг оставите селекцию. Пожа-
луй, я был несколько несправедлив к вам — работать-то вы
умеете.
— Спасибо,— с признательностью ответил Шапчиц.
— И думать умеет,— потрепала Люда вихор Шапчица.
— И это — тоже,— вновь согласился Значонок.
А стадион там чего-то снова разволновался, и коммен-
татор сказал: «Действительно, хорошо у футболиста по-
ставлен удар. Вот попади он сейчас по воротам, и счет,
действительно, мог бы измениться».
— Хотя французская Академия наук,— продолжал
Значонок,— еще в тысяча семьсот семьдесят пятом году
категорически отказалась от всяческого рассмотрения про-
ектов вечного двигателя... Чтоб не разбазаривать время
попусту.
Намек был понят. И, пожалуй, принят.
«Да, дорогие друзья,— с пафосом говорил телевизор,—
защитник спас свои ворота, казалось, от неминуемого го-
ла!.. Что ж, молодой вице-чемпион, кандидат в сборную,
редактор стенной газеты показывает сегодня, дейст-
вительно, надежную игру. Вот, присмотритесь к
нему...»
— Я чувствую себя виновным перед вами, Иван Те-
рентьевич,— подняв глаза, тихо сказал Шапчиц.
— Зачем же — предо мною?.. Вообще-то, нам с вами
пора воспитывать в себе помимо чувства вины еще и чувст-
во ответственности.
— Согласен,— кротко уронил Шапчиц.
— А я,— доверчиво сказал Значонок,— я больше не за-
88
дпраюсь, я буду умненьким и благоразумненьким. Я буду
паинькой. Вот как сейчас — сижу, не шалю, никого не
трогаю, починяю примус, как говорил булгаковский кот.
«Вы представить себе не можете, что творится на ста-
дионе! Сплошной рев, свист, трещотки, трубы, сирены,
петарды...»
— И простите мне былую невыдержанность. Я поста-
раюсь от нее избавиться. Просто сказывается недостаток в
воспитании,— усмехнулся Иван Терентьевич.
Бог его знает, этого старика, лукавил он здесь илп нет.
Люда с благодарностью, ободряюще провела рукою по
его плечу, прошла в кухню за новыми закусками. Брони-
слав вышел следом.
— Ну вот,— сказал он,— я ж говорил тебе, что все об-
разуется, все будет хорошо.
Он осторожно привлек Люду, и они постояли так, при-
жавшись друг к другу.
— Будь умницей,— сказала Люда.
«Седьмой номер хозяев поля,— ничего не скажешь, на-
стоящий мастер. Жаль только, что носит длинные волосы.
Нет бы постричься как положено...»
— А как положено? — поднял Значонок брови.
«Какой шум! Какой азарт!.. Местные газеты писали —
не знаю, в шутку илп нет... да, конечно, в шутку,— что по-
лиция конфисковала двигатель с реактивного самолета, ко-
гда чересчур рьяные тиффози будто бы пытались устано-
вить его па трибуне... В таких условиях, самп понимаете,
играть очень трудно...»
— Пожалуйста, сделайте потпше,— попросил Значонок
Алика. Достал свой «суворовский» платок, вытер лицо,
шею: было душновато.
«Итак, дорогие друзья, первый тайм окончился. Пере-
рыв. Команды отправляются на отдых — отдохните, пожа-
луйста, и вы...»
Алик уменьшил громкость.
— Из анимистических ритуалов,— вернулся к началь-
ному разговору Капранов,— мне более всего нравится
оплодотворение на своем поле туземцем женщины.
— Оплодотворение женщины должно вызвать, по ассо-
циации, и оплодотворение посевов,— кивнул Значонок.
— Да. Но мы несколько отвлеклись,— сказал Капра-
нов.— Дай вам бог, как говорится, в этой пятилетке пяте-
рых с бантиком и пятерых с крантиком!
— Я принесу горячих пельменей,— вспыхнула Люда и
опять прошла мимо отца в кухню.
И только тут Иван Терентьевич, этот старый пень, этот
большой ребенок, понял, отчего его дочь сшила себе новый
гардероб и носит последнее время платья свободного
покроя.
— Я люблю людей дела,— сказал как-то враз опьянев-
ший Шапчиц.— Люблю деловитость японца, американца,
немца. Наше время требует от людей в первую очередь
именно этого качества. Почему даже фашисту, этому про-
клятому миром убийце, не могла прийти в голову мысль
расковырять у своего дома муравейник пли разбить за здо-
рово живешь уличный фонарь?
— «Ах, из-за вас, из-за вас, проповедники, вздулись у
многих бедняжек передники»,— угрюмо вставил Значонок.
И это передернуло Люду.
— Папа! — ахнула она.
Все остальные, кажется, пропустили его выпад мимо
ушей.
— Если бы я получил мой сорт еще тогда, когда начи-
нал работу над ним, то есть десять лет назад, мне была бы
обеспечена республиканская премия, и не меньше...
— Сейчас самое время поговорить о картошке,— иро-
нично заметил Капранов.
— Времена изменились,— упрямо продолжил Шап-
чиц,— но я не оставил дело незаконченным. Дело, прежде
всего дело! — Он поднял рюмку.
Но Люда отобрала ее, налила Брониславу в фужер ми-
неральной.
90
— За дело и деловитых людей,— с сарказмом поддер-
жал Значонок.— Но не за людей, предпочитающих стре-
лять по птице сидящей. Уважающий себя охотник сначала
хлопнет в ладони, поднимет птицу на крыло и лишь потом
стреляет.
Старик вновь задирался, вновь поднял забрало. Как не
задирался, быть может, никогда прежде. Точно положил
себе сейчас спуску никому не давать.
— Но все же,— не сдавался Шапчиц — эк его повело,
определенно захмелел мужичок! — но все же, заслуживает
мой сорт хоть одного доброго слова?
— Заслуживает. Дерьмо.
— Иван Терентьевич!..— примирительно воскликнул
Шапчиц.
— Зовите меня просто: «папа».
Люда была грустна: с этого ли начинают новую жизнь?
А что же будет дальше?..
— Папа,— в сердцах сказала она,— тебе, ей-богу, шлея
под хвост попала.
— Знаю! — буркнул он.
— Оставь ты его, ну, пожалуйста. Ты же видишь — он
не отдает отчета своим словам. Подумай, наконец, и
обо мне...
— Разве ж я не думаю!.. Я думаю. Я думаю и о нашем
бессмертном наследственном веществе...— Иван Терентье-
вич сердито покосился на живот дочери.— Но у меня не все
получается. И так — всю жизнь. Ведь ты и сама все пре-
красно знаешь.
Капранов тоже стал молчалив, невесел. В принципе это
был добрый человек, хороший муж, отец, внимательный
зять, простецкий попутчик в поезде, открытая душа, «свой
парень» на ялтинском пляже и в винном погребке Бату-
ми — словом, всегда и всюду, но лишь до той черты, за ко-
торой появлялись признаки бездорожья, покрытого голым
мокрым льдом. Точно бы взял себе в тихое оправданье
мысль, кажется, мелькнувшую где-то у Достоевского, что
91
интеллекту, интеллигентной тонкой душе якобы свойствен-
на гражданская трусость.
Но вот приехал Кучинский. Сказал: «Здравствуйте!» —
сел подле Значонка, сказал: «Будьте счастливы»,— выпил
рюмку, поковырялся вилкой в тарелке.
Не обязательно было знать об отношениях между всеми
этими людьми, чтобы догадаться, что здесь произошло.
«М-да,— сказал себе Кучинский.— Дед надулся, Люда от-
паивает Бронислава кофе — небось ввязался в разговор
о картошке. Так что запрягайся, брат».
Но как пазло, ни веселая история, ни какой-нибудь за-
дрипанный анекдотец не приходили ему на ум.
Вертелась в голове какая-то дребедень — о том, как во-
роне где-то бог послал кусочек сыру п тут случилась лиса.
«Дудки! — подумала ворона.— Я тебе не крыловская воро-
на». И сунула сыр под крыло. Сидит, ждет. Но и лиса ока-
залась не крыловской. «Я ведь чего к тебе бежала,— сказа-
ла она,— я ведь чего тебе хотела сказать... Я ведь все о том,
что поставят, поставят нынче крест на «палачанском».—
«Ах!» — всплеснула крыльями ворона.
Не к месту была эта басенка.
С Капрановым он не был прежде знаком, а тут оказался
соседом по столу.
— Какие у вас виды на урожай? — спросил его Ка-
пранов.
— Хорошие.
— Сколько дней кладете на уборку зерновых?
— Десять.
Капранов с интересом взглянул на Юлия: это были
очень сжатые сроки. Хотя генеральный конструктор зерно-
уборочных машин Изаксон и доказал, что имеющейся в
стране техникой можно убрать весь урожай хлеба
за 54 часа непрерывной работы, уборочная в хозяйст-
вах обычно затягивается до месяца,— по различным
причинам комбайны простаивают две трети сменного
времени.
92
— Мы составили почасовой график работы машин. На
каждом комбайне — два комбайнера и два помощника.
Люди будут сменять друг друга каждые четыре часа. Го-
рячее питание, отдых — все будет на месте, в благоустроен-
ных вагончиках.
— Дай-то бог выдюжить,— сказал Капранов и, помол-
чав, добавил: — Вы не будете против, если на уборочную
мы пришлем к вам наших специалистов и забияк, боевых
ребят из республиканских газет, с телевидения?
— Пожалуйста.
— Ведь только на том, что мы несвоевременно убираем
хлеб, мы теряем на каждом гектаре до семи центнеров...
Впрочем, я приеду к вам прежде журналистов — по всей
вероятности, именно в «Партизане» в скором времени будет
работать комиссия по картошке.
— По настоянию отца?
Капранов кивнул.
— Которого полка? — намеренно невпопад встрял Бро-
нислав, тщетно прислушивающийся к этому разговору.
Хмель оставлял его. Но после всего, что произошло,
продолжать роль подвыпившего простофили было удобнее.
— Или поедем к Мироновичу в Любань. Но у вас инте-
реснее — под боком Дровосек. Я позвоню заранее — при-
дется подготовить всю колхозную отчетность по картофелю.
— Она давно готова. Отец ею пользовался, и не раз.
— Тем лучше.
— Где-то там у вас ходит ходатайство нашего правле-
ния о разрешении строительства в «Партизане» завода
овощных консервов...— Кучинский уже не мог упустить
свой шанс.
Капранов склонил голову в знак согласия: да, такая бу-
мага есть.
— Которого года? — опять дурашливо подал голос Бро-
нислав.
— Тс-с, новоявленный Чертокуцкий,— сказал ему Ку-
чинский.— Я понимаю, что получить разрешение непросто.
93
Однако давайте обратимся к математике, мысль которой
всегда свободна, посчитаем на пальцах: с теплицами и оро-
шением мы будем получать с гектара овощей восемьсот
рублей прибыли. С вводом завода — за полторы тысячи. Не
надо забывать, что наш городской потребитель — в ста вер-
стах с гаком. Зеленый горошек, который мы отправляем в
город на консервирование, в пути превращается в желтый.
— Я обещаю вам всяческое содействие,— просто ска-
зал Капранов.
Алик сбегал за своим японским магнитофоном, пустил
веселые бобины в ход. «Пойдем пошляемся»,— пели аме-
риканские мальчики из ансамбля «Свинцовый дирижабль».
— Пойдем пошляемся,— сказал Иван Терентьевич Ку-
чинскому.
Небо было бело-синим, в проступающих изящных звез-
дочках, лес был черен — а он почти вплотную подходил к
поселку НИИ.
Мягкая тропа скрадывала шаги. Лишь изредка щелкал
под ногою сучок или сухо шуршали сосновые шишки. Шос-
се доносило гул машин.
— Люда, как писал Наталье Гончаровой ее великий
муж, брюхата,— уронил наконец Значонок.
— Я знаю,— отвечал Кучинский.
Разожгли маленький костер, чтоб погрелась душа, ко-
гда к ним вышла Люда.
— Теперь все мы будем носить разные фамилии,— по-
жаловался ей Иван Терентьевич.
Потом, глядя на огонь, Кучинский тихо пел, и Люда
подпевала. Это была печальная песня о предсмертном про-
щании с миром человека, юность которого пришлась на
войну. «И не вечная память, не слава — только черный
разорванный дым, да еще беспощадное право оставаться
всегда молодым».
И все пропало для Ивана Терентьевича, все, кроме этой
песни и пламени костра, и встал перед глазами холодный
сырой лес-долгомошник в синих пролесках и жались груп-
94
пкой дети, озябшие, голодные, измученные непрестанными
переходами всех этих весенних недель блокады.
Неверные блики метались по детским лицам.
У него, у Ивана Значонка, было несколько килограммов
картошки, выращенной на хуторах. И ее предстояло вновь
разнести по хуторам. Ее нельзя было съесть.
Но эти глаза детей... И он роздал ребятам по карто-
фелине.
— Как тебя зовут? — спросил он последнего.
— Юлик... Юлик Кучинский.
И разорвалось время жизнеутвердительным благове-
стом — это закричал молодой петух!..
Ночь зачала и родила от теплого дождпка утро, про-
мытое и румяное.
Всякий день несет перемены в природе. Поднимаются
травы, цветут кипрей и зверобой, отцветают шалфеи и ни-
вянки; в молодом широколиственном лесу, что растет по
крутой террасе реки, в зарослях кленов, дубов, орешника и
бересклета, присматривается к миру птичья молодь, разное
мелкое юное зверье, от землеройки до лисицы.
Цветы, занимающие поле сразу за околицей, открыва-
ются ночью, они приветствуют сырую прохладу, ловят шо-
рохи, брех собак, различают голоса петухов — цветы
слушают ночь. В полнолуние и жаворонковой ранью вид-
но, какой они удивительной синевы. Потом, в час зябкого
рассвета, цветы на глазах наполняются голубизною. Это
цветет лен.
А время цветения жита?., а клеверов?., а картошки?!
И душою овладевает благодаренье неизвестно к кому и
отчего, дух захватывает, сердце бухает, и с его ударами
поднимается толчками над раздольной поймой доброе сол-
нышко.
Стоит только увидеть это — цветущее поле, круто па-
дающий к пойме лес, заливные луга в тумане п росах,—
95
стоит всего лишь раз увидеть все это в косых лучах восхо-
дящего солнца, чтобы понять, что ты живешь на земле.
Будет осень. Будет тяжело и нерушимо лежать у гори-
зонта река. Поля будут убраны, на колхозный двор при-
тянут «Беларуси», усталую, с выплавленными подшипни-
ками и разорванными передачами картофелеуборочную
технику. На лесных пеньках с легким сердцем поселятся
веснушчатые опенки. Разверзнутся хляби небесные. По
опавшей листве будет видно, как бежали с кручи потоки
воды. Будет сыпать крупа, дуть стылый ветер, играть ме-
телица. Все это будет — вот и дай-то бог.
Без майки, в сандалиях на босу ногу полоскался этим
утром Кучинский у кадки со свежей водой. И любо-дорого
было глядеть на него — столько в нем было неистребимой
радости и здоровья.
Кучевые редкие облака, заросшие кувшинками старицы
в лугах, плеск плотвы и красноперки в дымной воде, удар
леща на реке, росные травы и женщины, идущие через них,
подоткнув подолы, лесные черничники, рябчик в березах,
крик петуха, бусел на стрехе — первый философ этой зем-
ли, крапива у забора, могучая, как конопля, боровой гриб
меж елок и папоротников — еще один мудрец-отшельник,
летняя теплынь, вчерашний сеновал и Юлий Кучинский
составляли в это утро единое целое.
А ведь ночь провел без сна, просидел у костра со Зна-
чонком, потом гнал «газик» сотню верст до Чучкова.
Теперь же предстояло объехать до наряда, до семи утра,
бригады.
Кучинский полоскался у кадки, ополаскивался у руко-
мойника, говорил восторженное «бр-р...», распевал про-
стенькую песню: «Начто бабе огород, коли баба стара...»
Милая душа Кучинский! — да в огороде и впрямь баба,
Валя Стельмашонок, собирает к столу мокрые огурцы, и
боковым зрением ты видишь ее крепкие ноги, но не ви-
дишь мокрых глаз (конечно,— между нами говоря,— дело
это обычное, но все же...).
9G
А между тем ночь у Вали была тоже бессонной. Валя
все ждала: вот блеснет далекий свет в окошке и она будет
гадать — зарница это или нет, она будет твердить себе:
«Зарница, конечно, зарница... Разве ты не видишь, дуроч-
ка?..», она будет твердить себе это, радуясь лучу, полоснув-
шему по потолку; потом послышится покойное урчание .мо-
тора, вот стпхнет, все погрузится вновь в темень, калитка
скрипнет, легкие шаги — и она встанет, нет, она прежде
встанет, дверь откроет, впрочем, дверь не заперта, встретит
у порога: «Да, я дрожу, мой милый, я в одной рубашке, а
тут еще бретелька съехала, мне зябко — и я дрожу».
Но он приехал поздно. Словно бы забыл о ней. Что с то-
го, что ему пришлось выпить рюмку, что ГАИ проводит ме-
сячник по безопасности движения и он не рискнул ехать
прямо из-за стола, что он не мог в конце концов оставить
старика одного?..
Мой миленок — издивленок,
Издивлюшечка моя.
Притворялся, издивлялся
На коленях у меня.
С полотенцем на шее Кучинскпй пошел к себе одевать-
ся. И в полуботинке нашел вдруг новую «листовку»: «Ва-
лентина — си, Кучинский — ноу!»
— Что за демонстрации трудящихся,— в замешатель-
стве пробормотал он.— «Знак Зорро», «Черная метка»...—
Взглянул на спящего в соседней комнате Димку.— Вот хо-
рек! — в сердцах добавил он.
— Юлий Петрович, завтракать,— позвала с веранды
Валя.
Завтракали молча и вели молчаливый диалог.
«Ну что?., что?., что?..» — спросила глазами Валя.
«Листовку, знаешь, нашел».
«Ты не торопился...»
«Ну как не торопился...»
«Не спорь: ты не торопился. И не сердись, но мне нет
4 Зак. 655
97
никакого дела до твоей ГАИ. И я знала, я всю ночь знала,
как тебе было плохо.
Ночью стояла высокая луна, но несколько раз занимал-
ся дождик.
Не вздумай смеяться — я расскажу одну историю.
О том...»
«...как у попа была собака?»
«Да. Только не у попа, а у нас. Не надо смеяться, я
предупреждала тебя. Стань хоть ненадолго послушным и
серьезным, чего тебе стоит, ты же умница.
В сорок седьмом году мой отец по вербовке уехал в Дон-
басс. Писал он редко, но вдруг писем не стало совсем, а
наша собака отказалась от еды. Она лежала в будке и тоск-
ливо глядела перед собой красными глазами. Я видела, как
порою по ее телу проходила дрожь. Потом она пропала на
день-два. Позднее мы узнали, что она бегала в местечко,
чтоб покусать вербовщика. А вскоре она издохла. И лишь
потом папины товарищи сообщили нам, что месяц назад —
когда все это и случилось с собакой — его засыпало в лаве...
Кстати, в наших лесах рубили крепежную стойку для
донецких шахт. Видишь, своя сосна не помогла... А вербов-
щика, наверное, ты знаешь. Сейчас он работает в паспорт-
ном столе».
«А, знаю! Вручая девчушкам паспорта, он всегда взвол-
нованно говорит: «От души желаю вам поменять фа-
милию!»
«Да, он самый. Славный дядечка. Только вот судьба нас
худо повязала... С какой это я статп полезла в холодиль-
ник? Вконец рехнулась дуреха: это ж я ищу в нем перец.
Ты любишь салат с молотым перцем больше, чем меня».
«Собака никогда не укусит беременную женщину...»
«Конечно. Но ты делаешь свои замечания, прости, не-
впопад. Словно бы расстаешься с личной свободой. Так вот,
сегодняшней ночью я была как та наша собака. Я знала
все. Я знала, что и как у тебя. Могу пересказать».
«Не надо».
98
«А может, мне хочется».
«Не надо. Или ты находишь для себя в этом удовлетво-
рение?»
«Пожалуй... Иногда мне кажется, что существа более
капризного и мстительного, чем женщина, нет на свете.
Это верно?»
«Не знаю».
«Значит, верно. Скажи, ты тоже будешь развозить дет-
ские автоматы?»
«Вот уж чепуха!».
«Я знаю, что чепуха. Но ты любишь перец, ты не торо-
пился, а я ждала».
«Дался тебе этот перец!..»
«Не смотри на меня, я некрасивая сегодня. Должно
быть, у меня под глазами круги».
«Нет, ты красивая».
«Ия устала в эту ночь так, будто на мне пахали».
«Перестань. Ты красивая».
«Я красивая, потому что рядом. Другая на моем бы ме-
сте тоже была для тебя красивой».
«Нет. Ты очень домашняя. Человеку в тридцать пять
нужен дом».
— Юлий Петрович, вы не могли бы переехать на дру-
гую квартиру?
— Поближе к правлению?
— Да уж ближе некуда.
— А ты пустишь кого-нибудь другого?
- Да.
— И тебе безразлично, кого пустить?
- Да.
— Из-за Димки?
Валя прошла к плите, стала бить яйца на шипящую
сковороду. И сказала:
— Нет.
Кучинский подошел к ней и обнял. Сковорода съехала
с чапельника, жир и яйца вспыхнули.
4*
99
Этот шум разбудил Димку. Он стоял в дверном проеме
комнаты и видел то, чего не хотел видеть никогда.
Иван Терентьевич обошел утренним дозором поля, по-
хвалил послушную картошку и почестил упрямую: «Воды
глубокие плавно текут. Люди премудрые тихо живут». Это
из позднего Пушкина, между прочим. А ты, мать, крив-
ляешься».
Вернувшись домой, заглянул в комнату дочери. Здесь
как будто все оставалось на прежних местах, не было лишь
хозяйки. Побродил по опустевшей квартире.
Было только восемь утра, и он включил приемник. Дик-
торы, как в Танькины времена, стали читать выпуск по-
следних известий.
Тут пришла Люда, открыла дверь своим ключом, обня-
ла старика, сказала:
— Я пришла сварить тебе кофе, папа.
У Ивана Терентьевича уже что-то варилось или подо-
гревалось в кастрюльке.
— Наверно,— сказала Люда, доставая пакет «Арабики»
и мельницу,— ты догадываешься, о чем я хочу тебя про-
сить?
— Догадываюсь.
Сейчас Люда была, как Вера, когда он видел ее в по-
следний раз. Даже волосы Люда собрала в балетный пучок
на затылке.
— Помнишь, как ты разругался вздрызг с одной в об-
щем-то неглупой обаятельной женщиной, чуть ли не топал
ногами?..
— С Тамарой Георгиевной, что лиг
— Да. Тебя до крайности изумило, вывело из себя то,
что она не читала «Нового мира», редактируемого Твар-
довским.
— Я и по сей день не остыл и не прочь доругаться с
этой дамочкой,— усмехнулся Значонок.— Доктор филоло-
гии... Фу, мастодонт в юбке!
100
— Папа ты мой, папа...— Люда пододвинула свой стул
ближе к его стулу, прильнула к груди. И незачем стало
взывать к снисходительности, к ложному милосердию.
Иван Терентьевич теребил ее волосы.
— Прости меня, Люда,— тихо сказал он.— Целый век
читатели содрогаются от отвращения к Парадоксальному
господину. Но ведь его довели, человека довели,
слаб человек. Я никогда не делил людей, как электрические
заряды, на положительных и отрицательных, мура это со-
бачья. Но карьеризма в человеке я не переношу. По мне
лучше пьянчужка. Карьерист устраивает свою жизнь, по-
такает собственным похотям, глубоко презирая людей...
Так отпал затеянный Людой разговор.
Шли полем, председатель и академик, сын и отец,
осматривали картофельные кусты, подкапывали, вытирали
руки о подорожник. И когда Кучинский полез за носовым
платком, выпала новая «листовка». Иван Терентьевич,
пыхтя, нагнулся и все понял.
Каких только задач не подкидывает нам жизнь. Пото-
му и живем с вечным ощущением собственной вины.
— Ну, что твой Горохов? — помолчав, спросил Зна-
чонок.
— Да пошел он... По-прежнему шебуршит.
— Знаешь, очень странно, я бы сказал, вызывающе ве-
дет себя семьдесят девятый гибрид. Странно, а потому и
интересно.
— А сто тридцатый?
— Упрямится, как козел. Белок, говорит, вам дам,
крахмал дам, побоев, как боксер, бояться не буду, раком
болеть не буду — онкологические палаты, фу, это не по
мне, фитофтору еще мои деды презирали, а насчет формы
не взыщите: желаю быть плоским, как галька. А таким ме-
ня в картофелеочпстной комбайн не сунете. Не хочу, чтоб
машина чистила — и баста!
101
— И на уговоры не поддается?
— Не поддается. Нп на ласку, ни на угрозу. Я ж ему
по-человечески объяснил — не станешь сортом, дуралей.
Навстречу полевой дорогой трусила лошадка с подво-
дой. Это ехал Борейко, тот «небритый дядька», для которо-
го Муслим Магомаев, отказавшись от заграничного турне,
приезжал петь в Чучков.
Борейко снова был небрит — щетина, наверное, была
для него такой же деталью лица, как, скажем, нос, уши.
Лошадка, поравнявшись со Значонком и Кучинским,
остановилась. Лошадка знала, что это нейдет вразрез с же-
ланием хозяина, напротив.
— Привитанне! — сказал Борейко.
— Привитанне! — в один голос сказали Значонок и Ку-
чинский.
— Послали за огурцами... иху махолку! — широко улы-
баясь, доложил Борейко.— У нас кажуть, что вы — вели-
кий человек,— обратился к Значонку,— книжки пишете.
Это ж что — вы у нас теперь вместо Янки Купалы?
Значонок и Кучинский от души рассмеялись.
— Нет, не вместо Купалы,— сказал Иван Терентье-
вич.— Сам по себе, как любой человек.
— Каб они мерзлым собаком подавились, каб он в жи-
воте оттаивал да и гавкал! — весело ругнулся Борейко.—
Кося! — обратился к коню: —Поехали, как сказал Гагарин.
Да недалеко они уехали: шли бабы дорогой, и пришлось
остановиться вновь, кое-что выяснить. Например, это
правда, что ханжа — китайская водка?
Уже прошло несколько времени, как Кучинский заме-
тил в дали поля «Волгу» и две фигурки перед ней. Фигур-
ки перемещались, а вслед за ними медленно, как на похо-
ронах, двигалась «Волга». Вот эти двое сели в машину,
подъехали поближе на полверсты, пошли шагом — картош-
ку, что ли, они там осматривали. Сзади в нескольких мет-
рах все так же почтительно держалась «Волга».
— Не человек для машины, а машина для человека,—
102
сказал Значонок. За лобовым стеклом мелькнуло лицо шо-
фера.
— Никак Горохов и Дровосек к нам пожаловали,—
присвистнул Кучинскпй.— И сошлись они во чистом поле,
рать на рать,— пробормотал он.
— Ты тоже днями-ночами не спишь, по полям бегаешь?
Молодец! — пожал Кучинскому руку Горохов. Интерес-
ный, однако, смысл несло это слово «тоже».
— А мне, Юлий, пришлось тогда два обеда есть,— по-
жаловался Дровосек.
— Ничего. Чучковская чайная кормит качественной
картошкой.
