Роберт Шмуль

Господин Черчилль в Белом
доме: нерассказанная история
премьер-министра и двух
президентов

Гейл Банкрофт и Кену Соче – за щедрую дружбу и помощь в
осуществлении мечты

«Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз своей
возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта».
Уинстон Черчилль в разговоре со своим частным секретарем
Джоном Колвиллом. 2 мая 1948 г.

«Все идет хорошо, и президент [Дуайт Эйзенхауэр] – настоящий друг».
Уинстон Черчилль в письме жене Клементине Черчилль. 5 мая
1959 г.

Серия «XX век. Люди и судьбы»

Печатается с разрешения W.W.Norton & Company и литературного агентства
Andrew Nurnberg
Copyright © 2024 by Robert Schmul

Фотография на обложке – «The Roaring Lion», фотограф Юсуф Карш, 1941 г.
/ Library and Archives Canada

Перевод с английского языка – Александр Кан

© 2024 by Robert Schmul
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог
Уинстон Черчилль, будучи заядлым рыболовом, никогда и нигде – даже в
Белом доме – не упускал возможности посидеть с удочкой. И хотя большая
часть времени в Вашингтоне проходила у него в беседах с президентами –
сначала с Франклином Рузвельтом, затем с Дуайтом Эйзенхауэром – в
обсуждении серьезнейших проблем войны и мира, все приезды премьерминистра были оживленными, временами даже веселыми и сами по себе
достойны стать предметом обширной исторической докудрамы. В самом ли
Белом доме на Пенсильвания-авеню, 1600, или в различных загородных
президентских резиденциях в окрестностях американской столицы,
Черчилль обладал исключительной способностью везде чувствовать себя
как дома. Когда этикет обязывал его быть одетым, этот сын американки и
англичанина слонялся по дому и саду в специально скроенном для укрытия
в бомбоубежищах «костюме сирены» – попросту комбинезоне и
в бархатных домашних туфлях. С неизменной сигарой во рту он вышагивал
по коридорам власти в надежде упрочить здесь и власть свою собственную.
И Рузвельт, и Эйзенхауэр со временем примирились с нестандартными
привычками и необычным распорядком дня своего гостя, который не
только сам предлагал им свои визиты, но почти всегда – будь то случайно
или намеренно – задерживался дольше намеченного срока.

Несмотря на всю обширную, разнообразную и постоянно растущую гору
черчиллианы, в ней до сих пор не было книги, посвященной
исключительно частым и нередко тайным визитам британского премьерминистра в Вашингтон, в особенности в годы Второй мировой войны, и
объяснению того, почему эти приезды были столь исторически значимы. С

высоты сегодняшнего дня эти поездки обретают глубочайшую
дипломатическую и военную важность: они показывают, насколько
влиятельным может оказаться иностранный лидер в определении
американской внешней политики, в особенности в военное время. В
каждый из двух своих сроков пребывания во главе британского
правительства Черчилль насыщал американскую столицу своими идеями и
взглядами в надежде склонить президентов к совместным действиям
Соединенного Королевства и Соединенных Штатов. В этом и состоит одна
из причин столь длительных его визитов: получение согласия на его
бесконечные предложения и инициативы попросту требовало времени.

Хотя главным предметом этой книги является деятельность Черчилля на
посту премьер-министра в 1940-е и 1950-е годы, есть смысл сравнить
степень его влияния с усилиями других международных лидеров и понять,
насколько беспрецедентным был его доступ к американскому руководству.
Можете ли вы представить себе нынешнего британского премьера,
французского президента, германского канцлера или любого другого
облеченного властью иностранного политика обосновавшимся в
роскошных гостевых покоях Белого дома и пользующимся привилегией
день и ночь общаться с президентом? Или представить себе украинского
президента Владимира Зеленского, которого нередко сравнивают с
Черчиллем, проводящим недели напролет в самом знаменитом доме
Америки и обсуждающим военную стратегию и поставки вооружения не
только с самим президентом, но и с Первой леди? Подобного рода
предположения кажутся сегодня абсурдными, однако именно так
происходило в годы Второй мировой войны – главном фокусе настоящего
исследования. Обсуждение насущнейших и важнейших проблем и
вопросов, с которыми Черчилль постоянно приезжал в Вашингтон, сделали
здание на Пенсильвания-авеню, 1600, излюбленным для него местом
государственной деятельности, от которой он никогда не уставал. Беседы с
глазу на глаз с президентом Соединенных Штатов усиливали голос
британского премьер-министра на мировой арене и повышали его статус по
обеим сторонам Атлантики.

Долгая жизнь Черчилля – с рождения 30 ноября 1874 года до смерти
24 января 1965-го – началась при президентстве восемнадцатого главы
американского государства Улисса Гранта и завершилась при тридцать
шестом президенте Линдоне Джонсоне. За эти девяносто лет в США
сменили друга друга двенадцать президентов-республиканцев и шесть
демократов. Черчилль встречался, общался и сотрудничал с девятью
действующими или будущими главами американской администрации.
Самыми значительными из них, несомненно, были Рузвельт и Эйзенхауэр –
именно на их президентство пришлись два срока пребывания Черчилля во

главе правительства Великобритании – с 1940 по 1945 и с 1951 по 1955 год.

Дискуссии между Черчиллем и Рузвельтом о Второй мировой войне попрежнему уникальны в мировой истории. С 1941 года и вплоть до смерти
Рузвельта 12 апреля 1945-го два лидера провели вместе свыше ста дней.
Большая часть этого совместного времяпрепровождения проходила в Белом
доме, в роскошной загородной резиденции Рузвельта Гайд-парк в штате
Нью-Йорк и в не менее роскошной резиденции Шангри-Ла в горном парке
Катоктин в штате Мэриленд – при Эйзенхауэре эта резиденция получила
название Кэмп-Дэвид. В период между 22 декабря 1941 года и 19 сентября
1944-го Черчилль четырежды посещал Белый дом и еще четыре раза –
Гайд-парк.

И для Рузвельта, и для Эйзенхауэра прием высокопоставленных
иностранных гостей в Белом доме был делом привычным. В 1939 году там
провел ночь король Георг VI, а в 1957-м примеру отца последовала недавно
коронованная королева Елизавета II в рамках своего первого
государственного визита в США в статусе монарха. Необычными и
примечательными пребывания Черчилля в Белом доме делает их
длительность и ключевые моменты истории XX века, на которые
приходились эти визиты. Более того, его поездки на встречи с Рузвельтом в
Америке совершались через океан в военное время на военных кораблях
при постоянном риске вражеских атак. Только появление реактивных
авиалайнеров в начале 1960-х годов позволило иностранным лидерам
перемещаться с места на место быстро и оперативно.
Американские визиты Черчилля в ту, до появления реактивных самолетов,
эру важны исторически по целому ряду причин. И одной из главных в этом
ряду является его упорное и настойчивое продвижение сформулированных
им в его знаменитой фразе «особых отношений» между Соединенным
Королевством и Соединенными Штатами. В речи в Гарвардском
университете в 1943 году он пошел еще дальше и предложил ввести для
двух стран единое общее гражданство. Есть ли лучший способ установить и
упрочить эту связь, чем совершать частые, освещаемые на первых
страницах газет визиты в Белый дом? Первые встречи с оживленным, в
духе радостного товарищества, обсуждением политических вопросов
начинались в мрачной атмосфере идущей войны, но для Черчилля они
были знаком возрожденной надежды. В тот момент они требовали
тщательно рассчитанного маневрирования, так как проходили на фоне
постоянных изгибов и поворотов международной политики, главными
фигурами в которой были два ведущих в XX веке защитника демократии.

В момент своего первого прибытия в Белый дом 22 декабря 1941 года
Черчилль больше не чувствовал себя одиноким в защите, как он выразился,
«нашего островного дома». В течение полутора лет британский премьер
неоднократно взывал к Рузвельту с просьбой прямого вступления в войну,
которая к тому времени, по данным британского Имперского военного
музея в Лондоне, унесла уже жизни 43,5 тысячи мирных британцев. В речи
за речью, в почти 150 письмах и телеграммах и в бесчисленных телефонных
разговорах через океан Черчилль умолял о помощи и о большей
американской вовлеченности в войну. Затем, буквально за две недели до его
прибытия в Вашингтон, Япония атаковала Перл-Харбор, и Соединенные
Штаты вступили в войну со всей мощью и потенциалом, которые Черчилль
так хотел иметь на своей стороне. Годы спустя, в третьем томе своей
шеститомной истории Второй мировой войны, озаглавленном «Великий
альянс», Черчилль охарактеризовал свои тогдашние чувства в этой связи
как «величайшую радость»: «Я знал, что Соединенные Штаты вступили в
войну, вступили полностью, по горло и до смерти. То есть мы в конечном
счете победили!» Победы, которую Черчилль столь часто обозначал
поднятыми вверх в виде буквы V двумя пальцами правой руки, нужно было
ждать еще долгие три года. Но, когда в те экстраординарные
предрождественские дни 1941 года он приехал в Вашингтон, и хотя
Соединенные Штаты еще не оправились от гибели 2400 американцев в
Перл-Харборе, он уже прекрасно осознавал значимость обретения нового
союзника в этой войне.
Черчилль, полный и невысокий, внешне проигрывал импозантному,
ростом под метр девяносто, Рузвельту, когда тому удавалось преодолеть
боль и встать во весь рост. Стремление наладить контакт с президентом
премьер-министр выражал задолго до того, как он впервые пересек бурные
воды Атлантики. Еще и года не прошло после начала первого
президентского срока Рузвельта, когда в октябре 1933 года Черчилль
пригласил старшего сына Рузвельта Джеймса в свое загородное поместье
Чартвелл в графстве Кент, где он с 1922 года писал, занимался живописью и
развлекал гостей. После ужина хозяин и гости занялись игрой, состоявшей
в том, что все ходили вокруг стола и рассказывали друг другу о своем
заветном желании. Стараясь, по всей видимости, произвести впечатление
на 25-летнего Рузвельта-младшего, Черчилль высказал неприкрытую
надежду, если не сказать, неосуществимую мечту: «Я хочу стать премьерминистром и быть в тесном ежедневном телефонном контакте с
президентом Соединенных Штатов. Нет ничего, что мы не сможем сделать,
если будем действовать вместе».
Вплоть до конца 30-х годов не состоявший в правительстве и
переживавший так называемые пустынные годы[1], Черчилль продолжал
лестно отзываться о Рузвельте, написав как-то в популярном американском
еженедельнике Collier's: «Совершенно очевидно, что Франклин Рузвельт
окажется в числе величайших людей, занимавших когда бы то ни было этот
гордый пост [президента]». Готовил ли Черчилль почву для высокого
государственного поста, который он надеялся в один прекрасный день
занять, или же в роли самого влиятельного и самого высокооплачиваемого
британского журналиста просто высказывал свое честное аналитическое

суждение? По всей видимости, и то и другое – лесть всегда была его второй
натурой.
На протяжении 1930-х годов Черчилль, хотя сторонников у него не было, во
всеуслышание предупреждал об опасности нацизма и «герра Гитлера». Его
опасения и предостережения, как в печати, так и в эфире американских
радиостанций, не смогли в серьезной степени снять господствовавшие в
США после окончания Первой мировой войны изоляционистские
настроения, поддерживаемые серией принятых в 1930-е годы законов,
получивших общее название «Акты о нейтралитете» (Neutrality Acts). Тем
не менее слова Черчилля находили свою аудиторию, в числе которой был и
важный и страстный слушатель: Франклин Делано Рузвельт. 3 сентября
1939 года, через два дня после вторжения нацистов в Польшу, Британия
объявила Германии войну, и Черчилль был назначен первым лордом
Адмиралтейства – этот пост он уже занимал в годы Первой мировой войны.
Еще через восемь дней президент с «частным» письмом обратился к
человеку, с которым у него была лишь одна мимолетная встреча в 1918 году:
«Я хочу, чтобы и вы, и премьер-министр знали, что я в любое время буду
готов вступить с вами в личный контакт по любому вопросу, который вы
захотите со мной обсудить».
Это было совершенно экстраординарное предложение от главы государства
всего лишь одному из членов правительственного кабинета, тем более
кабинета другой страны: «в любое время», «личный контакт», «по любому
вопросу, который вы захотите обсудить». В том же письме, начинавшемся
обращением «Мой дорогой Черчилль», президент-англофил, не боявшийся
публично критиковать различные аспекты британской имперской
политики, которые Черчилль непоколебимо отстаивал, Рузвельт признавал,
что «с удовольствием читал» написанную Черчиллем многотомную
биографию своего предка Джона Черчилля, первого герцога Марлборо.
Сколько из миллиона слов книги «Марлборо: его жизнь и его время» на
самом деле прочел Рузвельт, доподлинно неизвестно, но на подаренном ему
экземпляре первого тома, изданного в 1933 году, была взывающая к
доверию авторская надпись: «С наилучшими пожеланиями в успехе
величайшего крестового похода современности». На самом деле и для
Черчилля, и для Рузвельта «величайший крестовый поход современности»
был еще впереди. Ему предшествовали два будущих события: назначение
Черчилля премьер-министром 10 мая 1940 года и просьба Рузвельта к
Конгрессу об объявлении войны 8 декабря 1941 года.
Визиты Черчилля почти всегда были длительными. Он будто пытался
опровергнуть расхожее высказывание Бенджамена Франклина о том, что
гости, как и рыба, через три дня начинают пахнуть. По словам бывшего
главного управляющего Белого дома Джеймса Уэста, непритязательного
выходца из Айовы, руководившего хозяйством президентской резиденции с
1941 по 1969 год, приспособление к образу жизни гостя потребовало от него
и его подчиненных некоторого времени: «Персонал не без труда
адаптировался к привычкам мистера Черчилля». Слуги, ежедневно
доставлявшие ему алкогольные напитки, «протоптали дорожку на ковре».
Особой проблемой была манера Черчилля одеваться – или, точнее, не
одеваться – предмет обсуждения в первой главе книги.

Удивительно ли в этой связи, что Элеонора Рузвельт, не одобрявшая
некоторые привычки и взгляды Черчилля, предложила приобрести для
размещения иностранных визитеров гостевой дом Блэр Хаус? Как писал в
своей книге «Скрытый Белый дом» журналист и писатель Роберт Клара,
Первая леди «принудила мужа приобрести прилегающий гостевой дом
после того, как была уже не в состоянии выносить пропитанные табачным
дымом и алкогольными парами пребывания Уинстона Черчилля». В
1942 году на средства госбюджета был приобретен соседний дом. Но
Черчилль со своими извечными ночными прогулками (привычка
неисправимой совы) так никогда и не переехал на другую сторону парка
Лафайет-сквер, чтобы расположиться в «президентском гостевом доме».
Все усилия Первой леди по изгнанию его из своей резиденции оказались
тщетными.
Вместо этого стали распространяться рассказы и слухи о премьер-министре
в гостях у президента. Некоторые из них выглядят сомнительными, и
проверить их достоверность невозможно. Когда Джо Байден 8 июня
2023 года принимал в Белом доме премьер-министра Риши Сунака, оба
лидера откровенно обменивались шутками о способе Черчилля принимать
ванну, о его хождении по дому в три часа ночи и о том беспокойстве,
которое он доставлял миссис Рузвельт. «Историй такого рода полно», –
заметил Байден. Разместившийся в Блэр Хаусе Сунак пообещал Байдену,
что не будет вторгаться в жилые покои президентской четы и не станет
повторять смехотворные ритуалы своего предшественника.
В свой второй срок на посту премьер-министра с 1951 по 1955 год и однажды
даже после его окончания Черчилль приезжал в Белый дом для
переговоров и чтобы предаваться воспоминаниям со своим хорошим
знакомым Дуайтом Эйзенхауэром. В должности начальника Штаба
союзных войск, а затем Верховного главнокомандующего союзными
войсками в Европе Эйзенхауэр начиная с 1942 года неоднократно и подолгу
бывал в Лондоне. Генерал Айк, как называл его Черчилль, часто встречался
с премьер-министром еще до того, как начал политическую карьеру и
выиграл в 1952 году президентские выборы. Белый дом Черчилль
рассматривал как «высшую точку Соединенных Штатов» и без смущения
предлагал его в качестве места саммитов со своим участием.
В многочисленных биографиях Черчилль предстает солдатом, политиком,
государственным деятелем, журналистом, историком, оратором и
художником. Не следует забывать, что он был еще и завзятым рыболовом,
бесстрашным искателем приключений, даже авантюристом, полным
решимости оставить собственный след в мировой истории. Перед встречей
«Большой тройки» Черчилля, Рузвельта и Сталина в Тегеране в 1943 году
британский премьер отправил советскому лидеру телеграмму с такими
словами: «Я уже много месяцев уверял вас, что на эту встречу приеду в
любое время, куда угодно и при любом риске». В день написания этого «в
высшей степени секретного и личного послания», отбрасывая «любой
риск» и льстя капризному тирану, он был «один дома» и работал в доме на
Пенсильвания-авеню, 1600. Рузвельта там не было, он уехал на уикенд в
Гайд-парк. К этому времени, как заметила давно уже работавшая в Белом
доме горничная, этот конкретный гость «чувствовал себя здесь как дома».

***
Я был очарован Черчиллем еще в раннем возрасте. Помню его статьи и
статьи о нем в 1950-е годы в журнале Life, когда журнал этот читали в
миллионах американских домов. Я смотрел его тщательно спланированные
похороны по нашему черно-белому телевизору Admiral и помню
трогательные прощальные слова о нем, произнесенные Эйзенхауэром.
Многочисленные опубликованные после смерти Черчилля труды
пополнили мою и без того обширную коллекцию книг о нем. К окончанию
школы в 1966 году я получил в подарок вышедшую незадолго до этого
книгу Лорда Морана «Черчилль». Несколько полок черчиллианы
составляет особый раздел в моей домашней библиотеке. Два периода
преподавательской работы в Лондоне – в 2004 и 2012 году – дали мне
возможность побывать в Чартвелле, Имперском военном музее, Британской
библиотеке и Национальном архиве и сосредоточенно заняться изучением
жизни и работы Черчилля. Затем назначение на должность исследователя в
Оксфордском университете в 2017 году позволило мне ознакомиться со
множеством источников, ставших основой для этой книги. Мои
предыдущие работы касались различных аспектов президентской власти в
Соединенных Штатах, и можно сказать, что в этой книге произошло
слияние двух главных страстных интересов моей профессиональной жизни,
что позволило пролить новый свет на одну из самых захватывающих и
разносторонних фигур истории XX века.

Глава 1
Больше не одинок
На борту британского линкора Duke of York, преодолев в течение десяти
дней суровые атлантические штормы и уклонившись от германских
подводных лодок, Уинстон Черчилль горел желанием оказаться наконец в
Белом доме. Личный врач писал, что тот «с детским нетерпением ждал
встречи с президентом». Чтобы сократить время в пути, премьер-министр
запросил самолет для преодоления последних 135 миль от военно-морской
базы Хэмптон-Роудз в штате Вирджиния, где пришвартовался корабль, до
Вашингтона. Просьбу о самолете Черчилль завершил личным обращением
к Рузвельту: «Пожалуйста, ни в коем случае не приезжайте меня
встречать». Президент, однако, проигнорировал это дружеское пожелание,
положив тем самым начало привычному этикету, ставшему неотъемлемой
частью всех последующих визитов. Хотя с 1921 года страдающему
параличом нижних конечностей Рузвельту любое движение давалось с
трудом, он тем не менее, не жалея физических усилий, встречал и провожал
Черчилля практически во все его приезды в Америку с 1941 по 1944 год.
В тот первый визит, начавшийся вечером 22 декабря 1941 года, спустя
пятнадцать дней после нападения Японии на Перл-Харбор, Черчилль
предполагал провести в Белом доме «неделю». На самом же деле уехал он
только 14 января 1942 года – через двадцать четыре дня. Не все это время

он провел в Вашингтоне: на частном поезде Рузвельта ездил в Оттаву, где
выступил с речью перед парламентом Канады, там же знаменитый
канадский фотограф армянского происхождения Юсуф Карш сделал его
знаменитый «бульдожий» портрет; потом Черчилль отправился на курорт
Помпано-Бич понежиться под флоридским солнцем. Но большую часть
времени вне Лондона он жил и работал на Пенсильвания-авеню в
Вашингтоне.
Впервые Черчилль побывал в Белом доме ровно сорока одним годом
раньше. В декабре 1900 года двадцатишестилетний автор только что
опубликованного бестселлера «Бурская война» – хроники дерзкого побега
бывшего военного корреспондента из южноафриканской тюрьмы –
приехал в США с лекционным туром. Туры такие были делом прибыльным,
и Черчилль продолжал им заниматься вплоть до середины 30-х годов,
когда журналистика, писательство и публичные выступления являлись для
него главным источником дохода. Мало того, что его писательская слава
достигла Америки, так еще и незадолго до этого, в октябре 1900 года,
Черчилль был впервые избран депутатом Палаты общин английского
парламента. Для восходящей политической знаменитости посещение
Вашингтона было делом обязательным; ближайшим контактом Черчилля в
американской столице был сенатор от штата Нью-Йорк Чонси Депью,
который познакомил его со своим соратником по Республиканской партии
только что избранным на пост президента Уильямом Маккинли. Их встреча
тогда, впрочем, осталась почти незамеченной.
Зато четыре десятилетия спустя, в конце 1941 года, приезд Черчилля уже в
ранге премьер-министра широко освещался в американской и мировой
прессе. Он пришелся на первые недели вступления Соединенных Штатов в
войну, и международное внимание было приковано к двум
демократическим лидерам и к тому, что может стать предметом их
дискуссий. Стратегия. Тактика. Командование. Мобилизация. Ресурсы.
Снабжение. Логистика. Обсуждению подлежало все – любая деталь, каждая
проблема и методы ее решения. Выбранное для двусторонней встречи
кодовое наименование «Аркадия» вызвало у некоторых современных
наблюдателей ироничные комментарии – пасторальные идиллические
аллюзии казались в военное время малоуместными. Министр по делам
Индии в британском правительстве Лео Эмери, ярый противник политики
умиротворения в парламенте, записал у себя в дневнике 27 декабря
1941 года: «Мне представляется, что поездка Уинстона [в Вашингтон]
подстегнет американцев, которым надо самым серьезным образом
переходить к наступательной политике. До сих пор все их отношение было
крайне робким и нерешительным».
Праздничные дни, на которые пришелся визит, породили ощущение
несовместимости религиозного ритуала и суровой насущности
обсуждаемых светских проблем. Рождественское приподнятое настроение
шло рука об руку с тревожными предчувствиями. Необходимость
одновременно соблюдать вековые традиции и решать проблемы текущей
политики сблизила премьер-министра и президента; под пристальным
взглядом журналистов и фотовспышками они стали единым символом
общего дела защиты западной цивилизации. В предшествовавшие встрече

недели оба подчеркивали, что сражаются вместе, бок о бок. Многие
изоляционисты из Комитета «Америка – прежде всего», самой яркой
фигурой из которых был знаменитый летчик Чарльз Линдберг, быстро
переменили свою антивоенную позицию. Люди по всей Америке с
энтузиазмом восприняли беспрецедентный для военного времени
политический саммит. Газеты писали, что родители двух пар мальчиковблизнецов из Айовы и Луизианы назвали своих новорожденных детей
Уинстон и Франклин. Имя Уинстон давали многим мальчикам,
родившимся в эти праздничные дни.
К моменту прибытия Черчилля в Вашингтон Белый дом перешел на
военное положение. Меры безопасности как в самом здании, так и вокруг
него были беспрецедентными. В своей книге «Специальный агент» Фрэнк
Уилсон, глава Секретной службы США с 1936 по 1947 год, подробно описал
быстрое развертывание защитных мер в Белом доме. Численность
ответственного за охрану президента персонала – полицейских в Белом
доме и вокруг него, сотрудников Секретной службы, стоящих в охране
морских пехотинцев – была мгновенно увеличена более чем вдвое. Часовые
с автоматами круглосуточно следили за небом, на крышах
правительственных зданий, в том числе Белого дома, были установлены
батареи зенитной артиллерии. Для затемнения на окнах появились черные
шторы. В каждой комнате были размещены мешки с песком и лопаты для
тушения пожара. Всем сотрудникам Белого дома были вручены
противогазы, даже к спинке инвалидного кресла самого президента был
прикреплен противогаз. Уилсон рассказывает, что в Белый дом была
проложена «секретная железная дорога», по которой Рузвельт и некоторые
его гости могли приезжать и уезжать «тайно, быстро и безопасно». Кроме
этого, на службу президенту был поставлен бронированный
пуленепробиваемый лимузин, конфискованный ни у кого иного, как у
известного гангстера Аль Капоне по прозвищу «Лицо со шрамом». Проход
пешеходов по той стороне Пенсильвания– авеню, где располагался Белый
дом, был закрыт, и бригады рабочих быстро вырыли тоннель, соединявший
подвал Белого дома с подвалами находящегося рядом здания министерства
финансов, поспешно оборудовав там временное бомбоубежище. Черчилль,
по словам Уилсона, выразил явное неудовольствие шумом из-за
круглосуточных строительных работ, и на время визита премьер-министра
их сократили до 16 часов в сутки. (Более надежный постоянный бункер со
стенами и потолком трехметровой толщины был введен в строй под
восточным флигелем Белого дома в начале 1942 года.) Секретная служба
оборудовала в Вашингтоне десять безопасных помещений, в каждое из
которых можно было быстро перевезти президента в случае, если столица
окажется под ударом. Тем не менее жизнь в Белом доме била ключом. Как
писал в своей книге «Дом президента» американский историк Уильям Сил,
«каждый день через здание проходило до тысячи человек».
С учетом первоочередных соображений безопасности о прибытии Черчилля
и в США, и в Британии было объявлено только тогда, когда он уже
находился в надежном укрытии за воротами Белого дома. (Интересно, что в
официальном пресс-релизе Белого дома говорилось, что в центре
«переговоров» будет «разгром гитлеризма во всем мире», а Перл-Харбор не

был даже упомянут.) Из-за официальной секретности и добровольно взятых
на себя самоограничений прессы график передвижений премьер-министра
оставался для широкой общественности тайной. Также под секретом
держалось и место его пребывания.
Пресс-секретарь президент Стивен Эрли не соврал, хотя и был не
полностью откровенен, когда сказал журналистам, что Черчилль «прибыл
по воздуху, и на аэродроме под Вашингтоном его встретил президент». Об
этом не сообщалось, но на самом деле Рузвельт ожидал самолет с
Черчиллем на военной авиабазе Анакостия в нескольких милях от Белого
дома. Газета Washington Post в номере от 23 декабря на первой странице
процитировала слова Эрли, но тут же, на этой же странице, опубликовала
репортаж своего корреспондента: «При своем появлении в столице вчера
поздно вечером Черчилль был одет в темно-синий морской бушлат и
синюю морскую фуражку, запомнившуюся нам по фотографиям с морской
конференции [ранее в 1941 году] с мистером Рузвельтом. Это одеяние
позволило некоторым наблюдателям предположить, что Атлантический
океан он пересек на корабле, ограничив свой перелет только Американским
континентом». Журналисты уже пристально следили за гостем.
В своей книге «Спасибо, Мистер президент» Мерриман Смит, многолетний
корреспондент агентства United Press при Белом доме, вспоминал, как
администрация соблюдала повышенную секретность в годы войны.
Правила, относившиеся к Рузвельту, распространялись и на Черчилля,
когда он был в Соединенных Штатах. Эрли инструктировал журналистов:
«Думайте о нем [о президенте] как о военном корабле и сообщайте о его
движениях с такой же осторожностью, с какой вы пишете о передвижении
одного из наших кораблей по морю». Самые что ни на есть публичные
фигуры, оба со здоровой склонностью к осознанию собственной
значимости, Черчилль и Рузвельт конечно же хотели максимального
освещения себя в прессе, но – по мере возможности – на своих собственных
условиях. Принятый прессой обет молчания и журналистская солидарность
в сдержанности в военное время помогали определять меру и тон
представления миру президента и премьер-министра.
Меры безопасности распространялись и на приходящие в Белый дом
письма и посылки. Сотни американцев восторженно приветствовали приезд
Черчилля; многие, зная о его пристрастии к курению, коробками посылали
ему сигары, которые, как они надеялись, должны были скрасить его
времяпрепровождение с президентом. Однако, к сожалению адресата, из-за
опасений, что в табаке могут содержаться взрывчатка или яд, сигары эти не
курились, а сжигались. Другие, менее потенциально опасные подарки, типа
мягких игрушек или наборов красок, распределялись по больницам или
благотворительным организациям.
В какой-то момент во время визита Черчилля корреспондент газетного
синдиката North American Newspaper Alliance был допущен в британское
посольство для ознакомления с многочисленными письмами, открытками и
подарками, приходящими на имя премьер-министра после его прибытия.
«В одном углу, – писал репортер, – были составлены сигарные коробки – в
общей сложности пять тысяч сигар; в другом колонна высотой с метр из

писем, пришедших мистеру Черчиллю от незнакомых людей».
Перечисление содержало еще восемь полноценных абзацев: «портрет
Франклина Рузвельта, сделанный на пишущей машинке», «мешок лимской
фасоли», «картонные упаковки яиц», «бутылка коньяка “Наполеон”
1813 года», «две бутылки коньяка 1848 года», «феска масонского ордена
Шрайнеров, принадлежавшая дальнему родственнику матери Черчилля».
Американцы, восторгавшиеся мужеством Черчилля под вражеским огнем и
его ораторским искусством, хотели посредством личных подарков выразить
восхищение человеком, которого они знали только по газетным
репортажам, радиопередачам или новостным киножурналам. Джон
Мартин, личный секретарь премьер-министра во время его поездки в
Вашингтон, сохранил среди бумаг конверт отправленного из Бостона
«ЭКСПРЕСС-ДОСТАВКОЙ» письма с простым адресом:
Черчиллю Великолепному
Белый дом,
Вашингтон, округ Колумбия

***
Шумихе вокруг визита британского лидера предшествовали недели
тщательной подготовки. В книге «Великий альянс», третьем томе своей
шеститомной «Второй мировой войны», Черчилль признавал, что решение
о встрече с Рузвельтом он принял на следующее утро после бомбардировки
Перл-Харбора. Король Георг VI мгновенно дал согласие на визит, а
Рузвельт немедленно стал волноваться об опасностях трансатлантического
путешествия Черчилля, особенно на обратном пути, когда уже весь мир
будет знать, что тот находится в четырех тысячах миль от родной Британии.
Сам Черчилль, однако, ни секунды не колебался. В телеграмме Рузвельту
10 декабря он писал: «Мы не считаем, что на обратном пути существует
серьезная опасность». Рузвельт ответил в тот же день: «Буду рад видеть вас
в Белом доме» и в заключение в характерной рузвельтовской «стакан
наполовину полон» манере приписал: «Новости пока нехороши, но они
улучшатся».
Полный желания встретиться и упрочить столь нужный ему альянс,
Черчилль отбросил все сопряженные с поездкой риски (мужество было в
его природе) и начал собираться в дорогу. Незадолго до отъезда он
позировал фотографу Военного министерства для так называемой
маскировочной фотографии: в момент передачи пожертвования жене
Клементине, возглавлявшей в то время кампанию Красного Креста в
поддержку «Фонда помощи России».
Фотография была призвана составить впечатление, что Черчилль работает
в Лондоне, а не преодолевает бурные воды Атлантики на борту линкора
Duke of York, и была опубликована в британских газетах 16 декабря, уже
через три дня после того, как британская делегация отправилась в Америку.
Предостережение о штормовой погоде на море далеко не в полной мере
отражало те сложности, с которыми военные руководители Британии и их

помощники столкнулись при пересечении Атлантического океана. Старший
сержант британских ВВС Джеффри Грин, выполнявший обязанности
помощника и стенографиста премьер-министра, вел подробный дневник о
путешествии (и пребывании Черчилля в Вашингтоне), в котором писал, что
недавно спущенный на воду корабль «трясло и болтало во все стороны».
Штормовое море вынудило капитана снизить скорость с двадцати четырех
узлов до шести-семи, в результате чего переход оказался намного дольше,
чем предполагалось. Грин пишет, что при вызове в каюту Черчилля он
заставал премьер-министра в постели, высказывающим недовольство тем,
что плохая погода сокращает время его пребывания в Соединенных Штатах.
В письме Клементине Черчилль писал: «Пребывание на корабле в такую
погоду равносильно заточению в тюрьму – с дополнительным риском
утонуть».
Единственным американцем, сопровождавшим премьер-министра в
плавании, был Аверелл Гарриман – специальный посланник Рузвельта в
Лондоне, ответственный за разработку программы ленд-лиза, призванной
обеспечить Британию и других союзников необходимыми для ведения
войны оборонными поставками. Гарриман тоже вел дневник – и в этой, и
в последующих поездках. В своих записях он главное внимание уделял
Черчиллю – что тот делал, что говорил, на что надеялся и рассчитывал. В
одной из первых записей он отмечал, что «во время еды премьер-министр
говорил, не переставая». Гарриман также приводил прямые цитаты из
своих разговоров с Черчиллем. Так, 20 декабря Черчилль сказал: «От США
зависит, будет ли эта война долгой или короткой» – и добавил: «Мы не
должны недооценивать влияние вступления Америки в войну на народы
всего мира. Они теперь будут знать, что конец может быть только один. И
мы должны это использовать».
Этими словами Черчилль мог пытаться произвести впечатление на
влиятельного американца со связами в Белом доме, но они совпадают со
многими его высказываниями еще до Перл-Харбора, в которых он взывал к
динамизму «великой Республики» – фраза, которую он часто повторял, – с
просьбой произвести решающий перелом в борьбе со странами оси.
Черчилль также понимал, что аристократичный, богатый, обладающий
обширными связями Гарриман может обеспечить его всем, что было
недоступно в Лондоне – от оружия и военного оборудования до предметов
личного обихода. Во время этой поездки, в соответствии с записью
секретаря Гарримана от 6 января 1942 года, премьер-министр получил «три
дюжины шелковых чулок… для раздачи подарков по возвращении». Кроме
шелковых чулок, когда британцы отправлялись в обратный путь, Гарриман
обеспечил доставку восьми окороков виргинской ветчины Smithfield, на
одном из которых была специальная пометка – «для супруги премьерминистра». Во время последующих визитов просьбы о предметах
домашнего обихода из Америки только увеличились – даже от сотрудников
лондонского офиса премьер-министра.
Клементина Черчилль, во всем значительно отличавшаяся от Элеоноры
Рузвельт, прекрасно отдавала себе отчет, чем был занят ее муж в этот
рождественский период. Свидетельство их откровенности друг с другом –
письма. Еще на корабле он надиктовал послание на девяти страницах,

начинающееся словами: «Вчера, в субботу, завершилась самая длинная
неделя, которую мне пришлось пережить с начала войны». В этом письме,
написанном накануне прибытия, – он начал сочинять его в воскресенье
21 декабря – Черчилль предельно откровенен, в какой-то момент он даже
сообщает: «В районе Гибралтара нам удалось отлично уничтожить
вражескую подлодку, всего за неделю семь штук. Это рекорд». Закончил
письмо он 24 декабря уже в Белом доме: «С момента прибытия у меня не
было ни одной свободной минуты, чтобы написать тебе. Все идет хорошо, и
мои планы осуществляются. Американцы великолепны в своей широте
взглядов». То, что ему потребовалось три дня, чтобы закончить личное
письмо, начинавшееся словами «Любимая моя», является доказательством
того, насколько он был занят в первые дни в Вашингтоне.
Элеонора Рузвельт, наоборот, вплоть до последнего момента пребывала в
неведении о предстоящем визите высшего уровня. Об этом она с некоторым
раздражением сообщала в своей популярной газетной колонке «Мой день»,
опубликованной в канун Рождества. На следующий день после прибытия
Черчилля и его свиты в Вашингтон миссис Рузвельт написала в первом же
абзаце: «Вчера утром я с опозданием пришла в Управление гражданской
обороны, потому что президент, сохранявший таинственность вокруг того,
что должно произойти в эти праздничные дни, наконец решил сообщить
мне, что вечером к нам приезжают британский премьер-министр мистер
Уинстон Черчилль и его сопровождающие. Ему не приходило в голову, что
этот приезд потребует некоторой перестановки мебели и подготовки комнат
к условиям, привычным для премьер-министра».
И хотя жену, с которой он прожил тридцать шесть лет, о прибытии гостей
Рузвельт не известил, Уилсон в своей книге «Специальный агент» пишет,
что президент еще «в середине декабря» сообщил ему о приезде Черчилля
в Вашингтон. Более того, Генриетта Несбит, домоправительница и,
несмотря на свои сомнительные кулинарные умения, главный повар Белого
дома, утверждает в своем дневнике, что она узнала о визите раньше Первой
леди, «20 декабря, когда была у парикмахера». Ее известил об этом
секретарь, который сообщил новость по телефону вместе с довольно
странным распоряжением: «Президент вдруг хватился когда-то лежавшей у
нас на полу львиной шкуры, которую ему подарил [император Эфиопии]
Хайле Селассие и которую я отнесла на хранение в [вашингтонский
универмаг] Garfinckel's. Президент хотел, чтобы шкура опять лежала у нас
полу, чтобы показать ее мистеру Черчиллю, и распорядился вернуть ее
немедленно». Несбит, работавшая с Рузвельтами со времен Гайд-парка,
отправилась за «пропахшим нафталином львом» и снова возложила
«драгоценную шкуру на пол президентского кабинета».
В конце колонки миссис Рузвельт вновь вернулась к обсуждению визита, о
котором она узнала в последнюю минуту. Гость приехал в Белый дом вместе
с президентом в 6:50 вечера. Ужин был назначен на 8:45. И хотя в дневнике
управляющего Белым домом указано «17 гостей», Первая леди называет
только шестерых. «После ужина, – пишет она в заключение, – мужчины
собрались в президентском кабинете, дамы же остались немного
поговорить друг с другом, после чего разъехались по домам, затем
отправили автомобили обратно – дожидаться, пока их мужья освободятся».

Разделение мужчин и женщин было обычной (да, сексистской) практикой в
те времена. Серьезные обсуждения, считалось тогда, должны вестись только
низкими голосами.
Честная и своевольная миссис Рузвельт не боялась критиковать ни своего
мужа, ни разделение мужчин и женщин. Ранее, в августе того же года, когда
ее муж планировал тайную встречу с Черчиллем в заливе Плашенсия у
берегов острова Ньюфаундленд, она столкнулась с такой же ситуацией. В
своих мемуарах «Это я помню» она писала: «Мой муж, после
многочисленных таинственных консультаций, сообщил мне, что
отправляется порыбачить на канал Кейп-Код. Сказал он это с улыбкой, и я
поняла, что говорит он мне не то, что на самом деле намеревается делать».
Для описания обеих этих ситуаций – и визита в Белый дом, и
Атлантической конференции четырьмя месяцами ранее – миссис Рузвельт
употребляет слово «таинственный». Со временем, особенно в своих
воспоминаниях уже после смерти мужа, в ее мыслях об Уинстоне Черчилле
нет уже почти никакой таинственности. На самом деле и у Элеоноры, и
у Клементины была, как мы увидим, глубокая затаенная настороженность
по отношению к мужьям друг друга, и их мнения добавляют сложностей в
любые оценки самих лидеров и в то, насколько откровенно они думали и
говорили друг о друге.
В соответствии с дневником управляющего, Рузвельт 23 декабря отправился
спать в час ночи. Восемью часами позже президент, премьер-министр и
несколько избранных советников начали первую из пяти происходивших в
тот вторник встреч – и это не считая совместных обеда и ужина. Черчилль
приехал подготовленным. За время путешествия по Атлантике он
надиктовал и отредактировал многочастный «меморандум» о будущем
войны – так, как оно ему виделось, – и свое представление о стратегии ее
ведения. С самого начала он хотел утвердить в глазах нового союзника свой
опыт в руководстве боевыми действиями, обретенный в Первой мировой
войне и с сентября 1939 года. Он также хотел удостовериться в том, что
президент и его окружение (в особенности военные и представители
Госдепартамента) понимают план действий, который, как он надеялся,
будет принят.
Первая часть подробного меморандума была сосредоточена на
«Атлантическом фронте», который, как утверждал Черчилль, заслуживает
приоритетного внимания, хотя Америка подверглась нападению со стороны
Японии, а не Германии или Италии. В первой части он ставит вопрос о
важности Северной Африки, подчеркнув свою мысль курсивом: «Мы
должны изо всех сил стараться захватить Французскую Северную
Африку, и сейчас самый подходящий момент для нас использовать все
имеющиеся в нашем распоряжении средства побуждения и давления на
правительство Виши и французские власти в Северной Африке». В книге
«Великий альянс» Черчилль пишет, что на первой встрече 22 декабря, еще
до оглашения своего меморандума, он «немедленно поставил перед
президентом и теми, кого он пригласил на встречу с нами, необходимость
англо-американской интервенции в Северную Африку». Вопрос о том, как
именно подходить к Северной Африке, обсуждался на нескольких встречах
конференции «Аркадия». На самом деле англо-американское вторжение в

Марокко и Алжир, произошедшее спустя почти год (в ноябре 1942-го) и
получившее название «Операция “Факел”», стало первым крупным
участием американской армии – на суше, на море и в воздухе – в
европейских и североафриканских военных действиях против нацистов и их
союзников. Во всех своих оценках в этой части Черчилль заглядывал на год
вперед, предвидя предстоящие сражения. Он понимал, насколько
радикально изменится ситуация с вовлечением Америки в войну на его
стороне.
В книге «Великий альянс» Черчилль не упоминает, что напечатанная
вторая часть его меморандума – это, по сути дела, четвертый документ,
которым он заменил свой первый анализ «Тихоокеанского фронта» (все
четыре документа можно найти в опубликованном правительством США в
1968 году, спустя четверть века после конференции, сборнике документов
«Международные отношения США: конференции в Вашингтоне, 1941–1942,
и в Касабланке, 1943»). И вновь, как и при рассмотрении ситуации в
Атлантике, первостепенное значение имело то, чего можно ожидать в
1942 году. Двукратный Первый лорд Адмиралтейства, а также признанный
историк, подчеркнул свои мысли курсивом:
«Мы не можем получить больше линкоров, чем те, которые сейчас
имеются в наличии, на 1942 год, но мы можем и должны получить больше
авианосцев. На строительство линкора уходит пять лет, но авианосец
можно создать за шесть месяцев. Здесь есть поле для изобретений и
изобретательности, подобных тем, которые помогли создать
необыкновенные флоты и флотилии, сражавшиеся на реке Миссисипи во
время Гражданской войны».
Черчилль часто пользовался своим детальным знанием истории
Гражданской войны в Америке, чтобы донести свою точку зрения до
американской аудитории.
Заключительная часть аналитического прогноза Черчилля касалась
продолжения войны в 1943 году. Он был озабочен «доведением войны до
победного конца в разумные сроки» и был конкретен в очертании
определенных проектов, включая «наше намерение направить
освободительные армии в Европу в 1943 году». Конечно, освобождение
Франции – высадка в Нормандии, – получившее название «Операция
“Оверлорд”» (overlord – повелитель, владыка), началось только в «День Д»,
6 июня 1944 года, и Черчилль в своих военных мемуарах признавал, что
«попытка пересечь пролив в 1943 году привела бы к кровавому поражению
огромного масштаба, которое оказало бы неизмеримое воздействие на
результат войны». Что примечательно в этом меморандуме в целом – на
всех его шестнадцати страницах, опубликованных в сборнике
«Международные отношения США», – это мастерское владение его автора
деталями географии, состава вооруженных сил и планирования. Некоторые
суждения – такие как возможность вторжения в западную Францию в
1943 году – оказались нереализуемыми из-за обстоятельств и условий того
времени. Документы эти, без грамма снисходительного отношения, смело
представляли решительный и целеустремленный военный ум союзнику,
который только начинал вступать в глобальную войну. В 1940 году в

Соединенных Штатах насчитывалось менее полумиллиона
военнослужащих. К концу 1943 года их число превысило девять миллионов,
а в 1945 году в американской армии было уже более двенадцати миллионов
человек.
В день, когда Черчилль представлял Рузвельту свою далеко идущую оценку,
он также знакомился с внутренним устройством Белого дома. Осмотрев по
прибытии несколько помещений третьего этажа и опробовав кровати в
каждом из них, он отверг предложенную миссис Рузвельт «спальню
Линкольна» и остановил свой выбор на самой удобной для себя Розовой
спальне (это помещение несколько раз меняло название, теперь это
Спальня королевы).
Сержант Грин использовал первый полный день в Вашингтоне для
обустройства своего офиса в Белом доме, и его дневник отражает
возбуждение и восхищение, которые он испытывал при знакомстве со
своим новым обиталищем: «Самое прекрасное место, которое мне когда бы
то ни было доводилось видеть, – просто величественно! Снаружи все белое
и тянется на сотни и сотни миль (или, по крайней мере, так мне
показалось)». Также, с первого же дня визита, главный дворецкий Белого
дома Алонцо Филдс, первый афроамериканец в этой должности,
ознакомился с распорядком еды и питья Черчилля: «На завтрак я должен
был ему принести что-то горячее, что-то холодное, два типа свежих
фруктов, кувшин апельсинового сока и чайник ужасно слабого чая. Под
«чем-то горячим» подразумевались яйца, бекон или ветчина и тосты. Под
«чем-то холодным» – два типа мясной нарезки с английской горчицей и
два разных фрукта плюс графинчик шерри. Это был завтрак. За ланчем он
пил виски с содовой. За ужином всегда шампанское, а после ужина –
бренди. Затем вечером опять виски с содовой». Уже познакомившись с
Филдсом поближе, Черчилль попросил дворецкого, обслуживавшего в
течение почти четверти века четырех президентов, прийти на его защиту,
если кто-то посмеет обвинить его в трезвенности. Очень скоро Филдс усвоил
и категорические требования: премьер-министр не выносил свиста или
даже разговоров у дверей его покоев. Лондонские правила должны были
беспрекословно соблюдаться и в Вашингтоне.
В тот день, 23 декабря, американские и британские газеты начали отдавать
свои первые страницы и целые полосы внутри освещению визита, его
важности и значению для только что начавшейся для Америки войны. Как
и Рузвельт, Черчилль прекрасно понимал ценность публичной дипломатии
и умения правильно выглядеть в роли государственного деятеля. За день до
того, как премьер-министр и сопровождавшие его восемьдесят пять
помощников и советников отправились в плавание в Америку через океан,
лорд Галифакс, посол Соединенного Королевства в Соединенных Штатах,
предложил держать путешествие в тайне до тех пор, пока премьер-министр
со свитой не вернутся обратно в Лондон. Германские подводные лодки в это
время прочесывали Атлантический океан, и потопление линкора Duke of
York, считал Галифакс, станет для них задачей первоочередной важности.
Все военное и политическое руководство Британии будет уничтожено
одним ударом. Черчилль отверг предложение посла о тайном саммите – он

считал, что широкое освещение его вашингтонского визита имеет свои
преимущества.
За годы войны и Черчилль, и Рузвельт научились виртуозно
разграничивать ситуации, в которых им для достижения определенных
целей предпочтительнее было выступать публично, и ситуации, когда
лучше было держать свою деятельность в тайне. Когда Америка только что
вступила в войну, а войска союзников сражались на фронтах, премьерминистр хотел, чтобы державы оси и весь мир увидели, что главные лидеры
работают вместе. Происходившее сейчас разительно отличалось от того, что
происходило раньше. В послании за посланием Рузвельту и неоднократно в
своих речах Черчилль добивался вовлеченности и участия Соединенных
Штатов, и его тревожило отсутствие столь нужной ему поддержки. Через
девять дней после назначения – не избрания – на пост «Первого министра
короля» он вручил своему секретарю текст. «Вот вам телеграмма этим
чертовым янки, – сказал он. – Отправьте ее немедленно сегодня же».
Когда, как он выразился, «великая Республика стала вовлечена в наше
общее дело», его раздражение от остававшихся прежде безрезультатными
уговоров ушло. Более того, через три года после смерти Рузвельта и победы
в Европе в 1945 году, Черчилль – в отличие от своих отца и сына не очень
склонный к романтическим излияниям – признал в разговоре со своим
помощником: «Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз
своей возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта». Это
пристальное внимание привело премьер-министра в Белый дом и
к сложным, полным интриг личным отношениям с президентом, объяснить
которые в полной мере не мог никто, даже самые приближенные
наблюдатели. На людях они стояли плечом к плечу, занятые общим,
всепоглощающим делом, но у каждого из них были в этом деле свои
причины и свои цели.
Так, например, Черчилль, при всей своей прозорливости в оценке
опасности нацизма в 1930-е годы и коммунистической угрозы после
1945 года, текущие события рассматривал сквозь призму истории – события
прошлого освещали для него современность. У Рузвельта же, напротив,
одной из самых сильных сторон была сверхъестественная способность
заглядывать далеко вперед и видеть важность будущих действий в
достижении конкретных желаемых целей. Со временем оба лидера
научились понимать образ мышления, действий и разницу подхода друг
друга к конкретным ситуациям.
На первой встрече «Военного совета союзников» с участием шестнадцати
ведущих представителей Британии и США 23 декабря 1941 года в Белом
доме Рузвельт говорил первым. Генерал-лейтенант американской армии
Генри Арнольд в своем меморандуме по итогам встречи приводит слова
Рузвельта: «“Цель – 1944 год”. Президент заявил, что мы должны
планировать вплоть до 1944 года. Основывалось это заявление на том, что к
1944 году мы должны получить результаты запущенного сейчас начала
производства танков, самолетов и боеприпасов и что именно с расчетом на
это мы должны строить свое планирование». Учитывая, что сказано это
было в конце 1941 года и что союзники высадились в западной Франции и

начали свое массированное наступление на континенте только в середине
1944 года, раннее предсказание Рузвельта выглядит практически
пророческим, в особенности потому, что войну Соединенные Штаты
объявили всего двумя неделями ранее.
Первое длительное пребывание Черчилля в Белом доме дало обоим
лидерам возможность оценить друг друга так, как это было невозможно
сделать во время их предыдущих встреч у берегов Ньюфаундленда. У них
было немало общего: аристократическое воспитание, военно-морской опыт,
неоспоримые амбиции, политический успех, редкая стойкость,
несравненная уверенность в себе, ораторские способности и драматическое
чутье. Как писал в своей книге «Черчилль: в ногу с судьбой» Эндрю
Робертс, Черчилль еще подростком «сказал своему другу, что спасет
Британию от чужеземного завоевания». Рузвельт, по словам его биографа
Роберта Далека, лелеял «мечты более грандиозные, чем те, что
свойственны подросткам в годы созревания», даже хвастал вскоре после
университета, что мечтает пойти по стопам своего шестиюродного брата
президента Теодора Рузвельта.
Были, конечно, и разительные отличия, в частности вера Черчилля в
благотворность деятельности Британской империи в ее отдаленных
колониях с ее архаичными и сомнительными практиками – образ мыслей,
который Рузвельт с его антипатией к империализму считал
отвратительным. Черчилль также был склонен к прямолинейности в
отношениях с другими, в то время как Рузвельт предпочитал улыбчивую
осмотрительность. На личном уровне моногамный Черчилль был предан
Клементине и регулярно вел с нею доверительные разговоры, в то время
как Рузвельт поддерживал более отдаленные рабочие отношения с
Элеонорой и получал большое удовольствие от общения с другими
женщинами. Однако сразу после Перл-Харбора создание прочного в
решении общей задачи и скоординированного подхода альянса стало
превалировать над любыми индивидуальными достоинствами или
слабостями двух лидеров.
Большую часть своего пребывания в Вашингтоне Черчилль разрывался
между частными встречами по вопросам стратегии и публичными
мероприятиями с целью донести до людей свое продуманное, рассчитанное
на создание нужного имиджа послание. Так, менее чем через день после
прибытия Черчилль и Рузвельт провели совместную пресс-конференцию
для двухсот репортеров, тема которой звучала как «Транспортировка
военной техники и оборудования». Согласно стенограмме Белого дома,
президент объяснил «правила», согласно которым «ничего нельзя
цитировать», никакая обнародованная в ходе пресс-конференции
информация «не может быть приписана» ни одному из ее участников, а
заявления «не для публикации» «не подлежат разглашению ни при каких
обстоятельствах». Он представил премьер-министра – «мы очень, очень
рады видеть его здесь» – и с этого момента вашингтонская четвертая власть
в течение двенадцати минут засыпала Черчилля вопросами, притом что
самому президенту не был задан ни один.

Во время пресс-конференции «номер 794» (из общего числа 998,
проведенных Рузвельтом за годы президентства) собравшиеся в задней
части Овального кабинета журналисты с трудом могли рассмотреть
сидящего гостя, так что 67-летнему премьер-министру пришлось встать и
вскарабкаться на стул, что, согласно стенограмме встречи, «было встречено
громкими одобрительными возгласами и аплодисментами». На вопрос:
«Господин министр, можете ли вы сказать, когда, по вашему мнению, мы
сможем разгромить этих парней?» – Черчилль ответил: «Если мы
справимся с этим хорошо, это займет в два раза меньше времени, чем если
мы справимся с этим плохо». В зале вновь раздался громкий смех, а отчеты
о пресс-конференции появились на первых полосах газет на следующий
день, в канун Рождества.
В номере журнала Time от 5 января, поступившем в продажу уже в конце
декабря, первые дни «исторического» визита Черчилля получили самое
тщательное освещение – даже подробнее материала, посвященного
«Человеку года» Франклину Д. Рузвельту (Черчилля журнал признал
«Человеком года» годом раньше). Описание гостя, «свалившегося с неба с
ошеломительной внезапностью», было основано на тщательном
рассмотрении его в ходе пресс-конференции: «Те, кому удалось пробраться
в первый ряд, увидели полного мужчину с пухлыми, будто запеченные в
тесте яблоки щеками, голубыми глазами под изогнутыми беспокойными
бровями, едва заметными прядями песочно-седых волос на лысой розовой
макушке и длинной черной сигарой, воинственно выпирающей над
бульдожьей челюстью».
Рузвельт на пресс-конференции появился с черной повязкой на рукаве – он
все еще носил траур по своей матери Саре, которая скончалась тремя
месяцами ранее, 7 сентября, в возрасте 86 лет. 1941 год оказался для него
одним из самых насыщенных и трудных в жизни, и то, что журнал Time в
третий раз признал его «Человеком года», стало символическим
послесловием этого года. 20 января 1941 года Рузвельт вступил в
беспрецедентный третий президентский срок; 11 марта он подписал Акт о
ленд-лизе, призванный «содействовать обороне Соединенных Штатов»
и поддержать военные усилия Великобритании; 4 июня Маргарита (Мисси)
Лехэнд, его личный секретарь, фактический начальник штаба и близкая
спутница на протяжении многих лет, перенесла тяжелый инсульт; 30 июня
была открыта президентская библиотека на территории его родового дома
Спрингвуд в Гайд-парке, в штате Нью-Йорк; в августе состоялась
«Атлантическая конференция» с Черчиллем, а 7 декабря было совершено
трагическое нападение на Перл-Харбор. Важнейшие личные и
общественные события вместились в относительно короткий период, и все
же, подобно премьер-министру, который в своем «Великом альянсе»
признавался: «Не знаю, как я все это пережил», президент по-прежнему
шутил с репортерами, с улыбкой заявив в своем вступлении, что его гость
«вполне готов принять участие в конференции, потому что у нас есть одна
общая черта. Мы любим новый жизненный опыт».
Игривость Черчилля на фоне приведших его в Вашингтон тревожных
событий означала, что журналисты выискивали крупицы человечности,
чтобы скрасить свои репортажи и обогатить портрет нового гостя. На

следующий день после пресс-конференции агентство Associated Press
сообщило, что миссис Рузвельт «доверительно» поведала его репортеру о
том практически «мальчишеском ликовании», с которым Черчилль
отреагировал на принесенные ему на завтрак два яйца-пашот. В Лондоне
суровое нормирование продуктов позволяло британцам лишь одно яйцо в
неделю. От рассказа о завтраке Первая леди перешла к сочувствию
премьер-министру в том, что он не может быть с семьей в эти
рождественские дни. «Праздники и рабочие дни – это одно и то же, –
повторила она его слова. – Пока война не закончится, в мыслях у нас нет
ничего, кроме работы». Одна небольшая статья позволила читателям
ближе познакомиться с Черчиллем как с «человеком», так и с военным
лидером.
Из-за статей, которые преследовали чисто человеческий интерес к
Черчиллю, – фоторепортеры увлеченно снимали его в саду Белого дома в
его «костюме сирены», цельном комбинезоне, в котором он стал появляться
во время лондонского Блица и который продолжал носить ради удобства и
в последующие годы, – даже трезвые и сдержанные комментарии все чаще
стали звучать несколько льстиво. Для многих американцев Черчилль был
символом непокорности и стойкости в борьбе против врагов свободы и
демократии, человеком – с учетом новых обстоятельств, – достойным
восхищения. Мужественно преодолев опасность на пути в Соединенные
Штаты, он олицетворял черты характера, которым американцы искренне
аплодировали. На следующее утро после его приезда редакционная статья
New York Times приветствовала его журналистским салютом, подобным
залпу из двадцати одного орудия. Так называемая «Серая леди»[2] не
жалела красок в своих формулировках: «Из глубины сердца страна
приветствует Уинстона Черчилля. Он приехал к нам в момент великого
кризиса, когда демократия – его и наша – борются за выживание. Мы жмем
ему руку и говорим: “Перед нами не только человек добра, великий
человек. Это сын, вернувшийся на землю своей матери. Это солдат,
марширующий под нашим флагом”».
Стенограмма пресс-конференции 23 декабря – один из немногих
документов, официально зафиксировавших то, что в совместном
выступлении говорили Черчилль и Рузвельт. В книге «Великий альянс»
Черчилль сразу после описания прибытия в Вашингтон откровенно и не без
хвастовства подробно рассказывает о времени, которое они проводили
вместе на встречах, мероприятиях, во время коктейлей, обедов, ужинов и
спонтанных бесед в жилых помещениях Белого дома. Перечисление это
создает ощущение личной близости, только усиленной проживанием под
одной крышей: «Поскольку мы оба, по необходимости или по привычке,
часто вынуждены были работать в постели, он приходил ко мне, когда
чувствовал к этому желание или потребность, и к тому же побуждал и
меня». В хранящихся в Президентской библиотеке Рузвельта записях
жившего в Белом доме ближайшего помощника президента Гарри
Гопкинса перечислены одиннадцать обедов и десять ужинов (между
23 декабря и 14 января), когда он «обедал и ужинал с президентом и
премьер-министром».

Книга Черчилля – сочетание истории и мемуаров – неоценимый источник,
дающий взгляд изнутри участника этой конференции, как и других,
последовавших за нею. Каждое слово в ней, однако, пропитано его личным
восприятием и тем, как он хочет предстать перед читателем – и перед
историей. Как он говорил спустя несколько лет, в 1948 году, выступая в
Палате общин, при работе над шеститомной «Второй мировой войной» он
хотел «оставить прошлое истории, в особенности потому, что эту историю я
предполагаю написать сам». Да, взгляд его субъективен и односторонен, да,
временами он грешит фактическими неточностями, но это единственный
доступный нам подробный рассказ о событиях того времени. В сборнике
«Международные отношения Соединенных Штатов: конференции в
Вашингтоне, 1941–1943, и в Касабланке, 1943» удручающе часто встречается
оговорка: «Официальная стенограмма этой встречи не найдена».
Некоторая ирония американской истории состоит в том, что Франклин
Рузвельт – единственный обитатель Белого дома, начавший создавать
Президентскую библиотеку, еще будучи на посту. Именно он также
подписал в 1934 году законодательный акт об учреждении Национального
архива. Президент осознавал ценность сохранения прошлого и
целенаправленного собирательства: в течение своей жизни он
коллекционировал марки, книги, модели кораблей и другие предметы. Но
он не стремился оставить письменный документальный след от своих
встреч и переговоров. В разговоре главная ценность – произнесенное слово,
и потому столь важен для нас составленный Уорреном Кимбаллом
трехтомный сборник «Черчилль и Рузвельт. Полная переписка»,
включающий в себя 1161 письмо Черчилля и 788 писем Рузвельта, –
настоящая сокровищница, позволяющая проникнуть в глубину их
отношений, их мыслей и их деятельности. Тот факт, что Черчилль написал
на 373 письма больше, чем Рузвельт, говорит сам за себя. Он не уставал
выступать с предложениями и отстаивать свои идеи, зачастую не получая
ответа. Будучи неутомимым в продвижении своих идей и планов, премьерминистр никогда не прекращал попыток переманить президента на свою
сторону.
В том, каким образом они работали, Черчилль и Рузвельт были почти
полной противоположностью друг другу. Как отмечает в своей книге
«Военное руководство Черчилля» Мартин Гилберт, «не было, наверное, ни
одного дня во время войны, когда Черчилль не надиктовывал бы тому или
иному из своих преданных сотрудников секретариата. Еще в самом начале
своего премьерства он решил, что каждое исходящее от него указание,
предложение или критика, а также все ответы, которые он получал, должны
быть письменными». Надиктованные тексты распечатывались на машинке.
Служило это двум целям: непосредственная – коммуникация или
подготовка речи к выступлению и более долгосрочная – сохранение для
последующего использования в статьях или книгах.
Количество слов, которые Черчилль надиктовывал, а затем редактировал в
машинописи, сопоставимо с теми пятью тысячами слов, что ежедневно
выходили из-под пера Чарльза Диккенса. В Белом доме премьер-министру
нужно было участвовать в совещаниях по вопросам военной стратегии,
планирования и производства, не прекращая при этом выполнять

повседневные обязанности главы правительства и составлять публичные
речи, цитаты из которых с тех пор вошли в историю. Тексты эти требовали
совсем иного качества прозы, чем обыденные распоряжения о
распределении яиц и тому подобное.
Черчилль загружал своих секретарей работой в течение всего времени
своего бодрствования. По большей части он находился в просторном
апартаменте Розовая спальня. Собственно, спальню он покидал только для
того, чтобы перейти в гостиную для совещаний и переговоров, а
индивидуальных посетителей принимал, лишь слегка приподнявшись в
кровати. Он также использовал соседние помещения для расписанных
встреч со своими сотрудниками или с чиновниками американской
администрации.
Утром 24 декабря американский военный министр Генри Стимсон пришел
в Белый дом, чтобы обсудить с Черчиллем ситуацию на Филиппинах, где
республиканец Стимсон служил в должности генерал-губернатора при
президенте Калвине Кулидже, прежде чем стать Государственным
секретарем в администрации Герберта Гувера. Япония начала вторжение на
Филиппины менее чем через сутки после нападения на Перл-Харбор, и
к сочельнику американские и филиппинские войска вели ожесточенные
бои с японцами. В поражающей подробностями дневниковой записи
Стимсон сообщает, что «отправился в Белый дом с генералом Эйзенхауэром
из Отдела военного планирования, который должен был поддержать меня в
случае, если мне будут задавать вопросы, на которые я не смогу ответить».
Беседа проходила в картографической комнате рядом с Розовой спальней, и
Стимсон с изумлением взирал на одеяние премьер-министра: «Он все еще
был в дезабилье [sic], в чем-то вроде пижамного костюма на молнии и
в домашних тапочках». Эта встреча, о которой Черчилль не упоминает в
своих мемуарах, примечательна (как мы укажем в следующей главе) тем,
что она отличается – причем кардинально – от воспоминаний премьерминистра о своей первой встрече с генералом Эйзенхауэром, человеком,
который сыграет огромную роль в его жизни в ходе войны и после ее
окончания.
И 22, и 23 декабря Черчилль и Рузвельт засиживались за разговорами
задолго после полуночи. Однако утром 24-го, когда Стимсон пришел к
Черчиллю, Рузвельт начал свои встречи только после 11 утра, а с премьерминистром он встретился уже ближе к вечеру. Чуть позже пяти часов два
лидера вышли вместе на Южный портик Белого дома, чтобы
присутствовать при зажжении огней на «Национальной рождественской
елке».
В своих мемуарах «Вашингтон идет на войну» журналист-ветеран Дэвид
Бринкли, внимательный наблюдатель за Вашингтоном, запечатлел
волнение, предшествовавшее выступлению Черчилля в канун Рождества.
По данным Секретной службы, до двадцати тысяч человек прошли досмотр,
организованный военными, чтобы, как пишет Бринкли, увидеть «фигуру,
которую почти никто в Вашингтоне не видел, но которая очаровала
американцев своим лидерством, ораторским искусством, аппетитом к еде,

сигарам и виски, своим остроумием. Он был там, и он выступил у
рождественской елки».
Так как прямое цитирование выступлений на состоявшейся накануне прессконференции было запрещено, слова Черчилля, сказанные собравшейся
толпе и транслировавшиеся всеми ведущими радиостанциями, стали
первыми, которые американцы услышали от него с момента прибытия. Он
начал с приветствия солидарности: «Соратники по борьбе за свободу!»,
лишь слегка изменив произнесенное несколькими минутами ранее
приветствие Рузвельта: «Соратники в деле свободы!» Он намеренно с
самого начала подчеркнул свою связь с Америкой: «Я провожу эти
праздничные дни вдали от своей страны, вдали от своей семьи, но я не могу
сказать, что чувствую себя вдали от дома. Будь то кровные узы по
материнской линии, или дружеские связи, которые я обрел здесь за долгие
годы активной жизни, или же величие чувства товарищества в общем деле
великих народов… Я не могу чувствовать себя чужим здесь, в сердце и
в высшей точке Соединенных Штатов». Слова эти вызвали живейший
отклик, они передавали отрезвляющее ощущение этого «странного
Рождества», мира, «схватившегося в смертельной схватке», «ужасного
оружия», множащихся жертв кровавой бойни, «зверских амбиций» и
«смертоносной похоти» врага. Однако ближе к концу слова Черчилля стали
отражать главный смысл этого события: «Пусть у детей будет ночь веселья
и смеха. Пусть Дед Мороз радуется их играм. Давайте и мы, взрослые, в
полной мере разделим с ними их безоглядные радости, прежде чем вновь
обратимся к суровой задаче и грозным годам, которые лежат перед нами,
мы, полные решимости, что благодаря нашим жертвам и смелости дети
наши не будут лишены будущего и права жить в свободном и достойном
мире». Как и во многих других своих речах, произнесенных с тех пор, как он
стал премьер-министром, Черчилль сочетал уверенность в победе с
признанием реальности войны. Он говорил не о туманном будущем, а о
«грозных годах, которые лежат перед нами», годах, которые они с
Рузвельтом обсуждали и планировали.
И в самом деле, после церемонии зажжения праздничных огней, которая
включала в себя выступление военного оркестра, рождественские гимны,
молебен католического епископа и приветствия скаутов – девочки и
мальчики, Черчилль и Рузвельт до конца дня практически не расставались
– с шести вечера до полуночи. Не считая коктейля и ужина, только одна
встреча из четырех в расписании Рузвельта в канун Рождества упоминается
в официальном отчете. Полковник Лесли Холлис, секретарь британского
комитета начальников штабов, записал короткий меморандум из четырех
пунктов о встрече с командующими ВМС по ситуации на Тихоокеанском
фронте. Этот доклад вызвал в высших эшелонах американской армии такой
переполох, который на следующий день, в Рождество, чуть было не привел
к отставке Стимсона с поста военного министра. Работая вместе в Белом
доме, Черчилль и Рузвельт рассматривали идеи и операции, которые их
военные советники могли поставить под сомнение или полностью
отвергнуть. В данном случае показавшийся американцам оскорбительным
и подстрекательским фрагмент из меморандума Холлиса сообщал о якобы
высказанном Рузвельтом «пожелании» отправить британский воинский

контингент на Филиппины и о его мнении, «что существует слишком малая
вероятность того, что сухопутные и воздушные подкрепления,
направляющиеся сейчас из США через Австралию, смогут прибыть к месту
назначения». Он считал, что сражающиеся там войска должны быть
усилены любым способом, который наилучшим образом послужит
совместному делу на Дальнем Востоке».
В дневниковой записи Стимсона от 25 декабря приходящееся на этот день
Рождество даже не упоминается и праздничное настроение в ней начисто
отсутствует. Пока Черчилль и Рузвельт отсиживали в вашингтонской
методистской церкви Foundry «национальную рождественскую службу»,
сопровождавшуюся пением никогда ранее не слышанного Черчиллем
гимна «O Little Town of Bethlehem», Стимсон негодовал, что Рузвельт
рассматривает возможность «передачи британцам задачи наших
предполагаемых подкреплений для генерала Макартура». Гнев Стимсона
по поводу «удивительного документа» нарастал в течение дня, и он
позвонил Гарри Гопкинсу, который в то время был ближайшим советником
Рузвельта по военным вопросам, с угрозой уволиться. Проворный «ГарриХоп» быстро «перезвонил мне, сказав, что он передал мои слова президенту
в присутствии Черчилля, и они отрицали, что какие-либо подобные
предложения действительно были сделаны. Тогда я зачитал ему выдержки
из документа… и он сказал, что они, безусловно, подтверждают мою точку
зрения».
Раздражение Стимсона в адрес Черчилля продолжало нарастать, и позже, в
тот же рождественский день, он сделал в дневнике еще одну запись, на сей
раз уже с обобщающим административным выводом: «Этот инцидент
показывает опасность слишком вольного обсуждения важных вопросов
международной значимости без обязательного присутствия военных и
военно-морских советников президента». Ветеран госслужбы на самом
высоком уровне, с опытом кабинетных интриг, он опасался, что
обнародование меморандума «доставило бы президенту массу
неприятностей, если бы он попал в руки недружественной прессы». С
первого визита Черчилля и до конца войны военный министр часто
расходился во мнении с британским премьером, и личный дневник служил
ему основным каналом выражения своей критики и недовольства.
Контраст в подходах Черчилля и Рузвельта мог нервировать такого
человека, как Стимсон, хотя он ни в коем случае не был человеком
ограниченным или косным. Уже на следующий день он написал в
дневнике, что Черчилль в Капитолии «произнес великолепную речь, и я
думаю, что она принесет большую пользу стране». Тем не менее некоторые
британцы из сопровождения Черчилля разделяли опасения Стимсона
относительно Рузвельта. Подполковник Иэн Джейкоб, неоднократно
ездивший с Черчиллем в зарубежные поездки (а позже ставший
генеральным директором Би-би-си), вел откровенный дневник во время
визита в Вашингтон в конце 1941 и начале 1942 года. Отметив, что, в
отличие от премьер-министра, «президент никогда не имел на своих
встречах стенографистов», Джейкоб, сам официальный стенографист,
заметил: «Президент – очень впечатляющий человек и, похоже, находится
в наилучших отношениях со всеми своими советниками». Однако уже в

следующих предложениях он подвергает Рузвельта суровой критике: «На
фоне премьер-министра он [Рузвельт] – ребенок в военных делах и,
очевидно, плохо понимает, что можно и чего нельзя делать. Похоже, он не
понимает, насколько отстала его страна в подготовке к войне и насколько
плохо подготовлена его армия к ведению крупномасштабных операций».
Нанеся этим резким замечанием первый удар, Джейкоб, которого
Черчилль причислял к членам своего «тайного круга», жалуется, что
«американская правительственная машина кажется безнадежно
дезорганизованной», особенно в военных вопросах. Уровень
пренебрежительности его оценок поражает; однако по-своему Джейкоб и
Стимсон смотрели на административные вопросы одинаково. Конечно,
Черчилль к этому времени руководил военными действиями
Великобритании уже почти двадцать месяцев, в то время как Рузвельт после
Перл-Харбора только приспосабливался к наращиванию численности
вооруженных сил и военного производства, столь нужных Соединенным
Штатам для ведения войны за двумя океанами. В некотором смысле
комментарии Джейкоба несправедливы, он очевидно пристрастен, отдавая
преимущество британским порядкам. Интересно, однако, что его
восприятие выглядит контрастом по тону и содержанию с тем, как
Черчилль описывал свое пребывание в Белом доме, будь то в докладах в
Лондон или позднее в своих мемуарах. Записав свои первые впечатления от
Белого дома, включая зарисовки расположения комнат и схему рассадки
участников совещаний, Джейкоб фиксируется – и довольно резко –
непосредственно на Рузвельте, говоря, что президент «ведет самую простую
жизнь» и работает в «одной из самых неприбранных комнат, которые мне
когда-либо приходилось видеть. В ней полно всякого хлама». Перечислив
множество предметов, разбросанных на книжных полках, столах, стульях и
даже на полу, он высокомерно заявляет, что такой беспорядок «свел бы с
ума человека, придерживающегося порядка, не говоря уже о женщине».
Обрисовав место действия – «с характерным для американского
правительства отсутствием организации» – Джейкоб переходит к описанию
официальной встречи президента, премьер-министра и их сотрудников.
Даже в обсуждении военной стратегии он придерживается своего
отношения «мы знаем и умеем лучше» и не удерживается от критических
замечаний по поводу разгуливающего по кабинету шотландского терьера
Рузвельта Фалы. В один прекрасный момент, когда Черчилль «был в
разгаре своего выступления», Фала начал лаять. Резвого любимца и верного
спутника президента «пришлось выгнать», чтобы встреча могла
продолжаться.
В своем недоумении по поводу разительно отличающихся друг от друга
подходов двух союзников Джейкоб был не одинок. Британский посол в
США лорд Галифакс, урожденный Эдвард Вуд, наблюдал за причудливыми
американскими порядками с момента своего прибытия в Вашингтон в
январе 1941 года и почти ежедневно записывал свои наблюдения и мнения
в дневнике. Высокий, под два метра ростом, и прямой, как рельс, бывший
министр иностранных дел и приверженец политики умиротворения,
отказался стать премьер-министром, когда 10 мая 1940 года Невилл
Чемберлен подал в отставку. За свою долгую политическую и

дипломатическую карьеру он часто враждовал с Черчиллем и
категорически возражал против отправки его за четыре тысячи миль от
Лондона. Эндрю Робертс в своей биографии Галифакса «Святой лис» метко
замечает: «Слон-изгой [Черчилль] в конце концов расправился с
ослабевшим старым слоном [Галифаксом] и утвердился в роли
неоспоримого вожака стаи». Вдали от Британии Галифакс мог доставить
премьер-министру меньше проблем, но при этом сыграть важную роль в
отношениях со страной, которую Черчилль отчаянно хотел видеть в
качестве союзника и партнера. Галифакс оставался послом до мая
1946 года.
За изгнание в Новый Свет хитрый Галифакс мстил в своем дневнике – в
многочисленных записях о премьер-министре, его визитах в Белый дом и
правительственных мероприятиях обеих стран, скрытых от внимания
общественности. 20 октября 1941 года он написал о Черчилле: «При всех
его недостатках в нем так много по-детски простого». Когда 27 декабря
премьер-министр находился в Белом доме, Галифакс вторил недовольному
Джейкобу, описывая подготовку документа, который станет известен как
«Декларация Объединенных Наций». Ворча о «самых неупорядоченных и
неделовых методах работы» американцев, Галифакс был обескуражен тем,
что результат оказался удовлетворительным. Однако сам процесс, по его
признанию, «вынудил бы меня напиться». Кроме своего неодобрительного
отношения к рузвельтовской манере ведения дел, Галифаксу никогда не
нравилось характерное для Белого дома смешение работы с повседневной
жизнью. Когда потребовалось перепечатать проект декларации в другом
месте, Гопкинс затащил Галифакса в «свою спальню, пока он одевался,
причем его спальня служила и спальней, и кабинетом. Самое странное
смешение, которое мне когда бы то ни было доводилось видеть».
Черчилль, несомненно, вносил еще больше эксцентричности в это
смешение, разгуливая по жилым покоям Белого дома в ночном халате,
пытаясь решить тот или иной вопрос или узнать содержание только что
прибывшей телеграммы. В ту же субботу, 27 декабря, премьер-министр
назначил встречу с послом в своих покоях на 10 часов вечера. Два часа
спустя измученный Галифакс, описывая речь Черчилля, сравнил его с
«водоплавающей птицей, перепрыгивающей с камня на камень, туда, куда
ее несет течение». Не стремясь в своем дневнике выражаться
дипломатично, посол приписал манеру британского лидера вести беседу
эгоцентризму, который «делает его совершенно невосприимчивым к
чувствам других людей». Галифакс смягчает свое мнение, отмечая: «Я
прощаю ему все за другие его великие способности», однако дневниковые
записи Галифакса, особенно в их «секретной» части, доступной только в
Бортвикском архивном институте Йоркского университета, беспощадны в
описании замеченных им свойств и эксцентричных манер премьерминистра. В записи от 25 марта 1942 года, вспоминая первый визит
Черчилля, он не удержался и отметил, что премьер-министр «стал гораздо
более властным». Будучи недовольным столь далекой ссылкой, Галифакс
оставил наблюдения, которые обогащают наше представление об этом
важнейшем периоде и его главных действующих лицах.