— Ладно тебе, братка, лихо с ней, с картошкой,— мах-
нул рукой Дровосек,— ругаться не хочется.— Видать, раз-
морило его солнышко, эта летняя благодать.
— Ругаться будем осенью,— миролюбиво заключил Го-
рохов. Поля «Партизана» ему определенно понравились:
под монастырь не подведут. Что-то свое держал Горохов
на уме.
Значонок держался в стороне. Горохов и Дровосек по-
здоровались с ним легким кивком.
Легким кивком и ответили.
— Что ж это вы: приехали в «Партизан», а председа-
телю «Партизана» — ни гу-гу? — сказал Кучинский.
— А чтоб начальству ботву не подсунул! Как Потем-
кин — деревни императрице. Знаем мы тебя!.. Вот что,
Юлий Петрович,— уже строго продолжал Горохов,— сего-
дня меня предупредили, чтоб мы должным образом подго-
товились к встрече комиссии...
— Кабана заколоть, запастись «столичной» и «сапе-
рави»?
— Вечно ты со своими хохмочками,— поморщился Го-
рохов.— Пора бы стать трошки посерьезней.
Кучинский стал весь внимание, он готов был вслед за
Гороховым уважать грядущую комиссию.
— Комиссия будет высокой, ты понял, Кучинский?
103
Кучинский понял.
— И ее не проведешь: приедут министры, известные
ученые, даже какой-то академик.— Горохов вопросительно
взглянул на Дровосека.
— Значонок,— подсказал тот.
— Значонок,— повторил Горохов.
— Делать ему нечего,— проворчал Кучинский.— Си-
дел бы в кабинете в своей пыльной шапочке, глядел бы в
микроскоп.
— Ну, это не наше дело. Нам выпала большая честь.
Назвали вот его колхоз,— кивок в сторону Дровосека,—
и твой. Как лучшие в районе, области.
— Во многом похожие и во многом несхожие,— улыб-
нулся Дровосек.
— Словом, его — тонны, а твой — крахмал.
— И средняя температура больных по госпиталю будет
нормальной,— вставил Иван Терентьевич.
— Возможно,— коротко согласился Горохов.
— Жизнь слагается из противоречий,— сказал Кучпн-
ский.— Председатель Мао учит, что левая рука — слева, а
правая — справа, и поэтому рукп всегда пребывают в про-
тиворечии. Аналогично: пол — внизу, а потолок — вверху...
Горохов вздохнул: положительно Кучинский был не-
исправим.
— Времени у нас в обрез,— сказал он.— Подумай,
Юлий Петрович, какие поля показать комиссии. Я доверяю
тебе.
— А доверием начальства надо гордиться,— тпхо ска-
зал Иван Терентьевич.
— Кажется, этот товарищ...— показал Горохов на него.
— Бульбяник,— кротко представился Иван Теренть-
евич.
— Товарищ Бульбяник не знаком с таким понятием,
как субординация.— И сел в машину.— Тебя подвезти? —
спросил он Кучинского.
— Не стоит,— ответил Кучинский.
104
А вечером, когда на занавесках светящихся окон про-
ступили силуэты Кучинского и Валентины, Иван Терентье-
вич сидел с Димкой на крыльце. Пелп свою песнь комары.
Не знаю, что там произошло между Иваном Терентьеви-
чем и Димкой, хотя и нетрудно предположить, что поко-
рил, наверное, старик мальчишеское сердце добротой и
участием, деликатной ненавязчивостью,— не знаю, что
произошло, только был это не знакомый нам Димка, че-
ховский «злой мальчик», ушедший в себя человек двена-
дцати лет от роду, а живой мальчишка, знаток рыб, гри-
бов, зеленого гороха и морковки пз колхозного огорода,
футболист, велосипедист, легкоатлет, тяжелоатлет, пловец,
ныряльщик «ласточкой» п «солдатиком», ценитель хоккея,
кроликовод, хвастун, скромница, киношник, телезритель,
искусный мастер по «самопалам» и проч., п проч.
— А вон там,— вскакивал Димка и показывал куда-то
за околицу, на ольховое чернолесье,— мы с Ваней...— как
его имя будет по-польски?.. С Янушем! — нашли змеиное
гнездо. За каждую змею сорок грехов отпускается.
— Фу, глупость какая. Это ты в учебнике биологии
прочел?
— Нет, конечно... А вон там,— вскакивал Димка,— мы
со Стасиком — он на осень по поэме Маяковского остал-
ся — копали червей и немецкую копейку нашли!..
— Зеленую?
— Зеленую!.. А вон там,— продолжал взахлеб Дим-
ка,— Рекс зайца догнал. Вот кричал, бедный...
— Послушай, старичок,— сказал Иван Терентьевич,—
а что, если мы двинем с тобой на речку? Ведь сейчас не во-
да, а парное молоко. Правда, Илья уже помочился в реч-
ку... Идем?
— Идем,— согласился Димка.
— Ты не смотри, что я толстый,— продолжал Иван Те-
рентьевич уже по дороге.— Я плаваю, как морж. И не
боюсь лазать но рачьим норкам.
— А какой Илья? — вспомнил тут Димка.
105
— Да пророк. Но ведь мы ж — серьезные люди.
— Ага,— опять согласился Димка.— Я думал, что наш
Илья. Своего мы зовем Индопошпвой.
— Это почему же? — Иван Терентьевич приостановил-
ся от любопытства.
— Я прочитал на шильде швейной мастерской «индо-
пошпва», обрадовался и крикнул, а он обернулся.
Иван Терентьевич рассмеялся.
— У Индопошивы, у нашего Ильи, как пишется, так и
слышится: «пошёл», «нашёл»... Верно ж, смешно говорит?!
Они шли полуобнявшись, старый грузный человек и то-
ненький белобрысый мальчишка.
День угасал. День угасал, чтобы дать жизнь новому.
— Когда я полюбил свою Валю? — скажет однажды
Кучинский.— Да когда перевернул сковородку с яич-
ницей!..
Атмосфера в доме Шапчица была сложная. Бронислав
Сергеевич сидел за столом, Люда молча ходила по комнате,
собирала чемодан. Пожалуй, этот дом так и не стал для
нее домом — здесь были лишь предметы личного туалета
да белье.
— Мне надо работать п работать, милая, а не занимать-
ся семейными дрязгами,— мягко выговаривал Шапчиц.—
Тебе скоро рожать, п бог знает, что может выйти. А мне
нужно здоровое потомство.
Он подошел к Люде, хотел обнять, но она отстранилась.
— Казалось бы, что еще нужно? Семья — есть, правда,
слишком современная — остроконфликтная, работа по ду-
ше — есть, в доме достаток, под окнами — «Жигули», тво-
его мужа ценят и уважают. Тылы, так сказать, прочны, жи-
ви и радуйся.
Люда молчала.
— Разве я могу отвечать за публикации этих репорте-
106
ров? — сказал он, кивнув на стопку газет.— Один проныра
приписал мне свои слова, все остальные с радостью подхва-
тили... Да, сортом «шапчицкпй» заинтересовались на Смо-
ленщине, просит семян Калининград. Но мне и в голову не
приходило пожаловаться, что меня якобы не понимают
здесь, на родине . Тем более, выводы недавней комиссии —
это еще бабушка надвое гадала.
— Тебе, видно, наплевать, что скрывается за этим сло-
вом «шапчицкпй». Лишь бы имя мелькало.
— Я думаю о моем имени. Репутация в наше время
значит многое. И своим уходом ты только подмочишь ее.
Через день, два, через неделю, наконец, но ты вернешься —
и на твоего Шапчица будут показывать пальцем: «Шапчиц
в красном колпаке!..»
— Нет, я не вернусь, Бронислав. Это невозможно.
— Я оставляю селекцию,— вдруг сказал Шапчиц.—
Может, на время, может, насовсем.
— Оставляешь дело, без которого жизни не мыслил? —
усмехнулась Люда. Подошла к нему, заглянула в глаза.—
В твоих голубых глазах нет ничего селекцпонног о,—
печально сказала она.— Поэт читает птичьи следы на мок-
ром песке, а непоэт сочиняет пером. Так и у нас с тобой.
Но не это главное... Куда же ты идешь?
— Пока жив твой отец, в селекции картофеля делать
нечего. К тому же скорость — сорт в десять лет — это не по
мне. Из меня прет энергия, а я должен, как пчела, ползать
по цветкам.
— Вольному воля.— Люда захлопнула чемодан.
— Может, все же одумаешься?
— Нет.— И пошла к двери.
— Ты забыла свой инструмент,— холодно сказал Шап-
чиц, подавая губную помаду с туалетного столика.
Лестничная площадка была в полумраке: свет горел эта-
жом выше. И это было кстати. Стыдясь своего вида, своего
чемодана, боясь попасться кому-нибудь на глаза, Люда не-
слышно спустилась во двор,
107
В квартире отца светилось окно. Значит, еще не кончил
работу. Люда взглянула на окна Шапчица — эти все были
освещены. Бронислав зажег всюду свет и, наверное, дал
чувствам волю — бегал по комнатам, натыкаясь на мебель.
В основном же дом уже спал.
Люда поспешно прошла в глубь двора, за детские горки
и песочницы, за беседки,— где-то в черных кустах сирени
стояла скамья и надо было собраться с мыслями, с духом,
прежде чем идти к отцу,
Люда знала, что разговора с ним никак не избежать.
Если даже она дождется, что он ляжет спать, если даст
время на то, чтобы он по своему обыкновению поворочался
в постели, поминутно задремывая и пробуждаясь и что-то
бормоча под нос, пока наконец не уснет, проскользнуть не-
замеченной ей не удастся. Сон у старика был чуткий.
А объясняться не хотелось. Тем более сейчас.
Люда зябко повела плечами, отыскала скамью, поджала
ноги, насколько это было возможно, накрыла их полами
плаща— скамья была невысокая, удобная, застегнула плащ
наглухо.
Ждать пяти утра, пока отец не соберется в поле? А потом
что?..
В древнем Египте жрецы молились ночь напролет, во
вселенской скорби упрашивали богов вернуть людям солн-
це. Подсознательно жрецы понимали, что солнце все равно
взойдет поутру. Понимали, но не хотели себе в этом со-
знаться.
Нечто похожее случалось последнее время и с ней. Она
совсем потеряла голову. Полгода она прожила одними эмо-
циями. Крадучись, бегала из своего подъезда в соседний,
и все видели это, кроме отца.
Но разве ж я не вправе, разве ж я совсем не вправе?..
И почему жизнь без оглядки предосудительна вчистую?..
В душе ее, в мыслях был какой-то сумбур. Но она зна-
ла, что скажет отец. Едва она щелкнет замком, как он вый-
дет в прихожую, в мятой ночной пижаме и старых шлепан-
108
цах, простоволосый, большой, очень домашний, теплый.
И — прямолинейный.
«Я так п знал»,— скажет он хмуро, скользнув взгля-
дом по чемодану и испытующе поглядев ей в лицо.
«Что ты знал, папа?» — пролепечет она.
«Погоди, не раздевайся,— упредит он ее.— Присядь на
минуту в кресло... Мне, в общем-то, не часто выпадал слу-
чай быть недовольным тобою...— Так, может быть, скажет
он потом.— Но однажды — ты помнишь? — ты явплась до-
мой босиком, в одном платьице: завела цыганку в первое
попавшееся парадное, сняла с себя комбинашку, сбросила
туфли — поделилась с сестрой... Взбалмошность, напускная
экзальтация — эта юношеская болезнь коснулась в свое
время и тебя».
«К чему ты это вспоминаешь, папа?»
«К тому, что все эти твоп штучки — для восторженных
юнцов!.. Дитя еще на свет не появилось, а уже без отца!..»
Двух мнений на этот счет у него сейчас не будет.
Не меньше часа провела Люда на скамье. Она видела,
как погас свет в кабинете отца, но потом вспыхнул вновь,
правда, ненадолго. Видела окна Бронислава, его тень в ок-
нах. На минуту он раздвинул плотные шторы и постоял,
присматриваясь и прислушиваясь к ночи.
Наконец она встала и медленно пошла в дом, который,
как ей казалось, только что покинула навсегда.
— Меня прогнал отец,— тихо сказала Люда.
— О, господп! — дрожащим голосом произнес Брони-
слав, взял ее холодные руки в свои.— Сколько я передумал
за этот час, сколько пережил...
Настала осень. Постепенно страсти вокруг крахмали-
стых сортов улеглись. Выводы комиссии, которую возглав-
ляли Значонок и Капранов, в конечном счете были одно-
значными.
В один из таких спокойных дней начала октября в каби-
нет Капранова пришел газетчик. Капранов поначалу отве-
109
чал интервьюеру охотно. И все же где-то рядом стояла
усталость.
— Франц Иосифович, поговаривают, что крахмалистым
будет открыта самая широкая дорога...
— Да. Мы пошли на изменение системы закупок. К на-
шим рекомендациям уже прислушались в Эстонии. С буду-
щего года там тоже будут платить за крахмал.
— А что с нашумевшим «шапчицким»?
— Сорт пойдет только по хозяйствам, специализирую-
щимся на технических культурах. Да и то немногим.
— Но ведь совсем недавно о нем говорили как о супер-
гиганте.
— Он сделал свое дело, не успев родиться.— Капранов
невесело улыбнулся своим мыслям.
— Простите, не понял... Да, вот еще что! Это, может, и
не совсем тактично,— все не унимался газетчик, ах, на-
стырный малый,— но ведь во всяком деле приходится пре-
одолевать канцелярские рогатки, всегда находятся орто-
доксы. Для читателей газеты, сами понимаете,— это такая
изюминка...
Капранов слушал газетчика невнимательно. Молод ты
еще, мой мальчик, думал он, усмехаясь про себя, ортодок-
сов ему подавай, изюминку. Капранов думал о проступках,
которые подчас определяют твою дальнейшую жизнь п о
которых потом всегда жалеешь, если хватает мужества
вспоминать о них. Капранов думал о том, что мы склонны
прощать себе чаще, чем другим, но все же — есть же п
здесь какие-то пределы. Капранов думал о том далеком
послевоенном годе, когда он, молодой биолог, работал на
станции у Значонка. Капранов подводил итоги.
Сотрудники станции жили собственным миром. Стран-
ные полемики о хромосомах развивались в стороне.
Но, получив однажды почту и бегло просмотрев ее,
взволнованный Значонок спросил лаборантку:
— Где Франц Иосифович?
— На «Земле Франца-Иосифа»,— ответила лаборант-
110
ка — так в шутку назывался капрановский участок. Даже
табличка стояла.
Иван Терентьевич, прихватив газеты и журналы, поспе-
шил к своему молодому коллеге.
Он пошел ко мне, вспоминал Капранов.
— Мольеровские герои продолжают настаивать на яич-
нице из гюздей, но как? Ты посмотри: «Стоит ли искать
причину заболеваний в никому неведомых (да и сущест-
вующих лп в природе?) вирусах? Передовики науки успеш-
но борются с болезнями растений благодаря хорошим мето-
дам воспитания их. А если вы, лжеученые, нашли вирусы,
поезжайте работать на стерильную Луну!..» — Значонок
задыхался.— А это — из полиплоидной гречпхи Жебрака
они предлагают сварить кашу и выбросить воробьям!
— Это уже не спор, Иван Терентьевич,— сказал я,—
это — война. Война генов с «генами непорядочности»,
это — битва за науку.
— Франц, мы обязаны выступить в печати. Мы не
смеем больше отсиживаться здесь.
Статью писали остаток дня и весь вечер.
«История генетики — это повесть о точнейших, кропот-
ливейших исследованиях многих поколений ученых... Про-
тивники генетики присваивают себе открытия американ-
ских фермеров, сделанные еще до гражданской войны в
США. Причем работы ведутся на том же примитивном
уровне... Нынешними «яровизаторами» делается попытка
зачеркнуть коллективный труд лучших биологов Земли,
объявить целую отрасль современного знания лженаукой,
и генетике, завоевавшей мир, противопоставить вульгар-
ную в научном и философском отношении отсебятину...
Противники генетики выступают со старым антидарвин-
ским хламом, и если они отдают себе в этом отчет, то их
поведение можно объяснить только личными фенотипиче-
скими качествами...» Ну и так далее, в этом же духе.
А наутро я повез статью на дрожках в райцентр, на
почту.
111
В обратной дороге мне стало худо: одно дело говорить
между собой, другое — выступить публично.
Я не погонял лошадку. Наконец она стала совсем, по-
тянулась губами к клеверу.
Я развернул ее и погнал обратно. С облегчением пере-
вел дыхание — бандероль еще не ушла.
— Я только что сдавал рукопись,— сказал я почтар-
ке,— мне надо поправить в ней одно слово.
Я вскрыл бандероль и вымарал свою фамплию.
Ехать на станцию теперь уже было незачем...
— Вот и все,— сказал Капранов газетчпку.
— Спасибо,— откланялся тот. Прихватил свой блокнот
в щегольском переплете, ручку с золотым пером — и был
таков.
...Расширенное совещание работников сельского хозяй-
ства было приурочено к окончанию полевых работ и прово-
дилось в здании Госфилармонии. Площадь, прилегающие
улицы были заставлены машинами.
Совещание открыл кратким словом Шапчиц. Сказал
о достижениях земледельцев республики, привел цифры,
сравнил с прошлым, посмотрел в будущее.
— Не так давно в наш адрес,— сказал он,— пришло
письмо из Академии наук ГДР. Просят сто тонн крахмали-
стых сортов, в том числе три тонны элиты... «значонок».
Иван Терентьевич — человек скромный. Не может сам на-
звать один из своих сортов своим именем — может, мы
здесь сообща назовем?
Иван Терентьевич не собирался выступать. Теперь
же, когда началась эта игра в названия, попросил слова. То
есть не попросил, а грузно выбравшись из-за стола, напра-
вился прямо к трибуне.
Забыл, что надо дождаться прений, упустил попросту
традиции совещаний. А сидел он в президиуме, рядом с
Капрановым.
— Селекция, как известно, начинается с неприятно-
стей,— глухо сказал Значонок, еще не добравшись до мик-
112
рофонов.— К сожалению, как правило, неприятностями и
заканчивается.
Ритм, тембр, громкость речи старика были рваные —
забываясь, он начинал говорить тихо, потом спохватывался,
усиливал голос, подносил лицо к микрофонам.
— Из двухсот десяти тысяч гибридов, которыми мы
сейчас располагаем,— сказал Значонок,— если получится
два сорта — будет хорошо. Мыслимое ли дело выполнять
эту работу в одиночку? Не диво дитя родить, диво вырас-
тить...
А в этот час неподалеку от филармонии, в клинической
больнице, рожала Люда. И тут он слышит, он явственно
слышит мучительный крик дочери, и мука на его лице.
— Наш век не для одноконной упряжки,— кое-как за-
кончил наконец Значонок.
После совещания Кучинский разыскал Ивана Терентье-
вича в вестибюле и этим избавил его от всяких слововосхва-
лений — как подобострастных, так и искренних. Вместе
оделись, вместе вышли к оживленной площади, прошли
«аллеей лилипутов», что разбита за зданием филармонии,
к «газику» Кучинского. Низкие фонарные столбы, низкий
мягкий свет, влажный воздух и влажные плиты тротуа-
ров. Делегаты разъезжались. Все было кончено. Но Брони-
слав задерживался.
Иван Терентьевич и Юлий съездили в больницу, где де-
журная сестра сказала:
— Шапчиц Людмила?.. Парень, четыре сто! Поздрав-
ляю вас, дедушка и папа!
Когда настало время белых снегов, Иван Терентьевич
взял отпуск и поехал в старый дом отдыха. Конечно, куда
разнообразнее бывает лес весною, летом и первоначальной
осенью, но на эту пору приходилась самая работа.
Комната, в которой он жил в прошлый раз и к которой
успел привязаться, оказалась, к счастью, свободной. Нынче
113
снова было мало народу, и опять же это были, в основном,
люди пенсионного возраста. День выдался теплый, и все
они, постукивая ореховыми кийками, прогуливались в уз-
ких аллеях, а заслышав и завидев машину Значонка, подо-
шли поглядеть на нового товарища, поздороваться.
— Ну что там новенького в городе?
— Да я не из города...
Все, что составляло город, на расстоянии вдруг стало
для них много дороже, чем было обычно. Поди ж ты, усмех-
нулся Иван Терентьевич, уже умудрились соскучиться.
Шофер помог перетащить чемоданы, а они были тяже-
лы из-за книг, поскольку Иван Терентьевич знал наперед,
что будет здесь жить и жить целый месяц. И, нако-
нец, все было кончено — шофер уехал, а кастелянша, мо-
лодая высокая женщина, очень мило шепелявившая, ушла.
Остались лишь он да лес за окном, эти старые, припоро-
шенные снегом деревья.
— Здравствуйте! — сказал он им.— Судите меня ми-
ром — я выпустил про вас книжку. Но я не трепло, ей же
ей, вы знаете это, я о каждой осине рассказал как о лично-
сти и не прочь с вашей помощью сочинить новую книгу...
Иван Терентьевич надел пальто, нахлобучил лохматую
шапку, прошел расчищенной аллеей и свернул на свою про-
секу, на снежную целину. Вот мы и дома...
А неделю спустя, поплутав по пустынным дорогам, по-
барахтавшись в заносах, спалив бак бензина, неждан-
но-негаданно нагрянул на «газике» Юлик с Валей и
Димкой.
Иван Терентьевич повел дорогих гостей своей просекой.
— Как поживают Стасик, Илья? — спросил он Дим-
ку — Кучинский и Валя немного приотстали.
— Нормально. Играем в хоккей — три периода до два-
дцать шайб. Илья, правда, ангиной болел, неделю в школу
не ходил.
— А теперь «пошёл»?
— Теперь «пошёл».— Димка рассмеялся.— Никак не
114
наговорятся...— иронично заметил он, обернувшись на мать
и Кучинского.
— Так ведь надо ж, старичок...
А Кучинский говорил Вале о птичьих и звериных сле-
дах, показывал их, читал заметенные и свежие следы Ива-
на Терентьевича. Видать, старик здесь прошел накануне;
вот тут он постоял, вслушиваясь в лес, присматриваясь к
лесу, вот что-то привлекло его внимание за елками, п он,
оставив тропу, сделал петлю. Ага, ходил глядеть больные
деревья и работу дятлов на них. «И ставил, и ставил им
градусники...»
Потом пришли к поляне, где Иван Терентьевич обыкно-
венно раскладывал костерок. День был мягкий, в полушуб-
ках, которые Кучинскпй взял в дорогу на колхозном скла-
де,— тепло, тепло был одет и Иван Терентьевич, да как же
без костерка-то...
Кучинский быстро сообразил, что сушняку тут нету,
пожег все старик, и притащил с Димкой несколько засох-
ших елочек — и на сегодня чтоб хватило с лихвой и впрок
чтоб деду было...
А когда огонь утихомирился, стал ровным, невысоким,
Кучинский достал из кармана четыре картофелины сорта
«партизанский», закопал их в жар.
— Всем по одной, как в давние времена,— сказал он.
И снова в глазах старика был костер блокадного сорок
третьего, лица голодных ребятишек.
Юлик Кучинский был тогда совсем как Димка.
Свидание с берегом
Алексей Красоткин вторую неделю жил в гостинице и
каждый вечер после работы искал квартиру. Сейчас, в на-
чале июля, когда разъезжались на каникулы студенты, не
имевшие общежития, когда сдавалось много новых домов,
найтп жилье было относительно несложно. Но Алексей хо-
тел поселиться в частном доме, ему казалось, что там все
будет проще, и он хозяев, и хозяева его будут меньше стес-
нять; от одной только мысли, что в чужой квартире при-
дется пользоваться туалетом за тонкой стеночкой, делалось
не по себе.
Подбирать же угол надо было надолго. Во всяком слу-
чае, не меньше чем на год — геологическое управление,
в которое Алексей перевелся с Севера, пока твердо ничего
не обещало. Делай обмен, хлопочи в горсовете, нужны на-
ши ходатайства — пожалуйста, нагружай хоть вагон и ма-
ленькую тележку. Выкручивайся, словом, как знаешь, ведь
сам напросился, захотел свежих огурцов с росою, помидо-
ров с прозеленью, крутобоких яблок, снятых прямо с вет-
вей, вишен и слив, которые твои дочки видели разве что в
банках, на родину потянулся. Дочкп были маленькие, че-
тырех и пяти лет, п Алексей приехал один, не предполагал
пока перевозить семью.
Сперва все хождения оканчивались неудачей. Либо за-
ламывали непомерно высокую цену, либо опаздывал, лпбо
не нравились хозяева, дом, не устраивал гремящий под ок-
нами трамвай, лпбо не принимали его самого. Так случи-
лось с ним — п смех, п грех — на Ямной улице.
Прочитав в вечерней газете, что на Ямной сдается ком-
ната для одинокого молодого человека, Алексей припомнил,
что некогда, лет пятнадцать тому назад, Ямная была еще
116
окраиной, а теперь, если это все та же улица, она должна
очутиться едва ли не в центре. Трудно было предположить,
что быстро развивающийся город оставил ее в покое, одна-
ко в объявлении указывался номер дома и не указывалась
квартира.
К удивлению, Ямная оказалась действительно прежней
Ямной. Город отгородился от нее зданиями повышенной
этажности и двинулся дальше, на поля, болота, перелески.
Самой же улочки так и не тронул, не снес ни единого дома,
не вырубил ни дерева, ни куста, не замостил проезжую
часть п даже не переименовал. Конечно, все сохранялось
до поры до времени, и поэтому «частный сектор» свои дома
не обновлял, новых не ставил — ставил гаражп. При сносе
гаража полагалась замена.
Из таких вот улочек до недавнего времени состоял и
родной Алексеев город Покровск. Там и теперь жили его
родители, и по дороге с Севера он завернул к ним на неде-
лю. Отец с первых послевоенных лет и до выхода на пен-
сию работал машинистом на маслозаводе, мать — бухгал-
тером в райфо.
Алексей помнил первую официальную, со знаком ГАИ,
автостоянку у райисполкома в мирном соседстве с коно-
вязью и длинным рубленым столом, за которым покровские
тетки торговали земляникой, вишней, яблоками, солеными
грибами и топленым молоком; помнил кур, что копошились
здесь же, млеющий воздух теплых дней, возы с сеном на
улицах, провода, опутанные хвостатыми «змеями» и «мо-
нахами». Раз в сутки, в восьмом часу вечера, проходил пас-
сажирский поезд, и это было событие: подвижное населе-
ние, в основном молодежь и огольцы, на велосипедах
съезжалось к «пассажиру» — встречать, провожать, сооб-
ща лузгать семечки, бросать письма в щелку почтового ва-
гона, а в общем-то это было какое-то массовое свидание
покровчан.
А с утра была речка Раев, перекрытая плотиной, с су-
мерками — танцевальная веранда в парке при станции,
117
в «желдоре». Вокруг круглой веранды ходили толпами па-
цаны, выглядывая, не подбивают ли клинья чужаки под
девушек с их улицы и нет ли повода отметелить кого-ни-
будь. А девушки в основном танцевали с девушками, парни
с парнями — боже, как было неловко пригласить подругу...
Город кормился работой на полукустарных фабричках и
трех маломощных старых заводах — маслобойном, постро-
енном в 1911 году князьями Войтеховскими, пивном, неко-
гда принадлежавшем отцу и сыновьям Лепко, и крупяном,
рушившим просо и гречку, растил на «сотках» картошку,
разводил птицу и скотину.
Потом, буквально в десяток лет, город вырос по мень-
шей мере впятеро. Были построены и пущены крупные
комбинаты химической, электротехнической и легкой про-
мышленности, в корне реконструированы старые предприя-
тия. От завода Войтеховских остались лишь пара кирпич-
ных корпусов, труба с пикой громоотвода и перекинутый
через ров чугунный мостик с вензелем «КВ» на решетке, от
завода Лепко — башенка с цифрами «1875» и винтовая чу-
гунная лестница в солодовом цеху. И покровские каменные
древности, обожженные тысячелетним солнцем холмы, тра-
диционное «вече» на станции у «пассажира», грибные чащи
и прозрачная вода как-то сразу отошли на второй план,
если не стали воспоминанием. Город без раскачки вступил
в малознакомую для него жизнь.
Вот и на месте старого дома Красоткиных, с сараем,
кривым хлевушком и садом, теперь стояла пятиэтажная бе-
лая коробка, утыканная множеством антенн,— родители
получили двухкомнатную квартиру в такой же коробке
напротив. Как дети, они радовались водяному отоплению,
газу, балкону, жаловались, что не стало сил на уход за соб-
ственным домом с его прожорливыми печами, имеющими
обыкновение течь крышами, гнить — полами, беспокойным
хозяйством, хоть и держали-то напоследок одних лишь кур.
Алексей слушал их с грустью, и было жаль зеленую улоч-
ку, что подмята здесь навсегда, знал, что и старики о ней
118
жалеют, даже забираясь в ванну с голубой горячей во-
дой,— так уж консервативна людская психика.
На индустриальные пейзажи Алексей нагляделся вдо-
воль в Сибири и на Урале, в Казахстане и Средней Азии,
то есть там, где бывал на практике или работал, и покров-
ским новостройкам предпочел все же покровские развали-
ны, стены из валуна на Замковой горе, сложенные шесть
с половиной веков назад. Здесь прошло его детство, и здесь
всегда было покойно и одиноко.
Ему нравилось разглядывать уцелевшую кладку, ревни-
во определять, где первозданная, а где реставрированная,
представлять, как все это когда-то делалось. Птиц, что по-
селяются под карнизами башен, в бойницах, в трещинах —
во всяком пригодном месте,— тут редко тревожат, и кажет-
ся, что они ровесники стен. Трава, растущая меж камней
и щебенки, обычно выгорает уже к середине лета, потому
что издревле строились на сухих возвышениях и потому что
в руинах мало тени.
Или шел на пустующий по утрам стадион, жмурясь на
солнце, сидел на теплых деревянных лавках перед футболь-
ным полем, с вытоптанной травой у ворот и высокой, гус-
той, хоть корову паси, по центру. Часа в два-три пополудни
здесь появляются с мячом мальчишки и гоняют до изнемо-
жения, а в день отъезда Алексея состоялась встреча кос-
мического значения: «Электротехник» (Покровск) —
«Электротехник» (Кавказ), как значилось на афише. Не
команду Тбилиси пли, скажем, Махачкалы принимал ве-
ликий град Покровск, а команду всего электротехнического
Кавказа, на мелочи не размениваемся...
На афише, кстати, какие-то резвящиеся мальчики ка-
рандашом приписали: за гостей играют Хирса Цинандали,
Агдам Ративани, Рислинг Каберне и тому подобное, проде-
монстрировав определенное остроумие, неплохие познания
в марках вин п крайне слабые в русском языке — Алексей
уже не помнил, как были исковерканы слова. Мальчики
были, наверно, из тех, что на уроках химии дерзко называ-
119
ли среди известных им жиров свинои да говяжий и под
хохот класса, хлопая плутовскими глазками, оправдыва-
лись, что они «УО», то есть «умственно отсталые», и какой,
стало быть, с них спрос...
...На перекрестке Ямной с более солидной, мощеной
улицей — там время от времени мелькали машины — ло-
точница продавала золотистые марокканские апельсины,
в очереди стояли несколько человек. Алексей, думая о
своем Покровске, шел и припоминал, когда же ему довелось
впервые попробовать этих заморских плодов. Кажется, ко-
гда он насовсем оставил Покровск, уже в Москве, в первый
студенческий год. Да, так оно и было — перед зимней сес-
сией.
Он натаскивал по немецкому языку сына институтского
доцента — таково было решение комсомольского бюро —
и ходил в их дом на улице Кирова. В первом этаже разме-
щался магазин чая, украшенный китайскими бумажными
фонариками, а наискось серела громада главпочтамта.
У подопечного Алексея от немецкого была оскома, он вяло
и уныло бубнил вслед за нпм всякие там футурумы, папа
был на лекциях, а мама сидела с ними, с жалостью глядела
на худого нескладного гостя в дешевом лыжном костюме
(в первом костюме в его жизни вообще) п с кудлатой
головой, который не уставал пялить восхищенные глаза на
столицу, с радостью узнавать архитектурные и историче-
ские знаменитости, виденные раньше только на открытках,
в кино, на марках серий «800-летие Москвы», «Московский
метрополитен» п тому подобное. Все было заочно знакомо
и все было внове, потрясенный мир почти лежал у ног че-
столюбивого мальчишки, коль принимал его,— метро, балет
с Плисецкой, опера с Козловским и «Вальпургиевой
ночью», трехзальный кинотеатр «Метрополь», стереокино
с «Алеко» и «Майской ночью», шляющиеся по улицам
гроссмейстеры и поэты, Сокольнический парк, Крымский
мост, музеи, «Ленинка», здания посольств с лимузинами у
ворот, Ростислав Плятт, Яншин, Образцов, «Явление» Ива-
120
нова, пейзажп Куинджп, табачные концерны «Дукат» и
«Ява», первые московские небоскребы, издали напоминав-
шие церкви, что должно было соответствовать, наверно, по
мысли зодчих, национальному духу, мягкий московский го-
вор, мудрый Алейников в потертом пальто, кормящий хлеб-
ными крошками воробьев и голубей на пустынном бульва-
ре, мемориальные доски на домах, оправленных понизу
диабазом, карельским гранитом или лабрадоритом с синей
искрой, Павел Лисициан, который для студентов пел на
«бпс» до тех пор, пока самим студентам не становилось со-
вестно. Нет, столица явно обделила родной Алексеев рай-
центр, в котором в ту пору еще не выступала футбольная
объединенная команда северо-кавказских и закавказских
республик, он никак не мог свыкнуться с этим колоссаль-
ным средоточением культуры, истории, памяти, ходил как
блаженный, с глуповатой улыбкой на пухлых губах, всюду
хотел успеть, все посмотреть, потрогать и даже в одну
и ту же баню — не то что в кинотеатр! — не ходил понача-
лу дважды.
— Какой же ты худенький, Алеша,— вздыхала мама
приятеля, нпчуть не интересуясь занятиями сына.— Тебе
надо побольше кушать сладкого п мучного.
— Я только п живу что на сладком да мучном,— усме-
хался он, не желая уточнять, на чем именно. Он здесь не
жаловался, он сам делал свою жизнь и был горд этим, он
редкий вечер сидел дома, а под кроватью уже стоял полный
чемодан купленных в Москве прекрасных книг.
Но макароны, вермишель с маргарином и сахаром, слад-
кий чай с теплым батоном или французской булкой, нама-
занными опять-такп маргарином, действительно составляли
в ту пору основу его физического существованпя. Да еще
сало, которое присылали пз дому.
В той роскошной квартпре на Кпрова на круглом сто-
ле, накрытом толстой бархатной скатертью, стояла хрус-
тальная ваза с апельсинами. Это было необычно, диковин-
но — за окном в студеных сумерках под острым углом нес-
121
ся мелкий колючий снег, а здесь, на столе, в вазе лежа-
ли апельсины...
К тому времени он прочел, что подсудимым Нюрнберга
давали апельсины даже накануне казни. На черта было
переводить апельсины на эту мразь, будь они тысячу раз
неладны,— вот первое, что ему тогда подумалось.
Приятель, между прочим, этот блистательный сапог, по-
лучил на экзамене «отл.», Алексей же едва-едва натянул на
стипендиальное «удовл.» и некоторое время сомневался в
пробе золота своей школьной медали. Правда, это был пер-
вый его экзамен в вузе, волновался, видно, крепко.
Он покрутил головой, пытаясь избавиться от воспоми-
наний, какого-то сумбурного наваждения — покровское
замчище, апельсины, Нюрнберг, дом на Кирова, в первом
этаже которого продавался китайский чай и рядом с кото-
рым находился букинистический магазин, уютный, как все
букинистические магазины мира,— следовало думать о хле-
бе насущном...
Он долго стоял в тупике Ямной улицы у глухого, кра-
шенного защитной краской забора, по верху которого была
пущена аккуратная нитка колючей проволоки; под ворота
уходил асфальт. Где-то в глуби неведомого государства —
за забором, в доме — коротко потренькивал его звонок, где-
то бдительно гремела цепью собака, и Алексей подумал,
случись ему поселиться тут, не пришлось бы из экономил
электричества читать по вечерам при свечке.
Наконец появился хозяин, плешивый сухонький стари-
чок в хлопчатобумажном костюме «для работы в саду и на
даче», брезентовых тапочках на босу ногу, настороженно
окинул взглядом Алексея п на слова: «Я по объявле-
нию...» — отступил на шажок, впустил в калитку, тотчас
снова заперев ее и все продолжая, заметно спокойнее,
изучать Алексея. «По одежке, что ли, встречает?» — усмех-
нулся тот про себя.
От старичка попахивало — то ли валерьянкой, то ли
вином.
122
Алексей был в легкой, открытой на груди рубашке, ко-
торую купил уже по приезде, такие на Севере ему не встре-
чались, а здесь ходило полгорода, в черных плотных — не
по сезону — брюках п черных туфлях. Старичок оглядывал
его, высокого молодого человека, в прошлом разыгрываю-
щего институтской баскетбольной команды (баскетбол
пришлось оставить из-за прогрессировавшей близоруко-
сти), и точно бы следы недавних потрясений сходили с ли-
ца старичка. С фальшивым радушием он пригласил Алек-
сея на скамью, что была врыта под толстым вишневым де-
ревом неподалеку от собачьей конуры.
Впрочем, на соседство конуры Алексей особого внима-
ния не обратил. Достал пачку «Орбиты» и вопросительно
взглянул на хозяина — тот согласно, с готовностью кивнул:
кури, мол, кури и сам не отказался от предложенной сига-
реты, достал мундштук, переломил сигарету пополам, одну
половину, с фильтром, сунул в мундштук, а вторую —
в грудной кармашек пиджака.
Поначалу Алексей отвечал быстро и лаконично, но за-
тем — со все возрастающим недоумением.
Красоткин, Алексей Михайлович, назвался он.
Тридцать один год от роду...
Инженер...
Геолог...
После института работал на Севере, вернулся в родные
края...
Пока дали сто сорок рублей...
Да, обещают добавить, но когда — не спрашивал. Не-
ловко...
Был седьмой час вечера, но Алексей почувствовал, что
взмок. Снял очки, протер платком запотевшие стекла. Хо-
зяину тоже было жарковато, хотя, заметил Алексей, непо-
нятно почему он пододевал голубые подштанники. Старче-
ские причуды, может... Пес смирно лежал напротив скамьи,
следил за беседующими. Время от времени лениво подни-
мал голову и пытался схватить жужжащую над ним муху.
123
— Мы пустим одинокого мужчину, я еще раз
предупреждаю,— сказал старичок.
— У меня только два чемодана.
Алексей не задумывался над существом вопросов, оби-
лие и вздорность которых начинали его раздражать. Он
слышал, что с маленькими детьми пускают неохотно, и,
чтоб не усложнять разговора, свести его к минимуму, раз-
решил себе эту полуправду. В конце концов сейчас он дей-
ствительно был один и целый год будет один, и какая раз-
ница этому дедку, женат он или нет, как зовут его детей и
как часто он пишет домой письма. Больше того, появилось
и росло неясное гаденькое желание сдерзит-ь, сказать что-
нибудь наперекор.
Ну да, Красоткин. Фамилия легкомысленная, сам по-
нимаю, но это в общем-то ни о чем не говорит, хотя я встре-
чал в моей жизни коротышку по фамилии Маленький, а
один из сильнейших фехтовальщиков страны — Крово-
пусков...
Геолог. Я тоже это говорил...
Учился в Москве. Если угодно — геолог-петрограф...
Петергоф — это из другой оперы, из «Клуба кинопуте-
шествий»...
Специализируюсь по осадочным породам. Но это вовсе
не значит, что ничего не смыслю в магматических или ме-
таморфических...
Хозяин улыбался, кивал, и казалось, что его вполне
устраивают насмешливые ответы Алексея, что других он
и не ждет. И делал вид, старый пень, что разбирается. На-
верно, следовало кончать эту комедь, подняться и уйти, но
хозяин попросил вдруг маленько обождать и с неожидан-
ной прытью, бочком, одно плечо выше другого, побежал
в дом. Прибрать, может, что-нибудь с дороги, смахнуть
пыль в сдаваемой комнате.
Дом был добротный, кирпичный, строился на века, сад
ухожен, под деревьями на аккуратных грядках цвела клуб-
ника, произрастала всякая зелень, множество цветов (ры-
124
нок близко: три рубля букет, догадался Алексей. Выгоднее
даже ранних помидоров, не то что картошки), по тропке от
торчащей из земли дюймовой трубы тянулся поливочный
шланг. Между сараем и гаражом на веревке сохло белье —
давно высохло, покосился Алексей,— женское, простое, на
формы нэпманской торговки бубликами, среди которого
одиноко болтались линялые трикотажные кальсоны и уз-
кие, но длинные сатиновые трусы — самого хозяина, на-
верно.
Хозяин наконец вернулся, и по блеску глаз, благости на
лице, некоторой утрате координации движении Алексей до-
гадался, зачем тот бегал в дом.
— Что же не покажете комнату? — раздражаясь, спро-
сил Алексей.
— Да это не тут,— простодушно сказал хозяин,— на-
счет комнаты, я думаю, условий, я думаю, мы договоримся.
Потом...— И махнул рукой.— А на эскимосках, значит,
эскимосы женятся? — И мелко похихикал.
— Комната не здесь, не в этом доме? — удивился
Алексей.
— В этом доме все уже сдано, мне пускать некуда. Пус-
кает дочка. У нее свободная жилплощадь в кооперативной
четырехкомнатной квартире. В Северном микрорайоне.
— Почему тогда не она, а вы дали объявление?
— Ай,— вновь отмахнулся с досадой хозяин. Потом
сказал: — Мы же с моей старухой все время дома — вот и
решили подобрать квартиранта для дочкп. Она работает
кондуктором на железной дороге, много ездит, то да се,
часто не ночует дома, а у нее у самой дочка, как говорили
в старину — на выданье, тут не всякого пустишь. Словом,
нужен положительный товарищ.
Старикан, несомненно владеющий обстоятельной чинов-
ной речью, помолчал, вставляя вторую половинку сигареты
в мундштук, и прикурил, причмокивая губами.
— Да вот беда,— сказал он,— вчера дали объявление,
а сегодня утром моя старуха попала в больницу... Ничего
125
страшного — освободилось место, легла на обследование.
Так я один подбираю.
— Вон чего,— усмехнулся Алексей, по-прежнему в об-
щем-то плохо соображая, что к чему. Но хозяин продолжал:
— Вы мне нравитесь, Алексей.— Он привстал и с до-
стоинством чеховского отставного генерала, протянув руку,
представился: — Николай Герасимович Филиппов.
Алексей машинально пожал сухую и довольно крепкую
старичкову руку.
— Значит, говорите, за эти две недели, как приехали,
невесту себе не нашли?
— Зачем она мне?
— Ну как... В ваши годы...— Николай Герасимович
рассмеялся и погрозил пальцем.— Я, признаться, еще сам
боец.
— Получу квартиру — тогда п перевезу семью.
— Мать, отца?
— Мать и отец здесь неподалеку. В Покровске... Жену,
дочерей.
— Разве вы женаты? — улыбаясь, спросил Николай Ге-
расимович.
— Женат.
— Вот те на!..— Старикан аж подпрыгнул на скамье.—
Разводитесь, что ли?
— Нет, и не думаю.
— Что же вы мне голову морочпте! — Николай Гераси-
мович в сердцах плюнул, даже вставные челюсти стукнули.
— «Одинокий молодой человек» — так сказано в объяв-
лении. Я вроде бы не стар и около года буду жить в оди-
ночестве...
— Но ведь и не холост!..
— При чем здесь одно к другому? — разозлился и
Алексей.
— Да при том, что они подбирают внучке пару.
— Кто они? Какую пару? — опешил Алексей.
Николай Герасимович потерянно отмахнулся, встал и
126
пошел в дом, но уже без недавней легкости, и принес поча-
тую бутылку «Хпрсы» и два стакана.
Из путаного рассказа обескураженного хозяина Алек-
сей наконец понял, что у его внучки ничего не выходит с
замужеством. Оленьке двадцать шесть лет, на танцы хо-
дить поздновато, а на часовом заводе, где она работает,
один парень приходится на девичий батальон и приданную
роту старых дев. Когда училась в ГИТУ, едва не выскочила
за киномеханика Летнего театра, но воспротивилась род-
ня — мужик лет на десять старше, был однажды женат, но
главное — закладывал за галстук,— а теперь та же род-
ня — жена Николая Герасимовича, дочь и зять — ударили
в набат. Для нормальной Оленькиной жизни почти все при-
готовлено наперед, почти все приобретено, единственно,
чего нету, так это пары, отца будущих детей, верного спут-
ника до гробовой доски. И вот надумали пустить холостого
квартиранта. Быть того не могло, рассудили в семье, чтоб
не польстился он на достаток. Впрочем, «польститься на
достаток» — это не те слова, это слишком грубо сказано.
Человек просто должен понять, что в приютившей его семье
все основательно: сервиз — так сервиз, японский, сто два-
дцать три предмета общей стоимостью пятьсот семьдесят
рублей, библиотека — так библиотека, целая стенка дефи-
цитных книг, кухонный комбайн — так комбайн, немецкий,
с миксером, мясорубкой, соковыжималкой, кофемолкой и
так далее, производительность одной лишь приставки для
нарезания хлеба — я знаю? — тысяча скибок в час, маши-
на — так машина, не елозящая мыльница, а «Волга» пли
«Жигуль», сберкнижка — так сберкнижка, не с полтиною
для сохранения счета в кассе; словом, деловая, Алеша,
у нас родня,— что ни задумают — сделают.
Сам понимаешь, дело затевалось щекотливое, и буду-
щего примака предполагалось прощупать вначале здесь,
пропустить через сито раз и другой, сделать тайные смот-
рины для Оленьки, а потом уж объявить, что комната
сдается в Северном микрорайоне, солнечная, теплая, с лод-
127
жией, отдельным ходом и за небольшую плату — грех оби-
рать ближнего, свои же люди, намекнуть, что дом на Ям-
ной, гараж и машину можно считать Оленькиным при-
даным.
— Я вам открыл все ихние секреты, все равно вы нам
не подходите,— уныло заключил Николай Герасимович.—
Старуха, ложась в больницу, велела всем давать от ворот
поворот — вздумал, старый дурак, отличиться, сунулся не
в свое дело. Полпвал бы сад, смотрел бы телевизор, так
нет... Правда, троим я сегодня все же отказал... Надо было
приколоть канцелярскими кнопками объявление на воро-
тах — сдана, мол, комната, сдана, идите вы все к шутам.
Вернулась бы благоверная — хай бы сама разбиралась, ее
идея...
Действительно, Алексей Красоткин был четвертым ви-
зитером. В обед приходил какой-то тихонький мальчик с ры-
жей бородой — пацан, как только умудрился вырастить,
куда родители смотрят, в старину, рассказывают, головы
рубили за такие фокусы. Так вот, был он в испачканных
краской джинсах, то ли маляр, то ли художник — человек
одинаково никчемной профессии, и Николай Герасимович,
сочувственно разводя руками, сказал, что жаль, очень
жаль, но вы, молодой человек, опоздали... К тому же, по
секрету, Оленька грузна, равно как и мать, и бабка, ей
впору шофер БелАЗа, между прочим, а этот — совсем щуп-
лый шкет, одна лишь борода.
Затем пришла милая парочка, и по тому, как держались
молодые люди, Николай Герасимович смекнул, что новый
гость холостяковать долго не будет. А такие кадры не были
нужны и за глаза.
Третий посетитель оказался совсем пустым малым. Ни-
колай Герасимович это понял сразу по мятому его лицу.
Появился он будто Петруша в цирке: «А вот и я!» — и как
Николай Герасимович ни преграждал дорогу, все равно
прорвался в калптку. Здорово, батя, сказал он, ловя руку
Николая Герасимовича, что, хата твоя нормальная, крыша
128
не обвалится? Дело ведь, ясное дело ведь, не в цене. То есть
все должно быть конкретно и ясно! Живу в разъездах, упи-
раюсь бульдозеристом (или бурильщиком, или бетонщи-
ком, хрен его ведает!), поэтому приезжать буду в основном
только на выходные. Но и в выходные, бывает, пашу, как
в прошлый раз,— у меня ведь, батя, высший пилотаж,
пользуюсь уважением. Мастера, великие мастера, как ска-
зал Фил Эспозито, смахивая скупую слезу... Прораб, зна-
чит, говорит: «Поработаешь в выходной?» А я: «Что запла-
тишь?» — «А сколько надо?» — «А много не надо... А если
конкретно п ясно, то чтоб хватило выпить и закусить!»
Ударили по рукам, и вдруг бежит обратно на полусогну-
тых: «Я ж не знаю, сколько ты можешь выпить»,— что ме-
ня обидело. В хоккей играют настоящие мужчины, отвечаю
обиженно. Мадам, добавляю, с вас опадают листья!.. Дру-
зей, конечно, навалом, а с друзьями раз в году полагается
посидеть? Полагается! И не брани меня, родной, за то, что
я тебя люблю. Там было угощенье — варенье и печенье, от
медведя жареная плешь...
Малый нес всяческую чушь, по-приятельски хлопал по
плечу, все норовил поймать руку Николая Герасимовича,
и тот слова не мог вставить, не мог вынести беспутного на-
пора, страдал, в душе взывал к своей решительной и суро-
вой подруге, которая живо навела бы тут порядок. Кобель
на цепи неистовствовал, что привело веселого придурка
еще в больший восторг — он хохотал, показывал кобелю
крепкие зубы, швырял сухие сучки, камешки, листья:
«Злой, собака?! Ну, молодец!.. А морковку не лопаешь?
Как канадский профессионал, сырым мясом питаешься?!»
Николай Герасимович насилу выдворил его вон. «Сам
ненормальный,— бормотал он расстроенно,— а хату ему
нормальную подавай!..» И когда пришел Алексей, еще
тряслись поджилки.
Слушая вполуха эти жалобы Николая Герасимовича на
хоккейного доку, перестав уже внутренне возмущаться, ди-
виться истории, в которую попал, Алексей вспомнил, что
5 Зак. 655
129
сравнительно недавно, в отпускное время, нежданно-нега-
данно увлекся всяческими спортивными передачами и по
возвращении домой даже сходпл несколько раз на игры го-
родской команды — «Политехник» выступал во второй ли-
ге чемпионата страны по хоккею с мячом — или бенди.
Дочек завезли в тот отпуск в Покровск, а сами — он и
Светланка — впервые поехали в Крым, «дикарями».
Они быстро сориентировались тогда в курортной обста-
новке и целые дни проводили в стороне от галдящих пест-
рых пляжей, в скалах, где была прозрачная вода, где жили
рыбы, мидии, крабы, водоросли, креветки. В долгие южные
вечера, когда с веранды доносились возгласы: «Что мы
имеем во червях?..», «Под вистера — с тузера, под игро-
ка — с семака!..», «Я не доктор, и вы без лапы!..» — в дол-
гие южные вечера он сидел с хозяином дома Васей Репей-
никовым, в прошлом донецким шахтером, из-за силикоза
купившим в Крыму дом и работавшим ныне в судакской
пожарной части,— он прожигал вечера за бутылью красно-
го вина и смотрел без разбору все телепередачи. И, стран-
ное дело, передачи слабые, из рук вон плохие не раздража-
ли. Постепенно Алексей пристрастился к спортивным ре-
портажам, болел, как говорится, со всей страною сообща,
насобачился в правилах и тонкостях многих игровых видов
спорта. И поневоле выделил спорт, потому что здесь были
живые люди, была импровизация. «Нильс Бор в молодости
защищал ворота национальной сборной,— смущенно оправ-
дывался он перед Светланкой, хотя она, кажется, с пони-
манием отнеслась к внезапно пробудившейся в нем стра-
сти,— и когда стал Нобелевским лауреатом, одна датская
газета написала, что премия присуждена известному фут-
болисту...»
Потом они уходили в свою комнату, и приходила лю-
бовь, а за нею наваливалась приятная усталость от всего
сразу — от марафонских заплывов и ныряний за рапанами,
от соли и солнца, легкого вина и легких телестрастей, и
проваливаясь в глубочайший, без всяких сновидений сон.
130
Алексей едва успевал равнодушно подумать, что они со
Светланкой смогли бы, пожалуй, при подобной жизни от-
хватить лет по полтораста. Во всяком случае, ощущение
какой-то безболезненной выпотрошенности было по-
стоянным.
По приезде домой он по инерции еще покрутил пару ве-
черов ручку телевизора, потом ушел в повседневную нерво-
трепку, в дела, растворился в них. А вскоре пришлось
вновь — как до отпуска — обзаводиться снотворным, пере-
бирать под подушкой — чтоб избавиться от улицы и сосе-
дей за панельной стеной,— сотню лысых знакомых или счи-
тать «осел и осел — два осла, два осла и осел — три осла,
три осла и осел — четыре» и так далее, пока к энному ко-
личеству ослов не плюсовал самого себя, ибо всякий такой
счет только забавлял. Сочинители книги «Хатха-йога» Не-
судиан и Хайч с огорчением махнули бы рукой, поняв, что
времени у уважаемого маловато, годы молодые, а с нерва-
ми что-то уже не того, как вдруг Алексей обнаружил, что
перебор каких-либо моментов из отрывочно увиденных
спортивных программ действует на него умиротворяюще.
Это означало, что болельщицкий зуд, если он был, прошел,
остался лишь некоторый интерес.
Однажды ему со Светланкой выпал славный субботний
вечер. Он вернулся из командировки, в гастрономе возле
аэропорта взял две коробки конфет для дочек своих, Вален-
тины Алексеевны и Надежды Алексеевны, содрал наклейки
местной фабрики, чтоб получился подарок из дальних го-
родов, позвонил из автомата: «Я уже здесь, дома!»
Валентины Алексеевны и Надежды Алексеевны, к со-
жалению, дома не оказалось — баба купила на рынке за
трешку щенка и оставила их у себя с ночевкой: детей было
не оторвать от белой живой игрушки. Собачку предложено
назвать Трешкой, по баба и слышать не хочет, копается во
франко-итальянских именах. Пока же сучонка осваива-
вается с новым жильем, делая на бабкиных коврах «само-
летики».
5*
131
Уже поджидая автобус, Алексей вспомнил, что в гастро-
номе вроде бы видел армянский коньяк. Деньги у него бы-
ли — дослали товарищи телеграфом, и он побежал обратно,
взял бутылку, сыру, лимонов, яблок. Нашел какой-то стих,
и он купил авоську, потолкал все это в нее, купил консер-
вов, минеральной воды, сухой «Московской» и сухого вен-
герского про запас.