В оценках многих самых разных людей ни премьер-министр, ни президент
не предстают образцовыми политическими руководителями. Свойственная
Рузвельту скрытность в ведении дел приводила к тому, что он часто
проводил обсуждения в небольших группах или один на один с
чиновниками и советниками, придерживающимися зачастую
противоречащих друг другу мнений. Посторонним этот процесс мог
показаться таким же хаотичным, как и беспорядок в его кабинете, но таков
был его способ видеть разные стороны вопроса и заставлять людей с
конкурирующими интересами быть начеку и гадать о результатах.
Говорливый и многословный Черчилль, наоборот, как уже было сказано,
заносил свои мысли, предложения и распоряжения страница за страницей
в тексты надиктованных меморандумов или отдельных записок,
адресованных кому-либо из членов британского правительства.
Сосредоточенный, не отвлекающийся при переносе слов на бумагу, он
обладал способностью к концентрации, которая, с учетом запросов и
требований, поступавших к нему из самых разных направлений и ведомств,
выглядела на самом деле впечатляющей. Кроме того, поразительным был
диапазон его подходов к составлению тех или иных документов: он мог
отбросить деловую бумагу прямо перед началом выступления, притом что
потратил час времени на подготовку минуты речи. В книге «Великий
альянс» Черчилль вспоминал, как провел большую часть Рождества за
написанием речи, которую он должен был произнести на следующий день
на совместном заседании Конгресса, и даже не пошел на вечерний показ в
Белом доме снятой в 1933 году экранизации романа Чарльза Диккенса
«Оливер Твист», чтобы уделить больше времени подготовке и
редактированию – тому, что он называл «домашней работой».
Рождество 1941 года запомнилось своей мрачной торжественностью.
Американцы еще не оправились от Перл-Харбора, но вынуждены были
приспосабливаться к новой реальности – мерам безопасности, подготовке к
вероятному призыву на военную службу, переходу к военной экономике,
нормированию продуктов и многому другому. «Мы те же люди, что были
вчера, но все же мы другие», – с грустью отметила одна газета в своей
редакционной статье. В некоторых городах церковные службы в
Рождественскую ночь были отменены, чтобы прихожане после наступления
темноты оставались дома. В Британии, еще не отошедшей от нескольких
месяцев германских бомбежек, нехватка продуктов, одежды, мыла, бензина
и других товаров означала, что второе Рождество подряд страна проживала
в сочетании праздничных ритуалов со стоической выдержкой.
Несмотря на катаклизм глобальной войны, радиопередачи по обеим
сторонам Атлантики пытались дать слушателям хоть какое-то утешение.
«Программа Рождественской недели» Би-би-си включала в себя «Мессию»
Генделя, радиоверсию диснеевского фильма «Белоснежка» и даже концерт
русской музыки под заголовком «Привет Иосифу Сталину» – в честь дня
рождения советского лидера. В Америке в Рождественскую ночь Бинг
Кросби впервые спел на волнах NBC “White Christmas” Ирвинга Берлина.
Пронизанная воспоминаниями о светлом снежном Рождестве минувших
дней песня нашла отклик в сердцах миллионов и со временем в исполнении

Кросби стала, по данным Книги рекордов Гиннесса, самой продаваемой
пластинкой в истории.
Примерно в то же время, когда Кросби пел свою “White Christmas”,
Галифакс заехал в Белый дом на встречу с Черчиллем. Он обнаружил
премьер-министра «в цветном халате в постели, готовящим речь для
завтрашнего выступления в Сенате – в окружении сигар, виски, содовой и
секретарей!». Майкл Рейли, начальник секретной службы Белого дома и
глава личной охраны Рузвельта, дополнил описание Галифакса и рассказал,
как выглядела жизнь в Розовой спальне в том декабре. «Никогда прежде
строгие дворецкие, швейцары, горничные и другие работники
президентской резиденции не видели ничего подобного Уинстону», –
вспоминал Рейли. По его словам, гость с азартом ел за двоих, а то и за
троих, «употреблял бренди и виски с изяществом и энтузиазмом, от
которых мы все застывали в благоговейном ужасе». Рейли и других
поражала «абсолютная трезвость», которую Черчилль демонстрировал,
несмотря на свои повседневные возлияния».
Рузвельт в соответствии со своим расписанием на Рождество отправился
вместе с Черчиллем на рождественскую службу, но один на один они
встретились только уже ближе к полуночи, в 23:40, и беседовали до 1:10. На
обеде в тот день присутствовали двадцать гостей, а на ужине – шестьдесят.
В своей книге «Свидание с судьбой» сын Рузвельта Эллиот – он был
четвертым из шести детей президента – писал, что дети и внуки в те
рождественские дни в Белый дом не допускались. «Полагаю, –
предположил он, – что родители были рады иметь у себя в тот
Рождественский день полный дом голодных требовательных англичан».
Мать его, скорее всего, придерживалась иного мнения.
Следующим утром, 26 декабря, Черчилль оттачивал речь у себя в покоях,
после чего отправился с нею в Капитолий. Хотя в 1929 году британский
премьер-министр Рамсей Макдональд уже выступал на приеме в Палате
представителей, Черчилль стал первым иностранным лидером,
выступавшим на совместном заседании Конгресса и Сената. Так как многие
законодатели на рождественские дни разъехались из Вашингтона по домам,
свою речь Черчилль произносил в Сенате, а не в значительно большем по
размерам зале заседаний Палаты представителей. (Полный текст речи
можно найти в Приложении к книге.) Хотя это было первое обращение
премьер-министра, как он выразился, «к иностранному парламенту»,
несколько сенаторов впоследствии говорили журналистам, что это была
величайшая речь, которую им когда-либо доводилось слышать. Черчилль
начал с подшучивания над собой, над своим смешанным британскоамериканским происхождением и лишь после этого обратился к главной
теме – войне. «Мне невольно приходит в голову, что если бы мой отец был
американцем, а мать британкой, а не наоборот, то, быть может, я находился
бы здесь по собственному праву, – сказал он уже в четвертом
предложении. – В таком случае вам не впервые пришлось бы сегодня
услышать мой голос». С самого начала Черчилль установил связь со своей
аудиторией в Капитолии и с миллионами прикованных к радиоприемникам
американцев по всей стране: «Здесь, в Вашингтоне, в эти незабываемые
дни, я встретил олимпийское спокойствие, которое тем не менее нельзя

считать благодушием, ибо за ним кроется несгибаемая решимость и вполне
обоснованная вера в конечный исход».
Предложение за предложением, тщательно подбирая каждое слово, он
говорил о необходимости совместных действий, сочетании насущных задач
с объединяющими союзников общими принципами. Он говорил о
грядущем «спасении», не указывая при этом его точной даты: «в 1942, 1943
или 1944 году». Он не стремился приукрасить реальность. В какой-то
момент признал: «Нас еще ждет много разочарований и неприятных
сюрпризов». Подводя общий итог речи, New York Times в своей
редакционной статье на следующий день написала, что она была «полна
искрящегося юмора, язвительных обличений тоталитарных врагов,
сурового мужества и неопровержимых фактов».
Хотя Черчилль равномерно распределял свои вербальные удары между
Германией, Италией и Японией, в свете недавнего нападения на ПерлХарбор больше всего вопросов он задавал про японцев: «За кого они нас
принимают? Возможно ли, чтобы они не понимали, что мы не прекратим
борьбы с ними до тех пор, пока они не получат такой урок, какого не
забудут ни они сами, ни весь мир?»
И хотя до создания атомной бомбы и ее применения в Хиросиме и Нагасаки
оставалось еще более трех лет, теми, кто преподаст японцам этот
незабываемый урок, пообещал премьер-министр, станут мужчины и
женщины, работавшие вместе в его собственной, подвергшейся нападению
империи и в уже неизоляционистской республике Рузвельта. В конце
выступления он четко обозначил связь между Соединенным Королевством
и Соединенными Штатами в том, что станет для него неизменной темой и
надеждой: «В грядущие дни британский и американский народы во имя
собственной безопасности и во имя всеобщего блага будут идти вместе
плечом к плечу – в величии, в справедливости и в мире».
Речь Черчилля стала страстным боевым кличем – 3228 слов за полчаса, по
сравнению с более компактными 520 словами, в которые Рузвельт уложил
свое семиминутное обращение к Конгрессу и Сенату 8 декабря с призывом
объявить войну Японии. Война Японии была объявлена сразу после
выступления Рузвельта, а еще через три дня США объявили войну и
Германии и Италии, входившим вместе с Японией в Тройственный пакт.
Германия и Италия объявили войну США еще раньше, 11 декабря. Речь
премьер-министра, кроме установления столь необходимого во время
войны трансатлантического союза, посеяла зерна того, что он впоследствии
назвал «особыми отношениями» между Соединенным Королевством и
Соединенными Штатами.
Переполненный до отказа зал Сената встретил речь Черчилля стоячей
овацией. На следующий день Washington Post опубликовала на первой
странице шесть фотографий Черчилля, а внутри номера большую статью
под заголовком «Толпа с восторгом встречает появление Уинни». Менее
чем за неделю, писала газета, он стал в Америке полноценной
политической личностью, имеющей широкую популярность в массах.
Воодушевление, вызванное визитом иностранного гостя, пришлось на

период беспрецедентных мер безопасности и тревоги, когда Капитолий
охранялся так, как никогда прежде.
На обеде с конгрессменами после своей речи Черчилль сказал: «Это был
самый важный день в моей жизни» – и добавил: «Поначалу, должен
признать, я волновался». Газета Indianapolis Times в своем опубликованном
на следующий день отчете написала, что, несмотря на волнение, премьерминистр в кругу американских законодателей чувствовал себя, как дома.
Пришло это к нему естественным образом. К тому времени за его плечами
был сорокалетний опыт работы в Палате общин. В парламенте он всегда
пытался говорить языком, понятным людям, и добавил: «Американцы тоже
хотят услышать правду и, я уверен, способны ее воспринять».
Премьер-министр предпринял еще и дополнительный шаг, чтобы
заручиться расположением Конгресса и народа своей матери. Во время
обеда он узнал, что жена сенатора Эрнеста Макфарланда из Аризоны
больна и находится в вашингтонской больнице. Не упуская ни одного
политического повода, Черчилль сказал, что хочет поговорить с ней по
телефону, чтобы пожелать скорейшего выздоровления. На выходе из
Капитолия его встречали сотни людей; он не только приветствовал их
знаком «V» – «победа», но и с размахом шоумена водрузил свою шляпу на
трость, чтобы поблагодарить тех, кто стоял в задних рядах огромной толпы.
По возвращении на Пенсильвания-авеню, 1600, он, по сообщению одного
из новостных агентств, «остановился на лужайке перед Белым домом и
покормил белок арахисом». Этот маленький жест не остался
незамеченным.
Речь Черчилля вызвала живейший интерес как в Соединенных Штатах, так
и за границей. 27 декабря премьер-министр писал в Лондон: «Прием
совершенно невероятный. Работаем очень напряженно… Беседы с
президентом все более теплые и дружеские». Интересно, что 27 декабря
Рузвельт, возможно, опасаясь, что его опередят, опубликовал то, что пресса
назвала «первым официальным отчетом» о встречах в Белом доме.
Начинался он со слов «многое было достигнуто», а далее говорилось:
«…позиция Соединенных Штатов и всех союзных с нами наций неизмеримо
укрепилась. Мы далеко продвинулись на пути к достижению конечной цели
– сокрушительному поражению тех сил, которые напали на нас и развязали
войну». Удивительно, но в тексте ни разу не упоминается имя Черчилля.
Состоящее из четырех абзацев коммюнике в ключевых местах содержало
слова «я» и «мой» и было распространено как раз к тому часу, чтобы
попасть в воскресные газеты 28 декабря. Оно помогло безошибочно
наложить президентскую печать на ход событий последних шести дней.
Точка зрения Рузвельта была представлена на первых страницах New York
Times, Washington Post, Chicago Tribune, Los Angeles Times и других газет.
После первых конференций по военному планированию, празднования
Рождества и выступления в Конгрессе Черчилль смог установить порядок
работы в Белом доме и понять, какое место он там занимает. Рузвельт был и
главой государства, и главой правительства, в то время как премьерминистр, отвечающий исключительно за деятельность своего
правительства, больше других понимал, что Америка может дать

союзникам своими вооруженными силами, ресурсами и материальнотехнической помощью. Понимание это, однако, не означало, что Черчилль,
будучи на восемь лет старше Рузвельта, будет воздерживаться от своих
наставлений или советов, исходящих из накопленного за те почти двадцать
восемь месяцев, что Великобритания находилась в состоянии войны, опыта.
Он был особенно хорошо осведомлен о необходимости тщательной
подготовки.
Еще до приезда премьер-министр решился на просьбу, которую можно
было расценить как дерзость, – зарезервировать за ним кабинет в Белом
доме для развески на стенах карт и схем, показывающих текущие сражения,
позиции кораблей и передвижения войск. В своем подземном командном
центре неподалеку от Даунинг-стрит, 10, у Черчилля была такая же
комната, откуда он мог следить за разворачивающейся в мире войной,
получая самую свежую информацию, наглядно отображающую
географическое положение, численность воинских соединений, ход боевых
действий и другие факторы. Среди прибывших с ним в Вашингтон
британцев был 26-летний Вивиан Кокс, капитан-лейтенант (капитан 3-го
ранга) Королевского флота. В его основные обязанности входила
организация картографической комнаты премьер-министра, которую он
обустроил вскоре после прибытия и о которой позже написал в мемуарах
«Семь Рождеств», спустя годы отредактированных его племянником,
Ником Торном, и опубликованных в 2010 году.
Кокс пишет, что под картографический кабинет была отведена комната
Монро на третьем этаже Белого дома, рядом со спальнями Черчилля и
Рузвельта, и ее часто посещали оба лидера и их главные советники, о чем
свидетельствует приведенная ранее дневниковая запись Стимсона.
Увиденное, услышанное и впоследствии описанное Коксом дает полученное
из первых рук представление о жизни Белого дома в это время. Это
человеческий портрет вне политики и погруженности в войну. В какой-то
момент он отмечает: «Это был самый захватывающий опыт, который я
никогда не забуду, – видеть и слышать, как эти два лидера открыто и полно
высказывают друг другу свои мысли. Очевидно, что они были в самых
теплых отношениях. Возможно, в начале своего общения они обращались
друг к другу «господин президент» и «господин премьер-министр», но
прошло совсем немного времени, и они стали «Франклином» и
«Уинстоном». Несколькими абзацами позже Кокс вспоминает, что как-то
Черчилль пришел в комнату с картами один и поинтересовался: «Что вы
думаете о президенте?» Прежде чем находящийся внизу служебной
иерархии молодой офицер успел задуматься, что же ему отвечать на такой
вопрос, премьер-министр сам сказал: «Величайшее благо для человечества,
что он был призван на свой высокий пост в этот исторический момент».
Оборудованная Коксом и работавшим с ним вместе Гарри Макмалланом
картографическая комната оказалась настолько полезной для Рузвельта и
его главных советников, что президент распорядился изыскать для нее
постоянное место в Белом доме. Оно было найдено на первом этаже рядом с
залом для дипломатических приемов, и Кокс остался в Вашингтоне после
отъезда Черчилля не только для того, чтобы обеспечивать эффективное
отображение карт и схем, но и для того, чтобы обучить своих американских

коллег поддерживать по мере возможности всю информацию в актуальном
состоянии. Точные местоположения лидеров «большой тройки» союзников
отмечались каждый день, а сами они были изобретательно представлены в
соответствующей жизненной правде манере: Черчилль с сигарой, Рузвельт
с сигаретным мундштуком и Сталин с трубкой.
Помогал Коксу организовать и затем продолжить работу того, что стало
сверхсекретным штабом военной разведки для администрации Рузвельта,
офицер запаса ВМС США Роберт Монтгомери. Прославленная
голливудская кинозвезда, Монтгомери получил свою вторую номинацию на
премию «Оскар» как лучший актер в феврале 1942 года за роль в фильме
1941 года «А вот и мистер Джордан». Монтгомери, отец Элизабет
Монтгомери, исполнительницы главной роли в популярном в 1960–1970-е
годы телесериале Bewitched[3], был переведен на другую должность и
впоследствии принял участие во вторжении в Нормандию в «День Д», но в
1954 году вернулся в Белый дом помогать президенту Дуайту Эйзенхауэру в
освоении быстро развивающегося нового средства массовой информации –
телевидения.
После того как штат сотрудников постоянного картографического центра
сформировался, Рузвельт и посещавшие его в Белом доме представители
высшего американского военного командования бывали в нем практически
ежедневно. Черчилль во время своего посещения Вашингтона в 1942 году и
дважды в 1943 году мог в любое время суток заявиться туда, частенько
шаркая по главной резиденции Америки босиком или в домашних тапочках
и одетый в свой привычный «костюм сирены». Входя в комнату, он
неизменно спрашивал: «Ну, как там Гитлер?» – и, не дождавшись ответа,
высказывал свое собственное эмоциональное суждение: «Мерзавец!»
Однажды, зайдя в центр в половине третьего ночи, он застал там дежурного
офицера дремлющим в затемненной комнате. «Хорошо же ты тут
наблюдаешь, сынок», – сказал он, но оставил это открытие при себе.
Благодаря напряженной публичной активности Черчилля во время его
единственного зимнего визита в Вашингтон имя его не сходило с первых
полос газет в Соединенных Штатах и за рубежом. Он, как и Рузвельт,
прекрасно понимал, какую силу и значимость политику придает такая
активность – сильные слова и символические действия укрепляют
ощущение власти. Вдали от публичных акций с толпами людей и
журналистами премьерминистр придерживался давно заведенного
распорядка и постоянно общался с правительственными чиновниками
союзников и Лондона. Например, 3 января 1942 года он отправил
телеграмму «премьеру Сталину», в которой жаловался, что редакционная
статья в «Правде», процитированная в американских газетах,
необоснованно критиковала Соединенные Штаты за их военную тактику в
Тихом океане, в частности на Филиппинах. Отметив «очень большую
опасность, которую может вызвать продолжение подобной критики»,
премьер-министр не без хвастовства напомнил: «С самого первого дня
нападения нацистов на вас я старался добиться в Соединенных Штатах
всяческой поддержки Советской России». На тот момент два «товарища»,
объединенные общим врагом, еще не встречались, но это не помешало
британскому лидеру высказать свои возражения действиям Москвы.

В тот же день, когда Черчилль отправил Сталину укоризненную
телеграмму, уже после почти двухнедельного пребывания в США, он
связался с Клементом Эттли, лордом-хранителем печати и лидером
Лейбористской партии в правительстве национального единства, который в
феврале 1942 года стал заместителем премьер-министра. Депеша Эттли, как
и депеша Сталину, хранится в британском Национальном архиве, и на
каждой странице обоих документов красуется ярко-красная печать:
«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Черчилль делится с Эттли подробностями
жизни в Белом доме: «Мы живем здесь, как большая семья, в
непосредственной близости друг к другу и совершенно неформально. Я
проникся к президенту высочайшим уважением и восхищением». Столь
радостную оценку почти семейного единения разделяли не все. Галифакс
записал в дневнике, что, придя однажды в Белый дом на встречу с премьерминистром, обнаружил, что президент «разговаривает с ним в своей
спальне!». Обратите внимание на восклицательный знак. Маясь в
ожидании в коридоре, посол увидел «Гарри Гопкинса, проплывающего
мимо в пижаме и халате. Определенно, это самые странные порядки,
который мне когда-либо приходилось видеть». Галифакс так никогда и не
смог примириться со сценами, свидетелем которых он был на третьем этаже
Белого дома, и они навсегда засели у него в памяти.
За два дня до телеграммы Эттли с восхвалением уютной домашней
атмосферы на Пенсильвания-авеню, 1600, премьерминистр стал главным
действующим лицом в момент «величайшей близости и неформальности»,
навечно сохранившийся в истории и фольклоре Белого дома. В книге
«Великий альянс» Черчилль вспоминал, что под Новый год Рузвельт
предложил подыскать новое коллективное название для союзников,
сражающихся со странами оси. Размышляя всю ночь, президент нашел
словосочетание более звучное, чем использовавшееся до тех пор «Союзные
державы». Рузвельт предложил название «Объединенные нации», и его
гость в Белом доме, сам незаурядный мастер слова, оценил это
предложение как «большое улучшение». Дальше в книге Черчилль
рассказывает, как ему сообщили о результате ночной работы над
формулировкой: «Утром 1 января ко мне привезли президента в кресле. Я
вышел из ванной и сразу согласился с его идеей».
Черчилль и другие пишущие об этом эпизоде авторы обычно не
упоминают, что в то утро премьер-министр прибыл на вокзал Union Station
в Вашингтоне в 8:56 после почти девятнадцатичасового путешествия на
поезде из Оттавы. Он явно спешно поехал в свои апартаменты в Белый дом,
потому что в 10:45 утра вместе с Рузвельтом и десятью сопровождающими
отправился на службу в церковь Христа в Александрии, штат Вирджиния,
место молитв Джорджа Вашингтона. Президент провозгласил 1 января
Национальным днем молебна, чтобы, в частности, просить «Божьей
помощи в грядущие дни».
Неприукрашенное, довольно сухое воспоминание Черчилля о том, как он
вышел из ванной, чтобы одобрить новое название, приобретает другой,
куда более значимый смысл в более подробном пересказе Рузвельта и
других людей, знакомых с этой историей. Грейс Талли, ставшая личным
секретарем Рузвельта в начале 1941 года после инсульта Мисси Лехэнд,

вспоминала, как президент был взволнован, придумав ставшую
исторической формулу. В своих мемуарах – а почти все, кто тесно работал с
Рузвельтом, опубликовали о нем книги – она пишет, что «президент был
так доволен своим выбором, что практически ворвался» в Розовую
спальню, чтобы рассказать Черчиллю о своей придумке. С мальчишески
насмешливым восторгом он делился со своей секретаршей – ирландкойкатоличкой – ненароком увиденным: «Знаете, Грейс, я ведь только сейчас
сообразил. Он весь такой бело-розовый».
Рузвельт и сам любил пересказывать эту историю, в особенности то, как он
придумал фразу «Объединенные нации». Его очень дальняя родственница
– семиюродная сестра – доверенное лицо и архивист президентской
библиотеки Маргарет (Дейзи) Сакли писала в дневнике, что президент
«пришел к премьер-министру, и в дверях ванной появился сам Черчилль,
“розовый херувимчик” (в описании Рузвельта), вытирающийся полотенцем
и абсолютно голый!». Рузвельт громко объявил Черчиллю свою придумку и
мгновенно получил от него одобрение. Сакли дальше пишет: «Во время их
следующей встречи Черчилль рассказал Рузвельту, что когда по
возвращении в Англию он пересказывал этот эпизод королю, то вынужден
был признаться: «Сэр, кажется, я единственный человек в мире, который
принимал главу другого государства без клочка одежды!»
В желании посмеяться над неловкой ситуацией, в которой он застал
Черчилля, Рузвельт, по всей видимости, рассказал о ней не только двум
близким ему женщинам, или же рассказ этот повторялся столь часто, что
стал в Вашингтоне расхожей историей. Корделл Халл, занимавший с 1933
по 1944 год пост Государственного секретаря, вспоминал в своих мемуарах:
«Утром 31 декабря, в то время, когда премьер-министр Черчилль принимал
ванну в своих апартаментах в Белом доме, к нему пришел президент с
идеей, что совместная декларация двух стран должна называться
“Декларация Объединенных наций”. Достопочтенный купальщик
согласился, так и появился термин “Объединенные нации”». Корделл,
удостоенный в 1945 году Нобелевской премии мира за решающую роль,
сыгранную им в учреждении Организации Объединенных Наций, ошибся в
своей датировке на день и не дает нам никаких розовых или каких еще
цветовых деталей в описании тела Черчилля, но фраза «достопочтенный
купальщик» и другие выражения президента отмечены самым
долговечным Госсекретарем в американской истории.
И для Рузвельта, и для Черчилля рассказывание историй было делом
естественным и привычным, вне зависимости от размера аудитории: будь
то один слушатель или множество. Развлекая или забавляя других, они
становились более человечными и привлекательными. И это могла быть
даже одна и та же история. 4 января 1942 года Галифакс написал в
дневнике, что он поинтересовался, будет ли полдень 5 января подходящим
временем для встречи с премьер-министром. Черчилль уклонился,
сославшись на то, что Рузвельт может беседовать с ним в его апартаментах,
как это было несколькими днями ранее. Далее Черчилль рассказал
Галифаксу, что президент застал его совсем без одежды, и ему пришлось
быстро задрапировать себя полотенцем: «Он единственный глава
государства, которого я когда-либо принимал в обнаженном виде!»

Для обоих лидеров история становилась тем более интересной, чем чаще ее
повторяли. Когда канадский премьер-министр Маккензи Кинг приехал в
Белый дом в декабре 1942 года, через год после первого пребывания там
Черчилля, Рузвельт, объясняя ему происхождение фразы «Объединенные
нации», рассказал, что он «едва мог дождаться утра, чтобы поделиться
своей придумкой с Уинстоном», и о том, в каком совершенно необычном
виде его принял у себя премьер-министр. «Уинстон крикнул ему из-за
закрытой двери “Заходите!”, но в этот момент он принимал ванну. По
словам Рузвельта, он вышел через несколько минут совершенно
обнаженным. Президент говорит ему: “Уинстон, я придумал:
Объединенные нации!”».
Как бы часто Рузвельт ни повторял эту историю, не до конца ясно, в этом ли
эпизоде розовотелый главный его герой произнес фразу, которая чаще
всего ассоциируется в популярных рассказах с его первым визитом в Белый
дом в военное время. В воспоминаниях людей, окружавших Черчилля во
время этой поездки, приводится еще несколько памятных моментов,
связанных с Черчиллем – любителем принимать ванну дважды в день и его
хозяином – главой государства.
Уолтер Генри Томпсон, телохранитель Черчилля в 1920-е годы и в 1939-м
вновь призванный на эту роль из отставки еще на шесть лет, вспоминал, что
в «первый же вечер в Белом доме» он проверял покои премьер-министра и
услышал стук в дверь. Черчилль велел ему открыть, и Томпсон увидел на
пороге Рузвельта в инвалидном кресле, который медлил в
нерешительности. Опытный инспектор Скотленд-Ярда обернулся и увидел,
что Уинстон Черчилль «был абсолютно гол, в одной руке – стакан виски, в
другой – сигара». Рузвельт порывался развернуться, но Черчилль настоял
(и разговор в итоге длился больше часа), провозгласив: «Как видите,
господин президент, мне нечего скрывать».
Указанная Томпсоном дата – «первый же вечер в Белом доме», то есть
22 декабря – выглядит крайне сомнительной. Согласно дневнику
управляющего Белым домом, ужин в тот вечер был подан в 8:45, после чего
в кабинете президента состоялась встреча с участием нескольких человек,
которая продолжалась с 10 до 12:35. И Рузвельт, в соответствии с этим
дневником, удалился на покой в 12:50. В тот вечер нет часа, в котором могла
бы случиться рассказанная Томпсоном красочная история. Интересно, что
Томпсон, опубликовавший четыре тома мемуаров об охране Черчилля,
лишь один раз описывает эпизод с обнаженным премьером. Американский
журналист и писатель Эрик Ларсон практически слово в слово повторяет
эту историю в своей книге о первом годе пребывания Черчилля на посту
премьер-министра «Великолепное и подлое: сага о Черчилле». В еще один
пересказ подобной истории, на сей раз более близкий к версии Рузвельта,
оказался вовлечен другой Томпсон – Чарльз «Томми» Томпсон, офицер
британского ВМФ, адъютант и личный помощник Черчилля в годы Второй
мировой войны. В основанной на обширных мемуарах Томпсона книге
британского историка Джеральда Поула «Война и полковник Уорден»
(«полковник Уорден» – наиболее часто использовавшееся кодовое имя
премьер-министра во время путешествий; также его называли
«полковник Кент» и «коммодор авиации Франкленд») приводится не

относящееся к конкретному эпизоду описание утреннего омовения
премьер-министра, которое «всегда было довольно зрелищным событием»:
купальщик уходил под воду и поднимался на поверхность, «пыхтя, как
кит». Стоя наготове, камердинер подавал большое полотенце, и закутанный
таким образом Черчилль «ходил взад-вперед», диктуя помощнику.
Томпсон вспомнил для Поула один случай, когда стенографист Патрик
Кинна с «блокнотом и карандашом» в руках записывал произнесенное
Черчиллем, и «в ванной комнате появился Рузвельт», чтобы обсудить
ключевые фразы и проект документа. В этой версии, источником которой
является Кинна, «обнаженный и нисколько не смущенный Черчилль
заявляет: “Мне нечего скрывать от президента Соединенных Штатов!”»
Мартин Гилберт, официальный биограф Черчилля, отчасти подтвердил
рассказанное Кинной, опубликовав полученное им от стенографиста
письмо. В этом послании, датированном 10 октября 1984 года, описывается
эпизод, случившийся, по утверждению Кинны, 24 декабря 1941 года, то есть
за восемь дней до даты, которую сам Черчилль называл как день, когда
появилось словосочетание «Объединенные нации»: «Вдруг президент
Рузвельт въехал в спальню и увидел совершенно обнаженного премьерминистра, который ходил по комнате, надиктовывая мне текст. Никогда не
теряющий самообладания Черчилль произнес: “Как видите, господин
президент, мне нечего от вас скрывать”»
Помощник Черчилля Иэн Джейкоб, скептически относившийся к методам
работы Рузвельта и к порядку в его кабинете, описывает еще один эпизод
появления обнаженного премьер-министра перед президентом. В то
конкретное утро Рузвельт въехал на своем кресле в Розовую спальню и
осведомился, не спит ли премьер-министр. Ему сообщили, что Черчилль
принимает ванну, и Рузвельт, не моргнув глазом, открыл дверь. «Не
обращайте на меня внимания», – сказал президент, пока премьер-министр
заворачивался в полотенце, и дверь закрылась».
Во время первого пребывания Черчилля в Белом доме произошел еще один
аналогичный эпизод, и он по-своему более драматичен, пусть даже и не
столь исторически значим. В своих мемуарах Кокс рассказал, что стоял у
входа в картографическую комнату, когда заметил в коридоре президента и
Венделла Уилки. Уилки, бизнесмен и бывший демократ, был «темной
лошадкой», кандидатом в президенты от республиканцев, которого
Рузвельт победил в 1940 году. Хотя дата описываемой встречи не указана, в
дневнике служителя Белого дома указано, что это был вторник, 13 января
1942 года, между 10:30 и 11:15 утра. Как обычно, Рузвельт спросил, встал ли
Черчилль, и Кокс ответил, что, по его мнению, нет. Тем не менее морской
офицер провел их в апартаменты премьер-министра и обнаружил, что тот
«стоит посреди комнаты, обнаженный, но нисколько не смущенный,
выглядящий, как херувим на картине Боттичелли». Британский лидер
совершенно не смутился. «Как я рад вас видеть, – просиял он, протягивая
руки. – Прошу простить мой природный облик».
«Природный облик», в котором Черчилль принял действующего
президента и его недавнего соперника-республиканца, был, как мы видим,
достаточно характерен для премьер-министра во время его пребывания в

Белом доме. Эпизоды, когда Рузвельт заходил в апартаменты премьерминистра для разговора и заставал того в несколько неловкие моменты,
регулярно происходили и во время последующих визитов. Начальник Кокса
и руководитель картографического кабинета в Лондоне капитан Ричард
Пим, сопровождавший Черчилля в некоторые его зарубежные поездки,
вспоминал, что 12 мая 1943 года, в начале Третьей Вашингтонской
конференции, получившей кодовое название «Трезубец», Рузвельт решил
справиться, есть ли у его гостя в Белом доме «все необходимое». Открыв
дверь в Розовую спальню, он увидел Черчилля выходящим из ванной в
поисках полотенца. Смущенный президент извинился, но премьер-министр
его успокоил: «Пожалуйста, не беспокойтесь. Англии нечего скрывать от
президента Соединенных Штатов».
Джеймс Уэст, в течение двенадцати лет работавший главным управляющим
Белого дома, в своих мемуарах «На верхних этажах Белого дома» писал, что
его сотрудники «никак не могли примириться с необходимостью видеть
Черчилля обнаженным, когда приносили ему бренди. На нем был либо
комбинезон, либо ничего. В своей комнате мистер Черчилль большую часть
времени в течение дня вообще не носил никакой одежды». В этих
свидетельствах есть определенная уморительность, присущая байкам о
происходящем в школьных раздевалках, но наряду с юмором в них
присутствует и очеловечивающий фактор – общественный деятель,
которого застали врасплох в личных покоях, но он не считает случившееся
чем-то важным. Рузвельт превратил эту историю в часть своего репертуара
рассказов о Белом доме. Интересно, что президент никогда не упоминал
ответную реплику Черчилля на придуманное им название Объединенных
наций. Действительно ли премьер-министр сказал, что ему «нечего
скрывать от президента Соединенных Штатов»? Возможно, это лишь еще
одна выдуманная фраза, приписываемая остроумному англичанину.
Человеком, решившимся докопаться до того, что же все-таки во всех этих
рассказах правда, а что нет, стал Роберт Шервуд. Лауреат трех
Пулитцеровских премий за лучшую драму, Шервуд в годы войны работал у
Рузвельта спичрайтером, и это легло в основу его книги «Рузвельт и
Гопкинс: глазами очевидца». Шервуд тоже приводит в своей книге эту
историю, «многократно» рассказанную Гопкинсом: премьер-министр
утверждал, что совершенно не возражает против того, чтобы Рузвельт
находился в комнате. Гопкинс цитирует адресованные Рузвельту слова
Черчилля: «Премьер-министру Великобритании нечего скрывать от
президента Соединенных Штатов».
Известный драматург, работавший спичрайтером президента, со временем
превратился в любознательного и въедливого историка Белого дома. «Я
спросил Черчилля, соответствует ли эта история действительности, – пишет
он. – Он твердо ответил, что это чепуха, что он никогда не принимал
президента, не обернувшись по меньшей мере банным полотенцем. И
добавил: «И такого заявления я сделать не мог. Президент и сам прекрасно
понимал, что это не совсем так».
Был ли Черчилль смущен стоявшими за этим вопросом забавными
обстоятельствами? Или же он считал, что утвердительный ответ нарушит

тайну частных отношений двух лидеров? Как сказано выше, есть немало
свидетельств прямых рассказов об этом самого премьер-министра, в том
числе лорду Галифаксу и королю Георгу VI. Но, как бы то ни было, история
о том, что Рузвельт, войдя в апартаменты Черчилля, увидел премьерминистра обнаженным, кочует уже по такому множеству книг и статей, что
превратилась в неумирающую смешную легенду.
Поразительно и в какой-то степени загадочно, что во всех пересказах
истории о «голом премьер-министре» точные слова его предполагаемой
реплики выглядят по-разному. В книге «Президентский дом» дочь
президента и писательница Маргарет Трумэн утверждала, что Черчилль
«мог бы легко претендовать на звание гостя из ада», рассказывая, что
Рузвельт однажды застал «премьер-министра в чем мать родила, на что
Черчилль лишь задорно ухмыльнулся и сказал: «Видите, господин
президент, мне прятать нечего!»
Нечего скрывать. Нечего прятать. Какими бы в точности ни были эти слова,
в тот момент, учитывая обстоятельства и способность говорящего к
быстрому остроумному ответу, они звучали вполне искренне. Но Кокс в
своих мемуарах сопроводил эпизод про «мне нечего скрывать»
пространным примечанием, рассказав, что Черчилль во время
конференции «Аркадия» утаил-таки от Рузвельта важную военную
информацию. Премьер-министр сообщил президенту, что два британских
линкора охраняют Суэцкий канал, в то время как на самом деле они были
заминированы итальянскими водолазами и затонули за три дня до
прибытия Черчилля в США. Рузвельт узнал, что Черчилль ввел его в
заблуждение только через несколько дней после конференции и
возмущенно спросил все еще занимавшегося обустройством
картографического кабинета в Белом доме Кокса: «Как он мог так
поступить со мной?» Были ли эти два лидера союзников на самом деле
столь близки, как они утверждали, или же просто хотели, чтобы в это
поверила общественность?
Имелись у Черчилля и другие секреты. На следующей встрече в
Вашингтоне в конце июня 1942 года Рузвельт хотел узнать, были ли
британцы причастны к убийству в Праге нацистского лидера Рейнхарда
Гейдриха, руководителя гестапо и архитектора Холокоста. В должности
рейхспротектора в Богемии и Моравии Гейдрих получил прозвище
«пражский мясник». В мае 1942 года по пути в Берлин на встречу с
Гитлером его машина подверглась нападению. Он был тяжело ранен и умер
через неделю. Джайлс Милтон в своей книге «Министерство
неджентльменской войны» пишет, что в ответ на вопрос Рузвельта премьерминистр «подмигнул, но ничего не сказал». Милтон добавляет: «Были
некоторые секреты, слишком деликатные, чтобы раскрывать их даже
американскому президенту».
Когда утром 13 января Рузвельт и Уилки оказались наедине в Белом доме,
вполне возможно, что они подсмеивались над Черчиллем, прежде чем
встретиться с ним. Несколькими днями ранее, когда премьер-министр
отдыхал во Флориде, он пытался дозвониться до Уилки, с которым
познакомился в Лондоне в январе предыдущего года. 20 января 1941 года, в

день инаугурации Рузвельта на беспрецедентный третий срок, президент
собственноручно написал письмо с прямым приветствием «Дорогой
Черчилль», попросив своего бывшего политического оппонента передать
его лично в руки. «Уэнделл Уилки передаст вам это – он действительно
готов помочь, невзирая на политику». Несмотря на многочисленные
разногласия во время первых двух сроков правления Рузвельта, Рузвельт и
Уилки были согласны с необходимостью подготовки к войне и оказания
помощи Соединенному Королевству. В своем письме Рузвельт
процитировал (не совсем точно, по памяти) стихотворение Лонгфелло
«Строительство корабля» со словами:
Плыви, плыви корабль государства!
Плыви, союз силен и велик!
В роли неофициального посланника президента Уилки воплощал в своем
лице двухпартийную поддержку британцев, терпевших непрекращающиеся
немецкие бомбардировки во время Блица. К сожалению, почти год спустя
попытка Черчилля связаться с бизнесменом-политиком по телефону
закончилась неловкой осечкой. Он рассказал об этом эпизоде в книге
«Великий альянс». Предполагавшийся звонок Уилки с предложением
встречи попал по ошибке на телефон Рузвельта. После некоторого
замешательства Черчилль признался Рузвельту: «Я не хотел беспокоить вас
в этот момент. Я пытался поговорить с Уэнделлом Уилки, но ваша
телефонная станция, похоже, допустила ошибку». Расстроенный досадной
неудачей, случившейся в самом начале союзнических отношений,
Черчилль написал Гопкинсу, чтобы узнать, не обидела ли президента его
попытка связаться с Уилки. Гопкинс ответил, что, по его мнению, в их
отношениях не произошло никаких изменений, и это очень обрадовало
премьер-министра.
Распутывание конфузных событий, связанных с поведением известного
общественного деятеля в частной обстановке, может представлять
определенные проблемы. Однако исторические ставки возрастают
многократно, когда речь заходит о потенциально серьезной медицинской
ситуации. Сэр Чарльз Уилсон, который в 1943 году стал лордом Мораном,
был личным врачом Черчилля с 1940 года до самой его смерти в 1965 году.
В 1966 году Моран опубликовал книгу «Черчилль: Борьба за выживание,
1940–1965», которая стала международным бестселлером благодаря
откровенному, а порой и убедительному портрету героя произведения.
Однако в то же время эта работа подверглась суровому осуждению со
стороны семьи Черчилля и его близких соратников за нарушение
врачебной тайны. Помимо тревожных этических вопросов, семья и другие
люди оспаривали огласку конкретных случаев, сделанные в книге
психологические суждения и использование прямых цитат. Многолетний
личный секретарь Черчилля Джон Колвилл говорил, что написавший книгу
врач «никогда не был непосредственным свидетелем-участником
[значимых событий], а лишь время от времени становился
заинтересованным, любопытным зрителем в театральных кулисах». Оливер

Литтлтон, занимавший должность министра промышленности и другие
важные правительственные посты во время двух премьерств Черчилля,
заявил в газете New York Times от 15 июня 1966 года, что считает все
приведенные в книге диалоги «подозрительными».
Хотя книга претендует на правдоподобие дневника, возникают сомнения в
том, были ли эти записи сделаны непосредственно по следам событий или
же оказались сведены воедино впоследствии из заметок и опубликованных
работ других авторов. Несмотря на критику, один конкретный инцидент во
время первого военного визита Черчилля в Вашингтон заслуживает
внимания. Запись врача от 27 декабря 1941 года – свидетельство тревожных
сигналов для находящегося под огромным и постоянным стрессом заядлого
курильщика. Уилсон пишет, что вечером после выступления в Конгрессе
Черчилль с трудом открыл окно в своем душном номере в Белом доме,
чтобы проветрить. (Температура в Вашингтоне в тот вечер была едва выше
ноля.) Моран приводит объяснение и тревожные вопросы Черчилля: «Мне
пришлось приложить немалые усилия, и я сразу заметил, что у меня
одышка. У меня была тупая боль в области сердца. Она отдавала в левую
руку. Это длилось недолго, но раньше такого не случалось. Что это? Все ли у
меня в порядке с сердцем?»
Осмотрев Черчилля с помощью стетоскопа, Моран признал, что
«обследование сердца не выявило ничего особенного», но далее отметил,
что «симптомы премьер-министра были похожи на коронарную
недостаточность. Лечение по учебнику – не менее шести недель в постели».
Далее идет несколько фраз о том, насколько рискованно было сообщать
миру о том, что Черчилль «недееспособный человек с больным сердцем и
неопределенным будущим», и сомнения о целесообразности
информирования самого пациента: «Я чувствовал, что последствия
объявления о том, что у премьер-министра случился сердечный приступ,
могут быть только катастрофическими. Я также знал, какие последствия
для человека его творческого темперамента может иметь ощущение, что его
сердце поражено. Пострадает его работа. С другой стороны, если бы я
ничего не предпринял и у него случился бы другой, более сильный приступ
– возможно, со смертельным исходом, – мир, несомненно, счел бы, что я
убил его, не настояв на отдыхе». В четырех предложениях Моран дважды
употребил слово «приступ», но в разговоре с Черчиллем смягчил свой
диагноз, сказав ему: «Ничего серьезного» и «Кровообращение у вас слегка
ослаблено». Доктор поклялся «никому ничего не рассказывать».
В следующих двух записях, от 28 и 29 декабря, Моран говорит либо о
«сердечном приступе», либо о том, что Черчилль стал «думать о своем
сердце». Интересно, что запись от 31 декабря касается не проблем здоровья,
а скорее, показавшегося доктору поразительным изменения в поведении
Черчилля. Доктор заметил, что тот проявил «безразличие» к премьерминистру Канады Маккензи Кингу в Оттаве – и это после принципиально
иного поведения в Вашингтоне, где Черчилль «обхаживал президента в
Белом доме. Там премьер-министр и президент, казалось, общались почти
весь день, и я впервые видел, чтобы Уинстон довольствовался тем, что
слушал».