Они были со Светланкой вдвоем. Он сидел после горяче-
го душа в мягком глубоком кресле в одних трусах, ощущая
босыми ногами чистый ворс ковра, блаженствуя в теплой
уютной квартире, а Светланка в халатике забралась с нога-
ми на тахту. Комната была освещена голубым светом теле-
визора, там, «В мире животных», цвели лотосы, кувырка-
лись лемуры и охотились рыси, на столике красовались
Алексеевы покупки, обский муксун из Светланкиного НЗ,
все было разобрано и разложено по тарелкам, искрился в
хрустальных рюмках коньяк и горела свеча, «свеча горела
на столе», отражаясь в стеклах книжных стеллажей, мол-
чал, благовоспитанно вел себя бестолочь-телефон — мир
был открытый и вполне гармоничный.
И тут Алексей вспомнил — батюшки-светы, сегодня ж
десятилетие совместной со Светланкой жизни! Не свадьбы
с гостями, не «горько» и проштампованных паспортов, а
именно жизни. Свадьбу играли спустя месяца два. При-
вел господь Адама к Еве и сказал: «Выбирай любую...» Эх,
Красоткин, Красоткин, было время, когда отмечал каждую
неделю, на трехмесячный юбилей на медные деньги летал
из Центральной России в Центральный Казахстан, под
Джезказган и Байконур, где в геологоразведке по меди
твоя геологобогиня проходила практику перед пятым кур-
сом института, пошел на пересыхающую речку к плесам
сорвать три лилии, но вернулся ни с чем, был изгнан гадю-
ками, поджидавшими тебя у воды на теплых колчедановых
плитах...
Было похоже, что и Светланка позабыла о десятилетии.
Впрочем, по части всяких праздников, юбилеев, поздрави-
132
тельных телеграмм и открыток она сразу же положилась
на Алексея, этакая безалаберная деваха!
— Назло чертям сегодня будем кутить! — сказал он.
Светланка улыбнулась, теперь, конечно, и она все
вспомнила, провела рукою по его голове. Она так и оста-
лась застенчивой на ласку и уж тем более на разные т а-
к п е слова. Но был коньяк, было венгерское, она раскрас-
нелась и потащила спать.
Она зашла в ванную, а Алексей, прежде чем выключить
телевизор, машинально пробежал по каналам и нарвался
на рев трибун и мечущуюся в панике шайбу.
Сказав, мол, сейчас приду, узнаю только счет, он остал-
ся у телевизора и просидел минут десять — пятнадцать, до
конца игры.
Он неслышно вошел в спальню, лег, не зажигая света,
возле Светланки, она успокоительно обняла его, прошепта-
ла сонным голосом:
— А я ждала, и я уснула...
— Проснись, ну проснись же, моя девочка,— легонько
трепал он ее по щекам, пока окончательно не разбудил.
Но проснулся и телефон, подло заверещал в прихожей.
— Я скажу, что тебя еще нет,— решительно сказала
Светланка.— Я скажу, что ты еще не приехал... Я мигом!..
И не успел Алексей возразить, как она побежала в при-
хожую. Алексей пошел следом.
— A-а, это ты, Варвара,— в сердцах протянула Свет-
ланка.— Ты б взглянула на часы, прежде чем звонить.
Врываешься без спросу, а в постели чужой мужик.
— Светка! — жарко воскликнула Варвара Толстенная,
ее и пушкой не прошибешь. Она орала так, что Алексей все
слышал.— Ты хотела сапожки? Хотела! Дрыхнешь себе,
а я бегай, хлопочи, ублажай!.. Короче, все устроила, чер-
ные, на собачьем меху, восемьдесят пять рэ, югославские...
Ну и так далее.
Поскольку Светланка проявила определенный интерес
к беседе и беседа стала развиваться по законам, которых
133
Алексею понять не дано, он ушел в спальню, оставив двери
открытыми, лег и начал перебирать эпизоды из увиденной
игры. Как переключил телевизор, как к нему ворвался ста-
дион, как вдруг увидел множество коленей зрителей первого
ряда, возле которых непонятно почему копошился хок-
кеист. «Шаталов перебросил Шадрина через борт,— по-
яснил комментатор.— Но атаковал он по всем правилам
хоккейного искусства...» Вспомнил заброшенные шайбы,
удаления: «Репнев, очевидно, сказал судьям что-то неудач-
ное и вот, пожалуйста, наказан десятиминутным штра-
фом...»
Потом уснул, довспоминался...
Да, но что же Николай Герасимович, о чем он там буб-
нит? Разоткровенничался перед случайным человеком, не
часто, что ли, выпадает случай?.. Судя по всему, держит
его старуха в рукавичках во ежовеньких. Да и не только
она. И остальные, наверно, домочадцы. И разные обстоя-
тельства. И сегодня у него, как первый день свободы.
Конечно, надо было прилепить бумагу к воротам, ждать
возвращения жены из больницы. Зачем ему все эти напрас-
ные волнения, эти чижики, на которых приготовлены
искусные силки? Позади уже жизнь, в которой всяко быва-
ло — рассказать писателю, книгу бы написал, ничего не
выдумывая, и люди плакалп бы.
Родился и вырос Николай Герасимович далеко от здеш-
них мест, в Поволжье. Отец был выходец из Льговского
уезда Курской губернии, простой крестьянин, переехавший
в молодости на недаханые средневолжские земли, где об-
жился со временем, построился, завел овец, коров, лоша-
дей, родил восьмерых детей и оставил навечно свое имя
оврагу, по пологому склону которого, по границе с орешни-
ком, прогнал в ковылях первую борозду — «Филиппова
балка». Николай Герасимович был пятым ребенком в
семье, перед революцией ему исполнилось десять лет.
Помнит: красное солнце закатывается за далекие хол-
мы, степная дорога, на два пальца покрытая теплой пылью,
134
перепела в пшеницах, в передке арбы отец, правящий ло-
шадью, а по сторонам, свесив босые ноги к земле и держа
кверху косы, как хоругви, мать, братья и сам Коленька.
Возвращаются с сеножати, хороший день позади, отец и
мать поют — у них были прекрасные голоса, мать пела в
церкви,— и они, ребятишки, подпевают. «Гремит звонок
насчет поверки — Ланцов задумал убежать...»
Пустые жбанки, в которых брали с собою окрошку: квас
с отварной рыбой — судаком, сазаном или лещом, с кар-
тошкой, луком, круто посоленный, сдобренный желтыми
огуречными цветками для запаха — пустоцветами или мо-
лодыми огурцами...
Чугунок каши — пшенной, конечно,— покрывшейся бу-
рой пенкой. Мать делит пенку между детьми, чтоб волков
не боялись... Бывал, понятно, и знаменитый суп рататуй.
Какая там кулинария — лишь бы дети не были голодны.
Помнит: село двумя порядками своих изб стояло под го-
рой, с которой детвора каталась на ледянках. Перед встре-
чей Нового года ребята постарше «сжигали старый»: уво-
лакивали у какого-либо хозяина заранее замеченные лома-
ные сани, из поветей натаскивали целый воз обмолоченных
снопов, завозили воз на гору, поджигали и пускали по до-
роге на село. Такой была традиция, и всякий знал: мате-
рись тут, не матерись, хватайся за дрын, не хватайся, а все
равно умыкнут парни розвальни, проводят старый год так,
как провожали в молодости и они сами, и, чертыхаясь, вы-
ходили из домов, чтоб подсунуть жердь под полоз, бросить
чурку или еще что, направить воз, охваченный пламенем,
куда-нибудь в сторону — в сугробы, например, в березы,
которыми были обсажены сады.
Отец слыл в деревне за грамотея. Выписывал «Ниву» и
приложения к ней, читал книжки по агрономии. Когда под-
ступила чума, свою скотину в стадо гонять перестал, дер-
жал взаперти. Так же советовал поступать и мужикам. Но
его не хотели и слушать. А вскорости пришли ярой толпою
с вилами, топорами, окружили двор, потребовали: «Раскол-
135
дуй, сними проклятье, не то сожжем и двор, и тебя, анти-
христа, с твоими выродками» — в селе начался падеж ско-
та, а у Герасима Филиппова^ знали, все цело до последнего
куренка, ведьмак и не иначе...
Вот вам наглядная польза и вред образования. В спо-
койное время тебя на селе если не уважали, то хотя бы тер-
пели, но в чумные... Бог весть как удалось тогда уладить
конфликт, немногие свидетели в живых остались, да и на
родине Николай Герасимович не был считай что сорок лет.
И все равно отец старался дать детям образование, вы-
вести в люди. У нас многие ходили в ботинках, или, как
тогда говорили, в «обрезках», а то и в сапогах — и до урока
и после я по темным углам все жался: стеснялся лаптей.
Однако выучился. И в грязь, и в дождь — все в лаптях.
А весной? Как сойдет снег — до горизонта блестит вода.
Разве тут снега? Подумаешь, поп с гармонью! У нас же —
во, лошади по грудь (Николай Герасимович вскинул при
этих словах вверх руку). И вот в эту вешнюю воду — бул-
тых в лапоточках с головой (а здесь боднул воздух, сло-
жив, как ныряльщик, руки)... Я с одиннадцати лет бороно-
вал, хорошо это помню... Что значит бороновать, знаете?..
А кизяки, кажется, с пеленок делал, с дровами ж плохо бы-
ло. На кизяки любой помет годился — овечий, коровий,
конский. Отец всю зиму свозил навоз к реке, там каждый
стремился захватить местечко к воде поближе, а летом мы
с братьями и месили, и резали, и сушили. Я знаю,— штук
по сто, наверное, в день делали, друг перед другом стара-
лись, лишь бы отец был доволен — ну, вроде соцсоревнова-
ние разворачивалось между нами, братьями... Кизяк — это
понятно?..
А как сам отец работал! — десять душ в семье...
Пока вы бегали в магазин, тут приходил проситься на
квартиру парень. Отказал, хоть и неловко, наврал... Я не
буду «Саэро», или как там оно называется, кислая водица,
наверно, во рту только марать, а вот «Хирса» — другое де-
ло. Спасибо, Алеша, уважили старика... Будем здоровы!..
136
А в засуху двадцать первого года отец перевез семью в
Балаково, где продал последнюю лошадь и на вырученные
деньги купил полдома. Дома же многие пустовали, стоили
сравнительно недорого, а лошадь, я думаю, пошла на мясо.
Нам повезло — отец устроился конюхом в детский дом.
А чуть позже в двери детдома постучались и мы — я и са-
мый младший братишка, года три ему было. Назвались си-
ротами — так велел отец. Еще отец сказал называть его дя-
дей Герасимом, если даже окажемся с ним наедине. И ко-
гда минули трудные времена, когда мы вернулись в свой
дом, на свою землю, вновь завели лошадей, коров и овец,
младший братишка все еще продолжал обращаться к род-
ному отцу как к дяде Герасиму... Голода, что ли, очень
боялся или глупый был, маленький?..
Спасибо, Алеша, добрый ты человек. Ну, будем живы!..
Вон колбасы шманчик съешь, сухая, не по моим зубам, это
старуха где-то достала...
Не обращай внимания на мои нюни — тяжелое было
время, вспоминать и то тяжело. Тяжелое, но интересное.
Встал бы отец, поглядел, как живем,— порадовался бы,
успокоился... Может, лучку зеленого нащипать, с соль-
цой, а?..
Мать рассказывала, как умирал отец. «Сверни,— гово-
рит,— цигарку, а то мне спать больно хочется».— «Да ты
никак умираешь, отец?!» — «Нет, что ты — спать больно
хочется». А это силы его оставляли. Свернула кое-как ци-
гарку, помусолила, запалила. Он и уронил ее на подушку.
Смахнула мать цигарку и горячий пепел, потрогала его ру-
ки — холодеют! потрогала щеки, лоб — холодеют! ноги —
холодеют! «Ой, ты же умер, отец!» — «Не мешай спать!» —
рассердился. И умер.
Мудрый был, Алеша, мужик, знал цену образованию —
я ж говорил об этом, старался для детей. И вообще Филип-
повы — крепкий род. Отец, пожалуйста,— покоритель
волжской целпны, дети — правда, кроме меня — возводили
металлургический гигант, первенец в Сталинске. Работали
437
и учились. Кто врачом стал, кто математиком-педагогом,
кто инженером. Лишь самый младший немножко сплохо-
вал, шесть классов успел только кончить — отец рано
умер — и стал он шофером. Хотя это сейчас шоферской
профессией не удивишь, а в ту пору, Алеша, шоферам, как
и летчикам, выдавали кожаные краги, длинные, до локтей.
Душа у брата была такая. Ну, романтик по-теперешнему.
Погиб в первую же неделю войны...
Так жалко, так жалко, Алеша,— четыре брата сложили
свою головушку. Большой ценой досталась нам победа.
С Соловьевской переправы, помню, в том же сорок первом
пришла вторая похоронка, из Понырей в сорок третьем —
третья и в сорок пятом — из Восточной Пруссии...
А мешок картошки, знаешь, сколько стоил? Ого, семь-
сот рублей, это вам не фунт изюма! А учебник «Родная
речь»? Сто двадцать!.. Вернется старуха — спроси у нее,
она подтвердит.
Вот нынешняя молодежь — ни забот тебе, слушайте, ни
хлопот. Конечно, всякий желает своим детям, внукам доб-
ра, но в наше время так не делалось. Мне жену никто не
подбирал — спроси у нее, в школу взашей никто не гнал.
Сам собирал в полотняную торбочку тетради, пенал и бе-
жал в лапоточках за пять верст. Я сам вот этой дурной го-
ловешкой до всего доходил. Остановился, правда, на семи-
летке, но для деревни в то время это было — ого! Вот здесь,
говорят, в западных областях, если человек умел до войны
делать работу для всех непривычную, то уже и пан. Прице-
пил к ногам когти, залез на телеграфный столб — пан мон-
тер. Так ия — сперва работал писарем в сельсовете, потом
в райсовете — пишущих машинок ведь не хватало. Что,
«Хирсы» уже не осталось? Ладно, налей и мне своей кис-
лятины... Бр-р! Это такое же вино, как вожжи из поми-
доров...
Всю жизнь трудился, воп какой дом, Алеша, своими
руками построил. Я ничего не скажу, зять человек трезвый,
хорошо получает, и дочка не с пустыми руками возвра-
138
щается из поездок. Но кто им помог стать на ноги, кто
столько лет ютится со старухой в одной комнате, сдавая
остальные?.. Это сейчас дом пустует, потому что у студен-
тов трудовой семестр, а две семейные пары одновременно
взяли отпуск, уехали в деревню... Кто, спрашивается, стоит
в очереди на машину, как не я? Мне-то она на хрена, для
зятя стою, потому что зять отпишет, видать, свою старую
Ольге.
И вот, представляешь, придет какой-то хлыщ на все го-
товенькое, с наше б ему в начале жизни хлебнуть, заразе
такой...
Что было Алексею в этих признаниях старого человека,
в этой странной мешанине истинной жизни и сущей муры,
уже не существующих здесь, как видно, раздельно? Он и
сам толком ничего не знал. Он расслабленно сидел на ска-
мейке, слушал Николая Герасимовича, думал, что элек-
тронные свахи, брачные приложения к газетам и бюро зна-
комств, о которых в печати развернулась сейчас оживлен-
ная полемика, быстро подыскали бы бедной Оленьке с ее
формами, фарфором и сберкнигами достойную пару, изба-
вили бы от ухищрений. Ведь все так просто: вот чем мы
располагаем, докладываем начистоту, а вот чего недо-
стает — мелочишки... М-да, социологи пишут, что семьде-
сят процентов браков по любви распадаются, количество же
разводов среди браков по расчету практически равно нулю.
Николай Герасимович помолчал, заталкивая мокрый но-
совой платок в карман, потом закурил из Алексеевой пач-
ки. И неожиданно предложил:
— Остался б у меня ночевать. Места ж хватит. Чего
тебе та гостиница?
— Да нет, поеду. Пора уже,— ответил Алексей.
Старик с искренним сожалением покрутил головой.
И попросил, опять неожиданно...
— Тогда выручи меня как инженер... Забарахлила моя
старенькая бритва.— Он провел ладонью по щетине.—
Я бы сам сделал, но меня зять обычно выручает. А когда
139
он приедет, кто ж его ведает. Я не могу, чтоб по утрам не
бриться...
Он сходил в дом, принес электробритву «Нева», отверт-
ку, масло в пузырьке и тряпочку.
— Вот тут надо вывинтить болтик и вот тут,— колуп-
нул Николай Герасимович ногтем.— Чепуха на постном
масле, а не поломка, просто почистить, наверно, надо.
Алексей, усмехнувшись про себя, разобрал бритву, за-
чистил гривенником контакты и смазал подшипники. За-
работала...
...Минуло еще несколько дней безрезультатных поисков,
и в субботу по совету новых сослуживцев Алексей поехал
электричкой за город — поспрашивать там у людей, почи-
тать объявления на станционных столбах.
По пути на вокзал получил на главпочтамте первое
письмо от Светланки: дома все в порядке, дочки и слуша-
ются и проказничают, Валька перемазалась губной пома-
дой, а Надька наелась, ходит теперь красным. В детсаду
обеим поменяли шкафчики, раньше, ты знаешь, шкафчики
были в углу, около трюмо, а теперь у выхода. Воспитатель-
ница объяснила эту насильственную меру тем, что девчон-
ки всякий раз, когда собирались на прогулку, задерживали
группу, одевались позже всех — обе большие любительни-
цы глядеться в зеркало. Словом, баба есть баба, и ничего
тут не попишешь. Подозреваю, что они прекрасно пони-
мают смысл своей фамилии и пытаются извлечь из нее
определенную выгоду... Вчера весь вечер галдели, чтоб
«сделала торт, как папа», а я, кажется, деквалифицирова-
лась с тобою, но попробую в выходные...
И ни слова о себе, о том, что скучает, мучается без него
и тому подобное — мысль изреченная есть ложь...
Да, испек он однажды торт, было такое мероприятие.
Красоткин не был привередливым гурманом, однако
знал толк в кухне. По тем счастливым выходным дням, что
удавалось провести в семье, под настроение он затевал ве-
ликую готовку, выставив Светланку и дочерей за дверь, и
140
из продуктов, которые удавалось найти дома, делал немыс-
лимые комбинации. Валентина и Надежда Алексеевны,
уловив чуткие запахи, расползающиеся по квартире, сгорая
от любопытства, по нескольку раз заглядывали на кухню:
«Что ты готовишь?» «Пищу»,— давался ответ. «Пища» —
вот и весь сказ, потому что у красоткинских блюд не было
названий, а по наитию разработанные рецепты уже на-
завтра забывались. И вот ведь штука, думал Красоткин,
пища-то получалась превосходная. Или дуракам везет?..
Светланка работала плановиком в управлении, сидела
безвыездно, это он, Красоткин, мотался по всему Северу,
представляющему геологический интерес, по поисковым и
разведывательным экспедициям, по строящимся и дейст-
вующим рудникам. И как-то она решила съездить в сосед-
ний город, километров за семьдесят, к какой-то гениальной
портнихе и заказать пальто. Кажется, это была единствен-
ная самостоятельная ее отлучка из дома за все
годы.
Светланка уехала ранним утром, уехала до вечера, и
Алексей, послонявшись по тихой квартире — дочки еще
спали,— решил соорудить для них торт. Такой, какой по
большим праздникам всегда стряпала его мама.
Он ухлопал на этот торт целый день, перевел всю муку,
яйца, да еще дважды бегал в магазин, все не хватало чего-
то, и «наполеон» вышел гигантских размеров, вероятно, это
был не «наполеон», а сам «мао». Уничтожать его помогали
теща, тесть и собачка Трешка, п все равно чуть ли не три
недели торт, порубленный на куски, сидел в холодильнике.
Светланка говорила: ты все в разъездах, дома бываешь
мало, стены тебе не прискучили и оттого ты любишь вся-
кую подобную возню.
Он же думал: мне бы на пароходе плавать. Я бы стал
Великим коком на каком-нибудь «Петре Великом». Все
команды пароходства вели бы за меня борьбу. Это льстило
бы, конечно, но я не изменил бы своей первой посудине, на
которой успел поштормовать в далеких плаваньях, сходить
141
на Мартинику, чтоб попить кофейку, а в Кейптаунском
порту, пока поправлялся такелаж, на берег был отпущен
экипаж, и клеши новые, полуметровые... ну и так далее,
по известным песням юности.
Светланка позвонила тогда из Города Портнихи: встре-
тишь?..
От вокзала до дома было всего пятнадцать минут трам-
ваем, а тут же дочки...
Он оставил их на соседку, поехал на вокзал, ждал
поезда на дощатом перроне — в их городе все тротуары
были дощатые.
Пропыхтел паровоз, Алексей увидел в освещенном
окне Светланку — как она, переговариваясь с какой-то по-
путчицей, пробирается к выходу с авоськами в руках, на-
купила, разумеется, всякой дребедени.
Светланка заметила его, когда сошла уже на перрон,
бросилась на шею. Словно вечность не виделись... Не бро-
салась, когда возвращался из недельных командировок,
рада была и не скрывала радости, но не бросалась, осто-
рожно касалась лишь улыбающимися губами его щеки.
Вот и сейчас, в этом письме лаконичное: «целую» — и
все, никаких-такпх «горячо», «дорогой» и прочее...
Проехал Алексей километров сорок, до станции Каба-
ново, увидел первое объявление и пошел вслед за прибыв-
шими пассажирами вверх по горбатой дороге к деревне.
Справа и слева подступал лес, приехавшие раздели-
лись на несколько групп. В лесу, очевидно, были дачные
участки. Еще в электричке Алексей наслушался разгово-
ров о листовертке, о черноплодной рябине, облепихе, огур-
цах сорта «щедрый», редисе — «нет подобных».
Само же Кабаново оказалось довольно большой дерев-
ней, расхристанной планировки, с гусями, утками у коло-
дезных луж, поблескивающими на солнце очепами, огоро-
женной жердями картошкой, теплыми запахами навоза и
молока, мушиным гудом у хлевов, торчащими по обочинам
валунами.
142
Нужна была улица под названием Рымарская. Алексей
забрел в какой-то тупичок, был обрехан собаками, поплу-
тал вокруг школы-интерната, был снова обрехан и спросил
об улице у ребятишек, что висели на яблонях в школь-
ном саду,— антоновка вымахала уже в младенческий ку-
лачок. «Самая прелесть»,— подумал он с завистью, ощу-
щая на зубах вяжущий вкус незрелых яблок.
К сожалению, ребятишки сами толком ничего не
знали.
— Рымарская?..— услыхал он вдруг, обернулся и уви-
дел старуху, которая неслышно вышла из своего дома, все
видела и слышала.— Дак вот же она!..
На табличке ближнего дома значилось: «Шорная ули-
ца»,—и Алексей смутился, он прошел уже эту Шорную
из конца в конец, не дав себе труда вспомнить, что шор-
ник означает по-русски то же самое, что по-белорусски
р ы м а р ь. Язык родной матери забыл, все забыл, будь оно
неладно.
Из-за этой своей оплошности он ткнулся не в ту
хату, поклацал щеколдой. Но это он позже понял, что
не в ту.
Ему не ответили, и он снова побренчал щеколдой, опас-
ливо вошел в кисло пахнувшие сени, постучал в дверь.
— Входи, входи, чего там! — весело отозвался мужской
голос.
За длинным столом сидели пять-шесть белоголовых
мальчиков и девочек, мал мала меньше, и дядька, видимо,
их отец. Семья дружно уплетала горячую бульбу, макая ее
в растопленное на огромной — собака не перепрыгнет —
сковороде сало, запивала молоком.
— А божегка! — воскликнул Алексей, как по сей день
нередко восклицает его мать.— Да куды ж ты, дядька, их
стольки нарожал!
— А скажи, скажи, который лишний,— проворно под-
хватился дядька.— Мы его сейчас р-раз — и выкинем! —
И дядька шустро окинул взглядом стол, и сделал жест, буд-
143
то и в самом деле с готовностью схватит любого пацаненка
за ухо, чтоб выбросить.
Лишнего не сыскалось. Дядька сел, нашарил под нога-
ми бутылку, заткнутую пластмассовой пробкой.
— Садись,— сказал он Алексею.
Алексей, улыбаясь, опустился на краешек скамьи.
— Так это вы пускаете в хату квартирантов? — спро-
сил он насмешливо.
Дядька неопределенно дернул плечом.
— Живи, коли негде. Будешь из города дрожжи во-
зить.— И набулькал треть кружки, подвинул к Алексею.
— Нет, не хочется,— отказался он,— Жара-то лютая.
Спасибо.
— Дело твое,— Дядька подтянул кружку к себе.—
Если ж дитенок скулит, на белый свет просится,— провел
ладонью по голове ближнего хлопчика,— почему ж не впу-
стить? Хай свое проживет, верно? А школа близко, а
хлеб самый дешевый в мире — четырнадцать копеек бу-
тылка.
— Булка,— почему-то неуверенно поправил Алексей.
— Ну да, булка.
Когда же наконец выяснилось, что Алексей попал не по
адресу, надо было стучаться в следующий дом, там всегда
пускали, дядька опять толкнул по столу кружку — как-
никак соседями будем — и опять пришлось отказаться.
Собственно, никаким он не был для Алексея «дядькой»
в свои сорок лет с небольшим. Но выглядел Семен Пунёк
много старше, да и детвора смущала. Его голубенькие
острые глазки бегали быстро, нос торчал бульбиной и обыч-
но был помечен сажей. Поначалу это обстоятельство за-
нимало Алексея, откуда и что берется, пока он не дога-
дался, что на крыльях носа всего-навсего темные следы
пальцев: Пунёк был совхозный тракторист.
А прежде, до того как посыпались ребятишки, работал
144
на колесных бульдозерах в городе, на машинно-прокатной
базе, обслуживающей строителей газопровода.
Зимою, братка, выходила запарка. Электричек еще не
было и в помине, до города добирались рабочим поездом
или автобусом, а там еще тридцать минут до МПБ. И с
заводкой трактора было, понятно, хреново, а его надо по-
дать на объект к восьми часам. То есть не совсем к вось-
ми, к восьми — это по бумажке, но все же...
Газ тогда только входил в быт горожан, газифициро-
вали улицы, кварталы, отдельные дома, котельные, заводы,
объекты велись вразброс, по всему городу, и добираться
до них приходилось кружными путями. И пока вся база
тряслась на булыжных мостовых, коченела в пробках у
переездов, выехавший позже других Пунёк успевал обо-
греться в вагончике строителей: приличную экономию вре-
мени ему давало то, что большую часть дороги он проска-
кивал проспектом, главной городской магистралью. Мчал
он на своем замызганном, грязно-голубом бульдозере чуть
ли не по самой осевой линии, а на случай, если бы оста-
новил постовой, сказал бы заранее заготовленное вранье:
«Трест благоустройства, братка... Послали ж драить про-
спект...» Кто в лесу не вор, тот в доме не хозяин.
Это потом уже, годы спустя, на дверцах кабины через
трафаретку стали писать о принадлежности машины той
или иной организации, навесили номера. Во времена же
Пунька многие летали без опознавательных знаков.