Что на самом деле произошло тогда с Черчиллем, остается загадкой. Моран
намеренно использовал термин «сердечный приступ», и Мартин Гилберт в
своей тысячестраничной биографии «Черчилль. Жизнь» заявляет:
«Черчилль перенес легкий сердечный приступ». Младшая дочь Черчилля
Мэри Черчилль– Соумс в своей биографии матери «Клементина Черчилль»
добавляет: «В ночь на 26 декабря Уинстон перенес очень легкий сердечный
приступ: настолько легкий, что расписание его работы осталось
неизменным, и об этом не было сказано ни слова; но это был
показательный знак». Совсем недавно Эндрю Робертс в книге «Черчилль:
в ногу с судьбой» опроверг эти диагнозы. Опираясь на исследования,
проведенные с конца 1990-х годов, Робертс сообщает: «Современный
медицинский анализ позволяет предположить, что у него могло быть
растяжение мышц или растяжение костно-хрящевой стенки грудной
клетки. Тем не менее это вызывало беспокойство у человека, который все
еще верил, что старость его не настигнет».
Даже более загадочным, чем установление достоверного диагноза,
представляется собственное воспоминание Черчилля об этом инциденте. В
книге «Великий альянс», вышедшей за шестнадцать лет до того, как Моран
рассказал об этом событии, мы читаем, что премьер-министр прилетел во
Флориду в начале января 1942 года, чтобы пять дней отдохнуть и
понежиться на солнце. Бесконечные встречи и совещания в Белом доме и
другие обязательства сделали, по его словам, «этот период в Вашингтоне не
просто напряженным и трудоемким, но даже изнурительным». Черчилль
пишет, что уехал из Вашингтона 4 января, и поясняет: «Накануне моего
отъезда кондиционер в моей комнате в Белом доме временно вышел из
строя, жара стала гнетущей, и при попытке открыть окно я слегка напряг
сердце, что вызвало неприятные ощущения, которые продолжались
несколько дней. Однако сэр Чарльз Уилсон, мой медицинский советник,
решил, что путешествие на юг не следует откладывать». На протяжении
следующих нескольких страниц Черчилль рассказывает о том, что он делал
во Флориде «в полном уединении», ни разу больше не упомянув, что же, по
его мнению, произошло вечером 3 января.
Так кто же более точен в датировке этого события: врач или его пациент?
Случился ли приступ после стресса, вызванного речью перед Конгрессом
26 декабря, или позже, 3 января, после стремительной поездки в Канаду,
включавшей еще одно важное выступление? Согласно календарю
Рузвельта, они с Черчиллем встречались как минимум дважды 3 января и
трижды 4 января, когда Черчилль улетал во Флориду. 4 января Рузвельт,
Черчилль и Гопкинс ужинали в кабинете президента. Ужин начался в
8 часов, а следующая запись гласит, что Рузвельт «ушел на покой»
в полночь. То есть Черчилль не мог покинуть Белый дом до 5 января. Он,
безусловно, ошибся в дате своего отъезда. Затем, если обратиться к
календарю Рузвельта за 26 декабря, он встречался с Черчиллем в течение
нескольких часов до позднего вечера после возвращения премьер-министра
в Белый дом из Капитолия. На следующий день Черчилль принял участие в
шести встречах, а также в обеде и ужине – все это началось в полдень и
продолжалось до вечера. Как и в случае с историей о премьер-министре,
разгуливавшем по своим апартаментам в Белом доме, когда ему «нечего

было скрывать», точные детали неуловимы и не поддаются достоверному
объяснению. Справедливо заключить, что шесть томов «Второй мировой
войны» – это история, в которой факты время от времени перемежаются
исторически неточными воспоминаниями.
Логично предположить, что проблемы с сердцем, что бы они на самом деле
собой ни представляли, случились 26 декабря. Во время краткого визита в
Вашингтон в конце декабря 1941 года канадский премьер-министр Кинг
записал в дневнике 27 декабря, что, по его мнению, Рузвельт выглядел
«очень усталым». Он добавил: «Ч. [Черчилль] начинает выглядеть вялым и
усталым. Невозможно удержаться от мысли о том, насколько ужасно, что
судьба мира находится в руках двух человек, с каждым из которых в любой
момент может случиться все, что угодно». Как и с неспособностью
Рузвельта ходить, которую с помощью самых разнообразных изощренных
уловок скрывали от общественности, Черчилль держал вопросы здоровья в
тайне в течение обоих своих сроков пребывания на посту премьерминистра. В данном случае цензура военного времени помогала обоим
лидерам представить себя так, как они хотели. Однако вблизи, как отмечает
Кинг, они выглядели уже совершенно иначе.
В книге Морана есть запись от 1 января 1942 года. Следующая запись
датирована уже 5 января, а в качестве места записи указана Флорида.
Болезнь и истощение, которыми Черчилль объяснял поездку, медицинским
советником премьер-министра в качестве оправдания для отъезда из
Белого дома даже не упоминаются. Вместо этого он приводит более
убедительные для политика, стремящегося укрепить жизненно важные
союзнические отношения, причины. «Премьер-министр решил приехать
сюда, – пишет Моран, – потому что не хотел злоупотреблять
гостеприимством президента, который любит уезжать на выходные в Гайдпарк. Это был продуманный шаг, чтобы дать Белому дому передышку, и мы
видим Уинстона в новой роли». И, скажите на милость, как Черчилль
выглядел в этой «новой роли»? Его врач дает следующее описание:
«Голубой океан настолько теплый, что Уинстон греется, наполовину
погрузившись в воду, как бегемот в болоте». Инспектор Томпсон, которому
премьер-министр сообщил, что купальный костюм ему не нужен, ярко
описал своего подопечного: «Он загорал нагишом. Выглядел он как
огромный, слегка перекормленный младенец, со счастливой улыбкой
отдающийся природе». Когда телохранитель предупредил, что люди с
биноклями могут увидеть гостя в чем мать родила, ему было сказано: «Если
им так интересно, они сами виноваты в том, что видят». Где бы ни был
Черчилль – в своей Розовой спальне или на уединенном флоридском
пляже, – он считал, что находится вдали от посторонних взглядов и может
вести себя совершенно естественно, так, как ему хочется.
Хотя Моран и другие спутники Черчилля в его поездке на конференцию
«Аркадия» называют главным мотивом пятидневной интерлюдии под
флоридским солнцем необходимость дать возможность Рузвельту
передохнуть, пресс собственных государственных обязанностей президента
вместе с требованиями военного планирования перегружал его и без того
сверхплотный график. Рузвельту требовалось время для подготовки
ежегодного обращения «О положении дел в стране», с которым он должен

был выступить перед Конгрессом 6 января, а кроме того, он хотел провести
несколько дней в своем загородном доме Гайд-парк – впервые с тех пор, как
он ездил туда на четыре дня в начале ноября, еще более чем за месяц до
нападения на Перл-Харбор. Визит Черчилля тоже сказался на содержании
обращения «О положении дел в стране». В конце выступления – после семи
упоминаний «Объединенных наций» – Рузвельт посвятил Черчиллю два
абзаца, сказав в одном из них: «Мы с мистером Черчиллем понимаем друг
друга, наши мотивы и цели. В течение последних двух недель мы вместе
решали основные военные и экономические проблемы этой величайшей
мировой войны». Не уточняя, когда именно вернется его гость, он оставил
открытой возможность новых встреч «в ближайшие дни».
В то время, когда президент выступал с обращением «О положении дел в
стране», его единственный в своем роде, делящий с ним крышу Белого
дома, помощник Гарри Гопкинс по приглашению посла СССР в Вашингтоне
Максима Литвинова обедал в советском посольстве. С проницательностью
и, возможно, с излишней для сталинского ставленника откровенностью
посол «выразил мнение, что Черчилль – отличный премьер-министр
военного времени, но после окончания войны может оказаться далеко не
столь полезен». Литвинов предсказал, что Рузвельт «будет доминирующей
фигурой за столом переговоров о мире», добавив, что президент «лучше
всех из ныне живущих людей разбирается в мировых экономических и
политических проблемах».
Вскоре после выступления в Конгрессе Рузвельт отправился в Гайд-парк.
После бесконечных встреч, совместных обедов и ужинов, полуночных
разговоров президенту и премьер-министру, по всей видимости, требовался
отдых друг от друга. В телефонном разговоре с Маккензи Кингом 8 января
Рузвельт подтвердил, что Черчилль остается пока в Соединенных Штатах,
хотя канадский премьер предполагал, что он уже тайно отбыл обратно в
Лондон. Рузвельт сказал Кингу, что был очень рад возвращению домой
подальше от Вашингтона и что ему нужен «настоящий отдых», так как он
«двое суток не спал».
Рузвельт и Черчилль вернулись в Белый дом одновременно, 11 января.
Отобедав вместе, они вновь приступили к своим официальным и
неформальным встречам, которые продолжились за ужином 14 января.
Премьер-министр был гостем Белого дома шестнадцать из двадцати
четырех дней, проведенных им в Соединенных Штатах и Канаде.
Вездесущий Гопкинс присоединился к премьер-министру и президенту на
этом ужине, после чего проводил их на «специальный поезд»,
отправлявшийся в 9:55 вечера в город Норфолк в штате Вирджиния.
Рузвельт распрощался с Черчиллем в президентском лимузине, а Гопкинс
сел в вагон вместе с премьер-министром. В меморандуме о последних часах
премьер-министра в Вашингтоне Гопкинс написал, что, по мнению
Черчилля, «были сделаны крупные шаги на пути единения в ведении
войны». В своих заключительных словах специальный помощник
сосредоточился на Рузвельте, написав, что президент «ясно дал понять, что
очень доволен проведенными встречами. Нет сомнения в том, что он с
искренней симпатией отнесся к Черчиллю, и Черчиллю также понравился
президент». Укрепление личных связей было важно обоим лидерам, но в

равной степени оно было необходимо для общественного восприятия
единства союзников в период перехода Америки на военные рельсы. Но в то
же время глубина и близость их человеческих взаимоотношений оставалась
еще неоднозначной.
Премьер-министр и президент вместе со своими советниками решили
многочисленные двусторонние проблемы, учредив общие для двух стран
комитеты, в том числе Объединенный комитет начальников штабов,
Объединенный совет по сырью и Англо– американский совет по
регулированию судоходства. Хотя вступить в войну Америку вынудило
нападение Японии на Перл-Харбор, конференция «Аркадия» подтвердила
главенство стратегии «Германия превыше всего». Началась проработка
деталей крупной совместной военной операции в Северной Африке.
Пожалуй, наиболее значимой с точки зрения международных отношений и
будущего глобального сотрудничества между странами стала «Совместная
декларация» разработанной Рузвельтом концепции «Объединенных
наций», получившая одобрение двадцати шести стран. Черчилль назвал
декларацию «величественным документом», отметив, что «в ней изложено,
кто мы такие и за что мы боремся».
Любопытно и вместе с тем примечательно, что при подготовке и
Атлантической хартии, и совместной декларации Рузвельт в гораздо
большей степени, чем Черчилль, отстаивал создание официальных
принципиальных заявлений с точными формулировками, которые могут
стать основой международных отношений. Не будучи таким мастером
слова, как Черчилль, Рузвельт видел ценность «Хартии» и «Декларации»
в том, что эти документы, надолго переживут момент их создания. (Эту
практику перенял и Эйзенхауэр в свое президентство десятилетие спустя.)
Кроме того, Рузвельт был озабочен будущим, тем, что станет с миром после
кровавой войны. Психологически, как уже говорилось, у двух лидеров было
разное понимание и ощущение времени. Журналист и писатель Бэзил Вун в
своей написанной еще в 1942 году книге «Рузвельт, государственный
деятель» отмечал, что во время первого приезда британской делегации в
Вашингтон, «хотя Соединенные Штаты находились в состоянии войны еще
меньше месяца, президент Рузвельт уже был занят проблемами, которые
придется решать после победы».
Черчилль же, наоборот, был полностью поглощен решением насущных
военных задач. 10 января он писал Галифаксу: «Вся эта суета вокруг того,
что произойдет после войны, явно преждевременна сейчас, когда мы еще
столь далеки от ее благополучного завершения. Только Госдепартамент на
нас давит». Все его мысли были сосредоточены на сиюминутных задачах,
что он объяснял и в написанном шестью днями раннее десятистраничном
меморандуме: «Мы должны продолжать рассматривать вторжение на
Британские острова в 1942 году как единственное и главное средство
спасения и достижения победы, доступное Гитлеру. У него было время
подготовить, вероятно в очень большом количестве, танковые
транспортные средства, способные высадиться на любом побережье. Он,
несомненно, развил воздушное нападение с помощью парашютов и еще
больше с помощью планеров в степени, измерить которую мы не в
состоянии». Соединенные Штаты должны были охранять от вторжения

свои Атлантическое и Тихоокеанское побережья, но премьер-министру
приходилось все время помнить, что враг находится по ту сторону ЛаМанша, всего лишь в двадцати милях от берегов его страны.
Хотя на проходившей вскоре после Перл-Харбора конференции Черчиллю
и Рузвельту удалось установить рабочее взаимопонимание, министр
иностранных дел Великобритании Энтони Иден был обеспокоен
длительным отсутствием премьер-министра в Британии. Личный секретарь
Идена Оливер Харви записал в дневнике 8 января: «Э. И. считает, что
премьер-министр слишком долго отсутствует и теряет связь с
общественным мнением в стране, которое в настоящее время гораздо
больше занято Россией, чем Америкой». Такая критика редко беспокоила
того, на кого она была направлена. Он всегда сам принимал решение о
своем возвращении.
Длительность американских вояжей Черчилля не всегда определялась
требованиями работы. Временем, проведенным в Америке, он
воспользовался и для того, чтобы привезти с собой несколько кинофильмов
американского производства. Первоклассный снабженец Гарриман
подготовил для него дюжину современных фильмов (по три от четырех
крупнейших студий), которые были упакованы в багаж премьер-министра
для отправки домой. Щедрый Голливуд предоставил целый набор драм,
комедий и мюзиклов. Один из них имел самую непосредственную связь с
самим Гарриманом. Действие музыкально-романтической комедии
«Серенада Солнечной долины», в которой снялись Гленн Миллер со своим
оркестром, Милтон Берл и Соня Хени, происходило в Солнечной долине,
штат Айдахо. Будучи председателем правления железнодорожной
компании Union Pacific Railroad, Гарриман поручил ей финансирование
строительства курорта Солнечная долина в 1936 году. Что могло быть
лучше для популяризации поездов на горнолыжные склоны,
расположенные рядом с новым курортом, чем голливудская картина на
большом экране? Еще один фильм был связан с военными действиями.
Вышедший в сентябре 1941 года «Янки в королевских ВВС» с Тайроном
Пауэром и Бетти Грейбл должен был стать кинопрославлением мужества
американского летчика, поступившего на службу в британские Королевские
ВВС еще до того, как Соединенные Штаты вступили в войну. В других
фильмах военного времени, таких как «Та ночь в Рио» (1941), «Они умерли
на своих постах» (1941), «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1941), «Юнцы на
Бродвее» (1941) и «Человек, который пришел к обеду» (1942), снимались
такие звезды, как Спенсер Трейси, Ингрид Бергман, Эррол Флинн, Ширли
Темпл, Микки Руни и Бетт Дэвис. Помощник Черчилля с благодарностью
оценил дар студий, написав: «Премьер-министр получает огромное
удовольствие от просмотра картин, и я знаю, что эти фильмы доставят ему
истинное удовольствие».
Специальный поезд из Вашингтона в Норфолк доставил Черчилля к
ожидающему его гидросамолету дальнего следования Boeing 314, который
должен был перевезти его сначала на Бермудские острова, а затем, спустя
три дня, в Великобританию. Вечером по возвращении в Лондон премьерминистр рассказал военному кабинету о своем длительном визите в
Соединенные Штаты, подчеркнув, что прежде, чем объяснять политические

решения, следует начать с личного аспекта. В хранящейся в Национальном
архиве Великобритании под грифами «СЕКРЕТНО» и «ХРАНИТЬ ПОД
ЗАМКОМ» стенограмме заседания говорится, что Черчилль «жил и работал
в самых тесных личных отношениях с президентом. Администрация
Соединенных Штатов самым энергичным образом решала военные
проблемы и была полна решимости не отвлекаться от использования всех
ресурсов своей страны для победы над нашим главным врагом Гитлером».
За коротким вступлением следуют девять предложений сухой деловой
прозы об «общем ходе обсуждений». Язык документа характерен для
Черчилля – вновь появляется слово «олимпийский», прозвучавшее в его
обращении к Конгрессу – и в нем дается ясная и четкая оценка
Вашингтонской конференции. Первые абзацы – всего их десять – задают
тон и исподволь проводят знакомую нам из уже цитировавшихся ранее
критических замечаний Джейкоба линию «мы знаем лучше»: «В Белом
доме царит олимпийское спокойствие. На самом деле он находится в
некоторой изоляции. У президента нет адекватной связи между его волей и
исполнительными действиями. Нет такой организации, как секретариат
кабинета или комитет начальников штабов». Ближе к концу прозвучало
прямое предупреждение о необходимости быть осторожными и не слишком
настойчивыми в отношениях с новым могущественным союзником:
«Премьер-министр считает не очень большим риск того, что американцы
откажутся от общепринятых принципов ведения войны. Они не против
поучиться у нас, если только мы не будем слишком очевидно пытаться их
поучать».
Сдержанное отношение Черчилля к итогам конференции «Аркадия»
разделяли и высокопоставленные чиновники с обеих сторон. Американский
военный министр Стимсон записал в дневнике накануне заключительных
заседаний конференции, что он «получил некие предложения об
учреждении будущей совместной британско-американской стратегической
организации для выработки военной стратегии. Идея эта кажется мне
глубоко ошибочной. Британцы, очевидно, пользуются известными
недостатками президента в обычных административных методах и
стремятся воспользоваться его готовностью срезать углы и принимать
информацию, которая не прошла через его обычных конституционных
советников». Хотя Стимсон часто находил недостатки у Черчилля, его и
Джейкоба суждения об администрации Белого дома были схожими, и
проблемы, по их мнению, исходили от президента. Менее
структурированная организационная система порождала проблемы,
влиявшие на повседневную работу членов кабинета и их департаментов.
Особенно в то время, когда участие Америки в войне только
формировалось, подобные «недостатки» были очевидны изнутри. Дневник
Стимсона – кладезь закулисных интриг, испещренный зачастую
язвительными оценками.
В своих мемуарах «На службе войне и миру» Стимсон более сдержан и
о новом альянсе отзывается одобрительно: «Главным достижением
конференции стало то, что она заложила основу для создания
эффективного объединенного верховного командования союзников.
Объединенный комитет начальников штабов, созданный в Вашингтоне в

начале 1942 года, быстро стал полноценным инструментом для
координации военных действий на суше, на море и в воздухе». Тем не менее
ветеран, служивший в трех различных президентских администрациях,
отметил недостатки в осуществлении исполнительной власти обоими
лидерами, которых он столь близко наблюдал во время Второй мировой
войны: «И г-н Рузвельт, и г-н Черчилль были людьми, чьи великие таланты
требовали сбалансированного сдерживания тщательно организованным
штатом сотрудников».
Через десять дней после доклада военному кабинету, 27 января, Черчилль
предстал перед Палатой общин с хорошо подготовленной, развернутой, на
одиннадцать тысяч слов речью «Военная ситуация». В ней он широко
осветил различные фазы конфликта и в роли не только премьер-министра,
но и министра обороны, утверждал, что недавние неудачи на фронте, хотя и
достойные сожаления, совершенно необязательно повторятся в будущем.
Несколько разделов своего доклада Черчилль посвятил заокеанской
поездке: созданию Объединенного комитета начальников штабов,
учреждению оказавшейся недолговечной должности верховного
главнокомандующего на Тихом океане, координации производства
американской промышленностью огромного количества боеприпасов и
многому другому. Как он подчеркивал в разговорах с членами военного
кабинета, личные связи, сотрудничество и беседы с глазу на глаз оказались
очень важными для Черчилля. Из членов «Большой тройки» – Черчилля,
Рузвельта и Сталина – он намотал гораздо больше километров, чем его
американский или советский коллега. Во время войны он совершил около
двадцати пяти поездок за пределы Великобритании, демонстрируя свою
энергию, храбрость и амбиции. Он знал, что его личность важна для его
власти, и был готов отправиться туда, где, по его мнению, он мог принести
наибольшую пользу своему делу – и самому себе.
Черчилль сказал парламенту, что после нападения на Перл-Харбор он
«считал своим личным долгом пересечь океан и установить самые
возможно тесные связи с президентом и правительством Соединенных
Штатов». Несколькими предложениями позже он описал эволюцию этих
«отношений»: «За те три недели, что я провел с мистером Рузвельтом и его
семьей, отношения, которые между нами установились, – это отношения не
только товарищества, но, думаю, я могу сказать, и дружбы. Мы можем
сказать друг другу все, как бы болезненно это ни прозвучало. При
расставании он пожал мне руку и сказал: “Мы пройдем этот путь до самого
горького конца, чего бы это ни стоило”». «Дружба» между двумя лидерами
в оценке или восприятии Черчилля стала для него постоянным рефреном,
часто выражаемым в цветастых витиеватых фразах. Рузвельт при этом был
более сдержан в точной характеристике или описании их отношений.
Считал ли Черчилль себя по-прежнему кем-то вроде поклонника, верного
приспешника главной фигуры в «великом альянсе»? Или же такими
словами он просто выдавал желаемое за действительное?
Прежде чем сесть на место после речи в парламенте, Черчилль признал, что
«ощущает тяжесть войны на себе сейчас даже больше, чем в страшные дни
лета 1940 года» – эвакуации из Дюнкерка, падения Франции, начала Битвы
за Британию и постоянной угрозы германского вторжения через Ла-Манш.

За последние полтора года поле боя значительно расширилось, но теперь
премьер-министр мог рассчитывать на непосредственное участие «до
самого горького конца» союзника, которого он обхаживал с тех пор, как над
страной сгустились тучи войны. Не знающий страха премьер-министр
продолжал проявлять инициативу, чтобы оставаться рядом со своим
«другом», регулярно возвращаясь в Вашингтон.
Даже через месяц после отъезда Черчилля и его команды из Белого дома
его пребывание на Пенсильвания-авеню, 1600, оставалось предметом
живейших обсуждений. 18 февраля 1942 года Галифакс пишет в дневнике о
разговоре с Дином Ачесоном, занимавшим тогда пост заместителя
Госсекретаря, насчет тягот приема Черчилля в качестве гостя. По словам
Галифакса, Гопкинс «признался» Ачесону, что «принимать Уинстона чаще,
чем два раза в год, было бы слишком изнурительно». Гопкинс сказал, что
«не ложился спать раньше двух, а то и трех часов ночи, так как Уинстон
всегда приходил к нему в комнату еще на один дринк после окончания
разговора с президентом, а на следующее утро, в 6:45, дверь опять
открывалась, заходил Уинстон, босой, и невозмутимо спрашивал: “Ну что,
сделали вы то, о чем мы вчера говорили?” – и это всего через четыре часа!»
Элеонора Рузвельт, раздраженная тем, что ее не предупредили о том, что
рождественский сезон 1941 года будет столь разительно отличаться от всех
предыдущих, прекрасно понимала, насколько всех утомил Черчилль и
о чем говорил Гопкинс. В книге «Это я помню» она пишет, что, когда в
Белом доме жил премьер-министр, ее муж «работал подолгу каждый день».
Она не преминула упомянуть ежедневный «долгий послеобеденный сон»
Черчилля, добавив: «Пока он спал, Франклину приходилось наверстывать
всю свою обычную работу. Ему всегда требовалось несколько дней, чтобы
отоспаться после того, как мистер Черчилль уезжал». Как мы увидим,
миссис Рузвельт обычно была дипломатична и комплиментарна, когда
писала о Черчилле, но у нее были серьезные существенные оговорки,
касающиеся социальных навыков постоянного гостя Белого дома. Тот
первый, продолжительный визит позволил ей увидеть Черчилля в
различных обстоятельствах и задуматься о его отношении к президенту. С
самого начала ее беспокоило, что главные лица, принимающие решения по
вопросам войны, иногда ведут себя, как развлекающиеся играми дети.
Старший внук президента и первой леди Кертис Рузвельт вспоминал, что
бабушка рассказывала ему о том, как Рузвельт и Черчилль, сидя в
картографической комнате Белого дома, отслеживали передвижения
кораблей и морские сражения. По ее образному выражению, они
напоминали «мальчишек, весело пускающих в ванне игрушечные
кораблики».
Ее близкий друг Джозеф Лэш, автор написанной годы спустя и удостоенной
Пулитцеровской премии биографии «Элеонора и Франклин», встречал
новый, 1942 год в Белом доме. В хранящемся в президентской библиотеке
Рузвельта его дневнике он пишет, как за ланчем с Первой леди и ее
секретарем-помощницей Мальвиной Томпсон они обсуждали двух лидеров.
Дамы спросили Лэша о его мнении: «Я сказал, что у премьер-министра
более богатый темперамент, но президент человек более надежный, более
спокойный в момент кризиса. Томми захлопала в ладоши и сказала, что

они с миссис Р. считают так же. Президент человек более практичный, не
такой яркий, но намного более склонный поступать правильно. Я сказал,
что президент более сдержан, лучше умеет контролировать себя».
Когда Томпсон ушла, миссис Рузвельт, в соответствии с рукописными,
трудно разбираемыми дневниковыми записями Лэша, сказала ему:
«Президенту трудно испытывать привязанность к людям. Даже к
собственным детям. Он человек исключительно политический!» Почти
тридцать семь лет брака привели ее к такому холодящему умозаключению
об этом «исключительно политическом человеке», который уже выиграл
три президентские кампании и готовился к четвертой.
Мнение Первой леди разделяла и другая, игравшая важную роль в жизни
президента, женщина. Мисси Леханд, предмет многочисленных
спекуляций о степени ее близости с Рузвельтом, признавалась в разговоре с
писателем и журналистом Фултоном Урслером, что значительную часть
времени президент проводил в одиночестве. В своей автобиографии
«Взгляните на этого мечтателя!» Урслер описывает, какой была жизнь
Леханд до ее болезни: «Она сидит с вязальными спицами в руках, составляя
компанию очень одинокому человеку, неспособному, по ее словам, к
личной дружбе с кем бы то ни было».
Человек, не испытывающий «привязанности к людям» и «неспособный к
личной дружбе», умел создавать у других, менее близко знающих его
людей, совершенно другое о себе впечатление. Рузвельт не зря получил
прозвище «Сфинкс». Он часто улыбался непостижимой улыбкой, которая
скрывала его мысли. Сумеют ли они с Черчиллем наладить иного рода –
особые – отношения?
О некоторых людях говорят, что, стоит им переступить порог комнаты, они
меняют в ней всю атмосферу. Черчилль во время своего первого
длительного пребывания в Вашингтоне изменил устоявшиеся традиции
Белого дома и всех, кто там жил, включая его главного обитателя. По мере
того как война продолжалась, сопровождаясь серьезными неудачами в
первые несколько месяцев 1942 года, премьер-министр продолжал
возвращаться не только, чтобы менять атмосферу в доме на Пенсильванияавеню, 1600, но и для того, чтобы бороться за свои собственные планы
ведения войны. «Вершина Соединенных Штатов» была для него идеальным
местом проявления лидерских качеств на пути к становлению
государственного деятеля мирового масштаба.

Глава 2
Поражение и позор
Все, казалось, идет не так. Добравшись до Вашингтона после долгого
безостановочного перелета из Шотландии, мучающийся джетлагом и
сгорающий от нетерпения Черчилль надеялся попасть прямо в Белый дом.
Но президента, как ему сообщили, там не было: Рузвельт решил провести

несколько дней в своем родовом поместье Гайд-парк, более чем в трехстах
милях от столицы. Чтобы увидеться с ним, Черчилль должен был
отправиться туда. Что это было – демонстрация власти? Почему? И не
появятся ли на горизонте другие неожиданные тучи?
Второй с начала войны приезд Черчилля в Америку не имел почти ничего
общего с первым, полугодом раньше. На этот раз – неделя в июне 1942 года
– инициатором встречи выступил Рузвельт, и оба лидера держались вдали
от посторонних глаз. Не было ни религиозных, ни светских церемоний.
Никаких пресс-конференций. Никаких речей. Никаких радиотрансляций.
Где они находились и что делали, было окутано тайной.
Суровые реалии войны вытеснили то необычайное возбуждение, в
атмосфере которого проходил первый визит. Перед отъездом, осознавая
потенциальную опасность, король Георг VI запросил у премьер-министра
письмо, в котором тот сообщил бы монарху имя своего преемника в случае
неожиданной смерти. Выбор Черчилля пал на сорокапятилетнего
элегантного министра иностранных дел Энтони Идена.
Первые месяцы 1942 года омрачили ход войны, на всех фронтах союзники
отступали. Японские войска захватили Малайю и Сингапур, взяв при этом в
плен примерно 85 тысяч британских солдат. Мрачное настроение
усугубляли потеря Голландской Ост-Индии и Бирмы и оккупация
Филиппин, которая привела к так называемому Батаанскому маршу смерти
– насильственному пешему перегону японцами на расстояние свыше ста
километров семидесяти пяти тысяч американских и филиппинских
военнопленных, многие из которых погибли в муках от голода, жажды и
садизма конвоиров. В Ливии и Египте продолжались кровопролитные бои
между союзниками и «Африканским корпусом» немецкой армии, а на
Восточном фронте наступление вермахта в Советском Союзе втянуло в
борьбу миллионы бойцов, оказав значительное влияние на то, что будут
обсуждать Черчилль и Рузвельт. Пришло время подвести итоги и
тщательно проанализировать все военные действия.
Ветеран Бурской и Первой мировой войн, Черчилль утверждал, что для
создания первоклассной боеспособной армии требуется по меньшей мере
два года обучения ее солдат у опытных военных профессионалов. Всего
лишь за полгода после объявления мобилизации Соединенные Штаты
смогли создать войсковые подразделения всех видов вооруженных сил.
Кроме того, самому Рузвельту предстояло совершить нелегкий переход от
проводника «Нового курса» к лидеру, олицетворявшему военную победу.
Черчилль, который был старше и более подкован в вопросах обороны,
надеялся вернуть президента «на рельсы» – по выражению генерала Алана
Брука, жесткого и нетерпимого начальника генерального штаба британской
армии, – и в то же время укрепить с ним товарищеские отношения.
Добравшись вместе со свитой из семи человек до берега реки Потомак к
вечеру четверга, 18 июня, Черчилль записал, что гидросамолету Boeing
Clipper потребовалось двадцать восемь часов, чтобы пересечь Атлантику.
После более чем суточного перелета они переночевали в британском
посольстве на Массачусетс-авеню в Вашингтоне. Лорд Галифакс, посол
Великобритании, отметил, что премьер-министр был раздражен тем, что

президент находится не в Вашингтоне, а в долине Гудзона. Если бы
премьер-министр знал об этом заранее, он направил бы свой самолет в
Нью-Йорк, «откуда лететь до Гайд-парка было бы легче». Рузвельт прибыл
в Гайд-парк в четверг утром, до того, как премьер-министр приземлился.
Как писал Галифакс, «настроение [Черчилля] улучшилось» после ужина с
шампанским в компании посла, его жены Дороти и трех помощников
премьер-министра. В записях Галифакса забавно и показательно то, что он
никогда не упускал возможности подколоть своего давнего соратника по
Консервативной партии. Черчилль болтал до половины второго ночи, и
жена посла заметила, что спутники премьер-министра клюют носом на
затемненной террасе посольской резиденции, где они ужинали. Эта
необычная сцена побудила Галифакса высказать суждение, что Черчилль,
«безусловно, самый необычный человек; он обладает безмерно великими
качествами – с некоторыми недостатками, которые тем не менее выглядят
привлекательными. Я бы не смог долго жить такой жизнью».
На следующее утро Черчилль и его команда перелетели на американском
военном самолете с авиабазы Анакостия на аэродром городка НьюХакенсак в округе Датчесс, штат Нью-Йорк. Построенный десятью годами
ранее на деньги федерального правительства, аэродром был впоследствии
переименован в Региональный аэропорт долины реки Гудзон. Находился
он всего в двенадцати милях от Гайд-парка и в то время использовался как
учебная база для отправляющихся на фронт военных летчиков. Сразу по
прибытии Черчилль отправился на первую из четырех экскурсий по
рузвельтовскому поместью. Как и в декабре прошлого года, Рузвельт
поджидал приходящего в себя от тряски перелета гостя на взлетнопосадочной полосе.
В книге «Поворот судьбы», четвертом томе его шеститомной «Второй
мировой войны», Черчилль пишет, что президенту довелось стать
свидетелем «самой жесткой посадки, которую мне когда-либо довелось
испытать». За нервным началом последовала куда более спокойная поездка
в похожий на дворец дом Спрингвуд и окружающий его парк. Рузвельт,
несмотря на парализованные ноги, сидел за рулем и еще с удовольствием
выполнял роль гида, знакомя гостей со своим любимым убежищем от
суровых будней Вашингтона. Воспоминания Черчилля об этой поездке
выдают опытный взгляд ветерана-журналиста и внимание к деталям. Он
объяснил, что автомобиль президента был модифицирован так, чтобы
управлять им можно было только руками, без помощи ног. Рузвельт даже
напряг мышцы и «дал мне потрогать свои бицепсы, гордо заявив, что им
может позавидовать любой атлет. Это меня обнадежило, но, признаюсь,
когда несколько раз машина буксовала и сдавала назад на крутых склонах
над Гудзоном, я надеялся, что мотор и тормоза не откажут».
Личный помощник премьер-министра Чарльз Томпсон вспоминает этот
эпизод несколько иначе. Поездка по идиллической долине Гудзона была
далека от спокойствия – Рузвельт, по словам Томпсона, «с мальчишеским
задором» пытался ускользнуть от сотрудников президентской охраны, по
протоколу неотступно следовавших за ним. В погоне за автомобилем
Рузвельта, вихляющим по узким дорогам в зарослях парка, тяжелый

громоздкий автомобиль охраны выглядел как комичные абсурдные
полицейские из немых комедий начала века. «Когда мы в последний раз
видели машину охраны, – писал Томпсон, – она неуклюже тыкалась
вперед-назад, не в состоянии сдвинуться с места. Президент углубился в
чащу, и в следующий раз автомобиль Секретной службы мы увидели уже на
подъезде к дому».
Почему же Черчилль, еще по своему юношескому опыту военного
корреспондента знавший о притягательности для читателя захватывающих
описаний погонь и преследований, не захотел передать в своих
воспоминаниях эту автомобильную игру в кошки-мышки? Может быть,
потому, что глава государства в этой сцене выглядел по-мальчишески
легкомысленным в момент, требующий взвешенности и зрелости? Была ли
для физически неполноценного Рузвельта эта гонка утверждением своего
права насладиться свободой на собственных условиях – хотя бы на
несколько волнующих мгновений? Как бы то ни было, президент в Гайдпарке в глазах премьер-министра значительно отличался от того, которого
он видел на Атлантической конференции на Ньюфаундленде или в
Вашингтоне на конференции «Аркадия». У себя дома, вдали от эпицентра
политической сцены, Рузвельт становился другим человеком. Вскоре после
приезда Черчилль понял, что хозяин Гайд-парка может вести себя здесь
безо всякого соблюдения приличий и протокола Белого дома. Эта
расслабленная атмосфера в трехстах с лишним милях от Вашингтона
способствовала их взаимопониманию, и Черчилль с удовольствием
постоянно сюда возвращался.
Гайд-парк для Рузвельта был убежищем от постоянных, повседневных
требований президентства, роли, которую он к тому времени исполнял уже
полных десять лет. Он с удовольствием показывал гостям владения,
которые его отец, Джеймс, приобрел в 1866 году, за шестнадцать лет до
рождения сына. Большой дом, хозяйственные постройки и территория, как
указано в справочнике Службы национальных парков США, –
«единственное место в стране, в котором родился, всю жизнь поддерживал
с ним связь и в конце концов был похоронен президент Соединенных
Штатов». Особенную важность Гайд-парк приобрел для Рузвельта после
1921 года, когда в возрасте тридцати девяти лет он заболел полиомиелитом
и потерял способность ходить без посторонней помощи. Здесь он мог
передвигаться куда с большей свободой. Жизнь в Гайд-парке разительно
отличалась от открытого всем посторонним взглядам, как в прозрачном
аквариуме, существования в столице. Сам факт того, что президент
принимал премьер-министра в своем семейном окружении, означал, что за
относительно короткое время их отношения стали намного более личными
и близкими.
В Гайд-парке Рузвельт мог проводить время с людьми, которые, как и он
сам, были коренными жителями долины Гудзона. Одной из них была
Маргарет «Дейзи» Сакли, его семиюродная сестра и наперсница, которая
никогда не была замужем. Она обычно принимала активное участие во всех
мероприятиях президента в Гайд-парке. В знак дружбы Маргарет подарила
ему шотландского терьера Фалу, который почти повсюду следовал за
хозяином, обожавшим питомца. Сакли работала в библиотеке Рузвельта и

была приглашена на первый обед с Черчиллем после его приезда. Она
внимательно следила за общением между президентом и премьерминистром и описала его у себя в дневнике: «У них возникли, казалось,
настоящая дружба и взаимопонимание. Рузвельт держался легко и
расслабленно – то шутливо, то очень серьезно, в зависимости от темы
разговора, но все время совершенно естественно. Ни намека на
необходимость следить за своими словами или выражением лица, полная
противоположность его манере на пресс-конференциях, где он актер на
сцене, играющий роль».
В этот первый визит в Гайд-парк Черчилль привез подарок Рузвельту –
страстному коллекционеру книг, гордящемуся тем, что он уже заложил
основы своей президентской библиотеки. В письме от 27 мая, незадолго до
отъезда, Черчилль писал: «Осмелюсь отправить вам специально
переплетенное собрание моих книг в надежде, что вы найдете для него
место на полках своей библиотеки. С наилучшими пожеланиями – бывший
моряк». Он часто любил подписывать так свои письма. По его заказу
лондонская переплетная фирма Sangorski & Sutcliffe подготовила набор
всех опубликованных книг Черчилля в переплете из красной кожи, с
золотым тиснением на корешках и фамильным гербом Рузвельта на
обложке. В собрание вошли примерно две дюжины книг (первая из них –
«Повесть о малакандской полевой армии» была опубликована еще в
1898 году), и сейчас оно занимает почетное место на специальной полке в
президентской библиотеке и музее Рузвельта. Со временем Черчилль
пополнял это собрание новыми томами: так, например, в 1943 году его
военные речи были опубликованы в отдельной книге «Вперед к победе»,
экземпляр которой он подарил Рузвельту на второй Квебекской
конференции в сентябре 1944 года, незадолго до последнего приезда в
Гайд-парк. Дарственная надпись была короткой, но, как это было ему
свойственно, оригинальной:
Ф. Д. Р.
от У. С. Ч.
Свежеснесенное яичко от преданной вам курочки.
Квебек, 1944
В календаре президента на 19 июня нет никакого упоминания экскурсий,
обеда, политических дискуссий или какой бы то ни было еще деятельности.
Запись короткая и лаконичная: «Уинстон С. Черчилль прибыл в Гайд-парк
на Вторую Вашингтонскую конференцию 19–25 июня и затем вместе с Ф. Д.
Р. отправился в Вашингтон». Сын Рузвельта Джеймс, тогда майор морской
пехоты, впоследствии награжденный орденами Крест Военно-морских сил
и Серебряная звезда, встречал Черчилля и отца в аэропорту. В своих
мемуарах «Мои родители: иной взгляд» старший сын Элеоноры и
Франклина описал британского лидера отнюдь не в почтительных тонах.
Обеспокоенный «ужасной жарой», он, как пишет Джеймс, «согласился
искупаться», но выявилась, к сожалению, небольшая проблема слишком
большого размера. Найти плавки, соответствующие охвату широкой талии

грузного премьер-министра, удалось с большим трудом. 34-летний
Рузвельт-младший, ростом даже выше своего отца, вспоминает, что
Черчилль представлял собой «еще то зрелище, выйдя в огромных плавках,
с ватой в ушах, широкополой шляпе от солнца на голове и с длинной
сигарой во рту. Он прыгнул в бассейн и несколько минут скакал там, как
резиновый мяч». Охладившись в бассейне, гость уселся в тени со стаканом
бренди и сигарой. «Он мог спокойно осушить бутылку», – ехидно заметил
Рузвельт.
По мере знакомства с усадьбой и ее окрестностями в долине реки Гудзон
Черчилль стал, по всей видимости, понимать, почему Рузвельт любил так
часто сюда приезжать. В эту поездку Рузвельт, судя по его календарю,
провел весь день 18 июня без единого заранее намеченного мероприятия.
Тремя месяцами ранее он написал «Дорогому Уинстону» письмо,
начинавшееся с упоминания некоторых военных неудач, в частности сдачи
Сингапура (в феврале) и Голландской Ост-Индии (в марте), и жалоб в адрес
некоторых комментаторов в прессе, «которые даже во время самого
страшного кризиса не могут выбросить из головы политику». «Стратеглюбитель», как он сам себя называл, на пяти абзацах продолжал
обсуждение военных проблем, но затем резко свернул на темы личные и
стал советовать своему корреспонденту ради восстановления сил стараться
давать себе возможность расслабиться. Он рекомендовал собственное
средство: «Раз в месяц я на четыре дня отправляюсь в Гайд-парк,
зарываюсь там в свою норку и захлопываю за собой дверь. К телефону
подхожу только в случае чрезвычайной важности». При всей искренности
этой заботы и рекомендации, Черчилль за годы войны так никогда и не
смог воспользоваться рузвельтовским рецептом режима отдыха. Как уже
было упомянуто ранее, в годы войны он совершил две дюжины зарубежных
визитов, и каждый из четырех его приездов в США в 1941, 1942 и 1943 годах
включал в себя кроме пребывания в Вашингтоне и вылазки в другие места.
Вернувшись в Вашингтон после одной из таких поездок, Черчилль написал,
не вдаваясь в детали: «Компанию мне составляли дела». В посвященной
второму визиту в США главе из книги «Поворот судьбы» своей
шеститомной «Второй мировой войны» он пишет исключительно о делах,
почти не упоминая свои занятия на досуге. Те, кто был с ним рядом,
упоминают его купание в бассейне и просьбы о сачке для ловли бабочек –
увы, сачка в Гайд-парке не нашлось, так что изысканий в области
энтомологии не случилось.
На следующий день после прибытия Черчилля в Гайд-парк секретарь
президента с 1935 года Уильям Хассет написал, что британский гость во
время пребывания в Спрингвуде чувствовал себя там, как дома. Отметив,
что Рузвельт, «как всегда, с удовольствием устраивал встречи с премьерминистром», Хассет также приводит слова президента: «Черчилль –
прекрасный собеседник». Сам бывший журналист, Хассет сделал
неформальный набросок Черчилля, написав, что на следующее утро после
прибытия «Уинни босиком разгуливал по лужайке, а потом также босиком
проследовал в комнату Гарри Гопкинса».

Днем в субботу 20 июня в календаре президента значатся две встречи.
Первая, в два часа дня, касалась проекта по созданию атомной бомбы,
который Черчилль всегда называл кодовым именем «Трубный сплав» (Tube
Alloys), – в котором американские, британские и канадские ученые
совместно работали над созданием оружия, призванного изменить ход
войны. Содержание второй встречи, часом позже, с участием Черчилля,
Рузвельта, Гопкинса и специального посланника президента в Лондоне
Аверелла Гарримана, осталось неизвестным. На странице «Личных
заметок» о своем пребывании в Гайд-парке Гарриман рассказал, что
Рузвельт сам сел за руль, чтобы похвастать своими владениями по дороге в
частный коттедж в шести милях от основного дома. Это бунгало под
названием Top Cottage Рузвельт построил для личного отдыха и приема
частных гостей. В трех милях от него находился более просторный дом
Элеоноры Рузвельт Val-Kill. Как и в Белом доме, где у президента и Первой
леди были отдельные спальни, эти два укромных убежища были
демонстрацией решительной независимости каждого из них, скрывая
президентскую пару от посторонних глаз и, более того, от глаз друг друга. В
этих домах президент и Первая леди были вольны принимать всех, кого
хотели.
Заметки Гарримана показывают, что, наряду со своими другими
обязанностями, во время войны он выполнял роль добровольного
хроникера Черчилля, фиксируя многие его остроумные замечания. На
слова Рузвельта о холодности Эдвины Маунтбаттен, супруги Луи
Маунтбаттена, члена британского комитета начальников штабов, Черчилль
отреагировал: «В этом кремне есть искра». Позже, когда Гарри Гопкинс
подумывал жениться в третий раз, Черчилль поделился с ним собственным
мнением о романтических устремлениях: «Вы женаты на войне. Этого вам
должно хватать». Не хватило. Через полтора месяца на церемонии в Белом
доме Луиза Джилл Мейси стала миссис Гарри Гопкинс.
Хотя цитаты Черчилля Гарриман приводил прямым текстом, слова
Рузвельта он перефразировал. В какой-то момент будущий губернатор НьюЙорка отметил сомнения Рузвельта насчет наиболее подходящего места для
первого крупного американского наступления. «Когда я остался наедине с
президентом, – сообщал Гарриман, – он сказал мне, что ему трудно найти
место, где, по мнению солдат, они могли бы сражаться, но он собирается
настаивать на каких-то действиях_____». Пустое место в конце
предложения вызывает вопросы даже сегодня. Была ли это попытка скрыть
имя потенциальной цели из опасения, что личный документ может какимто образом попасть в руки врага? Фраза «по мнению солдат, они могли бы
сражаться» тоже довольно любопытна. Каких солдат? Военных советников
в форме или же, возможно, его собственных сыновей, которые в то время
принимали участие в боевых действиях? Как и в других случаях, ни об
одном из заседаний в Гайд-парке не осталось «официальной стенограммы»
в опубликованных годы спустя официальных правительственных
документах США.
Пока Рузвельт размышлял над тем, куда послать войска, Черчилль во время
своего уже третьего менее чем за год трансатлантического визита был
озабочен продолжающимися дебатами между Великобританией и

Америкой по поводу начала военных операций для создания «второго
фронта». Немцы вели ожесточенные бои с Советской армией в России, и
Сталин умолял Черчилля и Рузвельта высадить войска в Западной Европе,
чтобы ослабить натиск вермахта. В августе 1939 года Советский Союз и
Германия подписали договор о ненападении, известный как пакт Молотова
– Риббентропа, который был заключен советским министром иностранных
дел Вячеславом Молотовым и его немецким коллегой Иоахимом фон
Риббентропом, бывшим виноторговцем, поставлявшим вина и шампанское
Гитлеру и имевшим обширные связи в правительственных кругах
Германии. 22 июня 1941 года нацисты нарушили пакт, вторгшись в
Советский Союз в ходе операции «Барбаросса», крупнейшего сухопутного
наступления в истории, и создав Восточный фронт, – все это получило в
Советском Союзе название «Великая Отечественная война». Сталин был
убежден, что отвлечение части немецких дивизий с востока для сражений
на западе Европы облегчит ему задачу защиты матушки-России и в то же
время втянет союзные войска в боевые действия ближе к границам СССР.
Стратегический спор между Британией и США велся главным образом
вокруг времени – определения подходящего момента для вторжения с
запада. Где нанести удар было тоже очень важно, но вопрос когда оставался
предметом оживленнейших дискуссий и рассматривался со всех возможных
сторон. Раньше или позже? Когда наступит самый оптимальный момент
для наступления?
Из встреч с начальником штаба армии США генералом Джорджем
Маршаллом и Гопкинсом в Лондоне в апреле 1942 года Черчилль понимал,
что американцы выступают за скорейшее нападение через Ла-Манш. Более
того, 3 апреля Рузвельт написал еще одно письмо с обращением «Дорогой
Уинстон», которое два эмиссара доставили премьер-министру лично. «Ваш
и мой народ требуют создания фронта, чтобы ослабить давление на
русских, – писал Рузвельт, – и эти народы достаточно мудры, чтобы понять,
что русские сегодня убивают больше немцев и уничтожают больше техники,
чем мы с вами, вместе взятые». Послание содержало яркую фразу, почти
приказ: «Действуйте!»
Страстное желание Рузвельта помочь Советам стало еще более очевидным в
конце мая 1942 года после визита в Вашингтон Молотова, советского
министра, имя которого стало саркастическим наименованием «коктейля
Молотова» – бутылок с горючей смесью, переправляемых во время Зимней
войны между Финляндией и Советским Союзом в 1939 и 1940 годах под
видом, как говорил Молотов, гуманитарной помощи. Вскоре после
прибытия Молотов, обозначенный в календаре президента как «комиссар
по иностранным делам» и занимавший в Белом доме те же покои, что и
Черчилль, начал свое личное наступление, чтобы заставить Рузвельта
согласиться на открытие второго фронта. Во время их встречи 30 мая
Молотов сообщил, что по пути в США он беседовал с Черчиллем и что
премьер-министр не дал прямого ответа об участии Британии в
предлагаемом вторжении. В недвусмысленных выражениях, повторяя
суровые призывы Сталина, советский чиновник хотел выяснить, готовы ли
Соединенные Штаты открыть второй фронт. «Если вы отложите свое
решение, – сказал он почти угрожающим тоном, – вам придется в конце

концов принять на себя основную тяжесть войны, и, если Гитлер станет
неоспоримым хозяином континента, следующий год будет, несомненно,
тяжелее этого».
В поисках ответа на это жесткое заявление Рузвельт обратился к генералу
Маршаллу и спросил, готовится ли американская армия к открытию
второго фронта. Маршалл подтвердил, что такая подготовка ведется.
Президент тогда сказал Молотову, что он «ожидает открытия второго
фронта уже в этом году».
Маршалл счел, что, указав дату «в этом году», Рузвельт был излишне
конкретен, и Черчилль, услышав об этом, высказал серьезное сомнение в
том, что Британия и США окажутся в состоянии провести успешное
вторжение в течение нескольких ближайших месяцев. Премьер-министру
нужно было лично убедиться в том, что, собственно, имел в виду под этими
словами президент. Во время июньской поездки в Вашингтон он хотел
получить какую-то информацию о планах США, а также донести до
американцев свое мнение: он считал совершенно необходимым отсрочить
столь важную и сложную операцию. Состоится ли она? Сейчас или позже?
Военный министр Генри Стимсон был уверен, что следует как можно скорее
подготовиться к операции через Ла-Манш. Собственно, в день прибытия
Черчилля в Соединенные Штаты Стимсон выступил за концентрированное
наращивание сил на британской территории (получившее кодовое
название «Операция „Болеро“») до начала вторжения. Он сделал это в
подробном письме Рузвельту из десяти пунктов, в котором утверждал:
«Географически и исторически „Болеро“ – это самый легкий путь к центру
сердца нашего главного врага». С каждым днем той июньской недели
становилось все более очевидно, что Стимсон является одним из самых
сильных американских сторонников нападения через пролив, и его твердая
позиция оказалась полной противоположностью позиции Черчилля. Более
того, указывая на преимущества «Болеро», Стимсон критиковал любую
операцию в Северной Африке как отвлечение от главной задачи –
нападения на «сердце нашего главного врага».
Стратегию будущего до начала конференции разрабатывал не только
Стимсон. Как и в декабре предыдущего года, Черчилль прибыл
подготовленным. 15 июня он широко распространил меморандум из
одиннадцати пунктов, а также представил подробное письмо Рузвельту,
составленное уже в Гайд-парке. В меморандуме, который должен был стать
предметом обсуждения в первые же дни конференции, он тактично, но
недвусмысленно указал на 1943-й, а не 1942 год как время основных
мероприятий, необходимых для создания долгожданного второго фронта.
Заявив, что британское правительство «не одобряет операцию, которая
наверняка приведет к катастрофе», он подчеркнул свою точку зрения: «Мы
твердо придерживаемся мнения, что в этом году не должно быть никакой
существенной высадки во Франции, если мы не хотим оставить там на поле
боя своих солдат».
Если широкомасштабное наступление в Европе в ближайшие месяцы
невозможно, премьер-министр предложил «снять часть нагрузки с России»,
проведя «операцию во Французской Северо-Западной Африке» –

возможность, впервые озвученная на встречах в Белом доме шестью
месяцами ранее. Меморандум устанавливал цели, которые Черчилль
считал реалистичными. По его мнению, союзники определенно не будут
готовы в 1942 году к тому, что потребуется для создания второго фронта в
Западной Европе, но объединенные британские и американские силы
останутся в выигрыше, если до конца 1942 года смогут принять участие в
боевых действиях и приобрести боевой опыт. Несмотря на дружескую
обстановку бесед в долине Гудзона, первый визит Черчилля в Гайд-парк
стал, по сути дела, лишь легкой разминкой перед серьезными
дипломатическими боями, которые ожидали его в Вашингтоне в
ближайшие дни.
Стимсон не думал о коллегиальности, рассматривая «кризис, возникший в
связи с визитом Черчилля». Он и Маршалл опасались, что Рузвельт
подорвет или радикально изменит планирование Военного министерства.
Ветеран кабинета считал, что Черчилль и Рузвельт «слишком похожи как в
своих сильных, так и в слабых сторонах. Они оба блестящи, оба
проницательны в своих мыслях, но им не хватает устойчивости равновесия,
столь необходимого в военное время». Стимсон не включил это замечание в
свои мемуары. Его война проходила в основном в коридорах власти, и он
продолжал сражаться, несмотря на решения, которые шли вразрез с его
стратегией и стратегией Маршалла.
В субботу вечером премьер-министр и президент отправились ночным
поездом в столицу в преддверии начинавшейся в воскресенье конференции
под кодовым названием «Аргонавт» – таким же, какое позже, в феврале
1945 года, было использовано и для конференции в Ялте. Маршруты
Рузвельта в Гайд-парк и обратно варьировались из соображений
безопасности, и частный поезд президента обычно отправлялся в путь
много позже захода солнца, и поездки эти назывались «путешествием в
затемнении».
Грейс Талли, личный секретарь Рузвельта, дежурила в Гайд-парке в тот
уик-энд и вернулась в Белый дом вместе с двумя лидерами. Она отметила,
что во время поездки Черчилль выглядел не так жизнерадостно, как
обычно. Рузвельт рассказал ей, что британские войска подверглись
нападению в Ливии, и добавил: «Я думаю, Грейс, что Уинстон ужасно
волнуется».
Хотя очевидно, что главным, что занимало мысли Черчилля во время
поездки на поезде, была его обеспокоенность происходящим в
Средиземноморском регионе, Талли обратила внимание и на более личные
моменты. По пути в Вашингтон в главном салоне вагона появился
камердинер премьер-министра, который нес в руках тапочки с инициалами
своего шефа. Наклонившись, чтобы снять с Черчилля туфли, камердинер
услышал: «Боже, нет, не здесь», и премьер-министр, для которого смена
обуви была ежевечерней рутиной, встал, чтобы пойти в свое купе и сделать
это там. Несмотря на то что Черчилль хорошо знал, какая помощь требуется
Рузвельту, чтобы передвигаться, ритуал с тапочками заставил его
почувствовать смущение и неловкость. Имидж премьер-министра, даже в

окружении относительно близких людей, заставлял его избегать любых
проявлений высокомерия или превосходства.
Как только о прибытии Черчилля в Америку стало известно – газеты
сообщили это на своих первых страницах 19 июня, – обсуждение проблемы
второго фронта стало главенствующим в освещении встречи в прессе.
Самый заметный заголовок в газете New York Times гласил: «Черчилль
прибыл для переговоров о втором фронте». Американские сторонники
вторжения в Европу, несомненно, были ответственны за утечку в прессу
тщательно отобранных моментов, которые должны были помочь направить
общественное мнение в нужном направлении. Так, например, самая
влиятельная вашингтонская газета того времени, Evening Star,
опубликовала 19 июня на первой полосе репортаж под заголовком
«Рузвельт и Черчилль обсуждают военные задачи на тайной встрече»,
акцент в нем делался на продуманности и подготовленности операции со
стороны США. В статье также было приведено заявление пресс-секретаря
президента Стивена Ранни о том, что все предположения о создании
второго фронта были «совершенно оправданными».
Тайный характер переговоров и центральное место второго фронта в
повестке дня конференции доминировали в их освещении в прессе в
течение следующих нескольких дней. Как уже говорилось, и Черчилль, и
Рузвельт понимали ценность подачи информации в формировании
отношения людей к тому или иному вопросу, но во время этого визита
Черчилля они придерживались принципа стратегической секретности. Они
ни разу не предстали перед журналистами, и единственным широко
освещаемым моментом во время визита стал совершенно не относящийся к
его содержанию и довольно курьезный факт. Некий нью-йоркский
специалист по генеалогии выявил, что Черчилль и Рузвельт были
«девятиюродными братьями по отцу». Установил он это в результате
поиска родственников их матерей. Фотографы потребовались лишь в одном
случае (групповой снимок Тихоокеанского военного совета), и произошло
это в последний день пребывания премьер-министра в Белом доме. В
отличие от трех недель декабря и января, необходимость планирования и
принятия политических решений взяла верх над публичностью.
Выехавшая из Гайд-парка совместная англо-американская команда
прибыла в Вашингтон в 9:25 утра 21 июня. В то воскресенье германские
войска продолжали продвигаться к ливийскому городу Тобрук у границы с
Египтом, а японская подводная лодка всплыла в Тихом океане у побережья
штата Орегон и обстреляла форт Стивенс. Хотя жертв не было, а
материальный ущерб был незначительным, в Соединенных Штатах
распространился страх перед возможным нападением с моря. Оба лидера
столкнулись с трудными обстоятельствами как на дальних, так и на
ближних фронтах.
Личный секретарь Черчилля Джон Мартин писал, что его и других
британцев разместили в тех же помещениях Белого дома, где они работали
ранее. Приветствовала их лично Элеонора Рузвельт, и секретарь отметил,
что они «чувствовали себя так, словно вернулись домой». Мартин, однако,
не упомянул, насколько знойным был Вашингтон в те дни. К концу дня

температура поднималась до 36 градусов. Черчилль поселился в той же
Розовой спальне, где уже останавливался и которую описал в своих
мемуарах по этому случаю так: «…очень большая комната с
кондиционером, где я жил в комфорте при температуре градусов на
пятнадцать ниже, чем в большей части остального здания». По данным
Исторической ассоциации Белого дома, частные и жилые помещения на
третьем этаже были оборудованы кондиционерами еще во время первого
срока Рузвельта, но президент предпочитал работать в Овальном кабинете в
рубашке с короткими рукавами при широко открытых окнах.
Обустроившись и придя в кабинет президента, Черчилль получил из рук
Рузвельта только что полученную телеграмму. В ней сообщалось о
капитуляции британских войск у ливийского города Тобрук на
Средиземном море, в плен попали двадцать пять тысяч солдат, но на самом
деле их число было ближе к тридцати трем тысячам. Тобрук, с его
глубоководной гаванью и портом для доставки грузов, за время войны
четыре раза переходил из рук в руки, что подчеркивало его стратегическое
значение как для союзников, так и для стран оси. В боях с итальянцами
британские и австралийские войска захватили Тобрук еще в январе
1941 года. Затем более года итальянское и немецкое командование
разрабатывало планы по захвату приморского гарнизона, занимавшего
столь важное место на пути к Александрии и Суэцкому каналу. В апреле
1941 года нацистский генерал Эрвин Роммель, получивший прозвище «Лис
пустыни», начал наступление с целью захвата Тобрука. То наступление
провалилось, но силы оси сражались в пустыне вокруг Тобрука до тех пор,
пока укрепленная база не пала, что привело к серьезным как военным, так
и политическим последствиям. Драматическая сага о хитроумной тактике
охраны и обороны порта и его окрестностей впоследствии стала темой
нескольких популярных фильмов, в том числе «Крысы Тобрука» (1944),
«Крысы пустыни» (1953) и «Тобрук» (1967).
Потрясенный этой новостью Черчилль запросил ее подтверждения из
Лондона. Премьер-министр узнал, что ситуация была более
катастрофической, чем в первоначальном сообщении. В своих мемуарах
Черчилль не пытался смягчить реальность краха. «Это был один из самых
тяжелых ударов, которые я могу вспомнить за время войны, – писал он. –
Это не только имело тяжелые военные последствия, но и повлияло на
репутацию британских армий». Шок от случившегося поверг премьерминистра в уныние, и позднее он написал то, что не хотел бы писать ни
один лидер: «Поражение – это одно, позор – другое». Тобрук стал второй
по величине капитуляцией британских войск после капитуляции Сингапура
четырьмя месяцами ранее. Вместе с пленными враг захватил огромное
количество оружия и транспортных средств.
Реакция Роммеля на захват гарнизона и всей находившейся там техники
стала широко цитируемой, и эти слова больно ранили командиров,
ответственных за потерю такого стратегически важного опорного пункта.
Глава германского «Африканского корпуса» сказал некоторым пленным
офицерам: «Господа, вы сражались, как львы, но руководили вами ослы».
Военные историки считают взятие Тобрука величайшим военным
триумфом Роммеля, благодаря которому он получил звание фельдмаршала.

По словам Черчилля, Рузвельт отреагировал на неудачу сочувствием и
предложением помощи. Президент не собирался заниматься поисками
виновных. Он уже был нацелен на будущее в духе соучастия и партнерства.
Черчилль вспоминал, что Рузвельт просто спросил: «Чем мы можем
помочь?» Премьер-министр, по его собственным словам, быстро ответил:
«Дайте нам столько танков Sherman, сколько сможете выделить, и
отправьте их на Ближний Восток как можно быстрее».
Почти во всех рассказах о реакции двух лидеров на новость о Тобруке,
появившихся после публикации в 1950 году книги «Поворот судьбы»,
упоминается забота Рузвельта и искренность, с которой он протягивал руку
помощи. Выражение сочувствия было естественным для Рузвельта,
который страдал параличом и всегда проявлял внимание и заботу к тем, кто
переживал несчастье. То, что президент произнес утешительные слова, не
вызывает сомнений. Но что именно он сказал – его точные слова – это уже
другой вопрос. Приукрасил ли склонный к литературному изложению
Черчилль эту сцену, чтобы придать ей больше драматизма? Если да, то по
какой причине?
Еще раз задуматься о том, как именно Рузвельт сформулировал свой
вопрос, заставляют воспоминания Элеоноры Рузвельт и ее рассказ о встрече
с Черчиллем вскоре после того, как он узнал о падении Тобрука. Отметив,
что премьер-министр выглядел «подавленным», она вспомнила, что «его
немедленной реакцией были слова: “Что же нам теперь делать?”» В этом
показательном воспоминании «его немедленная реакция» заключалась не
в том, чтобы рассказать Первой леди о выражении сочувствия со стороны ее
мужа или же о его предложении помощи. Скорее он задается собственным
жалобным вопросом о неизвестном будущем. К тому времени он, конечно,
знал, что его войска получат от Америки помощь, которой он так отчаянно
желал.
Воспоминания Черчилля, скорее, возвышают Рузвельта, в то время как
воспоминания миссис Рузвельт наводят на размышления. Выражает ли
Черчилль раздражение или разочарование вопросом, который
приписывает ему миссис Рузвельт, или же он искренне ищет совета и
помощи? Еще важнее для истории понять, какой вопрос – Рузвельта или
Черчилля – был задан первым после получения сообщения? Оба? Ни тот ни
другой? Доподлинно неизвестно, но миссис Рузвельт повторяла свою
версию этой истории в последующих книгах, включая автобиографию, и
Черчилль не выражал несогласия.
Немедленное решение Рузвельта укрепить британские вооруженные силы
прозвучало громче, чем любой из тех вопросов, которые сейчас цитируются
в исторических источниках, а его гость в Белом доме стал бенефициаром
того, что Рузвельт назвал «арсеналом демократии». Эта фраза, обладающая
собственной силой, вошла в обиход благодаря радиотрансляции, которую
президент провел 29 декабря 1940 года, через восемь недель после победы
на третьих для себя президентских выборах и почти за год до ПерлХарбора. В ту ночь на другом берегу Атлантического океана Люфтваффе
сбросили на Лондон сто тысяч зажигательных бомб, вызвав масштабные
разрушения по всему городу.

Тем не менее начиная с 1950 года, когда вышла книга «Поворот судьбы»,
историки и биографы отмечают героически звучащее сочувствие,
скрывающееся за словами Рузвельта, которое делает эту сцену столь же
человечески драматичной, как и любой другой случай с участием двух
лидеров во время войны. Премьер-министр ощущал унижение от «позора»,
и Рузвельт без колебаний протянул ему руку помощи. Однако почему
Черчилль так долго ждал, чтобы представить столь запоминающийся отчет
об этом критическом моменте? Если внимательно изучить исторические
записи, относящиеся к тому времени, когда произошел этот эпизод,
интрига сохраняется.
19 мая 1943 года Черчилль выступил со вторым обращением к Конгрессу, и
обстоятельства, сложившиеся почти год спустя, разительно отличались от
мрачных дней июня 1942 года. К тому времени Северная Африка была под
надежным контролем союзников, в том числе в немалой степени и
благодаря тому, что Рузвельт поддержал Черчилля после падения Тобрука.
Речь предоставила Черчиллю идеальную возможность помочь своему
коллеге-политику, которому предстояла кампания по переизбранию в
следующем году. Напоминание о вопросе Рузвельта давало премьерминистру шанс укрепить крепкие личные отношения двух товарищей по
оружию, а также усилить электоральные позиции лидера, которого он так
долго обхаживал. За два месяца до этого Черчилль сообщил Идену, что
Рузвельт планирует переизбираться на четвертый срок в 1944 году. От кого
бы Черчилль ни узнал об этом решении – от самого Рузвельта, Гопкинса,
Гарримана или кого-то еще – он прекрасно понимал, что еще одна
кампания за переизбрание, несомненно, повлияет на принятие
президентом всех решений вплоть до дня выборов, до которых оставалось
еще почти двадцать месяцев. Преддверие межпартийной политической
борьбы было идеальным временем вспомнить благожелательную и столь
важную реакцию Рузвельта.
Однако на Капитолийском холме премьер-министр избрал другую тактику,
уделив больше внимания самому себе и неназванным «американским
друзьям». Он рассказал о том, что президент передал ему сводку о Тобруке,
добавив: «Это действительно был для меня мрачный и горький час, и я
никогда не забуду доброту и щедрость товарищеского отношения, которое
наши американские друзья проявили ко мне и к тем, кто был со мной в
таком трудном положении». Его партнеры по войне нашли «средства»,
чтобы помочь «восстановить ситуацию». Объяснение благодарное, но
довольно туманное, особенно в отношении роли самого Рузвельта.
25 мая 1943 года, спустя шесть дней после этой речи, которую пресса
провозгласила образцом ораторского искусства, Черчилль вновь заговорил
о Тобруке во время совместной пресс-конференции с Рузвельтом в Белом
доме. Премьер-министр вспомнил, как получил телеграмму от президента,
а затем признал: «Не думаю, что в Соединенных Штатах был англичанин
более несчастный, чем я, за все время с момента поражения [генерала
Джона] Бургойна в битве при Саратоге [во время Американской
революции]». Как и прежде, Черчилль вновь, говоря от первого лица,
сделал акцент на себе, и на этот раз он тоже не упомянул о предложении
американской помощи. Внимательный анализ многочисленных

источников, предшествовавших публикации «Поворота судьбы», заставляет
всерьез задуматься о том, действительно ли был задан сочувственный
вопрос Рузвельта.
Какими бы ни были в точности слова, прозвучавшие в президентском
кабинете 21 июня 1942 года, генерал Джордж Маршалл, офицер, дотошно
придерживавшийся всех правил и стойкий защитник армии, которой он
руководил на протяжении всей Второй мировой войны, оказался вовлечен в
детали разговора между Рузвельтом и Черчиллем. Он сказал, что его
собственные войска рассчитывали получить и использовать те триста
танков Sherman, которые сейчас предлагаются другой армии. Черчилль
признал: «Это ужасно – вырвать оружие из рук солдата». Но Маршалл
выполнял приказы главнокомандующего, даже если собственный опыт
заставлял его иначе относиться к тому или иному стратегическому
решению. Он приветствовал гражданский контроль над вооруженными
силами, но решительно пресек попытки Рузвельта добиться большей,
предполагавшей близость, фамильярности, когда президент однажды
назвал его «Джорджем». Он предпочитал обращение «генерал». Будущий
государственный секретарь и министр обороны был известен несколько
ледяным формализмом, а также тем, что дал свое имя плану Маршалла,
который помог восстановить Европу после войны. В своих мемуарах,
помимо цитаты Рузвельта, Черчилль подвел итог реакции на падение
Тобрука и передачу ему необходимого оборудования, приведя банальную,
но так уместную здесь поговорку: «Друзья познаются в беде».
Ливийское фиаско и его последствия повлияли на начало официальных
встреч двух лидеров и их советников в Белом доме в то воскресенье.
Маршалл сообщил Стимсону, что на совещании было «много шума и гама».
Ливийская неудача внесла сумятицу в стратегию и заставила некоторых
участников конференции сосредоточиться на Северной Африке. Стимсон
узнал, что Черчилль «решительно набросился на „Болеро“» –
полномасштабную операцию, предназначенную для наращивания
американских сил и запасов в Великобритании в качестве необходимой
прелюдии к будущему вторжению через Ла-Манш. Однако, согласно тому,
что Маршалл поведал Стимсону, было решено, что «мы должны
продолжать пытаться в полной мере осуществить операцию „Болеро“ до
первого сентября».
Тем временем по другую сторону Атлантики в парламенте и
в комментариях политических обозревателей стали раздаваться голоса с
требованием назвать тех, кто несет ответственность за катастрофу в
Тобруке, и с вопросами о том, почему премьер-министр находится в столь
критический момент в очередной поездке в Вашингтон. Огонь критики и
обвинений разгорелся с необычайной силой, и Черчилль, не прекращая
участия в текущей конференции, начал строить планы по собственной
политической самозащите.
На следующий день после падения Тобрука американские газеты вынесли
новость об этом на первые полосы. Тридцатидвухлетний журналист New
York Times Джеймс Рестон, в будущем ведущий обозреватель и главный
редактор газеты и дважды лауреат Пулитцеровской премии, прислал

репортаж из Вашингтона под заголовком: «Новость омрачила визит
Черчилля». В первом же абзаце он описал ситуацию внутри страны и за
рубежом в резких выражениях: «Сегодня вечером в Вашингтоне царило
мрачное, отрезвляющее настроение». Падение Тобрука, писал Рестон,
«поставило крест на безудержных спекуляциях на тему второго фронта,
которые окружали переговоры между Рузвельтом и Черчиллем». При
описании переговоров, признал журналист, трудно дать конкретную
информацию, поскольку все происходило за закрытыми дверями в
условиях полной секретности. Все новости, пригодные для печати, были в
лучшем случае скудными.
Более пяти часов 21 июня премьер-министр и президент обсуждали со
своими главными военными планировщиками операцию «Болеро» –
методичную переброску американских войск и техники в Британию для
вторжения в Западную Европу. Помимо Черчилля и Рузвельта в
обсуждении участвовали начальник британского Имперского генерального
штаба генерал Алан Брук, начальник личного штаба Черчилля генерал
Гастингс Исмей по прозвищу Мопс, Маршалл и Гопкинс.
С нетерпением ждавший звонок от Рузвельта военный министр Стимсон
приглашение так и не получил. Его дневник отражает бурное
разочарование инсайдера, низведенного на роль стороннего наблюдателя,
своего рода политического вуайериста, который вынужден полагаться на
отчеты других, чтобы узнать, что происходит. Из всех заседаний
конференции с 21 по 25 июня, пока Черчилль был в Белом доме, Стимсон
участвовал только в одном официальном обсуждении: в понедельник,
22 июня, с 11:10 до 12:35. Вспоминая эту встречу, Стимсон сказал, что
Черчилль был «явно ошеломлен катастрофой в Тобруке», но ясно оценивал
происходящее: «Он признал, что дело было в плохом руководстве; что
Роммель превзошел их в планировании операции, его войска были лучше
вооружены и смогли сломить сопротивление англичан». Когда разговор
зашел о «Болеро», которому Стимсон отдавал предпочтение, военный
министр мог легко понять, что другие с ним не согласны, и он также
чувствовал, что его решительное противостояние военной кампании в
Северной Африке не разделяется двумя лидерами.
Хотя военный министр продолжал подчеркивать важность операции
«Болеро» по наращиванию сил в Британии, ему было очевидно, что
Рузвельт рассматривает возможность «отступить от „Болеро“». Стимсон
опасался, что Рузвельт под влиянием Черчилля поддержит действия,
отодвигающие подготовку к нападению на Европейский континент на
второй план. В выражении своего несогласия Стимсон в выражениях не
сдерживался, и его дневниковые записи – прямое подтверждение
внутреннего напряжения и разногласий, которые царили в высших
эшелонах власти. Озабоченный тем, что «все военные усилия могут
оказаться под угрозой», семидесятипятилетний Стимсон после
единственного заседания, на котором он присутствовал, дал язвительную
оценку шестидесятилетнему Рузвельту: «В целом это была очень
неприятная для меня встреча. Президент был в своем самом
безответственном настроении. Он говорил о самой критической ситуации в

присутствии главы другого правительства с легкомыслием и
безответственностью ребенка».
После возвращения в военное министерство Стимсон продолжал
кипятиться и делать все возможное, чтобы отстоять свою позицию. И он
был не одинок. Маршалл и другие офицеры изо всех сил боролись за
концентрированное, систематическое наращивание сил вторжения для
непосредственного противостояния немецким вооруженным силам в
Западной Европе. По их мнению, затевать еще одну операцию было бы
дорогостоящим и нежелательным отступлением, которое могло поставить
под угрозу общую стратегию. Избранный президент и назначенные им
военачальники придерживались разных мнений. Второй визит Черчилля в
Белый дом выявил настоящий «кризис».
Самым интригующим в том совещании с участием Стимсона в понедельник
– для президента это была первая встреча дня, хотя накануне в воскресенье
последняя встреча на тему «Подводные лодки в Тихом океане» закончилась
только в час ночи – был состав ее участников. Кроме Рузвельта и Черчилля
на ней присутствовали министр военно-морских сил Фрэнк Нокс и Гопкинс.
И все. Ни Брука, ни Исмея, ни Маршалла, ни единой действующей военной
фигуры ни с той ни с другой стороны. Республиканец Стимсон, еще в 1910-м
проигравший выборы на пост губернатора штата Нью-Йорк, затем занимал
пост военного министра при президенте Уильяме Тафте с 1911 по 1913 год и
Государственного секретаря в течение одного срока президентства Герберта
Гувера. Нокс, служивший на Кубе в кавалерийском полку «Мужественные
всадники» Теодора Рузвельта во время испано-американской войны,
выдвигался в 1936-м на пост вице-президента при кандидатереспубликанце Альфе Лэндоне на проигранных ими Рузвельту
президентских выборах. Стимсон и Нокс были двумя видными
республиканцами в администрации Рузвельта, и могло сложиться
впечатление, что вся встреча была организована чуть ли не для того, чтобы
продемонстрировать двухпартийную политику президента в годы войны.
На фоне непристойной межпартийной свары, свидетелями которой нам
приходится быть в XXI веке, Рузвельт хотел вместе с республиканцами
выступать единым, общенациональным фронтом.
Интересно, что Черчилль эту встречу в своих мемуарах даже не упоминает.
Он занял позицию, противоположную той, которую изложил Стимсон,
высказавшись в пользу анализа возможностей проведения в 1942 году
операций в Северной Африке, Норвегии и даже на Пиренейском
полуострове. Предусмотренное американскими военными
планировщиками вторжение в Западную Европу откладывалось на
неопределенное время, возможно на 1943 год. Нерешительность Черчилля
в отношении европейского варианта и его энтузиазм в отношении других
действий создавали постоянные трения в американских официальных
кругах, которые требовали много времени для разрешения.
Споры вокруг стратегии занимали большую часть времени и внимания
Черчилля во время его июньского визита, но существовали и другие
обязательства, которые нужно было выполнить. Гопкинс сказал ему, что
президент хочет, чтобы он встретился и поговорил с двумя перспективными