Кладовщик, жук навозный, на цинковых белилах, гво-
здях, дефицитных запчастях что-то там себе наживавший,
однажды выдал ему положенные по норме кпрзачи. Сапоги
были новые, но один носок оказался сильно загнутым
кверху, словно бы сшили его нарочно для клоуна. «Бери
что дают,— с досадой отбрехивался кладовщик,— бери,
других нету». И в трамвае или там в автобусе было со-
вестно, приходилось немного ломать ногу в колене, точно
именно поэтому, а не сам по себе гнулся сапог. Теперь,
когда прошло столько лет, думаешь, что блажил, наверно,
6 Зак. 655
145
он с этим сапогом, блажил. А впрочем, молодость ведь тоже
дается человеку один только раз, а в человеке все должно
быть прекрасно...
Алексей посмеивался, слушая этп не столь уж просто-
душные рассказы Пунька, у которого одна история цепля-
ла другую, п ассоциативная цепочка казалась нескончае-
мой. Мужик был словоохотлив, Алексей от него не уста-
вал, да становилось неловко, жаль было времени — не
своего, Пунькова. У тебя была лишь книжка на вечер,
письмо жене и дочкам, изредка кино, а у человека — семья,
дом, хозяйство. И приходилось вставать, уходить к себе,
прерывая тем самым его на полуслове.
А так, что ж — сидел бы на дровосеке, покуривал си-
гаретку, пуская дым в толкущих мак комаров, слушал бы...
Ага! Вот послал прораб перетащить компрессор с объ-
екта на объект. И он поехал, да пропал, как в воду канул.
Тогда прораб сам побежал пскать Пунька, думал, не слу-
чилось ли чего в пути, авария, может, какая, мало ли что,
а тут компрессор позарез нужен, комиссия явилась на воз-
душную очистку труб, черт бы ее побрал вместе с растаки-
ми помощничками!..
И вот изумленный прораб увидел свой бульдозер ело-
зящим по тротуару улицы Берестяной.
— Какого ты здесь хрена, голубчик, делаешь? — едва
сдерживая бешенство, спросил прораб, показав Пуньку
скрещенные руки, что означало: остановись, высунься из
кабины на пару ласковых...
— А! — просто отвечал Пунёк. — Консультация!..—
И показал на стоящий рядом дом с таким видом, будто мог
чем-то поделиться.
— Какая еще такая консультация? — ошалело спросил
прораб.
— Женская,— сказал Пунёк.
Прораб посмотрел на ближний дом и сразу все понял:
в первом этаже размещалась консультация, окна были за-
крашены белилами только наполовину, и Пуньку с его вы-
146
сокого сиденья было, возможно, кое-что видать или он не
терял надежды увидеть. И позабыл Пунёк о прорабе, о
компрессоре п комиссии, опустил ножик и старательно
принялся скрести голый асфальт, прогнав пешеходов на
мостовую.
— Обормот,— устало сказал прораб и покрутил паль-
цем у виска.— Унюхал-таки своим безобразным шнобе-
лем...— Но не выдержал и рассмеялся — прораб, в общем-
то, был добрый человек.
Прораб был добрый, любил, наверное, Пунька, а еще
больше его работу, будем прямо говорить, иначе отчего же
он закатывал диспетчеру скандал, если на участок присы-
лали другого бульдозериста? Казалось бы, радуйся, что на
сегодня избавлен ты от баламута, позвони на базу, чтоб и
впредь его не присылали, пусть провалится со своими фо-
кусами и мозгами набекрень в тартарары — вот он, новень-
кий, любо-дорого глянуть — послушен и услужлив, гла-
зами ест тебя, кивает-улыбается и даже «шнобель» у него
и тот нормальный...
Да только не ходи принимать работу новенького: уму-
дрится, засыпая траншею, зацепить на ровном месте люк
водоканалтреста, разворотить кладку и шурануть в колодец
земли пару кубиков. Вооружай, прораб, бригаду лопатами,
ставь выбрасывать эту землю, набрякшую фекалиями, а
сам, зажав нос, дуй в забегаловку, спасайся от бригады
и жильцов квартала!..
Эх, было куплено однажды ружье, в день получки, в
веселый день. Загремел Пунёк в магазин «Спорттовары»,
где приобрел ружье и коробку патронов (в те времена по-
добная музыка продавалась свободно, охотничий билет не
требовался). И думать ведь прежде не думал обзаводиться
ружьем, п на охоте ни разу ведь не был и быть не желал —
и па вот тебе, братка, купил...
В магазине, как назло, подвернулся какой-то знаток,
увпдел, что Семен вертит в руках курковую «тулку», стал
переживать за него. У «тулки» ж ни боя, пи виду,— гово-
6*
147
рпл он.— Ворону не достанет... Доплати,— говорил зна-
ток,— шестнадцать рублей пятьдесят копеек да возьми себе
«ижевку». «Ижевка» от «тулки» — как небо от земли!..»
«Как небо от земли?» — строго переспросил Пунёк и вы-
бросил, можно сказать, псу под хвост все свои наличные
деньги, шестьдесят пять рублей за ружье да за патроны
там сколько-то.
Потом пошел во двор магазина, прилепил к сараю га-
зету и пальнул по ней на двадцать пять шагов (ну, в это
трудно поверить, хотя Пунёк клянется и, кажется, вполне
искренне; а если палил, то как сошло безнаказанно?..
Впрочем, за шумом города тот, кому следовало расслы-
шать, может, и не расслышал, да и кому могло прийти в
голову, что здесь проводятся ружейные испытания?).
А приехав домой, радостно сказал с порога Зойке:
«Хенде хох!» — п завалился спать.
Как бы то ни было, а наутро он обнаружил в хате ружье
и не обнаружил получки. Рассерженная Зойка выпроводи-
ла его на работу без обычной «ссобойницы» (то есть без
завернутого в газету хлеба с салом п парой зубков чес-
нока), без обычных двадцати четырех копеек на пиво.
И поделом, конечно.
Ехал поездом до города, автобусом до базы, гнал свой
бульдозер проспектом и улочками, грелся у печки в будке
строителей и все думал: что же делать с чертовой дубаль-
товкой? В магазин обратно снести, продать кому за бес-
ценок, свояку подарить?..
Но вот пришел прораб и велел засыпать траншею в
частном саду, пока мороз не сковал окончательно разры-
тую землю.
— Вручную засыпай,— буркнул Пунёк.— Чего тебе
Стоит? Пошли девчонок... В саду, я знаю, по смете ручные
работы заложены. Где я там повернусь среди яблонь и
кустов?
Все это было верно. Но знал Пунёк и то, что слова его
никакого впечатления на прораба не произведут. Иванов
148
и Петров с лопатами не повернутся, а Пунёк повернется.
— Ты поедешь или нет? В последний раз спраши-
ваю,— грозно сказал прораб.
— Не поеду,— сказал Пунёк.
Однако поднялся, взял с теплой железной печи рука-
вицы и, не оборачиваясь, вышел, сел в трактор, стрекот-
нул мотором и укатил.
Пунёк нашел нужный ему сад, выбрался из кабины п
стал ходить вдоль траншеи, раздумывая, с какого боку луч-
ше начать. Стояли здесь молодые яблоньки, корней два-
дцать, наверное, было, кое-где стволы деревьев были при-
сыпаны землей. Траншею кончили копать накануне и сра-
зу же в нее бросили трубы.
Медлить, конечно, не стоило — возьмется хороший мо-
роз и останется траншея незасыпанной до самой весны.
Пока Пунёк глядел траншею, из дома вышла какая-то
бабка в длинном пальто п стала глядеть на него самого.
Пунёк понял, что это хозяйка.
— Засыпать, что ли? — равнодушно сказал он и кивнул
на траншею.— Прораб велел договориться с вами.
— А можно? — с надеждой сказала бабка.
— А почему ж!.. Три рубля...— Пунёк бесстрастно
цыркнул слюною под ноги и отвернулся.
О, он прекрасно понимал, что троячка уже у него в
кармане, что и сегодня вечером можно будет поговорить
кое о чем с друзьями! Много ли для счастья надо, и душа
запела, и он отвернулся, опасаясь выдать себя. Жизнь,
можно сказать, была неплохо устроена...
Бабка вынесла трешку, и Пунёк, что называется, за-
сучил рукава. Он любил работу, трудно было только на-
чать, он любил работу и забывал за ней обо всем на свете.
Он и без бабкиных денег сделал бы все на славу, она сама
подвернулась, бог с ней!
Потом пришел прораб, постоял за забором, покурил и
молча ушел.
За делом Пунёк позабыл совершенно о времени. И не
149
заметил, как наступил обеденный перерыв, как прошли в
вагончик сварщики, слесари, трубоукладчики, изолиров-
щики, геодезисты.
«Ладно,— сказал он себе, поняв в конце концов по
солнцу, что уже давно перевалило за полдень.— Ладно!..
На обед нам Зойка все равно не дала — поработаем без
перерыва. Закончим траншею — смотаемся на базу, у нас
сегодня праздник».
На Зойку, понятно, он не был сердит, ее дело бабье,
справедливое, чего ж тут сердиться. И если с утра он еще
и поругивал себя, то теперь и себе все простил оконча-
тельно.
Так работал он и так думал, пока не увидел у забора
дорогую свою подругу Зою. Недовольно остановил маши-
ну и не спеша пошел к ней.
— Ну, чего ты? — сказал он.
— Вот,— ответила Зоя,— привезла поесть... Я ходила
туда,— она кивнула в сторону вагончика,— сказали, что
ты тут.
— Да,— подтвердил Пунёк,— я тут, это верно... И не
лень тебе было тащиться сюда, а? Ведь я бы все равно
чего-нибудь придумал бы.
Она была маленькая и добрая женщина, и Пуньку
вдруг стало отчего-то жаль ее — и дом ведь на ней, и
скоро дитенок появится.
— На,— сказал он и протянул зеленую свою трояч-
ку,— купи там чего... Подумал, добавил: — От получки
осталось.
Зоя покорно взяла деньги, и он, проводив jee до улицы,
вернулся к трактору...
— Что же ты сделал с ружьем? — спросил Алексей.
— Да продал,— беспечно сказал Семен.
— И на зайцев пп разу не сходил?
— Почему не сходил — сходил... Шел, шел и галошу
нашел.
— Стрелял, что ли, по галоше? — удивился Алексей.
150
— Ну. Только не знаю — врезал я в нее или нет.
...В доме Загоровских, у которых поселился Алексей,
обстановка была странно тягостной, и по вечерам или в
выходные он либо уходил бродить в лес, благо лес был
безлюден, только-только начиналась земляника, да и лес
был не земляничный, либо сидел на колоде у Семена,
если тот возился во дворе и не в ущерб делу мог потешить
веселым трепом. Пару раз пилил с ним дрова и однажды,
с ним же,— для своей хозяйки.
Вначале семья Загоровских состояла для Алексея все-
го из двух человек — Александры Казимировны, больной
и слабой, еще не старой женщины, и ее дочери Тамары,
длинноногой шатеночки. Чувствовалось, что где-то на
стороне живут и другие члены семьи, но при Алексее о
них не говорили. Помалкивал и Семен.
Сам дом был некогда крепок, как сегодня были креп-
ки большинство домов Кабанова. Близкий город и про-
стая связь с ним давали для многих жителей хорошую
работу, постояльцев, дачников, заискивающе позвякиваю-
щих по утрам молочными бидончиками у калиток, предо-
ставляли рынки, где на худой конец можно было притор-
говывать фруктами, зеленью, лесной и садовой ягодой, гри-
бами. Все это год от году пользовалось все большим
спросом, за килограмм сушеных белых грибов, например,
платили до пятидесяти рублей.
Но в доме Загоровских повсюду лежала печать запу-
стения. Никому, казалось, не было дела до теплички, до
ранних огурцов и помидоров — в черном каркасе шевели-
лись под ветром обрывки пожелтевшей пленки, рыжая во-
допроводная труба, торчащая у двери, была забита дере-
вянной темной затычкой. Алексей, истосковавшийся по
простой хозяйской работе, с завистью думал о человеке,
который когда-то любовно строил ее, прятал капризные
растения от пронзительных сквозняков, заморозков, улав-
ливал солнечное тепло; быть того не могло, чтобы кто-
нибудь когда-нибудь да не пришел сюда вновь со скрут-
151
ком пленки под мышкой, молотком, тускло блестящими
смазкой гвоздями в консервной банке, и знал — попросили
бы, нет,— но в другое время поправил бы тепличку сам,
сделал бы все честь честью. Сейчас же, в середпне лета,
нужды в ней не было.
Гараж пустовал, как пустует родительский дом, из ко-
торого под белы руки увели единственную дочь-невесту.
Запахи бензина выветрились, в углу возвышалась горка
рухляди, в ремонтной яме валялся женский сапог. Мура-
ва росла по двору незапятнанной, непримятой. Пустовал
даже курятник, словно заявился однажды хорек, переду-
шил всех хохлаток. Летней кухней, похоже, давно не поль-
зовались.
А в комнатах стояла мебель, которая входила в быт
десятка полтора лет назад. Телевизор был с крохотным
экранчиком, первых выпусков; старец глядел через линзу
подслеповато и скорбно. Допотопный холодильник «Украи-
на» потреблял энергию, как линкор. Век большинства ве-
щей определенно окончился.
Старая обстановка была объяснима — копили деньги на
машину, гараж, тут не до обновок, но все остальное...
Алексей легкомысленно заикнулся, что за метла про-
шлась по семье Загоровских, заметил мгновенную стра-
дальческую реакцию на лице Александры Казимировны и
прикусил язык. И положил себе ни о чем впредь не спра-
шивать.
Впрочем, довольно скоро он понял, что некогда здесь
жила большая семья и что она стала разваливаться, когда
Александра Казимировна попала на операцию в онколо-
гический институт, и развалилась окончательно, когда по-
пала повторно.
На работу ездили одной электричкой. На привокзальной
площади пути расходились. Александра Казимировна рабо-
тала в «Трансагентстве» при мебельном магазине, была
посредником между транспортной конторой и покупателя-
ми, оформляла заказы, счета. Фирма открывалась в десять,
152
но ехать предстояло двумя троллейбусами, через весь го-
род. Со следующей электричкой Александра Казимировна
не успевала. Тамара бежала к автобусной остановке, где
колыхалась толпа молодежи, в основном девчата — пестрые
платья, плащи, юбки, белые ногп,— вместе со всеми штур-
мом брала очередной экспресс, отправляющийся на завод
полупроводников, — паяла электропаяльничком. Алексей
шел пешком, ему было недалеко. Домой возвращались
порознь. Сначала хозяйка, потом. Алексей и уже в сумер-
ках Тамара. После смены у нее были друзья, кино, заезжая
эстрада, танцульки.
В воскресенье утром Александра Казимировна поехала
в онкологический институт навестить знакомую. Нарвала
корзину садовой клубники, в палисаднике нарезала огром-
ный букет цветов, обернула стебли влажным вафельным
полотенцем и бумагой, поставила в другую корзину. Вряд
ли все это предназначалось одной лишь знакомой. Выпа-
дет случай — встретится с доктором, с сестричкой, с ня-
нечкой, наконец. Кто знает, может, еще придется лежать.
И когда ты будешь в беспамятстве, она посидит возле тебя,
отгоняя сложенной газетой от твоего белого лица пары
наркоза, чтоб быстрее проснулась, смочпт мокрой тряпи-
цей спекшиеся губы; и пол сердечней освежит, и утку не
тычком подсунет; снесет капризы, словом.
Поездка по всем статьям предстояла нелегкая. Одна
дорога чего стоила: электричкой до города час, потом че-
рез весь город до автостанции тоже около часа, затем час
автобусом. Надо же и в гастроном забежать, и там по-
быть, и вернуться засветло. Дня мало.
Был одиннадцатый час. Тамара в своей комнате все
еще отсыпалась за неделю, и Алексей, осторожно прикрыв
двери, вышел из дому, прихватив полотенце и книгу о ге-
ологических катастрофах на планете,— решил пойти на
спрямленную неподалеку от Кабанова речку, на небольшое
водохранилище, заполненное водою года два назад, ополо-
снуться да поваляться около засеянного тимофеевкой поля.
153
По случаю выходного там, наверное, уже сейчас столпотво-
рение, да что ж поделаешь — день обещал быть жарким.
Все последние дни были жаркими. Небо с утра напо-
минало глаза, в которых уживаются и невинность и рас-
путство. А к двум-трем часам жара становилась просто
невыносимой, словно свершилось смещение широт, и небо
разрешалось шальной грозою. По такой погоде сидеть бы
в тени платанов в узбекском халате, слушать крик ишака
и журчанье воды в арыке,- листать рубаи Хайяма, попивать
крепкий чаек, пощипывая редкую бороденку, толковать о
нынешних видах на хлопок и виноград, цокать языком,
вспоминая каждый мяч из пяти, забитых «Пахтакором»
киевлянам, размышлять о мечети...
Алексей же думал об Александре Казимировне, жалел
ее, но жалость эта, он понимал, была бессильна. Да и вряд
ли уместна.
У Светланки была младшая сестра Ириша, и сколько ни
бывал Алексей в доме своей единственной любимой тещи,
не видел, чтоб эта Ириша, двадцатилетняя эгоисточка, без
понукания сбегала бы в гастроном, предупредительно при-
несла бы солонку из кухни, если той хватились во время
обеда, убрала бы посуду с семейного стола,— во все дыры
мать, отец. Мать продолжала работать на руднике бухгал-
тером, хотела заслужить максимальные сто двадцать пен-
сионных рублей, отец — в буровзрывной бригаде, а дочь,
с грехом пополам закончившая десятилетку,— в табельной,
выдавала горнякам аккумуляторы с лампочками. Три зи-
мы подряд Ириша объявляла о решении поступать на ист-
фак пединститута, извлекала «Историю» за седьмой класс.
«Взрослая девка,— говорил ей Алексей,— тебе полагается
знать Карамзина, Ключевского, Соловьева, а ты детские
книжонки листаешь...» Но и к этим книжонкам интерес
угасал с такой же скоростью, с какой приближалось лето,
пора экзаменов. «Бож-же! — сказал однажды Алексей,
зайдя в отдельную Иришину комнату, где был привычный
совершенный беспорядок — разбросанная по креслам
154
одежда, предметы интимного туалета, скомканные постил-
ки, лаки, кремы.— Встретишь тебя на танцах или в кино,
не скажешь, что ты грязнуля. Зачем же так жестоко об-
манывать мужиков? Честнее было бы ходить со спущен-
ными чулками...» А Светланке пожаловался: «У меня го-
лова разболелась из-за этого кавардака...» И все это с шу-
точками, так, между прочим — не хотелось обострять об-
становки в семье, где и без того все было взрывоопасно.
И — началось... Светланка обрушилась на сестру с такой
ярой беспощадностью, какой оп даже не подозревал за нею.
Теща бегала по комнатам, пыталась примирить дочерей,
ломала в отчаянье руки, потом обессиленно села на кухне,
выдавила сквозь рыданья: «Как бы я хотела, чтобы мне
стало плохо!..» Сердечный приступ чтобы хватил, обморок
свалил, кондрашка (но без последствий) — этого, видно,
желалось ради сиюминутного сострадания детей... В теще
было с избытком фальши.
А здесь человек все испил полной чашей. Александра
Казимировна не делала тайны, просто несказанно горько
было вспоминать, и жизнь ее открылась Алексею не вдруг.
Пока лежала на операции в первый раз, бывший супруг
сошелся с молоденькой женщиной, почти вдЬое моложе
его. Когда же Александра Казимировна вернулась домой,
вернулся и он, растерянный, жалкий, на коленях умолял о
прощении, а она и так ему, дураку, все прощала, без буха-
ний головою о пол, без припаданий к ногам — за ковер-
канье судеб детей только не прощала. Случается, что из
той больницы выходят и обозленные на всех и вся, и
сломленные, но ведь выходят и мудрые. Александра Кази-
мировна принадлежала ко вторым, к тем, кто в течение не-
скольких месяцев наново проживал собственную жизнь,
делал скачок через эволюционную эпоху. Муж вроде лю-
бил ее, любил детей, дом, он недоумевал, каким образом
смог все разом бросить.
Но бросил и во второй раз, снова детей одних оставил,
благо, хоть подросли. Вряд ли он преждевременно хоронил
155
ее, скорее здесь налицо самая задрипанная, к сожалению,
распространенная, ситуация — седина в бороду, а бес в
ребро. Потом метался меж двумя домами, вконец запутал-
ся — та молоденькая женщина ждала от него ребенка.
Александра Казимировна сама сказала: хватит сморкать-
ся в подол, садись в свою машину п катись.
Но младшая дочка, Марина, тем временем уже успела
запустить учебу, успела побывать в детской комнате мили-
ции, куда ее привезли прямо с танцплощадки. «Вот ты,
мама, плачешь, а мне все равно тебя не жалко — не знаю
почему...» — с удивлением признавалась Марина. Порхала,
как бабочка: запирала дома — сбегала, устроила на за-
вод — и оттуда сбежала. А теперь отдала в спецучилище
швейников. Марина прислала недавно письмо, совсем ре-
бенок:
«Добрый день или вечер, здравствуй, дорогая мамочка!
Ты пишешь, что хочешь выслать мне посылку. Если
тебе не трудно, то вышли, пожалуйста. Вышли мне ком-
бинацию, лифчик второго размера, мыла два кусочка (бан-
ное или сульсеновое), невидимок. Из сластей пришли мне,
пожалуйста, банку меда, варенья, изюма, но побольше ва-
ренья и меду.
Мамочка! Конфет мне никаких не надо, лучше купи,
когда будешь в городе, на рынке петушков на палочках на
рубль. Я их очень люблю. Ну, а если не будет, то конфет-
ледяшек и халвы.
Мамочка! У меня мечта: стать швеей и шить для тебя,
чтобы ты стала наконец довольна своей доченькой».
Александра Казимировна писала ей каждый вечер.
Вроде как разговаривала с дочерью перед сном.
Стась Загоровскпй... Этот приезжал в Кабаново каждые
два-три дня — с хозяйственными сумками для картошки,
солений, зелени. Материна помощь для здорового мужика
означала, видимо, немалое — Алексею казалось, что Стась,
как птица, съедал в сутки столько же, сколько весил сам.
Жил с молодой женою где-то в городе, работал у отца в
156
строительном управлении на какой-то должностишке типа
«офицера связи». Кроме того, культурист Стась подрабаты-
вал в художественном училище — позировал студентам.
Одно время Алексея занимала полупрозрачная сумка,
которую Стась обыкновенно таскал с собою,— в ней были
хорошо различимые броские обложки английских, испан-
ских, французских и прочих редкостных журналов. Сперва
Алексей растерялся, не укладывалось в голове: Стась —
полиглот?! Но тот сам однажды признался, со смешком, в
котором слышалось и смущение, и ерничество: самый вид
журналов вводит в заблуждение доверчивых простаков,
особенно девчонок в электричке. С этой сумкой можно
пройти на футбол пли хоккей, на литературный вечер, без-
различно какой, главное заключалось в упоительной при-
частности к ряду избранных, в магии короткого слова
«Пресса!», которое Стась отрывисто бросал контролерам в
дверях. Контролерам, как правило, было совестно спросить
документик у респектабельного молодого человека, шут их
всех ведает, этих корреспондентов, неподкупных знамени-
тостей радио, телевидения и газет, ушлых всезнаек, не
опростоволоситься бы при народе. А к прессе Стась За-
горовскпй касательство имел, правда самое ничтожное —
молодежная газета дважды снисходила до его пятнадцати-
строчечных сообщений о делах управления: комплексная
бригада, возглавляемая... обязалась... и тому подобное.
И, наконец, Тамара Загоровская... Странно, но Алексей
виделся с нею лишь в электричке по дороге на работу: до-
мой она возвращалась позже всех п сразу же отправлялась
спать, а в выходные с шести утра он пропадал на канале,
где ловил на удочку мелкую плотву п окуней.
Алексей спустился с откоса и пошел границей пляжа и
ивовых зарослей, стаскивая на ходу липкую сорочку. Ми-
новал одну компанию с транзистором, вторую, потом ком-
панию с магнитофоном, но вот по соседству со следующей
остановился, хотя искал местечко потише. У большого чер-
ного ящика в ленивых позах возлежали трое парней, п из
157
некогда алой, а теперь обшарпанной клепаной трубы с
хрипом вырывались «Брызги шампанского». Алексей уж
и не помнил, когда видел в последний раз граммофон, а тут,
пожалуйста, играет как ни в чем не бывало. И нс лень бы-
ло выволакивать его из чулана, наверняка — ремонтиро-
вать, а теперь таскать с собою! Время от времени кто-ни-
будь из ребят подкручивал ручку этой громоздкой шарман-
ки. На их лицах были деланное внимание и деланное ува-
жение к музыкальным утехам прабабушек: у них были не
«пласты», а пластинки, старые, под стать аппарату, записи
на рентгеновской пленке. Современные молодежные рит-
мы здесь игнорировались начисто.
... Как, бывало, начну я орать,
Руки вымоет моя мамочка
И бежит мне пеленки менять...
Вскоре по мелководью к ним грациозно пришлепала
девчонка с яблоком в руке. Встретили ее восторженно:
— Делимся по-братски! По одному укусу... Где ты его
взяла?
— Там,— мотнула она головой,— выиграла на конкур-
се красоты. Пока шла к вам, весь пляж обалдевал от мо-
его видона!
Девчонка и впрямь была хороша.
— Мисс Кабаново! — сказал парень в красных
плавках.
— Фи, Кабаново! — передернула она плечиками, ло-
жась на горячий песок.— Мисс Планета! Вселенная!
Троица парней охотно согласилась и на Планету, и на
Вселенную.
Не давайте интересным
Ваши ручки целовать —
Интересные не могут
Ваши чувства понимать!..
— Ах, Татьяна Васильевна, милая барышня! — подъ-
ехал на животе парень в красных плавках к девчонке и
158
коснулся губами ее руки.—Зачем вы только отвергаете
меня!
— Я позволяю целовать мои ручки лишь потому, что
вы не интересны, Анатолий Борисович. У вас уши торча г,
как... как...
Татьяна запнулась, пща сравнение, а от граммофона
обернулся светловолосый их товарищ, сказал, прищури-
вшись:
— А что, человек, вода в пруду нынче хорошо подо-
грета?
И Анатолий, усмехнувшись, встал, пошел к пруду.
— А ты, любезный,— сказал светловолосый третьему,—
небось опять зачитался «Мурзилкой», позабыл задать овса
лошадям?
И этот, атлетически сложенный парень, состроив уны-
лую мину, побрел вслед.
— Постой, рожа! Где погребец с табаком? — Светлово-
лосый похлопал по кучке одежды, нашел пачку «Примы».
Артисты, право, артисты, играть только негде, театр
сгорел.
Поедем, красотка, кататься —
Давно я тебя не катал! —
страдала труба. А девчонка и ее друг, оставшись одни,
уткнулись друг в дружку головами, стали негромко и ве-
село о чем-то болтать.
Анатолий вышел из воды с мокрым стеблем аира, под-
крался сзади и провел им по ноге девчонки.
— Змея!..— ледяным голосом сообщил он.
Татьяна взвизгнула совсем не театрально, бросилась с
кулачками на него.
— Только на пистолетах, только на пистолетах!..
В крайнем случае — на оглоблях,— отбиваясь, хохотал
Анатолий. Потом подхватил ее на руки.