генералами: Дуайтом Эйзенхауэром и Марком Кларком. Черчилль пишет,
что их «привели в мою охлажденную кондиционером комнату» в Белом
доме, после чего отмечает: «На меня сразу же произвели впечатление эти
замечательные, но до сих пор незнакомые мне люди. Мы говорили почти
исключительно о широкомасштабном вторжении через Ла-Манш в
1943 году, которое, очевидно, главным образом занимало их мысли».
Черчилль по-прежнему отказывался согласовать точную дату вторжения –
говорил, что через год. Звучало определенно, но в то же время совершенно
расплывчато. Главная причина, по которой Эйзенхауэр должен был
поговорить с Черчиллем о возможном вторжении, заключалась в том, что
вскоре после этой встречи он уезжал в Лондон, чтобы занять там пост
Верховного главнокомандующего силами союзников в Европе. В Лондон он
прибыл еще даже раньше возвращения туда премьер-министра.
В книге «Поворот судьбы» Черчилль писал, что встретился с Эйзенхауэром
и Кларком в воскресенье 21 июня, в день падения Тобрука. В календаре
президента указана другая дата – верная – понедельник 22 июня. Указание
неверной даты – не такая уж грубая ошибка. Однако Эйзенхауэр ни в коем
случае не был «незнаком» Черчиллю. Как мы уже писали в первой главе, он
принимал участие во встрече с премьер-министром 24 декабря 1941 года,
когда вместе со Стимсоном пришел в Белый дом обсуждать ситуацию на
Филиппинах.
Политические лидеры встречаются по работе со множеством людей. Но
Черчилль – поразительно – не смог вспомнить свои первые встречи ни с
Рузвельтом, ни с Эйзенхауэром, нынешним и будущим обитателями Белого
дома. Это, мягко говоря, странное совпадение. Оба они, каждый по-своему,
были вынуждены напомнить британскому лидеру, когда они впервые
пожали друг другу руки. Когда Черчилль с радостным оживлением
объявил, как он рад познакомиться с Рузвельтом на Атлантической
конференции в 1941 году, слегка обиженный Рузвельт напомнил премьерминистру, что они уже встречались раньше – за ужином в Лондоне в июле
1918 года во время Первой мировой войны, когда тридцатишестилетний
Рузвельт в должности помощника министра военно-морского флота
сопровождал своего шефа в поездке в Европу, а Черчилль, которому тогда
было сорок три года, занимал пост министра боеприпасов. (Рузвельт не стал
тогда говорить, что та первая встреча четвертью века ранее не произвела на
него большого впечатления.) В случае Эйзенхауэра одно из последних
писем, которое он написал Черчиллю в конце его второго премьерского
срока, напоминало о «моменте нашей первой встречи в Вашингтоне в
декабре 1941 года». А еще через несколько предложений он напомнил
«Уинстону» и о своем визите в Белый дом в июне 1942 года, «когда нам
пришлось столкнуться с горькой реальностью катастрофы в Тобруке».
Во время второго пребывания в Белом доме Черчилль получил срочную
телеграмму от Идена с призывом как можно скорее вернуться в Лондон,
чтобы разобраться с последствиями катастрофической капитуляции и
другими проблемами. Черчилль не послушался, и Иден счел, что премьерминистр в своем ответе «звучал раздраженно и дал понять, что самые
важные дела у него там». Черчилль продолжал придерживаться своей
программы, ведя постоянные встречи с американцами или с

сопровождавшими его в поездке британскими военными. После встречи с
Эйзенхауэром и Кларком они с Рузвельтом обсудили размещение авиации,
подводных лодок, морские перевозки, а также отправку американских
войск на Ближний Восток. В отличие от первой конференции, полугодом
ранее, на этой они обсуждали непосредственный ход войны, уделяя больше
внимания деталям боевых действий в рамках более широкой стратегии
союзников.
На протяжении всего визита Черчилля секретность его местонахождения
была в приоритете. Например, в колонке «День в Вашингтоне» газеты New
York Times за 24 июня первое предложение гласило: «Президент Рузвельт и
премьер-министр Черчилль продолжили встречи в рамках конференции и
на следующий день пригласили на отдельные встречи с ними
Тихоокеанский военный совет и двухпартийную делегацию Конгресса».
Несмотря на сухую информативность этого сообщения первая его часть
была намеренно неверной, являясь примером сознательной
дезинформации в условиях военного времени. Никаких планов о
проведении конференции у Рузвельта и Черчилля не было и быть не могло,
так как премьер-министр должен был совершить тайную поездку за пятьсот
миль от Вашингтона.
В сопровождении Стимсона, Маршалла, Брука, Исмея и других Черчилль
на президентском поезде отправился в ночную поездку на военную базу
Форт Джексон в городе Колумбия в штате Южная Каролина. Здесь, на
полпути между Нью-Йорком и Майами, был оборудован огромный учебный
центр, где почти десять тысяч солдат проходили разного рода военную
подготовку. В их числе было и свыше тысячи десантников-парашютистов,
отрабатывавших нападение с воздуха. Исмей, служивший в британской
армии с 1905 года, не был впечатлен увиденным. Черчилль с ним не
согласился, и, как он пишет в мемуарах, сказал своему генералу: «“Вы не
правы. Это прекрасный материал, и они очень быстро научатся”. До
американцев же я постоянно доносил свою точку зрения, что для
подготовки солдата требуется два года, а то и больше. И конечно же спустя
два года [в июне 1944-го, в “День Д” 6 июня], те солдаты, которых мы
видели в Каролине, воевали уже как опытные ветераны». Учитывая, какое
влияние Черчилль оказывал на Рузвельта в первые месяцы вступления
Америки в войну, вполне логично задаться вопросом, не требуется ли и
главнокомандующему определенный период времени для приобретения
опыта и знаний, необходимых для принятия принципиальных, жизненно
важных стратегических решений. Целенаправленная политика премьерминистра по утверждению своего мнения в принятии решений союзниками
продолжалась.
Что бы Рузвельт ни говорил – или не говорил – Черчиллю в день падения
Тобрука, чисто человеческое сочувствие президента премьер-министру во
время этого визита распространялось и на личное благополучие его гостя.
Сэр Чарльз Уилсон, врач Черчилля, ставший впоследствии лордом
Мораном, приводит слова, сказанные ему Рузвельтом вечером перед
отъездом в Форт Джексон: «Вы, сэр Чарльз, даже представить себе не
можете, что такое июньское солнце Южной Каролины. Будьте там завтра
осторожны и внимательны с премьер-министром». В своем беспокойстве о

возможном воздействии жаркого солнца на белокожего Черчилля
президент не ограничился предупреждением его врачу. Телеграмму с
грифом «СЕКРЕТНО» он отправил и на имя Маршалла: «Вручить генералу
Маршаллу немедленно по его прибытии в Кэмп-Джексон. Тчк. Вы и сэр
Чарльз Уилсон несете ответственность. Тчк. Надеюсь понятно. Тчк.
Рузвельт». Любопытно, почему именно в адрес Маршалла, а не его
начальника Стимсона, была отправлена президентская директива; однако
именно военный министр отметил, как исправно Уилсон выполнял свои
врачебные обязанности: «Доктор следил за ним весь день, как курица за
цыпленком, но коротышка находился в хорошей форме». Выражение
«коротышка» в устах Стимсона – не что иное как просто констатация факта,
по сравнению с почти двухметровым военным министром и таким же
высокорослым президентом Черчилль, рост которого был примерно 170 см,
на самом деле выглядел практически коротышкой.
Предостережения Рузвельта – устные и письменные – о палящем южном
солнце и изнурительной жаре в точности отражали условия в Форте
Джексон 24 июня. Весь день Черчилль не снимал с головы солнцезащитную
шляпу, а Стимсон вышагивал в своем пробковом шлеме. Они, по всей
видимости, были рады вернуться в Вашингтон, где температура в ту среду
колебалась между 16 и 27 градусами. Кроме внимательного наблюдения за
своим высокопоставленным подопечным Уилсон передал нам в своих
мемуарах откровенную оценку Черчиллем боеготовности новобранцев-янки
и их перспектив: «Он считает, что войска эти пока еще недостаточно
закалены, чтобы быть готовыми к тяжелым боям в Европе». Правило
Черчилля о необходимости двухгодичной подготовки солдат, несомненно,
определяло его мышление в оставшиеся дни визита и в течение всего лета.
Британский премьер-министр являлся не единственным
высокопоставленным иностранным гостем в Белом доме в последнюю
неделю июня 1942 года. Пока Черчилль был в отъезде, король Югославии
Пётр прибыл в Вашингтон с полноценным визитом, включавшим в себя
военные переговоры, формальные церемонии и светские приемы. Король,
которому было тогда всего двадцать лет, возглавлял правительство,
находившееся в изгнании в Лондоне после оккупации страны нацистами в
1941 году, и приехал в США для переговоров. В годы нацистской оккупации
Европы Лондон стал центром, где жили члены королевских семей и
смещенных правительств, и откуда они руководили движением
сопротивления в своих странах.
Встреча между Черчиллем, Рузвельтом и королем Петром началась вскоре
после полуночи 25 июня и продолжалась до половины второго ночи.
Главным предметом обсуждения, согласно президентскому календарю,
была Северная Африка. Военная операция в тысячах километров от ЛаМанша и Западной Европы занимала сейчас, казалось, все внимание обоих
лидеров союзников. Означало ли это, что концепция второго фронта
подверглась переосмыслению? Вынуждены ли были генералы Рузвельта
теперь вести планирование боевых действий, не имеющих никакого
отношения к операции «Болеро»? Что стало с данным Рузвельтом
«комиссару Молотову» обещанием и с тем энтузиазмом, с которым он то ли
посоветовал, то ли приказал Черчиллю «Действуйте!» в письме от

3 апреля? Стимсон не без оснований опасался, что, по мере тех разговоров,
которые вели между собой президент и премьер-министр, акцент смещался
в сторону от «Болеро», и осознание этого спровоцировало еще больший
конфликт между Белым домом и военным министерством.
Даже после окончания ночной встречи с Рузвельтом и королем Петром
Черчилль продолжил работать – до четырех утра. У него оставался день,
чтобы подчеркнуть важность того, что он считал наиболее эффективным
планом для союзных войск в ближайшие месяцы. В четверг, 25 июня, у
Черчилля и Рузвельта были запланированы два совещания, на которых они
лично и непосредственно должны были изложить свою позицию. В 11 утра в
Белый дом на тридцатипятиминутный, по сути, формальный брифинг
пришло двухпартийное руководство Конгресса. За этим последовало куда
более продолжительное и масштабное заседание Тихоокеанского военного
совета. Представители восьми стран, включая Канаду, Австралию, Новую
Зеландию и Китай, сосредоточились на борьбе с японцами и общем
состоянии войны. Заседание Военного совета стало единственным случаем
во время визита Черчилля, когда он появился на публике и перед
фотографами для освещения событий дня. (Новости и фотографии о
поездке в Форт Джексон были опубликованы только через несколько дней.)
Все еще потрясенный Тобруком, британский лидер – что было ему
совершенно несвойственно – не знал, как держаться на фотосессии.
Канадский премьер-министр Маккензи Кинг слышал, как Черчилль
обрисовывал стоявшую перед ним дилемму: «Если улыбаться, то люди
сочтут, что ты относишься к произошедшему слишком легкомысленно.
Если же держаться серьезно, они решат, что кризис слишком глубок».
Эта дилемма была не единственным осложнением последнего дня
Черчилля в Вашингтоне. Он должен был пройти еще через дебаты об
открытии второго фронта и начале вторжения войск союзников в Европу.
На встрече с представителями британских доминионов, многие из которых
входили в состав Тихоокеанского военного совета, он утверждал, как он
неоднократно делал и раньше, что для избежания еще одного Дюнкерка –
поспешной эвакуации из Франции 338 тысяч британских и французских
солдат после захвата нацистами Западной Франции в мае–июне 1940 года –
потребуется решающее численное и военно-техническое превосходство. В
заметках о встрече, которые вел Маккензи Кинг, приведены слова
Черчилля о возможности массового уничтожения нацистами мирных
французов, если у союзников в момент вторжения окажется недостаточно
численности войск и вооружения. В то же время он считал совершенно не
лишним публичное обсуждение планов союзников по вторжению – «пусть
гунны считают, что наше наступление неизбежно», что заставит их оттянуть
дивизии с Восточного фронта и таким образом снизит давление на
советские войска. Черчилль говорил о неизбежности второго фронта, но в
то же время понимал, что преждевременные действия будут
самоубийственны и ни в коей мере не помогут победить врага. Он
постоянно говорил о весне 1943 года, но все равно дата эта не была
определенной и для сторонников второго фронта в Европе – слишком
отдаленной.

Выступая перед Тихоокеанским военным советом, Рузвельт и Черчилль
акцентировали внимание на успехах союзников в регионе, особенно в
сражении в Коралловом море в начале мая, когда союзникам впервые
удалось остановить крупное наступление японцев, и в битве за Мидуэй
месяцем позже, ставшей одним из важнейших сражений Второй мировой
войны и решающей победой американского флота через полгода после
Перл-Харбора. Но, как записал канадский премьер, встреча, получившая
широкое освещение в прессе, была немногим более чем позированием
перед фотоаппаратами, «чтобы придать ей значимость в глазах публики».
Стоявшие бок о бок Черчилль и Рузвельт, с улыбками или без, создавали
именно то, столь нужное в этот момент ощущение: союзники едины, и
страны оси и вместе с ними весь мир могли видеть сложившееся между
несколькими странами военное товарищество. При всех разногласиях
между британцами и американцами по поводу «Болеро» или других
операций президент и премьер-министр хотели проецировать оптимизм, и
некоторые члены Совета рассказывали журналистам о поддержке идеи
Объединенных Наций, выраженной обоими лидерами. Несмотря на
неудачу и потерю Тобрука, союзники утверждали, что они формулируют ту
стратегию и принимают те решения, которые в конечном счете приведут к
победе.
Уже к концу пребывания Черчилля в Вашингтоне Соединенные Штаты
объявили о важнейшем военном кадровом назначении. На первые
страницы – в некоторых случаях даже опережая репортажи о совместных
встречах Рузвельта и Черчилля – вышли сообщения о прибытии в Лондон
генерал-майора Эйзенхауэра для вступления на важнейший руководящий
пост. Самый большой заголовок в номере от 25 июня вашингтонской газеты
Evening Star провозглашал:
ГЕНЕРАЛ ЭЙЗЕНХАУЭР БУДЕТ КОМАНДОВАТЬ АМЕРИКАНСКИМ
ВТОРЫМ ФРОНТОМ – ОПТИМИСТИЧНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ БЕЛОГО
ДОМА.
С начала визита Черчилля второй фронт был в центре внимания
обсуждений. К концу визита были названы имя и звание военачальника,
который будет непосредственно этим фронтом руководить. Произошло это,
конечно, вопреки сохраняющемуся нежеланию Черчилля поддержать идею
вторжения в Европу, кроме как в качестве уловки, которая может убедить
немцев в предстоящих действиях.
26 июня New York Times в помещенном на первой полосе материале особо
отметила роль Эйзенхауэра в подготовке наступления, снабдив фотографию
генерал-майора подписью «Может возглавить вторжение». Всего лишь
девятью месяцами ранее Эйзенхауэр был еще только полковником.
Вашингтонский корреспондент газеты проводил прямую связь между
назначением Эйзенхауэра «новым командующим» и переговорами
Черчилля и Рузвельта, отметив, что «Черчилль достиг соглашения с
президентом Рузвельтом о целесообразности планирования второго
фронта, несмотря на нынешние неудачи в Ливии и Египте». Благодаря
вниманию прессы 51-летний уроженец крохотного городка Абилин в штате
Канзас и выпускник военной академии Вест-Пойнт 1915 года стал широко

известен. Его стремительный взлет в армии отразился и в его столь же
стремительном становлении в качестве заметной фигуры в глазах
общественности.
Хотя второй за время войны приезд премьер-министра в Белый дом
разительно отличался от первого, закончился он так же, как и полугодом
ранее, – ужином на троих: Черчилль, Рузвельт, Гопкинс. Специальный
помощник президента представил двум лидерам проект совместного
заявления, который они отредактировали и утвердили для публикации, уже
когда Черчилль вернется в Британию. На всех десяти абзацах, среди 357
слов документа, фраза «второй фронт» ни разу не появилась. Секретность
возобладала над конкретностью: неопределенно говорилось о
«предстоящих операциях», которые должны были «отвлечь германские
силы от войны в России». Проблема помощи Советам и ослабления немцев
в Восточной Европе оставалась нерешенной, напряжение вокруг нее
нарастало, как нарастали гнев и раздражение Сталина. По данным
лондонского Имперского музея войны, в период между июнем 1941 и
началом 1942 года были уничтожены почти три миллиона советских
военнопленных. Еще миллионы – точная цифра не установлена – погибли
в боях. Сталин требовал от двух своих основных союзников помощи, и
тайный визит Молотова в Лондон и Вашингтон в мае лишь еще больше
драматизировал ситуацию.
В отличие от первого, растянувшегося более чем на три недели визита, на
этот раз премьер-министру нужно было скорее возвращаться домой, чтобы
разбираться с последствиями катастрофы в Тобруке и другими насущными
военными проблемами, в том числе тревожно растущими масштабами
флотских потерь. В течение 1942 года Королевский военно-морской флот
сильно сократился – врагу удалось потопить авианосцы, крейсеры,
эсминцы, подводные лодки и другие корабли.
Черчилль и его сопровождающие выехали из Белого дома в 20:50, а через
час оттуда в Гайд-Парк уехал и Рузвельт – на восьмидневный отдых и
восстановление после бесконечных совещаний с участием энергичного
гостя и товарища по борьбе. Несколько дней напряженных переговоров –
встречи нередко затягивались до часу ночи, а в двух случаях даже позже –
стали серьезным испытанием для Рузвельта, как и любой другой приезд
Черчилля.
Секретность, сопровождавшая все пребывание Черчилля в США,
распространилась и на сам отъезд – на всю дорогу от Пенсильвания-авеню,
1600, до поджидавшего его и его команду четырехмоторного
гидросамолета. Из шести трансатлантических путешествий Черчилля в
годы войны этот визит был единственным, когда в обе стороны он
добирался по воздуху – свидетельство серьезности ситуации. Неизменно
гостеприимный Рузвельт сопровождал Черчилля в тоннеле в соседнее
здание министерства финансов по адресу Пенсильвания-авеню, 1500.
Тоннель был построен вскоре после начала войны как секретный путь
отхода для президента в случае нападения на Белый дом. Подвалы под
зданием министерства финансов были превращены в бомбоубежище с
жилыми помещениями для Рузвельта, его семьи и других. По дороге

президент шутливо сказал премьер-министру: «Я еду с вами, Уинстон,
только для того, чтобы убедиться, что вы не украдете золото [министра
финансов] Генри Моргентау». Суровые реалии войны не удержали
Рузвельта от заключительной шпильки в адрес своего отъезжающего гостя.
Относительно короткий визит Черчилля не встретил такого же всеобщего
одобрения, как первый. Более того, на адрес премьер-министра в Белом
доме по авиапочте пришло письмо, сохранившееся в бумагах его личного
секретаря Джона Мартина. В письме было всего два слова, напечатанных на
машинке большими буквами: «ЕЗЖАЙ ДОМОЙ!» Отправлено оно было
вскоре после объявления о визите Черчилля. Анонимное проявление
недовольства – это одно, но как относиться к попытке политического
убийства?
О попытке этой стало известно лишь годы спустя: американская Секретная
служба остановила вооруженного человека, пытавшегося стрелять в
Черчилля по дороге в терминал британской государственной авиакомпании
BOAC в балтиморском аэропорту. Агент Секретной службы Хауард Чэндлер
услышал, как охранник BOAC бормочет себе под нос: «Я убью этого
ублюдка Черчилля. Я его убью». Чэндлер задержал охранника, американца,
нанятого британской компанией, прямо у дверей самолета. Если бы этот
человек, впоследствии признанный невменяемым, не говорил сам с собой,
он смог бы произвести выстрел в упор. Присутствовавший при этой сцене
руководитель охраны Рузвельта Майкл Рейли позднее сказал, что Черчилль
«был в минуте от убийства». Когда предполагавшегося убийцу увели, Рейли
лично проводил Черчилля в самолет, ни словом не обмолвившись о
произошедшем.
Несмотря на то что этот визит в Белый дом не получил столь же
единодушного одобрения и далеко не такого же медийного внимания, как
предыдущий, Черчилль продолжал интриговать американцев и
приковывать к себе их интерес. Он очаровывал людей из самых разных
слоев общества по всей стране. Интерес этот и притягательность Черчилля
хорошо отразила появившаяся 28 июня 1942 года, через день после
возвращения премьер-министра в Лондон, редакционная статья газеты
Citizen Times города Ашвилл в штате Северная Каролина. Текст статьи под
заголовком «Крылья», включавший в себя цитату из шекспировского «Сна
в летнюю ночь», соответствовал теплоте чувств по отношению к герою,
который дважды любовно назван «маленьким толстячком с толстой черной
сигарой», но ни разу по имени. Этот волшебник военного времени снял
привычную преграду между иностранным лидером и гражданами другой
страны:
«Странствующий премьер вернулся домой. Он преодолел время и
пространство. Он пересек огромный океан, разделяющий две великие
страны.
Как тень, летучей и, как сон, короткой.
Так молния, блеснув во мраке ночи».

(Перевод Щепкиной-Куперник)
А завершалась статья риторическим, но столь актуальным для американцев
вопросом: «И где же теперь вчерашние изоляционисты?»
Британия, в которую вернулся Черчилль, все еще оправлялась от
психологической травмы Тобрука. 27 июня, первым делом по возвращении
на Даунинг-стрит, 10, он провел заседание Военного кабинета, где говорил о
«поражении» на Ближнем Востоке и о предложении помощи со стороны
администрации Рузвельта. Вслед за Черчиллем с подведением итогов
встреч в Вашингтоне выступил генерал Брук. Его сухое – только факты –
выступление резко контрастировало с тем, как он описывал пребывание в
Вашингтоне в своем дневнике. Еще по дороге в Британию он написал, что
«Рузвельт обладает невероятным обаянием. Но, кажется мне, что его
военное чутье сильно уступает чутью политическому». Этот выпад в адрес
Рузвельта побудил Брука сравнить Рузвельта с Черчиллем в размышлениях,
которые он добавил позже к записям непосредственно по следам поездки.
Как и Стимсон, Брук сомневался в боевых качествах обоих военных
лидеров. Он признавал отсутствие у Рузвельта «военных знаний»
и важность Маршалла в консультировании главнокомандующего. Однако
Черчилль был другим, и он наблюдал за ним с близкого расстояния. «У
Уинстона никогда не было ни малейших сомнений в том, что он
унаследовал весь военный гений своего великого предка Мальборо! –
восклицал Брук. – Его военные планы и идеи варьировались от самых
блестящих на одном полюсе до самых диких и опасных на другом. Чтобы
отговорить его от этих безумных планов, требовались сверхчеловеческие
усилия, и они далеко не всегда были полностью успешными, так как он был
склонен возвращаться к этим идеям вновь и вновь».
Сдача Тобрука, ее военные, политические и репутационные последствия
преследовали Черчилля все его второе пребывание в Белом доме, и «позор»
от понесенного поражения омрачил его дни в Вестминстере по
возвращении в Лондон. Громкие голоса в парламенте настойчиво ставили
под сомнение направление войны, причем в первую очередь речь шла о
неудачах 1942 года. Премьер-министру, который также занимал пост
министра обороны, нужно было защищаться от выдвинутого против него
после Тобрука вотума недоверия. В обширной речи из десяти тысяч слов,
произнесенной 2 июля 1942 года, Черчилль привел доводы в защиту
правительства национального единства, военного кабинета и самого себя.
Одним из наиболее острых обвинений в его адрес было отсутствие в стране
в критический момент. Нужно ли было премьер-министру находиться за
границей, когда британские войска подвергались столь опасному
нападению? Говоря, что он «выполнял важную миссию в стране одного из
наших великих союзников», Черчилль утверждал, что «наши американские
друзья – друзья в том числе и в беде», и «в данном конкретном случае узы
товарищества были на самом деле укреплены на самом высшем уровне».
Свои аргументы Черчилль подкреплял утверждениями о том, что
проведенное им в Гайд-парке и Вашингтоне время упрочило союз между
Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Ни разу, однако,
он не назвал Рузвельта по имени и не рассказал о тех словах, которыми

президент отреагировал на новость о падении Тобрука. Интересно, что при
всей длительности и широте охвата его речи, в детали своего недельного
визита вдаваться он не стал. Что удержало его от упоминания Рузвельта?
Было ли это сделано намеренно, возможно, потому, что он чувствовал
собственную уязвимость и боялся оказаться под ударом парламентариев и
широкой общественности? Главное, что он хотел донести до слушателей
после американского визита, – что «две великие англоязычные нации
никогда не были так близки друг другу».
При голосовании о вотуме недоверия 475 голосов были отданы за
Черчилля, а всего 25 – против. Премьер-министр выдержал шторм и мог
смотреть в будущее, полное непрекращающихся испытаний и постоянных
странствий. Уже буквально через месяц он отправился в Москву на первую
встречу со Сталиным, где настаивал на приоритете военных операций вдали
от Западной Европы.
Настойчивость премьер-министра принесла свои плоды в конце июля,
когда Рузвельт – что редко случалось в ходе войны – сломил сопротивление
Стимсона, Маршалла и других военных советников и приказал
американским войскам участвовать во вторжении в Северную Африку.
Всегда чуткий к переменам политических настроений, президент понимал,
что американцы с нетерпением ждут каких-то определенных действий
против Германии, а намеченные на 3 ноября промежуточные выборы
неумолимо приближались. Хотя Маршалл продолжал решительно
выступать против любых продвигаемых Британией отвлечений от
европейского театра военных действий, четырехзвездный генерал и
начальник штаба армии приветствовал и годы спустя высказал свое
понимание и приятие принципов формирования военной стратегии, когда
вооруженные силы находятся под гражданским контролем. В 1956 году он
откровенно признался: «Мы не понимали тогда, что лидер в
демократическом государстве должен развлекать народ. Слово, может быть,
и не самое верное, но оно передает суть. Народ требует действий. Мы не
могли ждать, пока будем на сто процентов готовы».
Для всенародно избранного главнокомандующего повседневная политика –
фактор если не решающий, то постоянно присутствующий. Рузвельт не
выиграл бы трижды президентские и дважды губернаторские выборы в
Нью-Йорке без беспрестанно настроенных политических антенн, которые
действовали у него практически каждый час бодрствования. Обсуждая с
Маршаллом операцию, первоначально названную «Гимнаст», а потом
переименованную в «Факел», Рузвельт молитвенно сложил руки и
полушутливо-полуторжественно произнес: «Пожалуйста, начните ее до
выборов». Как, пожалуй, никто другой, он понимал, какое влияние крупная
военная операция окажет на избирателей по всей стране. На Тихом океане
битва за Мидуэй стала сигналом возможного перелома в войне с Японией.
Теперь настал час как можно смелее выступить и против Германии.
Через пять дней после того, как американцы пришли к избирательным
урнам 3 ноября, свыше ста тысяч американских и британских солдат под
командованием Эйзенхауэра высадились на берегах Алжира и Марокко в
первой успешной совместной операции США и Британии на другом берегу

Атлантики. Военная победа над странами оси, включавшими в себя войска
марионеточного режима Виши и военно-морские силы Германии и Италии,
дала союзникам контроль над западным Средиземноморьем и плацдарм
для будущего наступления в Северной Африке на восток на Суэцкий канал,
а также через Средиземное море на Европейский континент. Однако, как и
опасался Рузвельт, задержка в начале вторжения дорого стоила
Демократической партии в поддержке президента на Капитолийском
холме. В Сенате демократы потеряли девять мест (сохранив, правда,
большинство 57 против 38), а в Конгрессе их преимущество сократилось с
подавляющего в 105 мест до весьма узкого в 13 – 222 против 209.
Результаты промежуточных выборов стали предупреждением Рузвельту о
потере политического влияния в ключевой момент войны и за два года до
того, как он вновь готовился предстать перед избирателями.
Операция «Факел» не была открытием Второго фронта в Европе, которого
так жаждали многие в правительстве США и за его пределами, как только
войска будут готовы к сражению и военная техника окажется на месте.
Однако после июньского визита Черчилля и неудачи в Тобруке у премьерминистра и президента были основания для вновь обретенной уверенности.
13 ноября Черчилль написал Рузвельту: «Наши усилия оказались успешнее
наших надежд, и мы не должны пренебрегать дарами судьбы».
Декабрь для американцев означал целый год ведения войны. Почти четыре
миллиона военнослужащих были вовлечены теперь в боевые действия на
суше, на море и в воздухе. Декабрь стал также тридцать первым месяцем
пребывания Черчилля на посту премьер-министра. С приближением
Нового года ни один ни другой лидер не мог предполагать, что им
предстоит оказаться вместе в шесть разных месяцев наступающего
1943 года – в январе, мае, августе, сентябре, ноябре и декабре – и что они
будут проводить свои встречи в пяти разных странах – Марокко,
Соединенных Штатах, Канаде, Египте и Иране. Рузвельт станет первым
американским президентом, отправившимся на международную
конференцию, а Черчилль покроет на тысячи миль больше, чем Рузвельт,
для того чтобы его предложения – и его личность – смогли сформировать
ход войны. Многие дни, проведенные им вне Лондона в 1943 году, он будет
жить и работать в Белом доме – однажды даже в отсутствие там Рузвельта.

Глава 3
«Передвижной цирк Уинстона»
В течение одиннадцати месяцев, с июня 1942-го по май 1943 года, удача в
войне была решительно на стороне союзников – настолько, что третья
встреча Черчилля в Белом доме приобрела черты уже чуть ли не
празднования скорой победы. Вместо недельного, предельно скрытного
визита с горсткой помощников годом ранее, начавшийся 11 мая
шестнадцатидневный саммит широко освещался на первых полосах газет, и
Черчилль прибыл в сопровождении свиты из 150 военных советников и
помощников, а в Белом доме к ним присоединились еще шестеро постоянно
находившихся в Вашингтоне британцев. Британский посол в США лорд

Галифакс в секретном дневнике не без издевки и со свойственной ему
язвительностью писал о «передвижном цирке Уинстона»,
демонстрировавшем «забавную форму мании величия со стороны
Уинстона».
Что побудило премьер-министра на столь откровенную публичность? К
чему была эта показная грандиозность? После поражений и неудач на
протяжении большей части 1942 года, включая падение Тобрука в июне и
фиаско рейда на Дьеп во Франции в августе, в ходе которого более
половины канадского, британского и американского десанта численностью
6100 человек погибли, были ранены или попали в плен, союзники
одержали значительные победы во втором сражении под Эль-Аламейном в
Египте в конце октября – начале ноября, а также в операции «Факел»
в Северной Африке в ноябре того же года. Оглядываясь на то время,
Черчилль не без хвастовства писал: «Можно, наверное, сказать: до ЭльАламейна у нас не было побед. После Аламейна у нас не было поражений».
10 ноября на обеде в резиденции лондонского мэра Мэншн-хаус премьерминистр провозгласил: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но
это, возможно, конец начала». На следующий день в Палате общин он
заявил: «Историки смогут объяснить Тобрук. Восьмая армия за него
отомстила».
Торжествуя победу в пустыне, достигнутую в немалой степени благодаря
доставленным из Америки после Тобрука тремстам танкам, Черчилль
назвал «эту битву за Египет» лишь одним из аспектов скоординированного
плана союзников в западной части Средиземноморья. Он имел в виду
операцию «Факел» – вторжение англо-американских войск в Северную
Африку под командованием генерала Эйзенхауэра – первое крупное
наступление США на европейско-североафриканском театре войны. В своей
речи 10 ноября премьер-министр не преминул разделить заслуги с
американцами, отметив: «Президент Соединенных Штатов,
Главнокомандующий вооруженными силами Америки, является автором
этого могущественного начинания, и во всем этом я был его активным и
страстным лейтенантом». Обозначив себя в роли младшего офицера,
Черчилль сознательно и не без иронии понизил свой статус – на самом деле
четвертью века ранее он во время Первой мировой войны был в звании
подполковника. Но при всей своей мании величия, он прекрасно отдавал
себе отчет, какое место он занимает в иерархии руководства
Объединенными Нациями.
За девять дней до того, как Рузвельт встречал поезд из Нью-Йорка,
доставивший в Вашингтон Черчилля и его свиту после трансатлантического
путешествия на Queen Mary, премьер-министр отправил Гарри Гопкинсу
«особо секретную» телеграмму с предложением остановиться в британском
посольстве из-за ряда внутренних проблем, которыми был занят
Рузвельт, – кроме повседневных военных забот на него свалились еще
забастовки шахтеров. Кроме проблем размещения Черчилль затронул в
телеграмме вопрос, обосновывавший необходимость проведения
полномасштабной конференции. В его изложении это звучало как
предупредительный сигнал: «Я осознаю, что существуют серьезные
внутренние расхождения, которые, если их не устранить, приведут к

значительным трудностям и ослаблению наших действий летом и осенью.
Эти трудности мы должны преодолеть». Премьер-министр, казалось, начал
ощущать ослабление единства союзников и своего влияния на общую
стратегию войны.
Хотя телеграмма Черчилля была адресована Гопкинсу, ответ через
несколько часов пришел от самого президента, который писал, что «с
удовольствием» ждет предстоящий визит премьер-министра: «Я полностью
с вами согласен – у нас есть важнейшие вопросы, которые мы должны
обсудить, и чем скорее, тем лучше». А в конце Рузвельт приписал: «Конечно
же я хочу, чтобы вы остановились у меня». Несмотря на наличие
построенного на другой стороне улицы по инициативе Элеоноры Рузвельт
гостевого дома Блэр-хаус, британский лидер вновь поселился в Белом доме
после длительного морского путешествия, в части которого его
сопровождал эскорт из десяти американских военных кораблей. Опасность,
как с моря, так и с воздуха, оставалась еще вполне реальной.
На протяжении всего саммита, для которого Черчилль придумал название
«Конференция “Трезубец”», пока они с президентом на публичных
мероприятиях продвигали свое общее дело, Объединенный комитет
начальников штабов за кулисами энергично обсуждал военную стратегию,
используемую тактику и места дислокации боевых ресурсов. Намеревались
ли Соединенные Штаты переключиться на Тихоокеанский бассейн, чтобы
вести борьбу с японцами, вместо того чтобы сосредоточиться на победе над
Германией? Возможно ли проведение высадки через Ла-Манш в течение
следующего года? Существуют ли в Европе другие точки атаки для создания
давно обсуждаемого и откладываемого второго фронта против оси в
Европе? Ответы на эти и многие другие вопросы занимали
главнокомандующих и их штабы в течение двух недель, пока союзники
спорили и ссорились между собой, пытаясь прийти к согласию
относительно своих дальнейших действий и конечных целей.
Как и во время первого визита, в поездке в Вашингтон Черчилля
сопровождал Аверелл Гарриман. Как и в прошлый раз, он записывал все
свои разговоры с премьер-министром. За ужином 6 мая речь зашла о
безопасности корабля, хотя к этому времени Queen Mary уже сопровождали
авианосец, два крейсера, четыре эсминца и гидросамолет в воздухе. По
всему кораблю были расклеены плакаты на голландском языке. Они
должны были ввести противника в заблуждение, уверив его в том, что
главный пассажир здесь – королева Нидерландов Вильгельмина, а не
британский премьер, придерживавшийся принципа: «Чем больше сказок,
тем больше безопасность». В разговоре Черчилль поведал Гарриману о
своих планах в случае нападения германской подлодки. Он уже
распорядился установить на своей спасательной шлюпке пулемет и
хвастливо заявлял: «Живым я им не дамся. Лучший способ умереть – в бою
с врагом». Когда Гарриман признался, что разговоры о возможной атаке его
тревожат, Черчилль ответил: «Садитесь ко мне в шлюпку, получите
удовольствие».
В ходе плавания Черчилль подготовил свой очередной подробный
документ, на сей раз озаглавленный «О регионе Индии и Дальнего

Востока». Один из разделов был одновременно стратегическим и личным:
он признавал необходимость «разработать долгосрочный план разгрома
Японии», но лишь в контексте «первостепенной борьбы с Гитлером». Хотя
Соединенные Штаты вступили в войну после нападения Японии, премьерминистр не хотел, чтобы кто бы то ни было упустил из виду
«первостепенную борьбу», приоритет которой и он, и Рузвельт продолжали
подтверждать с момента встречи в заливе Пласеншия у берегов
Ньюфаундленда в августе 1941 года.
Рузвельт встретил Черчилля у поезда вечером 11 мая, и они сразу
отправились в Белый дом. Розовая спальня на третьем этаже уже в третий
раз ждала своего знаменитого постояльца, и два лидера вернулись к своему
привычному вашингтонскому распорядку. Обедали и ужинали они по
большей части вместе; встречи происходили поздним утром (премьерминистр вставал обычно сильно позже восхода солнца) и ближе к вечеру
(после обязательного ежедневного послеобеденного сна Черчилля). Ну и,
конечно, регулярно подолгу засиживались после ужина: по записям в
календаре Рузвельта, до 1:25 14 мая, 12:45 18 мая, 1:25 19 мая, 1:20 20 мая,
2:00 24 мая, 1:55 25 мая и 1:50 26 мая. На следующий день после отъезда
Черчилля, 26 мая, Рузвельт отправился в Гайд-парк восстанавливаться от
своего гостя-полуночника. Это тоже стало обычной практикой президента.
В первый же день пребывания премьер-министра в Вашингтоне (12 мая) в
Белом доме прошло растянувшееся на четыре с половиной часа заседание
Объединенного комитета начальников штабов с участием Рузвельта и
Черчилля. На этой первой из шести встреч с участием двенадцати человек
говорили почти исключительно президент и премьер-министр. В своих
выступлениях перед военными советниками высшего уровня, к которым с
американской стороны присоединился и Гопкинс, они шли параллельным
курсом. Если Черчилль постоянно ставил вопросы – их он перед встречей
надиктовал своему секретарю тринадцать, – то Рузвельт деловито оценивал
состояние боевых действий, которые ведут Объединенные Нации. И хотя
Черчилль заявил, что они обладают «авторитетом и престижем победы»,
он, как и Рузвельт, прекрасно отдавал себе отчет в том, какой долгий путь
еще предстоит пройти союзникам для достижения конечной цели.
В записях, сделанных им после совещания 12 мая, начальник личного
штаба Рузвельта адмирал Уильям Леги писал, что Черчилль «привел
убедительные аргументы о необходимости в течение 1943 года
значительных усилий по выведению Италии из войны», но в то же время
утверждал, что вторжение через Ла-Манш не может произойти весной
1944 года. Рузвельт не согласился и выступил за то, чтобы союзники начали
операцию до начала или в течение 1944 года. С первых встреч с Черчиллем
после Перл-Харбора Рузвельт наметил именно 1944 год как год крупных
операций. Президент, по словам Леги, «выразил решимость сосредоточить
наши военные усилия на уничтожении нацистской военной мощи, прежде
чем вступать в какие-либо сопутствующие кампании и прежде чем
направить основные усилия против Японии». Напряженность между
точками зрения двух лидеров на стратегию войны оживляла дискуссии
сторон в течение следующих нескольких дней – премьер-министр и