— Положь бабу на место! — гаркнул светловолосый,
но его не слушали — Анатолий с Татьяной бултыхнулись
159
в воду.— И кончилась любовь, утопла. Все зло от женщи-
ны, как сказал апостол Павел...
Воровато озираясь, Алексей простирнул носки, бросил
их на чахлую травку. Потом снял очки, прыгнул в воду и
перемахнул пруд туда п обратно, в общей сложности, на-
верное, метров триста проплыл. Для него это было не рас-
стояние.
Тогда, в единственную свою поездку в Крым, с ним,
Алексеем Красоткиным, произошла преотвратная история,
вспомнить тошно.
В те дни давило градусов под сорок в тени, п кроме
как сухим вином, продаваемым в то время на каждом ша-
гу, жажду утолпть было нечем. Нп квасом, ни газировкой,
ни тем более водопроводной водой — в Судаке заложение
водопровода неглубокое, накладно пробивать в скальных
грунтах нормальные траншеи, п вода нагревается в трубах.
Они стояли со Светляком возле винной бочки, в таких
бочках в средних шпротах обыкновенно возят пиво п квас,
пили дешевое, но тонкое новосветское вино, а под бочкой,
в холодке-тенечке сидели трое парней, п вокруг них на
земле стояли порожнпе кружки. Парнп сквернословили на-
пропалую.
Алексей пригнулся п сказал им, чтобы помолчали или
выбирали бы слова.
— Это какой еще там хрен бредит? — послышалось из-
под бочки, п на божий свет выбрался один из пьянтосов, а
за ним и второй, угрожающе двинулись на Алексея.
В жизни своей Алексей не дрался. Ну разве что в дет-
стве «тукался на кулачках'), так это не в счет. И если,
случалось, замахивались на него, старался поймать руку
противника. Но самому ударить человека... И когда кулак
первого парня уже со свистом рвал воздух, наперерез мет-
нулась Светланка, ухитрилась как-то отвести удар, стакан
вылетел из ее руки, грохнулся в камни, и потащила Алек-
сея прочь, а он рванулся в драку, лицо было залито краской,
и по телу шла противная дрожь...
160
Потом Алексей надулся, будто Светланка была винова-
та в том, что оказалась проворнее и находчивее его, а мо-
жет, п смелее, решительнее; ее же подмывало всю, он это
видел,— гордилась, наверное, зануда, своим поступком.
Позже стало известно, что эти парни — известное ху-
лиганье и что они через день-другой вновь попали под
следствие. Но утешением это было слабеньким.
Чета Красоткиных молча сидела в открытом кафе за
шашлыками с репчатым луком, внизу перед ними лежала
Судакская бухта. Между горами, обрамляющими бухту,—
Алчаком и Крепостной,— было два километра.
— Я пойду переплыву ее,— угрюмо сказал Алексей.
— Что переплывешь? — не поняла Светляк.
— Бухту.
— Что за глупости! — Она не на шутку рассерди-
лась.— Мы ж не плавали дальше буев!
Все было верно. И Алексей понятия не имел, какую
ширь воды смог бы одолеть сразу. За последний десяток
лет не полоскался в речке и десятка раз — выцарапать от-
пуск летом было непросто.
— Я переплыву ее,— снова сказал Алексей, но уже
мягче, потому что знал, что от своего теперь не отступит-
ся.— Я разденусь здесь, внизу, пойду на Алчак... А ты
через час приходи с моей одеждой к Крепостной. Хорошо?
Светляк молчала. В студенческие годы она сама непло-
хо плавала — когда в Кунцеве переплывали Москву-реку,
уступила ему самую малость. Правда, всей ширины там
было вряд ли больше сотни метров. Но после родов у Свет-
ланки стала быстро сводить ноги судорога.
— Интеллекта... вернее, соображения у тебя теперь
хватает только на шашлыки,— проворчала Светланка на-
последок.
Пляж был перегорожен во множестве мест — каждый
санаторий отхватил для себя клок песка и клок моря — из-
городи уходили в воду, и Алексей пошел асфальтирован-
ным тротуаром, а когда кончились пляж и асфальт — тро-
161
пои, усеянной острыми камешками; ступал осторожно и
близоруко щурился — очки пришлось тоже оставить у
Светланки.
Бедняга, говорил он себе, Фрэнсис Макомбер несчаст-
ный, ну что тут переплывать? Разве что ради смеха крым-
ских мальчишек?..
Переплывать, как оказалось, и в самом деле было не-
чего.
А этот кабановский прудик Алексей сразу перемахнул
туда и обратно, именно перемахнул, потому что хорошая
штука этот самый кроль, особенно если берега усеяны ку-
пальщиками. Не темп, добропорядочными, уже посидевши-
ми возле газет-самобранок, ревниво следившими за неза-
горелой детворой — своими детьми, внуками, эти не в
счет, не для них представление, а молодыми, ценящими
скорость, знающими толк в упоительном владении собст-
венным телом. Ну, не Марк Спитц, не Владимир Буре, но
разрядишко в прошлом мог бы получить — и на том спа-
сибо.
Впрочем, стих мелкого хвастовства редко находил на
Красоткина. Он давно подозревал, а потом и узнал о мно-
гих своих генетических слабостях и понял, что с генами
шутки плохи. Серной кислотой бы их, серной, но куда же
плескать, лить-то на что?..
Тут вдруг конный разъезд перерезал наш путь,
Кони наши как вкопаны стали.
Кто-то выстрелил вдруг прямо девице в грудь,
И она, как цветочек, увяла,—
сипел на берегу граммофон. Глаза были мокрые, все рас-
плывалось, и все же Алексей разглядел вопрошающую,
брезгливую мину на лице поджарого седого гражданина,
который стоял у кромки воды, в брюках и майке, вполобо-
рота к мальчишкам с обшарпанной клепаной трубой и де-
монстративно, словно призывая весь пляжный люд к осу-
ждению вместе с ним, качал головой.
Алексей прошел мимо него к своей одежде, заметив:
162
— Эх, молодежь нынче пошла! Не почитает седпн, ве-
дет себя дерзко, легкомысленно... Вот в наше время.
Но сказал так, чтоб его не услышали. И тем более этот
гражданин в брюках и майке, не любивший, наверно,
вспоминать собственную молодость и с натугой, оговорка-
ми прощающий ее сегодня другим.
Алексей не ручался за достоверность этих слов, не-
жданно всплывших в памяти, принадлежавших какому-то
известному римлянину, а может, греку, что жил пару ты-
сячелетий тому назад. Но за смысл, за смысл старческого
брюзжания грека-римлянина он ручался.
Рядом с его одеждой сидела девушка в оранжевом
купальнике, и, подойдя ближе, Алексей с удивлением
узнал в ней Тамару Загоровскую, дочь хозяйки. Его кни-
га — на книгу он обратил внимание позже — лежала не
на месте. Листнула, наверно, увидела обилие мутных гра-
фиков и диаграмм, отложила в сторону.
— Что же вы ушли, не постучавшись ко мне? По утрам
в выходные я обычно хожу купаться.
Алексей пожал плечами:
— Все выходные я ловил плотву на канале...
Он опустился на песок, не зная, как ему теперь быть.
Уйти, сославшись на все нарастающий пляжный гам, или
остаться. Не годилось ни то, ни другое. Может, здесь нету
хороших ее знакомых, даже просто знакомых, и она оты-
скала его среди купающихся, отыскала его барахло и села
поджидать: общительной девчонке непонятно времяпрепро-
вождение в одиночестве, без компании, пусть самой зава-
лящей. Уж лучше с кем-то скучать, чем одной... Но, с
другой стороны, природа не наделила Красоткина самой
заурядной непринужденностью в отношении со слабым
полом, а тут, между прочим, пляж, это вам не трамвай, в
котором место уступил — и будь здорова, моя остановка
следующая!..
И хотя бы была дурна собою. Так нет, все при ней.
Сидит, вытянув длинные ноги и немного откинувшись на
163
руки, вполуприщур — солнце слепит — смотрит с улыокою
на него, фукает на падающую на лицо сухую прядь волос.
И наверняка знает, что эта поза, эти полуприщур п фу-
канье, и вообще, что бы ни делала, все выигрышно, все
идет ей.
Словом, самозванная царица п паж поневоле...
— Я видела, как вы плыли,— сказала Тамара. В ее го-
лосе слышалось восхищение, поддельное, нет ли, но вос-
хищение.
Красоткин с досадой кивнул. Ну, для себя плыл, бог
ты мой, для себя, ради своего удовольствия. Разве невоз-
можно человеку забыться, остаться наедине с благодатной
стихией и неужели надо постоянно пялить на себя со сто-
роны придирчивые глаза! Где же справедливость, братцы!..
Разве нельзя разговаривать с собою в лесу, кричать песни
в пустой квартире, зная, что и соседей дома нет, если не-
известно откуда взявшемуся восторгу, хоть убей, деться
некуда! Разве предосудительно шляться под дождем в
офицерской накидке с капюшоном и резиновых сапогах —
в полевом одеянии — не столько потому, что ты любишь
дождь, сколько потому, что улицы безлюдны!.. Плакать в
толпе или блаженно, глупо улыбаться!.. Да он был один,
он и этот пруд, самокопанье, вернее, мысли о вероятных
свидетелях пришли уже потом, когда выходил из воды,—
кэсэмэ, как клялся Красоткин в детстве, классе эдак в чет-
вертом, клялся бездумно, десятки раз на дню и по любому
поводу, словно попка: «Клянусь смертью матери...» — ах,
до чего же глупо!..
— А мне негде было учиться плавать по-настоящему,—
сказала Тамара.— Ведь речку запрудили недавно... Зато
мама со второго класса возила меня в городскую школу
фигурного катания — мама тогда не работала и по полдня
тратила на мой каток. И докатилась я до звания чемпионки
«Красного знамени».
— Ого! — сказал Алексей.
— В своей возрастной группе,— засмеялась Тамара И
164
уточнила: — Ведь я получила всего-навсего второй юноше-
ский разряд...
Она подчеркнула слово «юношеский», но Алексею по-
чудилось в этом признании не умаление детского успеха,
а кокетство взрослой девушки.
Далее Тамара поведала об истории с этим разрядом,
уже недавней, когда после десятилетки пришла на завод.
Как-то в рабочее время задержалась на лестничной пло-
щадке, на которой — у зеркала — всегда лежит ворох за-
писок девочек: есть туфли, есть кофточка, помада, обра-
щаться в такую-то бригаду к такой-то. И тут набежал
прилизанный чистенький мальчик, небольшое, еще незна-
комое начальство. «Почему околачиваешься здесь в рабо-
чее время?» — «Ну-ну, поосторожней п на «вы»!» — «Из
какой бригады? — отступил немного мальчик.— На разряд
сдавали?» — «Сдавала... На второй юношеский. По фигур-
ному катанию!» А он, конечно, спрашивал о разряде рабо-
чем. «Так вы с улицы?» Тамара ничего не могла понять.
«С улицы,— учтиво объяснил мальчик,— в смысле из шко-
лы. А не с улицы — значит, из ГПТУ»... Потеха!
Потеха, детка, все одно к одному: и выбор места в мо-
лодежном эпицентре на пляже, и твое поджидание на бере-
гу, и рассказ, сдобренный жаргонными словечками, кото-
рый можно расценить как приглашение в мир твоих свер-
стников, как индульгенцию человеку, давно потерявшему
в твоих глазах права.
Они посидели с полчаса на солнцепеке, продолжая бол-
тать о всякой наворачивающейся на ум чепухе, вернее,
первую скрипку играла по-прежнему Тамара, а он по-
смеивался, кивал головой и поддакивал, то есть тоже при-
нимал деятельное участие в пустословии, как заме-
тили край выходящей из-за леса тучи. Что-то рано сегодня
стала собираться гроза, еще нет и двенадцати.
Лезть в воду, чтоб потом, не обсохнув, нестись в запят-
нанной одежде во всю прыть в какое-либо укрытие, они
не решились и потому оделись, поторопились к Кабанову.
165
На крутом песчаном откосе, укрепленном дерном, она
требовательно подала ему руку, п он помог ей подняться
наверх.
Видела бы меня сейчас Светланка, подумал он...
Страдала, когда ездил в командировки, сюда же отпу-
стила лишь оттого, что рекомендовали врачи, что-то там с
нутром у него не все в порядке, отпустила с условием, что
будет прилетать домой не реже раза в два месяца, равно,
как и она к нему.
Глупенькая, ведь, часто бывая в командировках, он так
и не научился возить дом с собою. Любил ездить, но о
поездках с удовольствием думал либо загодя, либо вспоми-
нал по прошествии некоторого времени. А вот с момента
покупки билета на самолет или поезд подкатывала тоска,
которая усиливалась, когда он отчаливал от Города Свет-
ланки и Дочерей, и не отпускала до обратной дороги.
Днем еще куда ни шло — скважины, керны, шлифы,
разрезы, эксплуатация рудных тел, планы, споры, ругань
до жижки из носа, за подобной петрушкой не передохнешь,
но по вечерам бывало худо. В гостиницу возвращались
подгулявшие командированные, обретшие в основной сво-
ей массе вдруг сладкую свободу от жен, мужей, крикливых
детей, бдительных тещ и свекровей, непосредственного
начальства, слишком любознательных или просто склоч-
ных знакомых, а главное — от постоянных семейных за-
бот,— возвращались в гостиницу и легко сбивались в ком-
пании по номерам, у телевизоров на этажах, в кои веки
шли в кино, пили пиво в буфете — ведь наутро можно
придавить лишний часик, никто за него особенно не спро-
сит и не осудит.
Алексей же ворочался на гостиничных простынях, не
научившись и не желая возить доме собою. Если уда-
валось, почти ежевечерне звонил, разговаривал со Светля-
ком, с дочками, когда те научились лопотать, делалось
легче, но ненадолго. Он же знал, что и Светляк страдает, не
признаваясь, быть может, даже самой себе, но главным
166
образом ке оттого, что скучает, а оттого, что сжигаема из-
нутри уму не постижимой ревностью.
Он давно замечал за нею немало странностей, но не
придавал им значения, думал — так, вздор, бабья придурь,
пока не вылилось все это в череду перебранок, шумных
ссор и дело едва не закончилось разводом. Обоюдные угро-
зы, во всяком случае, с укладыванием чемоданов были.
Укладывать чемоданы Светляк начала уже на втором
году по какому-то пустяковому поводу, Красоткин позабыл
по какому. С удивлением и насмешливостью наблюдал
он — так абсурден был повод,— как разверзла она крас-
ную пасть черного чемодана посреди красного уголка ру-
доуправления, где их временно поселили, п принялась
швырять в нее платья, развешанные на спинках стульев
и на гвоздях по стенам, белье, сдернула с черного дерма-
тинового дивана простыню — подрыхнете, мол, и так, ва-
ша милость, по-холостяцки, коль пожелали этого, одеяло
тоже полетело к чемодану — казенным кумачовым покры-
валом укроетесь, миленькпй, вон оно, на столе. Она ме-
талась по комнате, не зная, чего же еще лишить его, чтоб
уж потерял все разом — жену, будущих общих детей, ку-
пленные на студенческие деньги тряпочки-шмоточки.
И тогда он взял с подоконника тюбик губной помады,
бережно положил в чемодан.
Вряд ли в запальчивости Светланка оценила юмор. Ее
сразили, скорее, его спокойствие и «готовность» расстаться.
Красоткин молчал во время этих скоропалительных
сборов, теперь умолкла и она, только чуть слышно шмы-
гала носом. Он обнял ее, словно проститься должно обяза-
тельно по-человечески,— и этого оказалось довольно, Свет-
ланка обмякла в его руках.
Позже он уяснил для себя, что против Светланкиной,
выраженной женской логики слова бывают обыкновенно
бессильными, а подобная ласка действует почти безот-
казно.
Да, но однажды чуть не пошло все прахом.
167
Красоткин пошел по продовольственным магазинам,
перед самым пх закрытием, когда ни народу там, нп ходо-
вых продуктов, и вернулся с добрым куском хорошего све-
жего мяса. В такую пору мясники тушп не рубят, не рас-
продашь — потемнеет, подсохнет мясо к утру, всякий вид
потеряет, п старухп будут копаться, прислушиваться к
ударам топора, организовывать вторую очередь, торчать в
ней надоедливо. И Светланка, естественно, спросила, как
же ему удалось спроворить.
— А! — легкомысленно отвечал Красоткин.— Обошел
магазины, нашел продавщицу помоложе, сказал: «Девоч-
ка! Мне бы говядины кусок, чтоб теща не выгоняла».—
«Надо же раньше приходить!» — «Раньше работа, милень-
кая, очередь, то да се...» Засмеялась п вынесла из потаен-
ных магазинных кладовых этот кусок. «Между прочим,—
сказала,— я себе его оставляла...»
— И обворожительной улыбкой одарила?
— Конечно,— простодушно согласился Красоткин.
Светланка не разговаривала с ним целый вечер. Спер-
ва он пытался обратить все в шутку, потом взывал к разу-
му — как об стенку горох. Молча пили чай, молча сиде-
ли перед телевизором. Шел зарубежный фильм, в кото-
ром герой без устали ухлестывал за смазливыми дев-
чонками.
— Шкодлив, как наш папочка! — сказала вдруг Свет-
ланка п передернулась от отвращения.
— Тебе не стыдно? — как можно хладнокровнее спро-
сил Красоткин.
- Нет!
Он хотел привлечь ее к себе, прижать к груди, погла-
дить по головке дитя неразумное, но она не далась.
Валентина Алексеевна смотрела на отца маленьким
осуждающим бесенком. На ее щеке красовалась свежая
царапина: опять, оторва, повздорила с кем-то в саду. Оста-
вила свои игрушки и подошла к матери Надежда Алек-
сеевна, подошла боком, ей безразлично было пока, как
168
ходить — боком ли, вперед или назад, да и не ходила она
вовсе, а бегала,— уцепилась за подол халата, уставилась
на отца голубыми круглыми глазами.
Лишь Светланка старательно прятала глаза. Но Алек-
сей заметил в них слезы.
— Вот что,— сказал он.— Больше я по магазинам не
хожу,— Помолчав, раздраженно добавил: — И по команди-
ровкам не езжу. И вообще, на работу больше не хожу.
Стану надомником — научусь корзпны плестп, лапти илп
еще там что.
Укладывая детей, Светланка отшлепала раскапризни-
чавшуюся Надю, Вале тоже чуть не досталось.
А около полуночи грянул телефонный звонок. Просто-
волосая, в одной рубашечке, босиком летела Светланка в
прихожую к надрывающемуся аппарату, сон как рукою
сняло, лишь мешки набрякли под глазами — что за беда
там? кто звонит? кто взывает о помощи? может, случи-
лось что с матерью?..
— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, вашего му-
жа,— сказал ей незнакомый женский голос.
Красоткин пришел следом. Ничего не понимающая
Светланка подала ему трубку.
— Да! — сказал Красоткин. И услышал:
— Разрешите пригласить вас на вальс. Ей-богу, не по-
жалеете, а?..
— Вы, вероятно, ошиблись номером... Куда вы зво-
ните?
Женский голос уверенно назвал красоткинский те-
лефон.
Наивность пополам с бесстыдством были восхититель-
ны. Впрочем, скорее звонила какая-то дура, пожелавшая
насладиться одной лишь мыслью о возможной ссоре в не-
знакомой ей семье. А может, это были происки каких-либо
подпольных недоброжелателей...
Светланка стояла рядом, ее бил нервный озноб.
— Дрянь какая-то,— словно оправдываясь, пробормо-
169
тал Алексей.— Шалашовка! Набрала, наверно, номер на-
обум.
Светланка не ответила. Поджала скорбно, поминально
губы, будто все ей стало теперь безразлично, все ясно,
будто и в самом деле, где бы ни повернулся он, Красоткин,
остаются сплошь обманутые девицы и толпы рогоносцев.
Но не хотелось ни посыпать голову пеплом, ни бить
себя в грудь, ни плакать покаянными горячими слезами.
Сон не возвращался. Под окнами, громко переговари-
ваясь, прошли группой женщины, работницы швейной
фабрички, что была рядом,— со второй смены, значит, уже
ровно час ночи. Эти работницы были для красоткинского
Дома как первые петухи.
Он старался не крутиться, чтоб не тревожить Светлан-
ку, прислушивался к ее дыханию, но не слышал его — то-
же, видать, не спала. Потом наконец забылся.
Внезапно пробудившись, как от толчка, он легонько —
успокоительно, доверительно, извинительно — хотел потро-
гать, найти рукою Светланку, но не нашел. Пошарил за
собой — постель была холодна.
Она сидела на кухне и смалила его сигареты. Он сел
напротив и тоже засмалил.
— Пойдем,— позвала виновато Светланка.— Еще мож-
но немного соснуть.
Но спать больше не спали, были бурные признания,
клятвы и так далее.
А в следующую ночь все повторилось сызнова — тот
же женский голос нес ту же чертовщину.
Светланка расплакалась, раскричалась, наспех оделась
и опрометью вылетела на улицу.
Позже она призналась, что стащила с руки свое обру-
чальное кольцо п первого встречного заставила взять его.
Алексей с содроганием глядел теперь на телефон. Шан-
тажировали цинично и низко. Кому они так мешали?..
Голова шла кругом. Поставить розетку и отключать его
на ночь? Снимать на ночь трубку? Но и завернутая в
170
тряпье она ныла бы на всю квартиру. И потом, перед кем
ты, Красоткин, собираешься выбрасывать белый флаг?
Ей, несомненно, доставляет удовольствие поднимать с
постели людей. Когда же это не удастся, разве есть гаран-
тия, что она вообще откажется от удовольствия продол-
жать сеять смуту и не станет звонить вечером или средь
бела дня?..
В третью ночь Алексей ложиться не стал. Молился —
только бы позвонила.
И дождался. Когда со злой радостью узнал фальшиво
томный голос, то пробормотал: «A-а, это ты... Слава те, го-
споди!..» Накрыл аппарат большой кастрюлей, чтоб неча-
янно не зацепить рычаги, замотал вначале алекающую, а
потом с короткими сигналами отбоя трубку в старое паль-
то и гадливо затолкал под столик.
— Ничего здесь не трогай! — гаркнул Светланке и по-
бежал к ближайшему автомату, звеня заранее приготов-
ленными двушками.— Сейчас будет тебе дамский вальс,—
грозился он в темноту.— И мазурка, и падэграс...
Ему пришлось целый день вспоминать лекции профес-
сора Кашкина по физике, листать справочники, чтоб сооб-
разить наконец, что телефонная цепь не разорвется, если
один из аппаратов останется подключенным к ней. Спра-
шивать же совета, втравлять знатоков и вообще делиться
с кем бы то ни было не хотелось. Он сам поймает вора за
Руку.
Алексей позвонил на АТС, объяснил что к чему, назвал
свой номер.
Дежурная пообещала выяснить все в полчаса — час.
— Не кладите только дома трубку, пока я не позвоню.
Я пошлю непрерывный сильный сигнал, вы услышите,
сказала она.
Он прождал полчаса, час, полтора. Трубка, закутанпая
в пальто, по-прежнему продолжала однотонно коротко
всхлипывать. В ночной тишине это было как удары по об-
наженным нервам.
171
Светланка не спала, но он не гнал ее спать.
Пытался читать — дело оказалось зряшным.
Потом не выдержал, опять понесся к автомату.
— Выясняем,— кратко сказала дежурная. Почудилось,
без сочувствия, хотя недавно сочувствия было хоть от-
бавляй.
И едва он вернулся домой, как услышал высокий звеня-
щий сигнал из-под телефонного столика.
Абонент номер такой-то, запела та же самая дежурная
телефонистка, вам звонили из такого-то района города...
— Спасибо за известие,— нетерпеливо перебил Алек-
сей.— Но кто звонил? Назовите фамилию, номер!..
— Мы имеем право сообщить это только милиции. Со
своей стороны мы уже приняли меры. Если наши меры вас
не устраивают — обратитесь в милицию...
С той ночи звонки прекратились. Мир в доме посте-
пенно восстанавливался. Необходимость непременно уз-
нать фамилию пакостницы постепенно улетучилась.
Да и что было проку в ней, в фамилии, что проку в вы-
явлении тайного или случайного врага? Живи как жил...
Последнюю сотню метров до дома пришлось бежать, и
все равно первые, самые тяжелые, капли дождя попятна-
ли на спине рубашку Алексея и платье Тамары.
Тамара ушла переодеваться, а Алексей остался на ве-
ранде, подставил к распахнутой двери табуретку. Он ку-
рил и смотрел, как празднует свой праздник гроза. Обло-
жило по всему окоему, и, как всегда, не верилось, что это
ненадолго, па час от силы. Ветер опал под сплошным по-
током низвергающейся воды, вода прпбила его и унесла,
все намокло, разбухло, и казалось странным, что не текут
еще ручьями крыши, что сигарета в пальцах сухая. Сады
п хаты стояли в дымной заволочп, близкий лес едва про-
ступал. У забора дрожала темная крапива, дрожали листья
репейников. Все жпвое пребывало один па один с грозою:
172
не слышно было ни петухов, ни собак, ни скотины, лишь
ровный гул висел над землею, прерываемый беспорядоч-
ными, хлесткими ударами грома. Длинные, как двенадцать
связанных вожжей, молнии нещадно полосовали стону-
щее небо.
По телу прокатился озноб, и Алексей понял, что хва-
тил сегодня лишку солнца. Дорвался, подумал он, и про-
шел к вешалке, что была прибита здесь же, на веранде,
снял свой пиджак, вернулся к грозе.
— Я тоже люблю грозу,— сказала Тамара. Алексей не
слышал и не видел, как она подошла и стала сбоку.— Но
и боюсь...
Тамара переоделась в короткую темную юбку и воен-
ную, офицерскую, гимнастерку, закатав рукава, не застег-
нув верхних пуговиц. И, кажется, подвела немного губы,
глаза. Совсем юная девчонка, подумал Алексей, и опять
все было ей к лицу, что за напасть такая.
Взявшись одной рукою за косяк, она перегнулась че-
рез порог, подставила ладонь под веселую струйку между
крышею и землей.
Алексей отвел взгляд от загорелых жарких ног, стал
глядеть, как несется улицей вода, тащит сенную труху и
сбитые мелкие листья...
И здесь шарахнуло, раскололо мир надвое, еще боль-
ше разверзлись хляби небесные, и с новой силою хлынула
в прорву вода.
Тамара ойкнула, отпрянула от двери, стала чуть поза-
ди Алексея, словно ища у него защиты, засмеялась тихо.
И опять была молния па двенадцать связанных вож-
жей...
Так, помнится, дед Алексея, Красоткин Василий,—
вожжами — обычно мерил в первой половине двадцатого
столетия молнии и глубины речных омутов. Из плена, в
империалистическую войну, дед явился в свою деревню бо-
сиком, но с новыми сапогами за спиною. Из самой Австрии
шел босиком.
173
Алексей глядел, как беззвучно каплет с застрешка в
мураву.
Где-то, подумал он, каплет в пуне в сено...
Из своей хаты вышел Пунёк, направился в глубь дво-
ра. И снова шарахнуло, и он остановился, внимательно по-
смотрел на небо — не шалите, не мешайте, мол, человеку
с его малой нуждою...
Семен и обратно шел не торопясь, все было нипочем,
мать честная!..
Интересно, что бы Пунёк делал с его, Алексеевыми, за-
ботами? И внезапно почувствовал зависть к Пуньку — тому
все просто...