президент придерживались каждый своей позиции, подкрепляя их
собственным, зачастую отличающимся от другого, видением.
Эта начальная перепалка помогла сформировать повестку дня
конференций Объединенного комитета начальников штабов, а также
определить приоритеты различных операций и места будущих боевых
действий. Получив общее направление, военные отправились по своим
отдельным заседаниям для продолжительных дебатов. Премьер-министр и
президент получали отчеты о ходе дискуссий, но в основном
придерживались своих собственных свободных от споров графиков.
Политики до мозга костей, они смотрели на мир, даже втянутый в
глобальную войну, именно с этой выигрышной позиции.
Как и в ходе предыдущих визитов, метод ведения дел двумя лидерами часто
становился объектом критики со стороны их сотрудников. Накануне
прибытия Черчилля американский военный министр Генри Стимсон
разговаривал с начальником штаба американской армии генералом
Джорджем Маршаллом о подготовительной встрече накануне конференции
«Трезубец» с участием Рузвельта и Объединенного комитета начальников
штабов. Маршалл сказал ему, что Верховный главнокомандующий
«согласен» со своими военными о положениях «американской политики»,
которые следует продвигать в ходе конференции. Стимсон, однако, не был
уверен, что президент останется тверд в проведении этой политики.
«Боюсь, что нас ждет повторение уже знакомой истории, – беспокоился
Стимсон. – Человек из Лондона приедет с программой дальнейшего
продвижения в Средиземноморье, сумеет убедить шефа, и все тщательно
разработанное нашим штабом планирование будет перечеркнуто». Чары
«человека из Лондона» были хорошо известны окружению президента, и
в различные моменты 1943 года эмоциональная связь между Рузвельтом и
Черчиллем была столь же крепка, – если не крепче, – чем в любой другой
момент их рабочих отношений. Они, не задумываясь, высказывали друг
другу свои мысли и мнения.
Так, например, на конференции в Касабланке, проходившей в течение
десяти дней в январе того года и ставшей последней встречей премьерминистра и президента перед конференцией «Трезубец» в мае, Черчилль
отказался присутствовать при вылете самолета Рузвельта из Марокко. По
словам вице-консула США в Марракеше Кеннета Пендара, Черчилль сказал
ему: «И не говорите мне, когда он будет отправляться. Я слишком из-за
этого нервничаю. Если с этим человеком что-нибудь случится, я этого не
переживу. Он для меня настоящий друг, он видит дальше, чем кто бы то ни
было еще, это величайший человек из всех, кого я когда-либо встречал».
Сам бесстрашно совершающий в ходе войны перелеты в Вашингтон, Москву
и многие другие места, Черчилль испытывал тревогу и даже страх за
президента, с которым он познакомился только в 1941 году.
Тогда же в Северной Африке и Рузвельт выразил откровенное восхищение и
уважение к своему партнеру. При посещении места боевых действий в
Тунисе, незадолго до саммита «Большой тройки» Рузвельта, Черчилля и
Сталина в Тегеране в ноябре 1943 года, он беседовал один на один с
генералом Эйзенхауэром. Высказав командующему свое «разочарование»

тем, что операция «Факел» началась только после промежуточных выборов,
президент упомянул несколько «случаев разногласий с г-ном Черчиллем,
но искренне и почти эмоционально сказал: „Ни у кого не может быть
лучшего или более крепкого союзника, чем этот старый тори!“»
Либеральный Рузвельт называет Черчилля «старым тори», но в его словах
также слышится и восхищение.
Со временем, особенно с конца 1943 года, разногласия между Рузвельтом и
Черчиллем усилились, и отношения между ними изменились. Но внешне,
на публике, во время третьего визита Черчилля в Белый дом были видны
только задорная улыбка президента и пальцы премьер-министра, поднятые
вверх буквой V. Трения, существовавшие между двумя лидерами,
оставались за закрытыми дверями. Классическая фраза Роберта Шервуда о
«скрытом за густой чащей внутреннем мире» Рузвельта была метафорой
внешней маски, под которой прятались его подлинные мысли и чувства.
Во время предыдущего визита Черчилля в Белый дом вместе с ним там
гостил король Югославии Пётр. В мае, во время конференции «Трезубец»,
когда Черчилль обосновался в Розовой спальне, в других помещениях
Белого дома останавливались, хоть и на более короткий срок, президент
Чехословакии Эдуард Бенеш и премьер-министр Канады Маккензи Кинг.
Ранее в мае гостями были мадам Чан Кайши, жена китайского
генералиссимуса и президента, и президент Боливии Энрике Пеньяранда.
Часто наезжала и склонная флиртовать любимица Рузвельта норвежская
кронпринцесса Марта, отправившаяся с президентом в Гайд-парк после
отъезда Черчилля.
На состоявшейся в 11 утра 13 мая встрече в кабинете Белого дома Черчилль,
Рузвельт и Бенеш обсуждали будущее Германии и судьбу военных
преступников. Затем президент и премьер-министр обедали и ужинали
вместе, после чего к 11 вечера вернулись в кабинет на совещание с
Гопкинсом и Гарриманом. Однако, как это было характерно для
пребывания Черчилля в Белом доме, в правительственных документах
США значится, что «официальная стенограмма этой встречи не
обнаружена». Такая или подобная ей формулировка встречается 24 раза на
протяжении 197 страниц «Материалов конференции». Согласно календарю
президента, эта конкретная встреча продолжалась до 1:25, но ни слова о ее
содержании в календаре нет.
Пока генералы и военные советники с обеих сторон обсуждали стратегию и
планы союзников, Черчилль с Рузвельтом выполняли свои публичные
обязанности. Утром 14 мая, когда Рузвельт проводил первую из четырех
пресс-конференций во время конференции «Трезубец», Черчилль начал
готовить текст о героизме британских добровольческих Отрядов местной
самообороны, приуроченный к третьей годовщине их создания.
Назначенное на 12:30 выступление его с этой речью прямо из Белого дома
должно было транслироваться по радио в Британии, Соединенных Штатах
и других странах.
Была, однако, одна проблема. В 10:45 текста речи у него еще не было, и он
едва начал собираться с мыслями. Элизабет Лейтон Нел, преданный
секретарь Черчилля и единственная женщина в его многочисленной свите

на конференции, позднее описала состояние своего шефа, который, лежа в
постели, лихорадочно перебирал бумаги в ожидании прихода музы: «И
вдруг он начал диктовать, мы [Нел и еще один стенографист] записывали
по очереди». Закончили они уже после полудня, и за пять минут до эфира
Черчилль помчался из Розовой спальни к установленным и уже
включенным микрофонам.
Пятнадцатиминутная речь, полный текст которой опубликовали некоторые
газеты в Британии и в США, стала первым комментарием хода
конференции «Трезубец» из уст одного из главных ее участников. Рузвельт
на своей пресс-конференции в то утро уклонился от ответа на прямой
вопрос о саммите, сказав: «Пока нет никаких, никаких новостей, потому что
совещания наши продолжаются. И не думаю, что мы сможем вам сказать
что-то определенное практически до окончания визита». Черчилль же, не
вдаваясь в подробности, пытался вселить в своих слушателей уверенность и
вдохновение: «Это великие дни; они похожи на дни времен лорда Чатема
[Уильям Питт-старший, британский военный министр времен Семилетней
войны], о которых говорили, что нужно вставать рано утром, чтобы не
пропустить новости о победе». Премьер-министр продолжал говорить в
общих, но стратегических терминах, передавая мысль о необходимости
подготовки и о том, что «нехорошо иметь только один намечаемый марш;
марш за маршем должны быть спланированы так далеко, как только может
видеть человеческий глаз». Хоть и составленная наспех, речь послужила
своей цели, и в конце ее прозвучало обещание «смертельной схватки на
континенте». Но в какой момент? После какого «марша»? Сказать никто не
осмеливался.
Секретностью было пронизано и полученное Черчиллем в тот же день
загадочное сообщение: «Нужные люди заглотили фарш, леску и грузило, и,
судя по имеющейся информации, они начинают действовать в соответствии
с ними». Операция «Мясной фарш» (Mincemeat), одна из самых смелых и
тщательно продуманных акций по дезинформации времен войны, состояла
в том, что к мертвому телу, замаскированному под труп королевского
морского пехотинца, были приложены фальшивые документы. В
документах, обнаруженных на трупе на побережье Испании, описывалось
вторжение союзников в Грецию, Сардинию и на Балканы с целью отвлечь
силы оси от намеченной цели – Сицилии. Нацистское командование,
проинформированное симпатизирующими им испанцами, поверило в
дезинформацию вымышленного «майора Мартина» и направило несколько
дивизий в сторону от Сицилии, куда на самом деле направлялись войска
союзников. В результате начавшееся в июле 1943 года вторжение на
Сицилию стало полной неожиданностью для обороняющих остров
нацистов. Черчилль всегда поощрял такое нестандартное, «штопорное»,
как он выражался, мышление, и эта разведывательная хитрость сработала
как нельзя лучше. Прошло десятилетие, прежде чем обман и его
последствия стали широко известны.
После того как Черчилль и Рузвельт выступили со своими туманными
заявлениями, в эту же пятницу они оба председательствовали на очередном
заседании Объединенного комитета начальников штабов, где обсуждались
военные действия в Индии, Бирме и Китае. Рузвельт решительно выступал

за помощь Китаю в борьбе с японцами – позиция, которую премьерминистр не так уж горячо поддерживал. Черчилль был менее склонен
направлять туда силы и средства, что заставило генерал-лейтенанта
Джозефа Стилуэлла, командующего американскими войсками в Китае,
Бирме и Индии, заявить, что китайцы с подозрением относятся к
британцам. Черчиллю не понравилось, что такое мнение было озвучено, и
он не считал это обвинение справедливым. Стилуэлл, которого называли
«уксусным Джо» за его резкий характер и нелюбовь к коллективным
решениям, не отступал, настаивая на увеличении ежемесячных поставок в
Китай.
Выведенный из себя Черчилль не сдавался и выступил против
«необоснованных подозрений китайцев». Двухчасовая встреча закончилась
откровенным противостоянием между американцами и британцами и
просьбой к военным советникам разработать планы помощи китайцам.
Чтобы опровергнуть обвинения Стилуэлла, Черчилль дал понять, что
британские войска «совершенно готовы сражаться в истинном братстве со
своими союзниками». Генерал Алан Брук в своей дневниковой записи
напрямую выступил против Стилуэлла, назвав его «маленьким человеком,
не имеющим никакого представления о стратегии». Начальник Имперского
Генерального штаба впоследствии только укрепился в своем мнении,
охарактеризовав Стилуэлла как «китайского лингвиста с небольшими
военными знаниями и отсутствием каких-либо стратегических
способностей. Его худшей проблемой, однако, была его глубоко
укорененная ненависть ко всему британскому!» Иллюзия «подлинного
братства» англоязычных союзников во время конференции «Трезубец»
неоднократно подвергалась испытаниям.
Следующие пять дней Черчилль и Рузвельт держались в стороне от
очередного совместного заседания своих упрямых советников, обсуждая
менее спорные темы и ведя разговоры друг с другом. После бурной встречи
в пятницу они оба пошли другим путем, избегая военных советов в Белом
доме.
На сей раз вместо уикенда в Гайд-парке, откуда начинался предыдущий
визит Черчилля в Америку, президент решил отвезти премьер-министра в
свое новое тайное прибежище в горном парке Катоктин в штате Мэриленд.
Рузвельт назвал его Шангри-Ла – в честь мифического рая в Гималаях,
описанного в вышедшем в 1933 году популярном романе Джеймса Хилтона
«Потерянный горизонт». Позднее Дуайт Эйзенхауэр переименовал эту
загородную президентскую резиденцию в Кэмп-Дэвид – в честь своего отца
и внука. Черчилль стал первым высокопоставленным иностранным гостем
в Шангри-Ла. Рузвельт же, по данным Национальной парковой службы, в
1942–1943 году приезжал девятнадцать раз, проведя здесь в общей
сложности шестьдесят четыре дня.
Вертолетов еще не было, и расстояние в 65 миль на северо-запад от столицы
преодолели в бронированном лимузине. В дороге, как вспоминал
Черчилль, у него произошла небольшая перепалка с Элеонорой Рузвельт на
тему – всего-навсего – кому где сидеть в машине. Миссис Рузвельт выбрала
для себя узкое тесное сиденье впереди, предоставив Черчиллю место сзади

рядом с президентом. «Ну уж нет! – возразил Черчилль. – Я этого не
позволю! Британская империя вступает в действие». Он настоял на своем и
заставил Первую леди сесть рядом с мужем. Олицетворение себя со всей
империей было не так уж характерно для Черчилля, но здесь такой шуткой
– не без подтекста – он, видимо, хотел утвердить себя в зачастую непростых
отношениях с Первой леди Америки. Их конфликты могли касаться как
существенных, так и малозначимых вопросов, но за словами об этикете или
протоколе иногда крылись более глубокие разногласия, в том числе
отношение каждого из них к статусу Британии как колониальной империи.
Дорога в Шангри-Ла дала Черчиллю возможность прихвастнуть своим
знанием легенд и преданий, связанных с историей Гражданской войны в
Америке. Город Фредерик в штате Мэриленд, через который они
проезжали, стал местом боев армий Севера и Юга и был увековечен в
стихотворении «Барбара Фритчи» поэта Джона Гринлифа Уиттьера. По
легенде, воспроизведенной Уиттьером в стихах, «мятежная орда»
проходила однажды через город и увидела развевающийся над домом
девяностолетней старушки звездно-полосатый флаг. Один из солдат
генерала армии южан Джонатана Стоунуолла Джексона выстрелил.
Звякнуло в раме оконной стекло,
Флаг изрешеченный с древка снесло,
Но грохот ружейный еще не смолк,
Когда подхватила Барбара шелк.
На улицу высунувшись из окна,
Простреленным флагом взмахнула она:
«Стреляйте в седины моей головы.
Но флага отчизны не трогайте вы!»
(Перевод М. Зенкевича)
Черчилль расспросил своих спутников о легендарном доме и даже прочел
стихотворение наизусть. В мемуарах он пишет, что никто в машине не
поправил перевранные им строчки. Невероятно, но, даже цитируя
стихотворение в «Повороте судьбы», он вновь переврал эти строчки, хотя в
процессе написания мог легко свериться с оригиналом Уиттьера.
Сопровождавший премьер-министра его личный помощник Чарльз
Томпсон написал, что, по словам Черчилля, он «в последний раз читал это
стихотворение по меньшей мере лет сорок назад». Даже со всеми ошибками
такое исполнение было, как написал Томпсон, «совершенно невероятным…
Гарри Гопкинс несколько дней только об этом и говорил. Память у мистера
Черчилля была феноменальная». Однако эта «феноменальная» память,

пусть даже и с ошибками воспроизведшая давно всеми забытое
стихотворение, не позволила ему – как мы уже писали – запомнить свои
первые встречи с Рузвельтом и Эйзенхауэром.
Вспомнившееся так кстати патриотическое стихотворение позволило
Черчиллю развить тему Гражданской войны. Он заговорил о двух
выдающихся генералах Конфедерации, Стоунуолле Джексоне и Роберте Э.
Ли – «двух самых благородных людях, когда-либо рожденных на
американской земле». Ли, в частности, очаровал Черчилля давно и
настолько, что еще в 1930 году он написал для американского журнала
Scribner's повествование в жанре альтернативной истории с претенциозным
названием «Если бы Ли не выиграл битву при Геттисберге». В этом
сказочном сочинении описывалось, как гипотетическая победа Ли привела
к обретению «Конфедеративными Штатами» независимости и
беспокойному сосуществованию с «Союзом». Далее в причудливом
сценарии описывалось, как «две Америки» объединились с Британией,
чтобы предотвратить Первую мировую войну. При всей причудливости
сценария, искреннее восхищение генералом Ли со стороны Черчилля было
очевидным; он говорил, что этот уроженец Вирджинии был «почти
уникальным примером сочетания разных качеств – он достиг высочайшего
совершенства и как генерал, и как государственный деятель». Спустя годы
после публикации этого текста Черчилль вернулся к Ли, восхвалив его в
озаглавленном «Великие демократии» четвертом томе своей «Истории
англоязычных народов».
Пребывание в Шангри-Ла для обоих лидеров было скорее отдыхом.
Рузвельт немало времени уделил своей драгоценной коллекции марок,
которая заменяла ему путешествия по миру и была способом его изучения.
Они даже попробовали ловить рыбу, усевшись с удочками на берегу одного
из водоемов большого, площадью 50 гектаров, поместья.
Пока они вдали от посторонних глаз наслаждались свежим весенним
воздухом в горах Мэриленда – на фотографии рыбалки совершенно не поспортивному одетый Черчилль запечатлен в длинном пальто и
широкополой шляпе, – газеты полосу за полосой своих толстых субботних и
воскресных выпусков уделяли саммиту и его предполагаемым
последствиям. Перед прессой, однако, возникло серьезное препятствие.
Журналисты по-прежнему оставались в полном неведении относительно
содержания переговоров, в особенности того, что касалось различия в
подходах к политике и планированию. 16 мая в разделе «Обзор новостей
недели» New York Times поместила пять совместных фотографий Черчилля
и Рузвельта – по одной с каждой их встречи начиная с 1941 года, основное
место было отдано самым последним снимкам. В главном материале о
конференции Артур Крок, к тому времени уже дважды лауреат
Пулитцеровской премии и главный вашингтонский корреспондент газеты,
в первом же абзаце написал, что для премьер-министра «важнейшим делом
является война, и именно о войне они говорят с президентом». Понимая,
насколько неопределенно это звучит, несколькими абзацами ниже Крок
признается: «За пределами в высшей степени конфиденциального
ближнего круга, в котором проходят переговоры между президентом и
премьер-министром, о подробностях их никто ничего не знает». Но, даже

не имея инсайдерской информации, Крок сумел написать семь абзацев
догадок и предположений. В какой-то момент он признал, что «в настоящее
время Тихоокеанский театр отходит на второй план в общей картине
войны» – признание, весьма благоприятное для британцев, решительно
настаивающих на приоритете германского фронта.
В тот же день на редакционной странице лондонской Times Черчилль был
представлен в шутливой, ироничной манере. По сравнению с предыдущим
визитом ночь перестала быть такой мрачной, а солнечный свет и более
радужные перспективы способствовали радостному настроению. Колонка
«Topics of the Times» начиналась с легкомысленного вопроса: «Может ли
быть так, что Уинстон Черчилль приехал в Вашингтон главным образом
ради самой поездки?» Военные тревоги меркнут, когда поездка
протяженностью почти четыре тысячи миль описывается как нечто
забавное для «грузного, чтобы не сказать толстого премьер-министра». При
таком взгляде Черчилль с его энергией и мужеством оказывается в центре
стратегических действий: «Он летит в Каир, чтобы спланировать конец
Роммеля. Он летит в Москву, чтобы внести свою лепту в планирование
окончания Сталинградской битвы. Он пересекает Атлантику, чтобы
спланировать еще бог весть что». Фраза «бог весть что» была остроумно
завуалированным признанием журналистов о том, что настоящие новости о
конференции им неведомы, и им теперь для оживления своих
комментариев приходится вставлять в них шуточки о телосложении
премьер-министра.
Интересно, что в том же воскресном номере было помещено рекламное
объявление на всю полосу, вынуждающее читателей задуматься. Статьям и
подробным картам предшествовал набранный заглавными буквами и
жирным шрифтом огромный заголовок:
ВИЗИТ МИСТЕРА ЧЕРЧИЛЛЯ В СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ —
ПОВОД
ОБРАТИТЬСЯ С ПРИЗЫВОМ
ОТКРЫТЬ ДВЕРИ В ПАЛЕСТИНУ ДЛЯ СПАСЕНИЯ
ЕВРОПЕЙСКИХ ЕВРЕЕВ
Чуть ниже другой, набранный шрифтом поменьше заголовок гласил:
МИСТЕР ЧЕРЧИЛЛЬ, ПОБОРНИК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ, ОДНО ВАШЕ
СЛОВО МОЖЕТ СПАСТИ ЖИЗНИ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ
Оплатил размещение этого объявления «Комитет за создание еврейского
легиона», в нем содержались слова Черчилля о том, что палестинцы
должны стать «Еврейской нацией», а самому премьер-министру
воздавалось должное как «несокрушимому борцу» и вдохновителю
«доблестного британского народа». Рузвельт к тому времени уже знал о
зверствах нацистов по отношению к европейским евреям, но не спешил
отвечать на призывы об оказании помощи. В акции этой содержалась
скрытая критика президента – быть может, другой мировой лидер сумеет
помочь – и обширная информация о гуманитарной катастрофе, раковой
опухолью расползавшейся по континенту.

За недостатком настоящих новостей, пока лидеры отдыхали вдали от
столицы, журналисты обратились к сюжетам, имеющим хоть какое-то,
пусть и отдаленное, отношение к саммиту. Вашингтонская Sunday Star
опубликовала очерк о Филлис Мойр, секретаре Черчилля во время его
лекционного турне по США в 1932 году, написавшей почти десять лет
спустя широко разрекламированные мемуары об этой поездке. В интервью
журналисту газеты она не скрывала своего восхищения Черчиллем: «Для
него не существует часов»; «Его ум переполняют идеи»; «Он самый
трудолюбивый работник, которого я когда-либо видела»; «Он слушает свои
собственные слова, как композитор музыку». Полноватый гость США
вырастал в ее описании в величественную фигуру.
И объявление в New York Times, и интервью с Мойр – каждое по-своему –
отражали то огромное внимание и любопытство, которые американцы
испытывали к Черчиллю спустя три года после начала войны. Выражаясь
газетным жаргоном, он был «интересный материал», и читателя
привлекало к нему то самое человеческое измерение, которое он так любил
подчеркивать в своей личности. Нахождение «на вершине Соединенных
Штатов» ставило его в центр внимания всего мира, и он это знал.
Несмотря на весь интерес прессы к Черчиллю, место пребывания двух
лидеров в тот уикенд держалось в тайне, и публично произнесенные
Элеонорой Рузвельт слова об этой поездке вскоре после ее завершения
вызвали неудовольствие, если не тревогу Секретной службы. Выступая в
Городском колледже Нью-Йорка, она рассказала собравшимся, как
сообщила газета New York Herald Tribune, что они вместе с мужем и
Черчиллем совершили на автомобиле поездку в «небольшое местечко за
городом и провели там ночь». Премьер-министр поинтересовался
наличием там противовоздушной обороны – обычная мера
предосторожности для него в Британии. На что президент ответил, что
такового там нет: «Место это с воздуха практически не видно. Это всего
лишь лагерь».
Далее в своем выступлении миссис Рузвельт стала недвусмысленно
критиковать империализм и некоего неназванного ею по имени защитника
Британской империи. «Мы не можем после войны смотреть свысока на
другие народы, расы или религии, – сказала она, – а должны относиться к
ним как к людям, достойным нашего уважения. Мы принесли им
цивилизацию во имя ”бремени белого человека”»[4]. Эти настойчивые
антиколониальные представления Первой леди разделял и ее муж,
президент. Несмотря на традиционные и глубоко укорененные взгляды
Черчилля, супруги Рузвельт в своем видении послевоенного мира смотрели
много дальше его концепции «англоязычных народов».
Премьер-министр и президент вернулись в Белый дом из Шангри-Ла к
ланчу в понедельник 17 мая. К ним присоединились известный ньюйоркский финансист и советник президента Бернард Барух – все трое были
давними друзьями – и вездесущий Гопкинс. Годы спустя Барух вспоминал
один личный момент во время обеда, когда Гопкинс раздраженно
отреагировал на жалобы Баруха по поводу темпов производства для
военных нужд. Но Рузвельт, по его словам, не нашел недостатков в подходе

Баруха и даже похвалил его: «Каждый раз, когда Берни сует свой нос во
что-либо, производство увеличивается». Президент считал Баруха
«иголкой, которую я подсовываю под хвост этим парням», чтобы добиться
результатов. Улыбчивый, веселый политик понимал, как важно иметь в
военном производстве жесткого, не склонного к послаблениям
руководителя.
На начальном этапе войны Черчилль назначил лорда Бивербрука
(влиятельного газетного издателя Макса Эйткина) на целый ряд важных
правительственных постов – министра авиастроения, министра поставок и
министра военного производства – и его такой же жесткий стиль вызывал
недовольство подчиненных. В некоторых случаях лидерство заключалось в
назначении не слишком дипломатичных персонажей, чтобы сделать работу
правительства более эффективной. Хотя в мае 1943 года официального
поста у лорда Бивербрука не было, его включили в британскую делегацию
для поездки в Вашингтон, и он даже провел выходные в Шангри-Ла по
личному приглашению Рузвельта. Как и Гопкинс для Рузвельта, Бивербрук,
никогда не пользовавшийся благосклонностью Клементины Черчилль, стал
для премьер-министра одновременно и другом, и помощником. И
Гопкинса, и Бивербрука периодически отстраняли от принятия решений,
когда президент или премьер-министр считали дистанцирование от них
предпочтительным по личным или политическим причинам.
После обеда с Барухом Черчилль исчезает из президентского календаря на
следующие два дня – если не считать разговора на троих во вторник 18 мая
с герцогом Виндзорским, бывшим королем Эдуардом VIII, отрекшимся от
престола в 1936 году ради женитьбы на дважды разведенной американской
светской диве Уоллис Симпсон. В 1940 году он был назначен на должность
губернатора Багамских островов и в эту поездку в Вашингтон планировал
посетить уже второе за полтора года выступление Черчилля перед
совместным заседанием двух палат американского Конгресса. Премьерминистр уединился у себя в Розовой спальне с вечера 17 мая до утра 19 мая.
Ему надо было готовиться.
Работая как журналист, одним глазом поглядывая на часы, премьерминистр начал сочинять свою речь поздно вечером в понедельник после
ужина и просмотра кинофильма «Разделяй и властвуй», третьей части
документальной семисерийной эпопеи Франка Капры «Почему мы
сражаемся». Вернувшись к себе, Черчилль объявил секретарше Элизабет
Нел, что ему нужно начать работу над тем, что он скажет Капитолию и
радиоаудитории по всему миру в полдень в среду. Нел, ставшая одним из
персонажей (с немалыми фактическими неточностями) в художественном
фильме 2017 года «Темные времена», вспоминала, что Черчилль в течение
нескольких часов расхаживал по комнате «размахивая руками, то повышая,
то понижая голос». Процесс диктовки завершился только в половине
третьего ночи. В какой-то момент, оказавшись позади стула, за которым
сидела секретарь, премьер-министр переоделся из официального сюртука в
«свой знаменитый зелено-золотистый халат, расшитый красными
драконами». В Белом доме он чувствовал себя так же свободно и
расслабленно, как у себя в Британии.

Утром во вторник, 18 мая, Черчилль пригласил в Розовую спальню лорда
Галифакса. Посол нашел его в постели, оттачивающим свою речь перед
Конгрессом. Галифакс выслушал то, что подготовил премьер-министр, и
был особенно впечатлен «зажигательным фрагментом о японцах». В
отличие от наспех составленной речи в честь годовщины добровольческих
батальонов, обращение к Конгрессу потребовало от Черчилля намного
больше времени для написания, редактирования и репетиций. Премьерминистр чувствовал, что должен представить обстоятельный доклад о
войне, реалистичный и в то же время обнадеживающий. При подготовке
речи, состоявшей в своей окончательной версии из 5600 слов, он знал, что
должен противостоять противникам подхода «сначала Германия», который
они с Рузвельтом утвердили еще двумя годами ранее.
Альберт Чэндлер, сенатор-демократ от штата Кентукки, в ходе визита
Черчилля проявил себя как ярый сторонник необходимости
сосредоточиться на победе над Японией, прежде чем начинать вторжение в
Европу. За два дня до выступления Черчилля изначально сторонник
военной политики администрации Рузвельта, Чэндлер посвятил
трехчасовую речь в Сенате приоритету Тихоокеанского театра военных
действий перед Европой. Влиятельный член комитета по военным делам,
Чэндлер стремился изменить политику в преддверии появления
иностранного гостя перед сенаторами и конгрессменами. Меры
безопасности на Капитолийском холме были такими, что, по выражению
одной из газет, выглядел он «как крепость».
Не склонный уклоняться от спора Черчилль посвятил вступительные
абзацы своего выступления необходимости всесторонней борьбы по
подавлению воинственности Империи восходящего солнца. Возражая
Чандлеру, он сказал: «Пусть никто не думает, что мы, британцы, не
заинтересованы в том, чтобы вести войну против Японии так же неуклонно
и неумолимо, как и Соединенные Штаты. И я здесь, чтобы сказать вам, что
мы будем вести эту войну бок о бок с вами, в соответствии с наилучшим
стратегическим использованием наших сил, пока в наших телах есть
дыхание и в наших жилах течет кровь». Обе фразы вызвали овации,
которых на протяжении часовой речи было множество. Лондонская газета
Times вела подсчет и зафиксировала девятнадцать раз одобрительные
возгласы, пять раз – аплодисменты и восемь раз – смех.
Кроме декларирования согласия союзников о борьбе против Японии
Черчилль попытался сгладить возникшую, как ему успел сообщить
Стилуэлл, напряженность между Британией и Китаем. «Оказание
немедленной и действенной помощи Китаю я считаю одной из важнейших
и самых насущных наших задач», – заявил премьер-министр. Но уже через
несколько минут он перестал сглаживать разногласия, с которыми
столкнулся после приезда в Вашингтон, и вернулся к определяющей
стратегии союзников: сначала победа над Германией, а затем над Японией.
Нескладный толстяк-драчун умело балансировал на натянутом канате
противоречивых подходов, пытаясь найти равновесие между различными,
противоречащими друг другу точками зрения. Военачальник был также
ловким политиком, он понимал, что его соратникам предстоит бороться за

голоса избирателей, и у них могут быть собственные идеи и представления.
Десятилетия дебатов в Палате общин не прошли для него даром.
Успокоив критиков, Черчилль представил картину боевых действий –
говоря о победах, неудачах и не преминув упомянуть «ефрейтора Гитлера».
Он с гордостью рассказал об операции Chastise, сокрушительном ударе
британской авиации по Рурской долине в ночь с 16-го на раннее утро 17 мая.
Дерзкие атаки бомбардировщиков «Ланкастер» стали новостью на первых
полосах газет за день до выступления в Конгрессе, обеспечив подъем
боевого духа союзников по обе стороны Атлантики.
Черчилль также приветствовал успех кампании в Африке, вспомнив, с
какой болью он воспринял сдачу Тобрука во время своего предыдущего
визита в Вашингтон и воздав должное «доброте и товариществу,
проявленным нашими американскими друзьями» в столь трудную минуту.
Он сказал: «Президент вручил мне листок бумаги» с новостью о
поражении. Однако не прояснил, что же именно ему было сказано – или не
сказано – в ту минуту. Слова Рузвельта были столь значимы, что
повторение их в здании Капитолия могло бы показаться стратегически и
политически благоразумным. Но имя Рузвельта не было упомянуто.
Опасался ли он обвинений в иностранном вмешательстве в американскую
внутреннюю политику?
К концу речи – ее полный текст можно найти в приложении к книге –
Черчилль обрядился в свою любимую мантию историка и занялся
обсуждением главного урока Гражданской войны в США и его значимости
для разворачивающегося сейчас глобального конфликта. Как и Элеонора
Рузвельт, он рассказал о недавней поездке за пределы Вашингтона,
«неподалеку от поля Геттисберга, хорошо мне знакомого, как и
большинство мест исторических баталий в вашей стране». Он напомнил,
что битва при Геттисберге в 1863 году была решающим сражением,
поворотным пунктом, но тяжелые бои шли там долгое время. Ли сдался
генералу Гранту только 9 апреля 1865 года, через два года. Другими
словами, победа не была неизбежна, излишняя самоуверенность была
опасна, и союзникам теперь «надлежит проявить волю, собрать все свои
силы в кулак и самым тщательным образом обсудить друг с другом, как
сохранить и развить успех, уже достигнутый нами и в борьбе против
Японии, и в борьбе против Гитлера и Муссолини в Европе». Японию он
расчетливо поставил перед Европой в порядке врагов и назвал саму страну,
а не фамилии ее лидеров. Ораторское искусство тоже может быть
стратегическим.
Речь Черчилля транслировали все четыре общенациональные радиосети:
CBS, NBC, Mutual и Blue. CBS отчиталась, что слушали ее свыше
четырнадцати миллионов человек. В своем освещении речи газета Chicago
Daily Tribune не стала сдерживаться и вынесла на первую полосу заголовок
жирным шрифтом:
С ЯПОШКАМИ ПОКОНЧИМ ПОСЛЕ ГИТЛЕРА —
КЛЯНЕТСЯ ЧЕРЧИЛЛЬ

Удивительно, но газета, известная своей изоляционистской позицией,
очернением Рузвельта и презрением к британцам, опубликовала репортаж,
больше похожий на пропагандистское шоу Британской информационной
службы, чем на свой обычный материал. Начинался он с описания того, как
«премьер-министр, привычный к враждебной оппозиции в своем
собственном парламенте, пришел на совместное заседание и вышел оттуда
победителем». Затем в статье говорилось, что «выступление на протяжении
всего времени соответствовало самым внушительным подвигам человека,
занявшего главенствующее место в лагере союзников».
Принадлежавшая известному стороннику невмешательства и противнику
вступления Соединенных Штатов в войну Роберту «Полковнику»
Маккормику Tribune была не одинока в признании достоинств речи
Черчилля. Члены Конгресса говорили журналистам, что эта речь вселила в
них уверенность в стратегию Объединенных Наций, а один из сенаторов –
Бернет Мэйбэнк из Южной Каролины – в интервью лондонской Times
признал, что только что услышал «величайшую речь, когда-либо
произнесенную перед Конгрессом». На следующий день Рузвельт заявил
Тихоокеанскому военному совету, что считает это выступление «самым
ясным и лучшим когда-либо сделанным изложением глобальной войны».
Сразу после речи Черчилль продолжил кампанию по мобилизации
поддержки Конгрессом военных усилий. Он принял участие в данном в
Капитолии обеде лидеров законодательного органа США с участием
ключевых членов Комитета Сената по международным отношениям и
Комитета Конгресса по иностранным делам. Премьер-министр в течение
часа отвечал на вопросы, хотя среди задающих эти вопросы Чэндлера не
было. Его сознательно не пригласили. Когда Черчилль в следующий раз
выступал на Капитолийском холме со своим уже третьим обращением к
Конгрессу (17 января 1952 года), вице-президент Албен Баркли сказал
премьер-министру, что именно он, будучи в 1943 году лидером сенатского
большинства, позвонил Рузвельту с предложением организовать тот обед.
По словам Баркли, Рузвельт в ответ «издал возглас, от которого у меня
зазвенело в ушах: “Бог мой, конечно делайте! Дайте ему стакан виски и
хороший обед, и, пока вы его развлекаете, я разделаюсь с кое-какими
своими делами”».
Пил ли, ел ли Черчилль на этой встрече с конгрессменами, доподлинно
неизвестно, но секретарь президента Грейс Талли вспоминала о том, что
происходило в Белом доме сразу после возвращения туда Черчилля. Талли
слушала речь премьер-министра вместе с президентом по радио, и Рузвельт
с радостью пригласил Черчилля на повторный обед. Усевшись за стол
вместе с президентом, Черчилль, по словам Талли, стал беспокойно ерзать
– ей сразу стало ясно, что он ждал, «пока Рузвельт не предложит столь
необходимый ему бодрящий напиток». После нескольких неловких
мгновений британский лидер взял инициативу в свои руки и попросил
выпивку, в ответ на что Рузвельт, не употреблявший алкоголь за обедом,
извинился за свою невнимательную оплошность.
В мае 1943 года Черчиллю было шестьдесят восемь лет, но выдерживать
самый напряженный график работы для него не было проблемой – если

только в течение дня он мог утолять жажду. То утро среды 19 мая он начал с
просмотра своей речи, с которой выступил вскоре после полудня, а затем
вернулся в Белый дом для встречи с Рузвельтом. Ближе к вечеру, после
обязательного послеобеденного сна, они вместе с президентом встретились
с канадским премьер-министром Маккензи Кингом, прибывшим в Белый
дом перед выступлением Черчилля в Конгрессе и оставшимся здесь на
ночь. По дороге на Капитолийский холм Черчилль сказал Кингу, что
чувствует себя, как персонаж романа Диккенса «Повесть о двух городах»
Сидней Картон перед казнью, – аналогия, странная для человека, никогда
не страдавшего от отсутствия самоуверенности. Последнее событие того дня
было почти таким же важным, как обращение к Конгрессу. Президент и
премьер-министр перед ужином созвали очередное (и критически важное)
заседание Объединенного комитета начальников штабов. А уже после
ужина они беседовали с Кингом – с 11:40 вечера до часу ночи. Длинный
день, что и говорить.
На совещании Объединенного комитета начальников штабов военные
руководители обеих сторон спорили о стратегии войны и о том, что следует
предпринять после кампании в Северной Африке, которая успешно
завершилась шестью днями ранее разгромом сил оси в Тунисе. Американцы
во главе с Маршаллом настаивали на подготовке к вторжению через ЛаМанш, а британцы выступали за проведение кампании в Средиземноморье
– переброску войск и техники из Северной Африки для вторжения в
Италию. После нескольких часов перепалки победителем могли себя
чувствовать обе стороны: двадцать девять дивизий должны были быть
выделены – по формулировке Брука – «для ввода во Францию в начале
1944 года», а также будет «продолжено давление на Италию». Каждый из
союзников отстаивал свои позиции, и каждый получил в награду желанную
стратегическую победу.
Черчилль сказал на совещании, что доволен утверждением операции по
пересечению Ла-Манша, добавив, что всегда выступал именно за такое
решение для открытия второго фронта в Европе, но мешали ему
постоянные задержки. Это утверждение реальности не соответствовало.
Поддержка Черчиллем высадки во Франции, получившей со временем
название операция «Оверлорд», кульминацией которой стал исторический
«День Д» 6 июня 1944 года, менялась со временем, хотя он неизменно
говорил о своем одобрении идеи всякий раз, когда американцы поднимали
эту тему. Слова давались премьер-министру легко, но решить, что именно
делать – а не только говорить об этом, – ему было сложно. Сомнения в
успехе вторжения через Ла-Манш его не отпускали и мешали принять
решение.
Канадский премьер-министр Кинг знал о сомнениях и опасениях Черчилля
из тех бесед, которые они вели в Белом доме как до, так и после обращения
к Конгрессу. Согласно воспоминаниям Кинга, Черчилль предвидел
катастрофические проблемы предполагаемой операции в западной
Франции. Он опасался, что союзников постигнет судьба, подобная той, что
постигла их в Дьеппе на севере Франции 19 августа 1942 года, когда более
половины шеститысячного десанта погибли или попали в плен в первые же
часы сражения. Даже на ужине в Белом доме 19 мая, когда решение о

десанте через Ла-Манш было уже принято, и Рузвельт заговорил о
наращивании американского контингента в Британии и о том, с чем ему
придется столкнуться во время вторжения в западную Францию, Черчилль,
как отметил в своем дневнике Кинг, все равно не удержался,
«высказавшись со значением: рано или поздно нам всем придется
умереть».
Мучили Черчилля и воспоминания о катастрофической Дарданелльской
операции, или, как ее называли в Британии, Галлиполийской кампании во
время Первой мировой войны, когда он в должности Первого лорда
Адмиралтейства настаивал на открытии второго фронта с целью вывода
Османской империи из войны. Он надеялся, что эта операция обеспечит
британцам морской путь к их союзнику, России. Однако по мере роста
числа жертв и потерь – погибло около шестидесяти тысяч военнослужащих
союзников – Черчилль стал козлом отпущения и вынужден был покинуть
Адмиралтейство. Десятилетиями он не мог избавиться от мрачной тени
Галлиполи, следовавшей за ним на каждом правительственном посту,
который он занимал. Избежать повторения подобного фиаско – вот к чему
он стремился.
Пока генералы и политическое руководство еще окончательно не утвердили
конкретные параметры операции «Оверлорд», Черчилль находил способы
тянуть время и уклоняться от принятия окончательного решения. В
послевоенные годы, однако, он всячески противился осуждению за то, что
откладывал операцию, которую американцы считали столь необходимой.
Он писал, что еще при подготовке первой со своим участием конференции в
Белом доме сразу после Перл-Харбора он «всегда считал, что она –
решающее наступление на оккупированные Германией страны –
единственный способ выиграть войну и что в качестве даты ее проведения
должно быть выбрано лето 1943 года». Не терпящий критики Черчилль
давал отповедь инсайдерским источникам, продвигавшим «ложное
представление» о его противодействии операции. После того как война
была выиграна, и он выдержал постоянные обвинения в колебаниях,
Черчилль отбивался, используя самое мощное личное оружие – английский
язык.
В ходе майского визита Черчилль принял участие еще в одном заседании
Тихоокеанского военного совета. Как и годом ранее, совещание 20 мая
призвано было информировать его участников – представителей, занятых в
боевых операциях в Тихом океане восьми стран Объединенных Наций, – о
ходе войны. Но, в отличие от июня 1942 года, когда всеобщее настроение
после падения Тобрука было подавленным, в 1943 году настрой на
улучшение ситуации стал более уверенным.
В какой-то момент министр иностранных дел Китая и брат мадам Чан
Кайши Сун Цзывэнь (на Западе он известен под именем Т. В. Сун)
напрямую схлестнулся с Черчиллем в вопросе о боеспособности британских
войск на различных театрах войны. Воинственно выставив вперед локти, он
вопрошал: «Как могут англичане, которые так слабо сражались в Малайе,
вести такие великолепные сражения в Африке?» Премьер-министр
энергично отбивался, утверждая, что, по его мнению, никто из союзников