Тамара опять набрала в пригоршню дождевой воды,
улыбаясь, показала Алексею.
Где-то, подумал он, стоят на лугу кони, опустив головы.
Мокрые челки закрывают им глаза, хвосты обвисли... Кон-
ский щавель воспрянул к новой жизни.
А у Тамары, вспомнил он, по коже пошли меленькие
пупырышки...
Да, но вот ведь штука, по части пеших путешествий
и бабка его, Полина Красоткина, в девичестве Сисеева,
была мастак: ходила в Иерусалим на поклонение!..
Чуть-чуть озябла, что ли? Он и сам повел плечами под
свободно наброшенным пиджаком.
При раскатах грома бабушка всегда шептала:
— Господи, помилуй!..
Знаешь, девочка, а ты очень похожа на Светланку той
поры, когда мы поженинлись. Странно, ведь у Светланки
волосы светлее... Ты не обижаешься, что я нахожу какое-
то сходство между вами? Конечно, обижаешься. Мы ж все
неповторимы...
А вон как льет, вон как льет хорошо, и как хорошо
траве под ливнем, огуречным плетям и сидящей в земле
впотьмах картошке, ольхам, ивам и черемухам у реки, ры-
бам в реке, а в лесу елям, березам, малине... и чибисам,
бекасам на болоте, лягушкам и головастикам, багульнику,
174
голубике, клюкве, камышу — осталось же где-нибудь в
округе хоть одпо болотце!..
Благо, великое благо тепло и дождь, ничего не сущест-
вует в природе выше...
— Предложили бы, может, мне сесть...
Алексей покраснел, подхватился.
— Да нет, сидите,— с досадой сказала она и пошла в
комнаты.
Гром теперь умирал за лесами. Из реденькой тучи сы-
пался мелкий дождь. Но и он шел на убыль.
Наконец засияло омытое солнце, осветило омытую зем-
лю, заблестели крыши, листва, коротко вспыхивали обры-
вающиеся капли.
Из-под двери Пунькова курятника стали появляться
друг за дружкой куры, выбрался широкогрудый петух. По-
следней подлезла рябая курица с крошечными индюша-
тами.
Пересек двор рыжий кот в белых запятых, осторожно
ступая по мокрой траве, брезгливо отряхивая передние
лапы за каждым шагом и косясь на выводок наседки.
Проехал улицей мужик, сидя на телеге с ногами, чтоб
не забрызгаться.
Прошли со станции девчата, держа в руках босоножки
п шлепая босыми ногами по теплым лужам.
Стрижи и ласточки кружили уже высоко.
Алексей пошел на станцию. В трех перегонах от Каба-
нова, на Узловой, была столовая.
Александра Казимировна писала Марине:
«Живем мы с Тамарой помаленьку. Я боюсь, что изба-
лую ее. Ну, понимаешь, мне как-то жалко ее, я дышу на
нее, ну как тебе пояснее сказать... Была у нас здоровая,
хорошая семья, и вдруг мы вдвоем с Тамарой, как два стой-
ких бойца, после боя остались. Я благодарна ей, что хоть
она еще со мною... Я ведь тебя избаловала, ведь ты же
знаешь, как я любила тебя, и после всего, что ты натвори-
ла, я все равно люблю.
175
Как-то привыкла писать тебе, прежде чем лечь спать...»
Мы озябли со Светланкой на лавке, вспомнил Алексей,
и сидели, укрывшись моим пиджаком.
Все основные возможные сюжеты человеческих отно-
шений давно известны. Не известны лишь вариации...
Алексей нащупал в кармане и достал зеленую деревя-
шечку, похожую на аптекарскую гирьку,— нашел в игруш-
ках дочерей п украл на память, носил с собою, как та-
лисман.
Пора слетать домой, подумал он, скоро два месяца раз-
луки.
А в электричке решил: обратно пойду пешком, дам при-
личного кругаля по лесам. Так, чтобы ноги гудели, чтоб
завалиться спать, чтоб уснуть.
рассказы
Коллеги
проф. Брадиса
Субботняя поездка к дочери началась с покупки ягод,
сластей и привозных помидоров. В сумку были уложены
и сверток чистых одежек, свежие номера «Юного натура-
листа» и «Пионера», одеколон «Гвоздика», от запаха ко-
торого лесных комаров, как известно, жестоко мутит.
До лагеря около двух часов довольно скучной езды, и
Иевлев набрал в станционном киоске газет.
Ему досталось место на заднем сиденье, здесь потря-
хивало, особенно когда съехали с асфальта па пыльный
грейдер, читать было трудно. Народу набилось битком,
было жарко и душно, хотя день только начинался.
Пионерские лагеря почти охватывали город, по суще-
ству, они располагались во всех пригородных лесах, до ко-
торых можно было добраться без особого труда. Лишь в
районе Гуторова, куда ехал Иевлев, цепь разрушалась по
причине неудобной связи, и здесь был только один неболь-
шой лагерь. Он принадлежал сантехническому тресту и
размещался в школе-интернате.
Прежде тут было родовое имение каких-то польских
князей, но время сберегло немногое: двухэтажный чисто
выбеленный флигель с узкими стрельчатыми окнами и ба-
шенками по углам, хозяйственные постройки и часть сте-
ны возле них, сложенные из отесанного скального камня
и гранитных гнейсов. В соответствии с желанием заказ-
чика и замыслом архитектора флигель был замком в мини-
атюре. Игрушечные размеры связывали строителей, и от-
того он был похож на все замки сразу. Первый этаж весе-
лого флигелька занимал медпункт, а второй был жилым.
Но самое главное в Гуторове — это был, конечно же,
парк: сотни две вековых дубов, вязов, тополей, берез, елей,
178
грабов, лип, сосен и кедров среди зарослей бересклета,
смородины, чистотела и крапивы. В глубине парка были
разбиты зеленые солнечные часы — дерево в центре и де-
ревья по окружности с пятнадцатиградусным угловым
смещением, как в пушкинском Тригорском. Только вместо
дубов здесь сообщали о времени ели.
В отношении этих часов у гуторовских детей была своя
собственная версия: основатель имения посадил елку и
потом, с рождением отпрысков, высаживал вокруг новые.
Получилось нечто вроде большого семейного совета. Когда
один из потомков умер, безутешный старый князь спилил
его дерево. Пень сохранился, и совсем не обязательно бы-
ло подсчитывать годичные кольца, чтобы понять, что вся
эта ребячья легенда не более чем славная ерунда.
А дальше был лес, в котором росли грибы и рождались
птицы.
Надюша рвалась именно в Гуторово. И оттого, что здесь
проводили лето многие ее подруги (Иевлевы жили в тре-
стовском доме), и оттого, что маленький лагерь был на
отшибе, а значит, и больше предоставлялось вольницы —
ведь девка закончила как-никак уже седьмой класс.
С год назад, когда Иевлевым поставили телефон, все
звонки мальчишек сводились разве что к расписаниям уро-
ков да разговорам примерно такого толка: «У вас вода
есть?» — «Есть». — «Мой ноги и ложись спать!» Однажды
какой-то шустрый дискантик нарвался на жену, не разо-
брался в голосе и быстро спросил: «Что нам задали по хи-
мии?» — «Таблицу Менделеева!» — выпалила жена.—
«А что еще?» — «Что еще?.. Забыла!» Ни о какой таб-
лице речь в школе пока не заходила, видать, не очень-то
был нужен дискантику урок — тут надо было просто дать
знать о себе: живу, мол, существую, мол, и как там, Иев-
лева, ты — тоже?
Живем, старик, живем...
Потом пошли все более частые звонки, на которые Надя
отрывисто отвечала не иначе, как «Да, да» или «Нет, нет»,
179
но за чем, надо полагать, таился великий смысл, началось
времяпрепровожденье за всяческими «Силуэтами» и поль-
скими «Кобетами», пробудился тайный интерес к сосед-
ским отрокам, распевающим в дворовой беседке под гитару
какую-нибудь забубенную фразу — «Я иду в школу», «Кто
сегодня дежурный?» — но, разумеется, по-английски и с
деланной хрипотцой.
«Если я не женюсь на ней, я умру!» — так воскликнул
Аладдин, впервые увидав царевну Будур.
Надо сказать, что вот уже несколько лет Иевлев ходил
в областную детскую библиотеку и отбирал там книжки,
на которых вырос сам,— сначала для Надюши, а теперь
для Сережки, младшего сына, и всегда охотно перечиты-
вал их. Но для Сережки трансляции футбола или хоккея
были куда более желательными. Он знал поименно всех
игроков и всех тренеров, знал о переходах и очках, держал
в памяти какие-то мистические соотношения «забитых» и
«пропущенных». «Сережа,— сказал однажды Иевлев за
завтраком,— мне приснился ужасный сон... Как будто при-
шел к тебе опечаленный Лев Яшин и посетовал, что ты
решительно ничего не знаешь о другом известном Льве,
Льве Толстом, большом человеке и учителе...» — «Что
же,— спросил Сережка с уважением,— Лев Толстой был
тренером у Яшина?»
Так вот, Надюша рвалась именно в Гуторово, и путев-
ку принесли соседи. На воскресенья трест выделял для
родителей машины, но Иевлеву было неловко примазы-
ваться, минуло уж столько времени, как он ушел со строи-
тельства (его пригласили на радио, в детскую редак-
цию,— писал рассказы для детей и даже выпустил сбор-
ничек) .
Автобус мало-помалу пустел, все больше и больше дро-
жал своими дюралюминиевыми стенками, задняя спинка
наклонялась и со шлепком возвращалась обратно, пока не
упала на пустое, уже покрывшееся пылью сиденье. Иев-
лев, пересевший в середину салона, рассеянно смотрел в
180
окошко, и вот наконец показались темные купы парка,
блеснул взбитый юными купальщиками пруд, показалась
гребля через Винограбль — узенькую речушку, сплошь
укрытую ольхами, ракитами и лопухами. На темной воде
речушки все лето плавала цветочная пыльца, парашютики
одуванчиков, приносимые с лугов теплыми ветрами.
— Ваши документы! — остановил его в дверях пожи-
лой сморщенный мужичонка и загородил проход.
Иевлев порылся в карманах, нашел проездной билет.
— Удостоверение личности,— нетерпеливо потребовал
мужичок.
— Это на каком же основании? — полюбопытствовал
Иевлев.
Мужичок, должно быть, все предусмотрел, потому что
в руке у него были зажаты какие-то замусоленные «ко-
рочки», которые он показал издали и как-то воровато, од-
ну немую обложку.
— Чего вы его слушаете! — взорвался автобус.— На-
пился пьян и тычет шоферские права или «Красный полу-
месяц».
— Документы! — без прежнего энтузиазма повторил
мужичок, но Иевлев отстранил его плечом и, чертыхаясь,
зашагал к лагерю.
Сейчас бы он сбрил, пожалуй, эту свою бородку, какие
носили земские доктора, художники и инженеры в нача-
ле века, сбросил бы тупоносые, штучной работы башмаки
из ядовито-красной замши, купленные по случаю. Надю-
ша говорила о них: «Хипповые, модерн — ты ничего не
понимаешь, папа». Сам же он отшучивался: «Привезли
друзья из Парижа, стибрили в музее реквизита мольеров-
ских театров». И вот надо же — ввел в смущение бди-
тельного пьянчужку.
Иевлев вошел в калитку, размышляя, куда идти даль-
ше — к пруду, где был, казалось, весь лагерь — там стоял
галдеж, как на каком-нибудь новоземельском птичьем ба-
заре, или к спальному корпусу, п увидел в конце аллеи
181
торопящуюся навстречу дочь. Платьишко прилипло к ее
мокрому телу и было в темных пятнах, темная полоска
лежала поперек груди, кончики распущенных светлых во-
лос были тоже мокрые. Она вскинула вверх тонкую руку
с растопыренными пальцами, серые глазки сияли.
— Я увидела автобус и решила подойти посмотреть
тебя, я все автобусы встречала,— тяжело дыша и прижи-
маясь к Иевлеву, сказала Надюша.— Как мама? Сережка?
Мое письмо получили?
— Все хорошо, и все получили,— отвечал Иевлев, об-
нимая девочку за плечи и касаясь губами двух счастливых
ее макушек (они были заметны, правда, лишь при очень
короткой стрижке).
— Я ведь тебе говорила: это не лагерь — прелесть!
Столько девочек знакомых, такие вожатые! Игорь Ивано-
вич придумал для нашего отряда девиз: «Зарубился сам —
заруби товарища!» Директор, конечно, против, а Игорь
Иванович — он альпинист, студент юридического... Все во-
жатые — из юридического, такие умные, папа... Игорь
Иванович и говорит: «Так это же первая заповедь альпи-
ниста!..» «Заруби товарища...» — Надюша весело рассмея-
лась, высвободилась на минуту и сделала неуклюжее дви-
жение, словно опускала тяжелый кованый колун на не-
счастную голову.— Конфет привез?
— Еще бы!..— усмехнулся Иевлев.
Надюша запустила руку в сумку и тотчас на ощупь
пашла бумажный пакет с конфетами.
Обнявшись, они прошли тропинкой через парк, свер-
нули в аллею, потом снова пошли тропинкой, но уже
другой.
Надюша рассказывала, кто нынче попал в одну смену
с нею.
Таня Жуковская, или Жучка,— угловатая застенчивая
девочка, любящая и умеющая петь, рисовать и... драться
с мальчишками. Дежурные по столовой всегда подсовы-
вают Жучке в тарелку сахарную кость.
182
Веселый троечник Фэлька Балабанов — на своих
«Четырехзначных математических таблицах» заделал над-
пись: «Уважаемому коллеге Балабанову от проф. Бра-
диса».
Сочинитель эссе и стихов Лев Пробормотаев, а попро-
сту Левка, Левка Зарецкий — глобальные проблемы, ла-
тынь, Критий и Феромен, криминалистика, стенография,
венецианская архитектура, аэродинамика, новогодние
почтовые марки стран и континентов, самоучитель игры
на гитаре и еще черт-те что, всесторонний охват, и все, по-
нятно, всерьез, на два-три дня, до новых потрясающих идей
(Пробормотаевым Левка стал по причине никуда не год-
ной дикции. «Пробормотал Пробормотаев...» Кто-то вы-
сказал предположение, что Левку должны понимать ля-
гушки) .
Миша Бабак — долговязый и самый сильный мальчиш-
ка двора. Бегает в драных техасах, без рубашки и майки,
но с газовой косынкой, повязанной на шее,— выпросил у
девчонок. Во время недавнего похода шли строем и вожа-
тые завели «речевку». «Кто шагает дружно в ряд?» —
«Это наш большой отряд!» — отвечала хором всякая ста-
рательная мелькузня, ребятам из первых отрядов снизой-
ти до «речевки» было как-то неловко.— «Кто шагает друж-
но в ногу?» — «Это старшим на подмогу!..» — радостно
поясняла мелькузня. И снова: «Кто шагает дружно в
ряд?» — «Это я — большой Бабак!» — громко сказал вдруг
добродушный Мишка.
Еще здесь были Зина Лащ — хрупкая, миниатюрная
девочка, Маша Анцыпорович — полная противоположность
Лащишке, Ваня Кукин, или Иван Иванович, он же Поми-
дор — по его круглым щекам постоянно разлит яркий ру-
мянец, Алка Карлос, «которая живет на крыше», и многие
другие Надины знакомые. Словом, смена подобралась па
славу.
Шумные купальни остались в стороне, и перед отцом
с дочерью открылась глухая часть пруда, устье медленной
183
речки. Берега были низкие, па противоположной стороне
виднелась полузатопленная плоскодонка, возле которой
разговаривал сам с собой коростель, великий пеший путе-
шественник. Кричал петух, и в его голосе было что-то
сродни стиху юного поэта. В ивах над кувшинками вози-
лись мелкие птицы, синицы и пеночки, а поодаль, в моло-
дых дубах — чечевицы, или красные воробьи. Речка выхо-
дила из лесов, она поила там птиц и деревья, вода была
темная и покойная. Черемуха и смородина-самосейка были
усыпаны незрелыми терпкими ягодами. Травы, а здесь
поднимались сотни знакомых трав, были полны раститель-
ной силы, но на взгорках уже покашливали, и оттого остро
пахло сеном. Шалфеи, лютики, папоротники, нивянки,
смолки, тысячелистник и кипрей, пчелы над красными,
белыми и синими полями, иволга над водою, куличок
фифи, протянувший удод, и то ли начало, то ли конец
тоненькой песни речного сверчка,— все это открылось
вдруг Иевлеву и Надюше. Впрочем, они-то знали, что их
тут ждет.
— Не будем далеко уходить? Полдень скоро, обед на
носу.
— Разве? — сказала Надюша, свела глазки к носу. Там
было пусто.
Она шла первой по узкой тропе и в десяти шагах порой
скрывалась в травах — так хороши они были.
Небо по-прежнему оставалось безоблачным, солнце жа-
рило, но земля была влажной. Лишь где-то за полдень вы-
сохнет здесь роса.
Снова выбрались к речке, селп на берегу. Надюша за-
нялась содержимым сумки, а Иевлев разулся, сбросил ру-
башку и спустился к воде.
— Вон там,— показала вдруг Надюша на заросли ка-
мышей,— Аркашка хотел убить палкой ужа. «Гадюка,—
кричит,— гадюка!..» Мальчишки едва отбили его, принес-
ли в палату, пустили под кровать. Три дня за ним ходи-
ли, а вчера выпустили.
184
— Чего ж это он так, Аркашка? Ну а если бы и га-
дюка?
— Мы-то понимаем, папа, попробуй ему объясни.
А еще хотел, чтоб его Аркадием Васильевичем звали.
— Как это? — ничего не понял Иевлев.
— Он наш физрук. Ему восемнадцать, а у нас есть вот
такие вот дяди, выше тебя. И теперь все говорят нарочно
«Аркашка»,— пусть знает.
— Дурачки,— улыбнулся Иевлев.
— Наукой это не доказано! — защитила Надюша всех
уважаемых коллег Брадиса.
Тут явился какой-то лохматый хакающий пес, со зна-
нием дела обнюхал брошенные на берегу одежду и туфли
и потрусил дальше своей дорогой, помахивая хвостом.
Было слышно, как за верболозами он спустился к воде и
с удовольствием полакал.
Тут же в кустах показались двое мальчишек в выцвет-
ших рубашках. У них были ореховые удилища, жестяные
банки с наживкой, на кукане болталось несколько уклеек.
Ребята в растерянности отпрянули от собаки, пошли сто-
роной.	z
— Отвали, отвали! А то сейчас как пэнсну — дыхать
не захочешь! — предупредительно сказал один из них. Для
храбрости, на всякий случай.
И снова стало тихо. Лишь бормотала струя у коряги,
проходил порою шмель, по песчаному плесу вдоль самой
кромки воды, подрагивая хвостиком, бегала трясогузка.
Ни звуки дороги, ни голоса и смех купальщиков сюда не
долетали.
Новостей у Надюши за эту неделю поднабралось пол-
ный короб, и она все рассказывала и рассказывала их.
Вчера бесились до полуночи — вожатые сказали: «Мы вас
понимаем, поймите и вы нас»,— и отправились гулять;
Бабак в совхозную морковку залез; в сельпо есть отлич-
ные колготки, и пусть мама обязательно перешлет на них
трешку. В отношении колготок говорить с отцом, конечно,
185
бесполезно, по обыкновению отец лишь отмахивается:
«Русский не понимай», и пришлось взять клятву, что он
передаст просьбу маме.
— Поклянись на дереве! — серьезно сказала Надя и
подошла к вербе, положила обе руки на теплый ствол: так
следовало давать эту клятву.
В это время на противоположной стороне блеснуло вет-
ровое стекло, и вскоре из-за трав и кустарников выкатил-
ся бело-бордовый «москвичок». Машина свернула с про-
селка и пошла прямо к берегу, целиною трав, бабочек и
росы.
— Здрасьте! — поморщился Иевлев.— Сейчас будем
слушать транзистор.
— Кажется, Аленкины,— сказала Надя.
Аленкины были соседями, и эта машина им стоила до-
рого — за десять лет не ввернули ни лампочки на лестнич-
ной площадке. Зато теперь, пожалуйста: к теще в Слуцк —
за картошкой, в Мир — за желтыми куриными яйцами, в
Раков — за домашним маслом. С наступлением холодов
можно привозить поросят и резать их во дворе на глазах
ребятишек.
Отец с дочерью, поправив примятую траву, медленно
шли берегом речки. Снова скрипел коростель, мелькали
по-прежнему бабочки, по темной воде бегали водомерки.
Многие пернатые еще ждали потомства, и природа была
наполнена птичьими голосами. Не потому ли в соседних
лесах и текла большая река по имени Птичь?
— А как поживает Фэля Балабанов? — спросил между
делом Иевлев.
— Нормально,— с удивленьем обернулась Надюша.
Глаза ее широко распахнулись, стали ужасно невинными.
И, может, оттого, что стали они ужасно невинными, в
них мелькнули плутовские искорки.— Я же говорила: в
морковку залез. Вместе с Бабаком.
— Ну да, конечно,— улыбнулся Иевлев. Пожалуй, На-
дюша дурачила в равной мере как его, так и себя.
186
Все верно, старик, все верно, все идет своим чередом.
Вон когда еще было замечено — все случается так, как и
должно случаться, если даже наоборот.
Иевлев обнял девочку за плечи и коснулся губами двух
счастливых ее макушек, которые были заметны, правда,
лишь при очень короткой стрижке.
Белочка
Сколько ни приходилось ему летать самолетом, он всег-
да старался сесть у окна. Чтоб отмечать про себя, что вот
этот бег машины — лишь маневр по взлетному полю, бег
понарошку, а этот, после разворота и минутной стоянки,
при которой из двигателей вырываются бешеные потоки
горячего зримого воздуха и неописуемое отчаянье охваты-
вает травы, растущие близ бетонной полосы,— этот уже
всерьез. Бег трусцой, так сказать, и бег олимпийского чем-
пиона на стометровке. Он садился у окна, чтоб видеть, как
с последним, уже едва ощутимым толчком машина отры-
вается от земли, как следом убираются шасси, а здание
аэропорта косо уходит в сторону.
Собственно, первые минуты полета волнуют каждого,
но с набором высоты интерес обычно утрачивается. А по-
скольку он и на четырех, и на семи тысячах метров все
равно липнул к окну, то считал себя вправе занимать ме-
ста получше.
Город, который он оставил, лежал у самой границы, и
сейчас, возможно, в иллюминатор почти в равной мере
была видна как наша земля, так и польская. Все покои-
лось в сизых вечерних сумерках — и осенние леса, и воды
осенние. Слабо мерцали редкие, какие-то абстрактные ог-
ни — казалось, что за ними не может быть ни миски горя-
чей бульбы, ни чарки доброй горелки, казалось, что не
перебрехиваются на хуторах собаки, не пахнет антонов-
кой и грибами.
Наконец пробили высокие облака и сбоку вывернулся
жиденький месячишко. Здесь было немного светлее и,
странное дело, покойней, надежней. Самолет пошел над
облаками, в сотне метров от них, а может, и ближе, и про-
188
стирались они, как заснеженная холмистая равнина где-
нибудь в глуби Антарктики, извечно безмолвная и неиз-
менная. Когда же случались разрывы и открывалась
вдруг остывающая в синей мгле земля, чуть-чуть ёкало
сердце. Смешно это, конечно, но ведь подобное чувство
знакомо и летчикам.
Он оторвался от окна, окинул взглядом салон, поко-
сился на своего соседа. Тот давно уже уморительно-серь-
езно посапывал, бросив под ноги дорожный портфель, где
были, по всей вероятности, какие-нибудь командировоч-
ные бумажки, акты-рекламации, обмылок да электриче-
ская бритва. А ведь в аэропорту был говорлив и суетлив,
бегал по начальству, чтоб поменять билет на следующий
рейс — следующим рейсом летели две смазливые девчон-
ки, и он все токовал возле них. «Хлебнул, видать, хорек па
дорогу лишнего...»
Он вновь прижался лбом к холодному стеклу, стал гля-
деть на облака, на бедный этот месячишко в фиолетово-
пустынных небесах, с грустью и радостью вспоминая о
последних своих поездках, сумбурно, с пятого на десятое,
и потом тряхнул головой — нет-нет, лучше по порядку,
так больше будет радости и больше грусти, торопиться
нам некуда, впереди целый час цолета. Так как же все
было?..
В первый раз он приезжал сюда по делам еще зимой.
Зима была гнилая, почти непрестанно дули сырые бал-
тийские ветры, и снег не задерживался даже в лощинах.
Но в день его приезда лег желанный мороз, и разопревшая
на бульварах прошлогодняя трава стала ломкой, а черные
тротуары отозвались веселым звоном под каблуками про-
хожих. В гостиничное окно с седьмого этажа стали видны
ближние и дальние городские постройки, из молочно-се-
рой мглы на розовых парусах вышли Фарный и Бернар-
динский костелы, высотное административное здание,
Старый замок — бывшая резиденция короля Батория. Под
светозарным небом угадывался рисунок милых улочек
189
древнего города. Горизонт оказался заставленным фабрич-
ными трубами.
И вот тут к нему позвонили — он не успел еще даже
освоиться в номере, умыться и поменять сорочку.
— Скажите, пожалуйста, сколько времени? — сказал
женский голос.
— Что? — опешил он от неожиданности.
— Сколько времени?..
— A-а... Скоро три.
От него чего-то ожидали там, на другом конце провода.
Впрочем, все было ясно как божий день. Но он не хотел
ни командировочного кобеляжа, ни невинной трепотни.
И без того было тошно.
— Ну, покедова? — спросил он без игривости в голосе.
И положил трубку.
Он представил, как позвонившая к нему девчонка пе-
ребирает сейчас все известные ей телефоны гостиницы —
ведь пришли уже утренние самолеты и московский по-
езд,— как задает томным голосом глупенький свой вопрос,
втайне сердится и надувает губы, пока не сыщет в конце
концов часовых дел мастера.
Вероятно, что-то у нее там не получалось, потому что
спустя час-полтора в номере снова раздался звонок. Она
молчала, молчал и он, зная, кто это звонит.
— Скучно? — сочувственно произнес он наконец, при-
куривая сигарету.
— Скучно,— честно призналась она.
— А до вечера еще так далеко?
— Далеко...— вздохнула она, но в ее голосе уловилось
вдруг оживление.
— Что же мне, милая, с тобою делать? Нет, видит
бог,— нечего.
Он достал сигарету, подошел к окну и стал глядеть, как
рабочие ресторана при гостинице разгружали во дворе
автофургон с мерзлыми бараньими тушами, а дородная
мадам, выйдя с непокрытой головою на крыльцо и придер-
190
живая рукою кончики белого халата на высокой груди,
пыталась в чем-то объясниться с ними.
Вечером он ужинал в компании местных своих коллег
в ресторане. Заказали обильный стол, с хорошим конья-
ком («О, это настоящая проза!..») и фирменными блюда-
ми, сели в уголке, и все располагало к неторопливому
времяпрепровождению. Но огромный этот зал оказался
тесным для оркестра, и вскоре он отказался от всяких по-
пыток поддерживать застольный разговор, чтоб вконец не
охрипнуть. Слушал вполуха друзей, глядел на танцующих,
среди которых, наверное, была и давешняя, стучавшаяся
к нему девчонка, лениво пытался угадать ее, что было ре-
шительно невозможно да и ни к чему. В танце жили самые
современные вызывающие ритмы и сумасшедшая экспрес-
сия, но не было лирики и интимности. Скорее, это была
эстрада, стадион. Он слушал друзей и глядел на танцую-
щих, а думал о доме, о дурацких раздорах с женою и знал,
что непременно сегодня же позвонит ей, нельзя же зани-
маться злой чепухою на расстоянии, ниспошлет же когда-
нибудь небо раскаянье глупым душам, хотя давал себе
зарок не звонить, кануть хотя бы на неделю в безвест-
ность.
— Загрустил ты что-то у нас,— коснулся его руки то-
варищ.— Станцевал бы, что ли.— И кивнул на зал.— Это
нам, старикам...— И развел руками, показывая, что все у
них тут в сорок лет позади — и любовь, и молодость, и бес-
печные интрижки.
Но он пошел в гостиничный холл, где было почтовое
отделение, купил талончик на междугородный разговор.
А немного погодя распрощался со своими хозяевами,
поднялся на лифте в номер и связался по телефону с
домом.
Но и полслова теплого не услышал. С милым рай и в
шалаше — это было уже не про него.
Включил настольную лампу, погасил верхний свет, сел
в мягкое кресло и вдруг почувствовал: будет третий зво-
191
Еок — и он не выдержит. И перед победой, и перед пре-
ступлением всегда шли к женщине.
Третьего звонка, конечно же, не последовало...
Это было зимой, а теперь пришла осень, обворожитель-
ный конец сентября. И завтра, в субботний день, можно
будет уехать в леса, поискать рыжики в мокрой траве, и
ничто не помешает мыслям твоим.
Грибов нынче мало,— неурожайный вышел нынче год.
Даже встреча с простушкой сыроежкой — праздник. Впро-
чем, поздняя сыроежка плотна и упруга, она багряна, как
тревожное, на ветер, солнце. Лист потек с дерева, п, мо-
жет статься, выбравшись из чащи, ты обнаружишь в своей
корзине больше золотистых и красных листьев, чем гри-
бов. И все, все подсвечено мягким светом берез и осин,
вплоть до насупленных долгомошников, а старые просеки
и опушки, где калина, черемуха и шиповник, где десятки
видов лиственных кустарников и деревьев,— что о них го-
ворить...
Завтра можно будет пуститься в путь глухой дорогою,
ничуть не заботясь, куда она выведет. Ни влажная ветка,
ни влажный сучок не щелкнут под ногой. И непременно
окажешься у ручья, найдешь поваленную ольху, сядешь
над темной водою. У воды да у костра время идет неспеш-
но, но оно не в тягость,— и никто никогда не осудит тебя
за безделие.
Полкорзины разных грибов, проворные корольки, сы-
рые листья лозы, пряные запахи осени — вот и довольно...
И еще, для него это главное,— природа оставит наеди-
не с воспоминаниями о Белочке.
Она пришла вчера в обществе давнего его приятеля,
высокая тридцатилетняя женщина, одетая в теплый грубо-
шерстный свитер и короткую кожаную юбку. И уже в при-
хожей, вспоминал он, да, именно в прихожей, где было
даже не очень-то светло, знакомясь с нею, я обратил вни-
мание, что в ее близоруких темных глазах удивительно
уживаются и энергия, и усталость.
192
Что поделать, если это действительно так — по глазам
нам и дано судить о человеке прежде всего. Но мы слиш-
ком часто заняты собою или попросту равнодушны.
Она учительствовала в школе, отчего и получила свое
славное имя. Белочками белорусские дети зовут препода-
вательниц родного языка и литературы.
Пока хозяева дома хлопотали на кухне, где стоял пар,
лилась вода и шипела сковорода, приятель развлекал нас
разговорами. Он был в настроении, впрочем, не в настрое-
нии вряд ли кто-нибудь видел его. Мастер на все руки, не-
поседа, он даже род занятий менял весело и легко. Помнит-
ся, работал инженером па телестудии, режиссером на ра-
дио, писал прозу и стихи, переводил с польского, снимал
талантливые короткометражки о белорусских цитологах и
экологах, плавал матросом к берегам Западной Африки за
тунцом и ставридой. Теперь же только что вернулся из
двухгодичной командировки в Монголию, вернулся с
«Москвичом», правда, веселился приятель, тринадцати
рублей не хватило. Был он окружен апекдотами, не то из
действительной жизни, не то придуманными им же са-
мим — в этом никто не мог разобраться.
Ну ладно, ведь речь сейчас не о нем.
Он знал, что Белочка замужем, и слышал, что жизнь у
нее в общем-то не сложилась. Известный результат мно-
гих ранних браков. И дело не в поводах, у вздорной памяти
поводов сколько угодно.
Он видел ее руки и свежую ссадину па кисти, пони-
мал, что такие руки выносят всю работу в большом доме,
а в двухмесячный летний отпуск — в крестьянском дворе
престарелых родителей.
Прошлое лето он провел в деревне, видел многих деву-
шек, приехавших к старикам на каникулы пз техникумов,
институтов и профучилищ, и воображению ничего не сто-
ило представить Белочку с ведрами у колодца, с подойни-
ком или вилами у хлева. Белочку, окруженную курами,
яблонями, криками певней, цветущим житом и васплька-
193
ми. Белочку возле прилавка сельской крамы, куда при-
везли на машине хлеб. Белочку, гоняющуюся за удравшим
со двора поросенком, который держит ее на почтительном
расстоянии и, если оно уменьшается, весело наддает.
Нужно только чуть-чуть подобрать распущенные по
плечам эти мягкие волосы, заменить аромат тонких духов
на запах сена и молока, а легкий, едва уловимый след по-
мады на губах можно оставить.
А впрочем, впрочем... Пусть все останется, как есть.
Почему-то было жаль ее и грустно. Может, потому, что
он был добр и она была добра, а в мире так не хватает жа-
лости.
Но она казалась в этот вечер веселой, смеялась, слушая
приятеля и болтая длинной ногою в ажурном чулке.
Это была та беспечность, которая нравится мужчинам
и в которой женщины не могут себе отказать.
Когда рассаживались за столом, он сел на первый под-
вернувшийся стул, и Белочка, быстро взглянув на него,
вдруг негромко сказала:
— А ведь я думала, вы сядете рядом!..
Ему показалось это вздохом, столь же ошеломитель-
ным, как и естественным. И он понял, что к ней можно
прийти, чтоб молчать. И можно прийти, чтоб говорить до
изнеможения.
Уже прощаясь, он задержал ее горячую руку в своей,
может быть, чуть дольше, чем это принято.
— Мне завтра ехать. Бог весть, удастся ли когда-ни-
будь еще попасть в ваши края...
Она все понимала. Слабо улыбнувшись, кивнула в от-
вет, и он услышал короткое тайное пожатие.
— Спасибо.
...Вот и все, что произошло вчера между нами, сказал
он про себя.
А сегодня он освободился уже к полудню, до самолета
оставалась уйма времени, и пошел бродить по городу, за-
держиваясь у киосков, где во множестве продавались кра-
194
сочно иллюстрированные польские журналы, заглядывая
в книжные лавки, присматриваясь к домам и прохожим.
Здесь умели бережно хранить традиции и историю. У го-
рода было свое лицо.
Встречалось много молоденьких девушек, гораздо боль-
ше, чем парней. И он вспомнил, как где-то слышал или
читал о промашке плановиков. Издавна здесь жили запад-
ным местечковым укладом, производили всего помаленьку,
лишь для себя, от обуви и тканей до колбас и пива. В по-
следние годы один за другим пустили несколько гигант-
ских комбинатов легкой промышленности, на работу
понаехали отовсюду девушки. И вот каково им, если строи-
тельство предприятий, которые потребуют уже мужской
сметливости и многих крепких рук, еще только разворачи-
вается?
Город жил, он шел и все видел.
В узкой улочке, впритык к тротуару, стояла «скорая
помощь». Возле нее хлопотали люди. Пациентом была на
сей раз тугая белокочанная капуста.
На стене застыл крик детской души: «Любочка плюс
Сереженька...» Он не мог вспомнить, встречал ли еще хоть
когда-нибудь уменьшительные имена в этой формуле.
Молодые люди с учтивостью, присущей жителям не-
больших городов, объясняли приезжей бабуле дорогу.
В парке на крашеных скамейках подрагивали тени, об-
летали липа и клен. У пивного павильона в обнимку стоя-
ли два родных человека.
В красном от неоштукатуренных домов дворе на кем-то
выброшенной панцирной кровати поочередно прыгали де-
вочки. Сетка была уложена на деревянные чурбаки капи-
тально. Стало быть, работой девочки обеспечены надолго.
Город жил.
Он вышел к крутой террасе реки, река несла свои воды
одной мощной струею. Поперек ее, немного наискось, ле-
жало яркое отражение солнца. В стороне по высокому мо-
сту неслышно скользили машины.
195
К речному склону лепились частные домики и сады.
Пахло свежей огородной землею, увядающими травами и
листвой.
Недолго раздумывая, он стал спускаться вниз. На беду,
тропа привела в тупик. Обходить, тем паче — возвращать-
ся не хотелось. Иди прямо, сказал он себе, ведь город тебя
принял.
Пошел прямо, забурился в пустынный сад. Город-то
принял, но приняли лп дворняжки, которые, как известно,
нападают с лаем или молчком и с веселой злостью хвата-
ют тебя за штанину?
Опасливо озираясь, он выбрался наконец на задворки
и сбежал к реке.
На берег было вытащено десятка четыре прогулочных
лодок. У дощатого пирса на короткой, тонко поскрипываю-
щей цепи покачивался катер спасательной службы. Навер-
ное, спасатели еще несли свой надзор за рекою, хотя пля-
жи повсюду были уже разгорожены, а буи сняты. Что ж,
река эта рыбная, вон несколько мальчишек торчат с дон-
ками на леща, бросают блесну на щуку, а на противопо-
ложной стороне стоит целая флотилия сияющих краской
и ветровымп стеклами казанок горожан.
Мальчишки были в живописных драных джинсах и по-
ношенных свитерах. Один из них, тот, что работал спин-
нингом, самый старший с виду — в великолепных рыбац-
ких сапогах с небрежно висящими отворотами. Мальчиш-
ки покуривали, кажется, у них была болгарская «Варна».
И в этих одеждах, в этих дорогих сигаретах заключались,
конечно, определенный смысл и шик.
— Надо переставить донки,— сказал старший самому
маленькому.— Сходи, Сика, поищи ракушек. И помни: для
тебя это задание — большая честь.
Сика был одет много опрятнее своих товарищей, это
был вполне приличный городской мальчик, и, наверное,
втайне он завидовал им. Мальчик бросил в траву чистень-
кий школьный сюртучок, закатал на тонких руках руба-
196
шечку и пошел вдоль кромки воды, вытягивая худую шею
и сосредоточенно вглядываясь в мелкое дно.
В камнях плескалась легкая песветлая волна. Во взве-
шенном состоянии плавали какие-то темные крупицы. Над
раскрытыми раковинами шныряли мальки.
Но уже в нескольких метрах от берега течение было
столь сильным, что в лодке в одиночку не выгрести...
Это определение вдруг напомнило известный, захва-
танный в поделках рефрен, и, не отдавая себе отчета, дур-
но это будет или нет, он решительно зашагал в гору. Где-
то там, на обрывающейся у береговой кручи улочке, стоя-
ла, кажется, синяя будка автомата.
— Идущие на смерть приветствуют тебя,— позвонил
он другу. Перевел дыхание и тихо добавил: — Скажи мне
Белочкин телефон...
Он записал номер на сигаретной пачке, закурил и мед-
ленно прошел к мосту, постоял, облокотившись на перила
и глядя, как упруго обтекает опоры вода.
Он видел крошечные фигурки мальчишек-рыболовов,
Сику за выполнением почетного задания, видел спасатель-
ную станцию и вытащенные на берег лодки, на одной из
которых он только что сидел и у которой хотел было на-
значить свидание. Он хотел сказать, что чувствует на серд-
це неизъяснимую нежность и мир поднимается для него
из развалин, он будет ждать ее на берегу, сидеть на треть-
ей лодке слева.
...Его легонько потормошили за плечо. Улыбаясь, перед
ним стояла стюардесса с «театральными» конфетами на
подносе.
Он кивком поблагодорил ее и, как это часто стало слу-
чаться с ним в самолете, вспомнил: его дочка на вопрос,
кем бы она хотела стать, когда вырастет, однажды отве-
тила: «Раздавать конфетки в самолете...»
Река близ города
С прощальным лучом солнца я притащил новую охапку
валежника и лег поближе к огню. Ночь будет холодная,
мне не уснуть, а впрочем, и незачем. Пусть поют соловьи,
пусть переговариваются через лесные километры хутор-
ские собаки и петухи, пусть всполошенно прокричит сре-
ди ночи кукушка. Что мне до сна, если над рекою будут
подниматься туманы, если в пойме будут подниматься тра-
вы, если на рассвете в заводи соберутся лягушки — хорист-
ки и первые голоса. И я увижу вече аистов на болоте, уви-
жу паденье на дымную воду пера стремительной птицы.
Живу в лесу незаметно. Я не охочусь — сейчас не се-
зон, да и жаль стрелять зверя, давно не стреляю; не ловлю
в реке рыбу — здесь осталась лишь молодь; не собираю
грибов — их еще нет.
Я один-одинешенек на всю эту речку: середина неде-
ли, накануне лили дожди. Лишь в будни, лишь в продол-
жительное ненастье да в исходе лета, приносящем извест-
ное пресыщение солнцем, купаньями и пирушками на
природе, лишь в эти дни могла подарить река желанную
тишину.
Не знаю, куда девать себя в выходные. Как-то, дней
десять назад, приехал, спустился к воде — и увидел у бе-
рега в молодых тростниках рыбешку из недоеденной банки
консервов. Бросили, так сказать, в родную стихию.
И клочья бумаги, и мерцающее в траве стекло, и урчанье
моторов, и ожерелье костров по высокому берегу.
Знакомый эколог рассказывал, что в одной из европей-
ских стран уже запретили включение транзисторов за две-
сти шагов от города: певчие птицы не выносят какофонии
и гнезда не вьют.
198
На прошлой неделе в плотном воздухе над рекою при-
мерно в это же время голос диктора, усиленный мощным
транзистором, печально сказал: «Поздний вечер... Пере-
ключите, пожалуйста, свои приемники на пониженную
громкость, позаботьтесь о соседях...» Но все равно на про-
тивоположном берегу и далеко за полночь все тот же
транзистор орал, как оглашенный: «А любовь-та есть ока-
звыца!..» Соседей для него в природе не существовало.
Сегодня полная тишина. Упруго протянул последний
шмель, еще слышны зарянки и иволга, с пустою торбою
уныло брел по мокрой траве коростель. Легонько вздрог-
нул и замер до утра сухой лист мать-и-мачехи на откосе.
Костерок горит все на том же месте — как полторы
недели назад, и год назад, и два. Я обламываю еловые вет-
ки и кормлю веселого дружка.
Дожди прошли. Лес, песчаные дороги и река умылись.
Вот и ладно.
Судакская бухта
Гора Алчак была разбита бешеной силой последнего
крымского землетрясения. Поперек горы разверзлась про-
пасть, далеко в море упали громадные камни. Теперь они
усеяны мидиями, и на легкой волне между камней подни-
маются и затем медленно опускаются заросли водорослей.
Целыми днями здесь отчаянно прыгают в море маль-
чишки, их тонкие тела пролетают рядом с острыми высту-
пами скал, и долго не расходятся в аквамариновой воде
праздничные столбы пузырьков.
Сейчас Алчак тих и пустынен.
С его вершины хорошо виден мыс Меганом, изрезан-
ный бухтами берег, приветливая, мягко освещенная захо-
дящим солнцем долина, и в этой долине, в густой зелени
виноградников, кипарисов и тополей — один из самых
древних городов мира Судак.
На песчаных пляжах было еще довольно много народу,
на рейде выбирала якорь «Молдавия», от рыбацкого пирса
отваливал сейнер.
Над пирсом, на противоположной стороне бухты, су-
рово нависала Крепостная гора с печальными башнями
Генуэзской крепости, единственной памятью о прошлых,
сравнительно недавних веках. В ней бывал Грибоедов, эти
камни видел Паустовский, по реставрации крепости рабо-
тал известный археолог Домбровский, с которым мне дове-
лось встречаться в Херсонесе на раскопках амфитеатра
эллинов.
По утрам под эту гору приходят собаки и неподвижно
сидят, глядя на море.
А дальше, за сиреневыми скалами Нового Света, по-
бережье растворялось в предвечерней мгле.
200
В эту пору мы собираемся с женою обычно в «Троян-
ду», гигантскую шатровую постройку, увитую виноградом,
где кормят скверными шашлыками, или, что чаще, сидим
на открытой веранде за стаканом превосходного коктебель-
ского или новосветского вина и смотрим на засыпающее в
бухте море. Тишина и покой, лишь легкое шипенье волны
на песке да возня воробьев на соседнем столике.
Печаль, которая всегда сопуствует древним развалинам,
в этот час по-особенному сгущается над Генуэзской кре-
постью. Я не умею думать иначе, в голове словно что-то
сдвинуто, и я думаю о человеке, поливавшим потом каме-
нистую эту землю, и о варваре, пришедшем его убить.
В одном только главном храме одни только турки сожгли
около тысячи человек.
Мы говорим мало, да и то о вещах необязательных, но
между нами ничего недоговоренного не остается...
Я стал осторожно спускаться вниз, под ногами текла
щебенка и сухо шелестела трава, а сбоку, по отвесной сте-
не Алчака, еще поднимались потоки зримого воздуха, в ко-
торых висели на подрагивающих крыльях птпцы.
Для того чтобы понять море, надо провести некоторое
время в скалах, и в шторм и в мертвый штиль, потому что
именно здесь наиболее разнообразна и щедра подводная
жизнь.
Маленькие бухты, образованные обломками скал, за-
полнены прозрачной водой всех небесных тонов и оттен-
ков, в которой обитает подвижная молодь — ставридки,
султанки, морские собачки, мелкие крабы, креветки, раки-
отшельнпкп п множество других славных тварей. Здесь
извечная свежесть, здесь первородная жизнь, избыток ко-
торой миллионы лет назад выплеснулся и овладел сушей;
здесь находишь желанное одиночество, без которого невоз-
можно осмыслить даже математическую аксиому.
Еще, я думаю, надо пожить в портовых городах. Мне
на этот счет уже повезло, одно лето я провел в Севастопо-
ле. Великолепные севастопольские бухты всегда забиты
201
сотнями кораблей, десятки пароходных дымов одушевляют
рейд. А в Ялту при мне заходили такие гиганты, как «Рос-
сия» и «Шота Руставели», и пополняла запасы пресной
воды парусная «Эспаньола» с одноногим боцманом на бор-
ту и золотыми дукатами в трюме.
Еще я видел, как тяжело работал в осеннюю стужу
Клайпедский порт.
Краски моря, звуки и запахи, портовая внешняя бесто-
лочь, моряки, пассажиры и пароходы, разбитые прибоем
бочки и ящики, торговцы рапанами, вяленой рыбой и кра-
бами, гудки обшарпанных буксиров, соленые губы п пла-
вучие маяки — все это несет с собою ощущение удивитель-
но цельной жизни, созданной морем.
А солнце между тем опускается за яйлою в прорву, и
быстро темнеет, как это бывает только в южных широтах.
В можжевеловых кустах начинает вспыхивать нежно-зеле-
ным светом главный судакский маяк, и большая луна, что
еще засветло поднялась над горизонтом, багровеет, нали-
вается жизнью, и на воде колышется серебристая полоса.
И эта полоса становится все четче, и все быстрее надви-
гается ночь.
Реликты Галичьей горы
Внизу струится осенний Дон, он суживается под то-
бою в каменном горле девонских известняков, и вокруг, на-
сколько хватает глаз, распаханные поля.
Пятидесятиметровый утес доминирует над местностью.
И оттого здесь, еще во времена татарщины, был стороже-
вой пост: через Галичыо гору на Елец и Ливны, которые ка-
рабкаются по крутым и высоким террасам реки Быстрая
Сосна, и дальше, на вознесенный над лесами и водами
Курск, и проходила оборонительная линия первых европей-
ских университетов. Дозорный, заметив тучи пыли на та-
таро-монгольском горизонте, поджигал горящей стрелою
бочку со смолой, втянутую на высокие столбы. И огонь,
зажженный, положим, в Ельце, был виден за десятки ки-
лометров, то есть тут, на Галичьей горе и в Ливнах, где тот-
час поджигались такие же бочки. В считанные минуты вся
многоверстовая русская оборонительная линия делалась
напряженной, как тетива. Не потому ли отсюда и до Кули-
кова поля недалеко, всего лишь сотня километров?..
Полагают, что на Галичьей горе был в свое время мя-
тежный штаб Фрола Разина.
И эта земля дала нам Писарева, Плеханова, Бунина,
Пришвина. На этой земле умер Лев Толстой.
С кручи видать, как по скоростной трассе, связывающей
петровский Липецк с Ельцом и Ливнами, несутся машины.
А в противоположной стороне тишина, лишь изредка по сы-
рому серому воздуху со станции Патриаршья приплывает
паровозный гудок. Название сохранилось с давних вре-
мен — окрестные села были пожалованы патриарху Фила-
рету. И именно из вагонного окна впервые обратил внима-
ние на Галичью гору выдающийся ботаник Литвинов.
203
В самом деле — нависающий над рекою утес, усеянное
камнями верхнее плато и прилегающая степь, чудом сохра-
нившиеся перелески, словом, малопригодные или вовсе не-
годные для землепользования участки не есть ли всегдаш-
няя мечта исследователя дикой природы?!
Надежды не обманули Литвинова. Как оказалось, на
бесценных полутора гектарах Галичьей горы произрастает
почти половина всех представителей среднерусской флоры,
до шестидесяти видов на квадратном метре!.. И все же са-
мое главное не в этом.
Литвинов приехал сюда вместе с другим известным бо-
таником Цингером, и вот в течение одного только июньско-
го дня 1882 года в расселинах скал, труднодоступных гро-
тах, на плато и в степи было обнаружено семнадцать видов
реликтовых растений, возраст некоторых из них до тридца-
ти маллионов лет!..
Как они оказались здесь в этой крошечной провинции
Среднерусской возвышенности, ведь нигде в центральной
полосе страны они не встречаются?.. Семена занесены пти-
цами?.. Татарами или монголами с южных поднебесных
гор?.. Или реликтовые травы и кустарники чудом перенес-
ли оледенение четвертичной эпохи? Может, ледник на ис-
ходе своих сил не смог забраться на Галичью гору, разма-
зать ее по поверхности земли, как это он любил всюду де-
лать, и посреди бушующей хладной пустыни остался дерз-
кий зеленый островок? Но нет, ледник как будто переполз
через гору... Конечно, их можно морить холодом и жарою,
избытком влаги и полным отсутствием ее, топтать конницей
Чингисханов — все равно выкарабкаются, бросят семя в поч-
ву — жизнестойкость организмов поразительна, но все же...
Как очутился здесь древний алтайский колокольчик,
если его родина — Сибирь?
Или костенец стенной, родина которого — Арктика?
Кузьмичова трава, у которой две родины — Средняя
Азия и Средиземноморье?
204
Клевер Литвинова, предполагаемая родина которого —
Канада?..
Коренных реликтов и удивительных пришельцев оказа-
лось на Галичьей горе более двух десятков, и всяк насмеш-
ливо подкидывал свои головоломки.
Заповедник «Галичья гора» невелик, меньших по раз-
меру, кажется, видеть мне не приходилось. Собственная
история его трудна — ведь известно, что у семи нянек ди-
тя без глаза: он и в прежние времена был заповедником, но
объявлялся вдруг заказником, передавался лесному и охот-
ничьему хозяйствам, университетским кафедрам, колхозу и
т. п. К счастью, все наконец-то обошлось, заповедник ста-
новится ныне на ноги, а это главное.
Дома у меня под стеклом хранятся шишки и семена ган-
нибаловских елей из Михайловского, реликтовой сосны
Станкевича из Крыма, стланника с Колымы, валерьяна с
полей специализированного совхоза «Можейково» и травы
из Стрелецкой степи, цветок брендуша с заповедной Говер-
лы, крупнейшей вершины украинских Карпат. Аналогич-
ным образом здесь представлены все белорусские пущи. Те-
перь я положил под стекло стебель пырея мочковатого, ре-
ликта с Галичьей горы.
Пырей известен либо как сорняк, либо как превосход-
ный корм для скота. Но культурные сорта капризны — и
почвы им подавай, и влагу, и тепло. Надо ли говорить, как
выигрывают в этом отношении реликты, пережившие за
свою историю бог знает какие, мягко говоря, неприятности!
Галичья гора сохранила для нас несколько экземпляров
реликтового пырея. Селекционеры заповедничка в кропот-
ливых трудах вывели сорт, который в купели получил имя
пырей советский. Семечко может, как говорится, прорасти
на столешнице, если только не смахивать тряпкой пыль.
Килограмм семян оцепен раз в двадцать дороже килограм-
ма лучших пшениц, и теперь двадцать четыре области
страны высаживают пырей советский мочковатый на бро-
205
совых землях. Вот каким сокровищем обернулся непритя-
зательный с виду колосок.
В обратной дороге я долго шел пешком, торопиться не
хотелось. Потом сел в попутный автобус. Думалось: копни
любое захолустье — и обнаружишь удивительное перепле-
тение судеб всего живого — птиц, зверей, растений и лю-
дей,— из чего и складывается судьба твоей земли.
Содержание
ПОВЕСТИ
Сага о картошке. (Киноповесть) .............. 4
Свидание с берегом .........................116
РАССКАЗЫ
Коллеги проф. Брадиса.......................178
Белочка ....................................188
Река близ города..........................  198
Судакская бухта ........................... 200
Реликты Галичьей горы.......................203
Кудинов В.
К 88 Сполохи: Повести и рассказы. Мн.: Маст,
лы., 1978.— 208 с., ил.
Главные герои повести «Сага о картошке» — академик,
ученый с мировым именем Иван Значонок, его дочь и
приемный сын. Об их нелегком труде, о сложных челове-
ческих отношениях, о любви рассказывает автор.
Красоте жизни, родному краю, моральной чистоте на-
шего современника посвятил В. Кудинов вторую повесть
и рассказы.
70302-075
КМ 302 (05)—78
13-78
Р2
Владимир Георгиевич Кудинов
СПОЛОХИ
Повести и рассказы
Редактор Е. А. Першай. Художник В. В. Микта. Художест-
венный редактор А. И. Труханова. Технический редактор
Л. Н. Шлапо. Корректор В. А. Басько.
ИБ К« 213.
Сдано в набор 16 09.77. Подп. к печати 28 03.78. АТ 09639.
Формат 70х108’/з2. Бумага тип. Ke 1. Гарнитура обыкн.-нов.
Печать выс. Усл. печ. л. 9,10. Уч.-изд. л. 9.45. Тираж
30 000 экз. Зак. 655. Цена 75 коп.
Издательство «Мастацкая л!таратура» Государственного ко-
митета Совета Министров БССР по делам издательств, по-
лиграфии и книжной торговли. 220600, Минск, Парковая ма-
гистраль, И.
Полиграфический комбинат им. Я. Коласа Государственного
комитета Совета Министров БССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли. 220005, Минск, Красная, 23.



I
ТД к.