не должен вмешиваться в повседневный подбор кадров и связанные с этим
вопросы. Если Рузвельт во время войны неоднократно выступал на стороне
Китая, у Черчилля складывалась иная репутация по отношению к
китайцам, и она вела к конфронтации.
Воспользовавшись присутствием в Тихоокеанском военном совете
высокопоставленных представителей из стран Британского Содружества
наций, Черчилль созвал заседание Британских доминионов. Кинг
настаивал на том, чтобы доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия,
Южная Африка и Индия – были поименно названы в обращении премьерминистра к Конгрессу. Черчилль, однако, был тверд в своем мнении, что,
говоря «мы», он имел в виду Соединенное Королевство и Соединенные
Штаты. И хотя премьер-министр вещал почти час, лишь в пяти минутах его
выступления участники встречи услышали что-то новое. Лорд Галифакс в
этой связи написал: «Никогда я не встречал человека, столь влюбленного в
слова, особенно в свои собственные».
Галифакс редко упускал возможность уколоть человека, к которому он
относился без особой приязни. После выступлений премьер-министра на
Тихоокеанском военном совете и на заседании доминионов посол на
приеме у себя в здании британского посольства обнаружил, что является
хозяином вечера, организованного Черчиллем, чтобы ублажить Гопкинса.
Прием включал в себя торжественный ужин и – поверите ли – показ мод,
устроителем которого была жена Гопкинса Луиза, бывший редактор
журнала Harper's Bazaar. Черчилль хотел вернуться домой, в страну, где
одежда, как и многое другое, распределялась нормированно, с модными
американскими вещами для жены и дочерей – джентльменский жест,
начало которому он положил еще во время своих первых визитов в
Вашингтон. Облаченные в янки-моду модели вышагивали по подиуму
практически весь вечер, что дало Галифаксу еще один повод для
язвительного замечания: «Я не видел причин, по которым это шоу должно
было когда бы то ни было завершиться, и оно на самом деле продолжалось
до половины второго ночи». Для Рузвельта, избавленного от необходимости
развлекать гостя, этот вечер выдался свободным. В соответствии с
президентским календарем он поужинал один у себя в кабинете и
отправился спать вскоре после девяти.
В пятницу 21 мая, за исключением короткого совместного обеда, Черчилль
и Рузвельт занимались каждый своими делами. В конце дня они провели
формальное совещание с начальниками своих штабов для знакомства с
проектом принятого их военными советниками решения. Они задавали
военным вопросы об использовании Азорских островов, о возможности
рейдов бомбардировщиков с территории Британии, о нанесении странам
оси поражений во Франции, на бирманско-китайской сцене и в будущих
операциях в Тихом океане. К концу обсуждения боевых действий в Европе
Черчилль заявил, что нужно будет придумать новое кодовое название для
военных действий после запланированного вторжения в Сицилию –
операции, получившей кодовое наименование «Хаски».
Операция «Хаски» началась через семь недель – 9 июля – и командовал ею
генерал Эйзенхауэр. Военачальник и мастер слова, Черчилль предвидел

следующие бои и хотел присвоить им подходящие названия. В его
понимании они должны были быть сильными и яркими, и в одном случае
он воспротивился предложенному для бомбардировочной миссии
названию «Операция „Мыло“». Он считал зоной своей ответственности как
общую картину, так и отдельные мазки.
На этом заседании, четвертом из шести, когда политические лидеры
совещались со своими генералами, военные сосредоточились главным
образом на конкретных планах будущих сражений и операций. Решение
этих острых вопросов чуть было не привело союзников к конфликту – обе
стороны отстаивали свои аргументы в пользу проведения или непроведения
тех или иных операций. Брук опасался, что Черчилль или Рузвельт не
согласятся с совместным планированием, «и вновь вскроются разногласия,
примирить которые удалось с таким трудом!». Этого не произошло, и
в войне внутри войны наступило временное, с трудом достигнутое
перемирие.
По возвращении из Шангри-Ла Черчилль сказал Кингу, что следующие
выходные он планирует отдыхать в комфортабельном,
кондиционированном пространстве Розовой спальни. К концу недели он,
однако, передумал и решил переехать в британское посольство, чтобы
установить там более тесные связи с влиятельными американцами. Желая
собрать вместе чиновников правительства США и заметные фигуры из
других кругов Вашингтона, он счел более уместным проводить такие
встречи вдали от Белого дома.
В пятницу вечером лорд Галифакс – как номинальный хозяин посольства –
пригласил к себе видных гостей, среди которых были председатель
Верховного Суда Харлан Стоун, заседавший в составе высшего судебного
органа США с 1925 года и в 1941-м назначенный Рузвельтом на пост его
председателя; директор Управления по экономической стабилизации
Джеймс Бернс, проведший четверть века в Конгрессе и в Сенате и быстро
получивший от Рузвельта три назначения на важные правительственные
посты, и Юджин Мейер, финансист и издатель влиятельной газеты
Washington Post. Как и можно было предположить, Галифакс сетовал, что
беседа с участием более десятка гостей затянулась до половины второго
ночи – «такие привычки меня просто парализуют» – но в то же время
признал, что встреча была полезной. Черчилль подчеркнул
«невозможность следовать политике изоляционизма», а также значимость
приглашения президентом представителей обеих партий для участия в
послевоенной мирной конференции. Не обошлось и без обсуждения
внутриполитических вопросов – собравшиеся американцы «выразили
полную уверенность в том, что президент примет участие в следующих
выборах и возглавит страну на четвертый срок». После того как Рузвельту
успешно удалось преодолеть сложившуюся еще в XVIII веке при Джордже
Вашингтоне практику ограничения президентства двумя сроками, дверь и
для дальнейшего продления пребывания во главе государства была
открыта. То, что Черчилль услышал в марте 1943 года, было уже широко
известно и общепризнано в столице.

На следующий день шествие американцев в британское посольство
продолжилось – Черчилль излагал свои взгляды членам кабинета
министров, сенаторам и членам Палаты представителей. О планах провести
выходные в тишине и покое было забыто: каждый час он посвящал
разговорам о войне и о том, каким видит послевоенный мир. В какой-то
момент, разговаривая с законодателями, он сравнил свои ощущения год
назад с более радужными перспективами 1943 года. Он признал, что после
падения Тобрука «он был самым несчастным англичанином в Америке со
времен поражения [британского генерала Джона] Бургойна при Саратоге»
во время американской Войны за независимость. Премьер-министр
понимал, что его слова найдут отклик у аудитории и подчеркнут
разительные отличия, произошедшие в войне и в ее восприятии за год – от
одной весны к другой.
В воскресенье, все еще оставаясь в посольстве, он продолжал встречаться с
видными американцами, среди которых были его старинный друг Бернард
Барух и Уильям (Дикий Билл) Донован, директор Управления
стратегических служб, впоследствии преобразованного в Центральное
разведывательное управление. За обедом Черчилль вернулся к идее,
которую высказал на обеде накануне и которая со временем стала
определять его мысли об отношениях между Великобританией и
Соединенными Штатами. Двумя словами, которые он постоянно
использовал, чтобы описать то, что он предлагал, были «братская
ассоциация». Черчилль обсудил несколько аспектов послевоенного мира,
прежде чем набросать свое видение новой конфедерации между
Британским содружеством и Соединенными Штатами. Он будто
использовал свое собственное наследие – сына британского отца и
американской матери – чтобы предложить рабочие отношения, выходящие
за рамки товарищества двух наций. Галифакс подытожил рекомендацию
Черчилля, отметив: «Он не видел больших надежд для мира, если
Соединенные Штаты и Британское содружество не станут работать вместе в
рамках того, что он называл братской ассоциацией».
По мере изложения идеи Черчилль развивал ее все дальше и дальше,
предлагая конкретные способы формализации ассоциации, включая общий
паспорт или некую форму общего гражданства. Право голосовать?
Возможно, после определенного периода проживания в стране. Не
исключено даже «право занимать государственные должности на
территории другой страны». В последующие месяцы и годы Черчилль
неоднократно возвращался к этой идее укрепления связей между
«англоговорящими народами», особенно между британскими подданными
и американскими гражданами. Эта же идея, по сути, стала темой лекции,
которую он через несколько месяцев, в том же 1943 году, прочел в
Гарвардском университете и о которой пойдет речь в следующей главе.
Элеонора Рузвельт была возмущена ограничением новой ассоциации лишь
одним общим языком; однако премьер-министр видел послевоенный мир
братством, сложившимся из Соединенных Штатов, Соединенного
Королевства и Британского содружества. Британская империя была,
пожалуй, на закате своего могущества, но в сотрудничестве с Америкой

Черчилль представлял себе новую форму глобального лидерства, где попрежнему будут признаны роль и влияние Британии.
В то же время, когда Черчилль проводил свои встречи в Вашингтоне, время
от времени вспоминая катастрофу Тобрука, Голливуд выпустил в прокат
художественный фильм, в котором капитуляция британцев в пустыне стала
отправной точкой в истории о военном восстановлении и триумфе. После
боевых успехов в Северной Африке Билли Уайлдер написал сценарий и
поставил фильм «Пять гробниц по пути в Каир», в котором Эрвин Роммель,
некогда прославленный «Лис пустыни», оказался в эпицентре провалов
немецких военных в Африке. Уайлдер начинал свою кинокарьеру в
Берлине, а затем, спасаясь от нацизма, эмигрировал в США. В центр своей
картины он поставил историю вымышленного британца, который уцелел в
Тобруке и после запутанного стечения обстоятельств начал борьбу с
Роммелем и немецкими войсками.
В одном из эпизодов этого ставшего с тех пор классическим фильма о
Второй мировой войне Роммель – играл его легендарный кинорежиссер,
тоже эмигрант, Эрих фон Штрохайм – бахвалится: «Мы вырвем изо рта
Черчилля его толстую сигару и заставим его пять раз прокричать “хайль”».
В контексте текущих событий войны фраза эта звучала уже не столько
воинственной угрозой, сколько насмешкой – над Роммелем. К моменту
выхода фильма Роммель бежал из Африки, и заголовок в газете New York
Herald Tribune от 23 мая гласил: «Крах мифа о Роммеле – крупная победа
союзников». Для кинозрителей в Америке и Британии Роммель больше не
был непобедим, и Тобрук, вне зависимости от того, что там произошло на
самом деле, в картине виделся уже иначе.
Воспользовавшись тем, что Черчилль встречался с чередой американцев в
британском посольстве, Рузвельт сбежал из Вашингтона, от своего гостя и
от конференции и большую часть уикенда провел в резиденции в горах
Мэриленда, которая была куда ближе к столице, чем удаленный Гайд-парк.
В Белый дом он вернулся уже после 10 вечера в воскресенье, и кто-то, по
всей видимости Гопкинс, информировал об этом Черчилля. Галифакс
записал, что премьер-министр уехал из посольства в 11 «и наверняка вместо
меня не давал спать до половины второго ночи уже президенту».
Язвительный посол в своей оценке ошибся – на следующий день газета
Evening Star поместила на первую страницу отражавший истинное
положение вещей заголовок:
ПРЕЗИДЕНТ И ЧЕРЧИЛЛЬ СОВЕЩАЮТСЯ ДО 2:30 УТРА
Информацию дал газете пресс-секретарь Рузвельта Стивен Эрли, отметив,
что премьер-министр провел уикенд в посольстве, но не сообщив, где в это
время был президент. В статье в Evening Star говорилось, что военные
представили двум лидерам для «изучения» окончательно
сформулированные планы будущего войны. Какое время в их полуночной
встрече заняло собственно «изучение», неизвестно. В течение следующих
двух дней Черчилль и Рузвельт практически не расставались, работая над
завершением конференции «Трезубец» и обговаривая ход предстоящих
военных операций. В центре встречи за обедом 24 мая была атомная
энергия и разработка атомной бомбы. В этом совещании принимали

участие и вице-президент Генри Уоллес, второе по значимости после
президента лицо в официальной американской государственной иерархии,
отвечающее за контроль над работой в области атомной энергии, и
Фредерик Линдеман (лорд Червелл), оксфордский профессор и главный
научный консультант Черчилля. Черчилль интересовался состоянием
проводимых в США исследований и испытаний. Эта встреча – в календаре
Рузвельта ее тема обозначена как «Послевоенные проблемы» –
продолжалась более двух часов.
Уоллес был вторым из трех вице-президентов при Рузвельте. После двух
сроков на посту министра сельского хозяйства во время предвыборной
кампании 1940 года он в качестве кандидата на пост вице-президента занял
место Джона Нэнса Гарнера, а в 1944 году и сам уступил это место сенатору
от штата Миссури Гарри Труману. За три месяца своего вице-президентства
в 1945 году Труман так и не был посвящен в военные аспекты секретных
экспериментов, закодированных под названием «Манхэттенский проект».
Примечательно, что 12 апреля 1945 года, в момент вступления Трумана в
должность президента, британский премьер-министр и его давний
оксфордский друг, которого Черчилль называл «Проф», знали о
возможностях этого разрушительного оружия больше, чем преемник
Рузвельта.
Пятая встреча политических лидеров и их военных руководителей началась
после совещания по атомной энергии. Черчилль и Рузвельт методично
проработали представленный им генералами и адмиралами доклад,
останавливаясь на его определенных моментах для разъяснения и
комментариев. Положение дел на Азорских островах, вывод Италии из
войны, бомбардировка нефтеперерабатывающих предприятий оси в
румынском городе Плоешти и предполагаемое наступление на бирманскокитайской сцене – всему было уделено самое пристальное внимание. В ходе
совещания Черчилль говорил двадцать один раз, а Рузвельт – тринадцать.
При обсуждении планов вторжения в Европу через территорию Западной
Франции Рузвельт предложил: а почему бы не включить в контингент
высаживающихся во Франции союзников и французскую дивизию?
Черчилль ответил, что генерал Шарль де Голль, возглавлявший тогда
базирующиеся в Лондоне Свободные французские силы, и генерал Анри
Жиро, Верховный комиссар Французской Северной и Западной Африки,
борются друг с другом за руководящую роль во французском правительстве
в изгнании, противостоящем поддерживаемому нацистами
марионеточному режиму Виши. И хотя Рузвельт никогда не любил де Голля
– и де Голль это знал, – президент осознавал символическую значимость
участия французов в планируемом вторжении с самого начала операции.
Так как де Голль с 1940 года и вплоть до освобождения Парижа в конце
августа 1944-го жил в Лондоне, Черчилль регулярно с ним встречался и
хорошо знал, какую трудность в общении с ним представляют его
эгоцентризм и его фанатичная преданность родной земле. И все же,
несмотря на все эти личные моменты, при планировании операций на
французской земле политические соображения заслуживали самого
серьезного внимания.

К концу встречи, когда и премьер-министр, и президент выразили свое
согласие с различными положениями документа, при его окончательном
утверждении Черчилль все же заколебался. Он хотел узнать больше
подробностей о планах операций в Средиземноморье после
запланированного через шесть недель вторжения на Сицилию, а также то,
как информация о Бирме будет передаваться китайцам. Премьер-министр
настоял на том, что эти вопросы должны быть обсуждены, когда стороны
вновь соберутся на совещание на следующее утро. Бессмысленно было
рассчитывать, что он просто так подмахнет до конца не изученное им
решение.
И хотя совместное заседание с участием нескольких человек завершилось
уже после 7 вечера, с наступлением сумерек встреча на высшем уровне не
закончилась. В полночь, согласно расписанию президента, Рузвельт начал
двухчасовую беседу с Черчиллем, Исмеем, Гопкинсом и Гарриманом и на
покой ушел только в 2:10 ночи. Были ли у союзников разногласия?
Возможно, растущий военный потенциал Америки заставлял Рузвельта
быть более уверенным в своих силах как главнокомандующего и менее
охотно, чем в прошлом, следовать в фарватере Черчилля.
Главным предметом разногласий между премьер-министром и
президентом являлся вопрос о том, где будет основное место сражений
после Сицилии. Черчилль утверждал, что Рузвельт не дал своему Военному
министерству «точных указаний по завоеванию Италии, но, так как это
было главной причиной, по которой я пересек Атлантику, оставить вопрос
нерешенным я не мог». В словах Черчилля слышится некоторая
сдержанная напряженность. В свойственной ему бульдожьей манере
Черчилль продолжал настаивать на завоевании Европейского континента с
юга, в то время как американцы, и в первую очередь Маршалл, считали, что
приоритет в планировании должен быть отдан операции по форсированию
Ла-Манша.
Военный министр Стимсон, узнав о «споре между президентом и премьерминистром», заметил, что Черчилль «был упрям, как маленький
голландец[5], боролся до конца и наконец сказал: “Я отступлюсь, если вы
отпустите Джорджа Маршалла со мной в Африку”». Как и в июне 1942 года,
Стимсон всерьез разозлился на Черчилля. Он понял, в чем дело:
британский лидер вел кампанию, чтобы добиться своего, и хотел склонить
Маршалла к своему подходу. Свои гнев и раздражение Стимсон вылил в
дневнике и на Рузвельта: «Никто не посмел подать голос против, и
Маршалл сегодня вечером соберет чемодан и завтра утром отправится в
трудное путешествие».
Черчилль и Рузвельт, люди в равной мере волевые и жесткие, отстаивали
свои позиции и порой не могли прийти к согласию. Черчиллевский
«великий альянс» не всегда был гармоничным, несмотря на дружелюбие,
которое президент и премьер-министр неизменно проявляли друг к другу
всякий раз, появляясь на публике и перед камерами. Годы спустя, во время
написания своих многотомных воспоминаний о Второй мировой войне,
Черчилль всячески сглаживал конфликты между союзниками-

победителями, в отличие от резких выражений, которых он не стеснялся,
говоря о врагах – державах оси.
Вспоминая свой приезд в Вашингтон в мае 1943 года, Черчилль написал:
«Тот факт, что мы с президентом жили бок о бок, видя друг друга в любое
время суток, что мы, как известно, во многом были единодушны и что
президент был склонен сам принимать окончательные решения по
важнейшим вопросам… с одной стороны, смягчал ситуацию, а с другой,
делал неизбежным его решающее влияние на ход обсуждений военных
проблем». Этим предложением Черчилль подчеркнул главенствующую
роль Рузвельта – он это делал постоянно. Фразы «жили бок о бок» и «во
многом были единодушны» призваны передать комфортное согласие при
принятии военных решений и стремление избежать столкновений по
вопросам политики и стратегии. Конечно, такой ретроспективный взгляд
появился у Черчилля уже после смерти Рузвельта, когда воскрешение
былых ссор только помешало бы утверждению его концепции «братской
ассоциации».
Последовавший за долгой ночной встречей заключительный день
конференции «Трезубец» был посвящен совещаниям и удовлетворению
многочисленных просьб журналистов о появлении Черчилля с ответами на
вопросы пресс-корпуса Белого дома. Брук жаловался, что на совещании
премьер-министр хотел внести в соглашение между Британией и США
изменения, которые, по мнению Брука, «развалили бы всю дискуссию»
и испортили бы все результаты конференции «Трезубец». По счастью,
Гопкинс, как это часто уже бывало, сыграл роль закулисного deus ex
machina, вмешался, чтобы решить вопрос, и уладил ситуацию, создав
«формулировку, которая изменила только детали, но не принципы». Брук,
однако, был не единственным британцем, отнесшимся к вашингтонскому
визиту премьер-министра критически. Уже в конце долгой конференции
сотрудник британского Министерства иностранных дел Оливер Харви
язвительно написал о Черчилле в своем дневнике: «Старику давно пора
вернуться домой. Американская атмосфера, диктаторские повадки
президента и всеобщее обожание вскружили ему голову». Это замечание о
многом говорит. Стоит ли удивляться, что Черчилль все время стремился
пересечь Атлантику и поселиться в Розовой спальне?
Когда наконец лидеры и их военные советники согласовали
заключительное коммюнике, Рузвельт пригласил всех на обед для
британской и американской делегаций. Лорд Галифакс сидел рядом с
президентом и услышал, что «крупные американские цирковые компании»
сообщили Рузвельту, что «если они сумеют заполучить для своих
представлений Муссолини, то готовы платить за это полмиллиона долларов
в месяц» и все равно хорошо на этом заработают. С чего вдруг президент
Соединенных Штатов в разгар войны ведет переговоры с цирковыми
компаниями? Это кажется в высшей степени странным, но сама история –
свидетельство того, какой потенциально массовой притягательностью в
Соединенных Штатах обладал аттракцион с развязным, выпячивающим
челюсть дуче.

Состоявшуюся в тот же вторник пресс-конференцию вел президент, но
главным действующим лицом выступил премьер-министр. В стенограмме
обмена репликами между репортерами и премьер-министром слова «смех»,
«громкий смех», «всеобщий смех» или «еще смех» встречаются свыше двух
десятков раз. Хотя у себя в Британии Черчилль в то время был редким
гостем, он прекрасно осознавал значимость пресс-конференций, особенно
для Рузвельта, и с четвертой властью Америки играл умело, используя
американский юмор и ссылки на популярные в Америке реалии. Начал он с
повторения своей шутки о том, что в предыдущий визит в Белый дом
чувствовал себя, как генерал Бургойн при Саратоге. Затем процитировал
генерала южан времен Гражданской войны, сказав: «Мы пришли туда
самонаипервейшими с самонаисильнейшими»[6]. В заключение премьерминистр поблагодарил журналистов, а затем вскарабкался на стул и
продемонстрировал свой фирменный знак «V». Всякий раз, общаясь с
вашингтонской прессой (в 1941-м и теперь в 1943 году), приближающийся к
70-летию и совершенно неспортивный Черчилль ради комического
эффекта взбирался на стул, подлаживаясь под обхаживаемых им
журналистов. Как и Рузвельт, Черчилль, запоем читавший газеты, где бы он
ни находился, понимал, что появление в колонках новостей и на первой
полосе значит куда больше, чем таящиеся в глубине газет редакционные
статьи и комментарии, где звучат оценки, зачастую расходящиеся с
мнением президента или премьер-министра.
И хотя конференция «Трезубец» была, по сути дела, завершена, два лидера
не спешили сообщать миру, что Черчилль покидает Белый дом и
отправляется в еще одно опасное трансатлантическое путешествие.
Соблюдение секретности и введение врага в заблуждение были в природе
их обоих. Последние слова Рузвельта журналистам прозвучали загадочно:
«Не думайте, что конференции завершены. Ничего подобного. Они
продолжаются». Черчилль немедленно подхватил: «Нам еще очень многое
нужно обсудить».
Через несколько часов Черчилль, Рузвельт и Гопкинс встретились за
ужином – так же как и при завершении предыдущих визитов – для
обсуждения совместного послания, которое они отправят Сталину, и обмена
информацией по созданию атомной бомбы. Уже второй раз за два дня
начатый предыдущим летом в высшей степени секретный «Манхэттенский
проект» стал предметом обсуждения на самом высоком уровне. Черчилль
настойчиво пытался сделать Британию партнером и участником разработки
ядерного оружия. Очарование самыми современными системами
вооружения он испытывал еще со времен, предшествовавших началу
Первой мировой войны.
Три вечера подряд – 24, 25 и 26 мая – полуночные беседы Черчилля и
Рузвельта заканчивались не ранее двух часов пополуночи. Но уже около
восьми следующим утром 26 мая президент провожал Черчилля к
гидросамолету, готовому взлететь с реки Потомак. Премьер-министр, в
составе сопровождения которого был теперь и американский генерал
Джордж Маршалл, полетел сначала к Ньюфаундленду, затем в Гибралтар и,
наконец, в Алжир на встречу с Эйзенхауэром и другими для обсуждения
вторжения в Сицилию и, как надеялся Черчилль, места следующего

крупного наступления – Италии. От борьбы за осуществление своего плана
атаковать Европу с юга он не собирался отказываться.
Премьер-министр был уже почти в четырех тысячах миль от берегов
Америки, когда Белый дом выпустил лаконичное, в одно предложение,
заявление о «Трезубце»: «Прошедшая недавно в Вашингтоне конференция
Объединенного комитета начальников штабов завершилась полным
согласием сторон о будущих операциях на всех театрах войны». Заранее
были подготовлены три различных варианта подробных «коммюнике», но
на последней встрече Черчилль и Рузвельт решили, что краткое объявление
с провозглашением «полного согласия» будет лучше, чем вдаваться в
подробности, и конечно же они хотели избежать какого бы то ни было
упоминания разногласий. Копию заявления для передачи Черчиллю
Рузвельт отправил Эйзенхауэру, присовокупив личное послание, в котором,
в частности, говорилось: «Скучаю по вам. Это была со всех точек зрения
очень успешная встреча, подтвердившая свою своевременность и
необходимость».
Проявление Рузвельтом личных чувств – «Скучаю по вам» – звучало
интригующе на фоне того, что Стимсон написал у себя в дневнике 27 мая,
когда было отправлено это послание. В тот день военный министр пришел в
Белый дом на встречу с президентом. Комментируя только что
завершившуюся конференцию, Рузвельт обмолвился, что при обсуждении
одного вопроса «Черчилль вчера утром вел себя как испорченный
ребенок». По утверждению Стимсона, президент пояснил, что премьерминистр «упирался и упирался, пока президент не сказал ему… что ему
лучше заткнуться». Стимсон восхитился твердостью Рузвельта. Был ли
Рузвельт искренен в изложении своего раздражения или же просто хотел
подыграть члену своего кабинета, известному негативным отношением к
премьер-министру? Стали ли повадки «испорченного ребенка» Черчилля
утомлять президента? Через пять часов после этой встречи Рузвельт уехал в
Гайд-парк – на следующие пять дней отдыха у него не было назначено ни
одного совещания и ни одной встречи.
В дневниковой записи в день отъезда Рузвельта один из его секретарей,
Уильям Хассетт, написал, что гость, приехавший 11 мая и уехавший только
26 мая, «был весьма утомителен – пьет, как рыба, и дымит, как труба,
расписание у него беспорядочное – работает по ночам, спит днем, весь
дневной график вверх тормашками». Такая оценка сильно отличается – в
худшую сторону – от того, как Хассетт ранее воспринимал гостя. В Гайдпарке же, отметил он, Рузвельт спал по десять часов четыре ночи подряд.
В полете через Атлантику Черчилль составил обстоятельное, на шести
страницах, полное супружеской откровенности письмо своей жене
Клементине. Он писал, что Рузвельт отказывался делиться со своей женой
информацией, которую он считал секретной, «потому что она любит
выступать с речами и писать статьи, и он опасается, что она забудет, что
секретно, а что нет». Он считает, что его «дружба с президентом сильно
окрепла» за время этого визита и что он даже посоветовал Рузвельту
произносить речи, подобные той, которую он сам произнес в обращении к

совместной сессии Конгресса – «но я был очень осторожен, чтобы не
позволить себе вмешиваться в сферы вне моей компетенции».
При всей откровенности письма Черчилля и при его умеренно критическом
настрое по отношению к Рузвельту в нем отсутствуют слова премьерминистра, зафиксированные его личным врачом сэром Чарльзом
Уилсоном, будущим лордом Мораном, в своей дневниковой записи. 25 мая,
в последний день конференции «Трезубец», Моран зашел в Розовую
спальню и – по его словам – нашел своего подопечного нервно шагающим
по комнате. Наконец Черчилль остановился и «резко спросил: “Вам не
кажется, что президент выглядит очень усталым? Он будто замкнут сам на
себе, будто потерял свою замечательную гибкость”». Точна ли эта цитата?
Начал ли Черчилль ощущать – или даже видеть – приближающийся
физический упадок Рузвельта, с каждым месяцем становящийся все более
очевидным? Или, быть может, президент на самом деле был утомлен
поведением Черчилля после их уже пятой за годы войны длительной
совместной конференции? Как бы то ни было, Черчилль заметил разницу,
которая могла сказаться и на их отношениях.
Черчилль провел неделю в Средиземноморье и в Лондон вернулся в субботу
5 июня, ровно через месяц после своего отъезда в Америку. Практически
немедленно по возвращении он собрал у себя, на Даунинг-стрит, 10,
военный кабинет, чтобы рассказать его членам о вашингтонской
конференции и о своей поездке по Северной Африке. И если в письме жене
он делился с нею личными подробностями своего пребывания в Белом
доме, в том числе преимуществами «специально охлажденной комнаты»
в жаркие дни поздней весны, то в разговоре с коллегами он сосредоточился
главным образом на военной стратегии и более общих политических
задачах. Он подчеркнул важность совместных конференций в укреплении
«гармонии англо-американского сотрудничества». Он признал
существование разногласий между военными, но в то же время отметил, что
«личные контакты» помогли найти компромисс между различными,
подчас настойчиво выражаемыми позициями.
Он также подчеркнул необходимость наступления в Италии с целью
создания там плацдарма для дальнейшего продвижения в Европу.
Отступать от своей южной стратегии он не хотел. При каждом удобном
случае американцы подвергали его критике, но премьер-министр
растолковал, как он вел кампанию за утверждение своей позиции,
отправившись непосредственно в Северную Африку и взяв с собой
Маршалла для встреч с Эйзенхауэром. Очередная длительная и опасная
поездка принесла свои плоды: по его мнению, начальник штаба
американской армии «кажется, вернулся в Вашингтон убежденным
сторонником планируемых операций именно на этом театре».
Персональным давлением, силой личности и хитроумными интригами
Черчилль неоднократно доказывал свою правоту тем, кто сомневался, а
в некоторых случаях и противостоял его мнению. Спустя чуть больше
месяца после его благополучного возвращения в Лондон началась операция
«Хаски», и еще через шесть недель, 17 августа, Сицилия была уже
полностью в руках союзников. К тому времени премьер-министр совершил

еще одну трансатлантическую поездку, в ходе которой он побывал не
только в Розовой спальне на Пенсильвания-авеню, 1600, но и в поместье
Рузвельта в Гайд-парке – и не один, а два раза. И впервые это путешествие
стало семейным – еще больше Черчилль стал относиться к Белому дому,
как к своему собственному.

Глава 4
Вперед к победе
Второй менее чем за три месяца визит Уинстона Черчилля в Америку –
1943 год был единственным годом во время войны, когда он совершил две
трансатлантические поездки, – значительно укрепил его авторитет,
особенно в Соединенных Штатах, как самого заметного лидера союзников.
Благодаря отваге и авантюризму – чертам, присущим ему с юности, – он
являл себя миру и как военный стратег, и как человек действия. Если он
считал, что его участие может способствовать достижению целей на поле
боя или делу свободы в целом, он – в отличие от Франклина Рузвельта или
Иосифа Сталина – не колеблясь, отправлялся в секретные миссии на
корабле, самолете или поезде. Примечательно, что за год с 12 января
1943 года по 18 января 1944 года, Черчилль почти шесть месяцев – 171 день
– провел за пределами Великобритании, включая целый месяц в Белом
доме и в Гайд-парке.
Главной причиной очередного приезда Черчилля в Северную Америку
была проходившая в августе 1943 года первая Квебекская конференция под
кодовым названием “Квадрант” (Quadrant). Вторая состоялась почти год
спустя. Как и на прошлые конференции, Черчилль приехал
подготовленным – привез с собой подробные меморандумы, а свита его
была еще больше, чем в мае: официальная британская делегация
насчитывала 238 человек. В отличие от предыдущих визитов и в знак
возросшей уверенности в безопасности, с Черчиллем приехали члены его
семьи: жена Клементина и младшая дочь Мэри – в звании субалтерна (то
есть младшего офицера) британского Женского вспомогательного
территориального корпуса она исполняла обязанности адъютанта премьерминистра. Но все же, как и в мае, в путешествии через Атлантику
пассажирский лайнер Queen Mary сопровождала небольшая флотилия
военных кораблей, в состав которой входил и авианосец.
Семейство Черчиллей и их сопровождающие отправились в секретное
плавание из устья реки Клайд в Шотландии 5 августа и 9 августа
пришвартовались в порту Галифакс в канадской провинции Новая
Шотландия. На следующий день после 24-часового путешествия на частном
поезде они прибыли в город Квебек, где в Цитадели, старейшем военном
сооружении Канады, и в Замке Фронтенак должны были проходить
переговоры. Конференция – третья из шести, в которых в тот год
принимали участие вместе Черчилль и Рузвельт, – по своей значимости
могла конкурировать с другими встречами к югу от канадской границы.

Перед двумя лидерами и их советниками с самого начала встало несколько
сложнейших вопросов. Когда должно начаться наступление на
оккупированную нацистами Европу и где находилось наиболее выгодное
место для такого вторжения? Кто будет командовать нападением? Сколько
сил и средств необходимо на тихоокеанско-азиатском театре военных
действий для разгрома одержимой жаждой экспансии Японской империи?
Сложность всех этих (и множества других) вопросов означала, что
командам офицеров и военных советников было заранее поручено провести
подготовительные исследования и разработать планы.
Как и в двух предыдущих поездках за океан, Черчилля и на сей раз
сопровождал базирующийся в Лондоне специальный посланник США
Аверелл Гарриман. И, как и прежде, он вел подробные записи своих бесед с
премьер-министром за обеденным столом или за игрой в карты. Еще в
начале путешествия Гарриман отметил, что «мысли Черчилля были
полностью сосредоточены на войне. Ни с того ни с сего в пятницу вечером
[6 августа] он вдруг произнес: “Мы выиграем эту войну”».
На следующий день Черчилль, по словам Гарримана, жаловался на
ухудшающиеся отношения со Сталиным – советский лидер не отвечал на
его телеграммы. Это раздражение сохранялось и только усиливалось в
течение всей поездки, и Гарриман скрупулезно фиксировал все перемены в
настроении премьер-министра. 24 августа в Квебеке, когда Сталин сообщил
Черчиллю и Рузвельту, что хочет более активного участия в принятии
решений, оба лидера были в равной степени раздражены, тем более что
«дядюшка Джо» (так назвал его своих записях Гарриман) не удосужился
ответить на предыдущие сообщения. Рузвельт заявил, что он «в
бешенстве», но Черчилль пошел еще дальше, признавшись Гарриману, что
«предвидит кровавые последствия в будущем (слово “кровавые” он
использовал в буквальном смысле): “Сталин – человек
противоестественный. Будут серьезные неприятности”». Почти за год до
этого Черчилль был в Москве и встречался со Сталиным. Ярый и давний
критик большевизма и коммунизма, британский лидер понимал, что
союзник в войне против общего врага может, при других обстоятельствах,
сменить курс и после окончания военных действий стать противником.
Вскоре после прибытия в Цитадель, главное место проведения
конференции «Квадрант», Черчилль телеграфировал Рузвельту, назвав
себя «Уорден» – имя, которым он из соображений безопасности часто
пользовался во время зарубежных поездок: «Семья Уорденов с нетерпением
ждет визита в Гайд-парк, куда мы предполагаем приехать днем 12-го.
Правильно ли мы понимаем, что нужно взять с собой максимально легкую
одежду?» В шесть часов вечера 11 августа Черчилль вместе с дочерью Мэри
– Клементина осталась в Квебеке, чтобы прийти в себя после плавания
через океан, – опять сел в поезд для еще одного занимавшего весь день
путешествия в имение Рузвельта в долине Гудзона. Точное время каждой из
поездок Черчилля во время его 37-дневного пребывания в Северной
Америке не зафиксировано, но, по данным Национального архива
Великобритании и сообщениям прессы, премьер-министр провел около
160 часов – почти целую неделю, – переезжая с места на место по графику,
который мог бы стать испытанием на выносливость для пятидесятилетнего,

не говоря уже о человеке, приближающемся к семидесяти. Восемь
длительных железнодорожных переездов составили тысячи миль, и
большую часть этого времени Черчилль заставлял секретарей записывать
под его диктовку.
По дороге в Гайд-парк в предоставленном Национальными железными
дорогами Канады и состоящем из шести вагонов частном поезде премьерминистр и его группа на полтора часа отклонились от основного маршрута,
чтобы показать Мэри Ниагарский водопад, точнее серию из трех водопадов,
образующих границу между канадской провинцией Онтарио и
американским штатом Нью-Йорк. Предупрежденные об утренней
остановке в путешествии Черчилля жаждущие новости журналисты
столпились у водопада, рассчитывая получить комментарии об этом
величественном чуде природы. «Я это видел, когда вы еще и не родились, –
сказал Черчилль одному из репортеров. – Я впервые был здесь в
1900 году». Ответ спровоцировал и следующий вопрос: «А что, выглядит
водопад так же, как и сорок лет назад?» – «Ну да, принцип вроде бы тот
же, – ответил Черчилль. – Вода так же перетекает через камни».
Остроумную реплику премьер-министра в статьях об осмотре
достопримечательностей напечатали многие газеты, хотя конкретные
детали о самой поездке из соображений безопасности военного времени
были крайне скудными. Из сообщения агентства Associated Press,
перепечатанного 12 августа вашингтонской газетой Evening Star, было
неясно, почему британский лидер так скоро покинул место проведения
конференции «Квадрант» и отбыл в «необъявленный пункт назначения».
Лондонская Times оповестила своих читателей о реакции Черчилля на
второй в его жизни осмотр водопада, но секретность при этом сохранила:
«будущий маршрут его поездки не разглашается». Каждому, будь то шпион
держав оси, или обычный гражданин, нетрудно было догадаться, что
премьер-министр планирует встретиться с президентом. Но где именно?
Рузвельт вернулся в Белый дом 9 августа после недельной рыбалки в
Канаде, так что они могли встретиться в Вашингтоне. На самом деле
11 августа Рузвельт отправился в Гайд-парк и прибыл туда утром в четверг,
12 августа, чтобы ждать прибытия Черчилля в 6:30 того же вечера.
Какими же были первые впечатления премьер-министра о его втором
пребывании в загородном поместье президента? В своих мемуарах он
вспоминал: «Было так жарко, что однажды ночью [из двух проведенных
там ночей] я проснулся – не мог спать и едва мог дышать». Спастись от
жары он решил, выйдя из дома и присев на берегу реки Гудзон в ожидании
рассвета. В один из дней температура достигла 32 градусов, и ни разу не
опускалась ниже 21. В долине Гудзона было значительно жарче, чем
привычные для Лондона в это время дневные 15–16 градусов, а ночью даже
прохладнее.
Дискомфорт Черчилля не остался незамеченным. Один из его помощников
отметил, что «внезапное появление премьер-министра в саду в ночном
одеянии сильно удивило сотрудников Секретной службы и патрулирующих
сад охранников». Внезапная реакция гостя на невозможность заснуть
доставляла беспокойство не только охране президента. Были и другие

проблемы. Для телохранителя Черчилля Уолтера Генри Томпсона поместье
Рузвельта было чем угодно, только не местом отдыха, и неудовольствие его
вызывало именно то, что Рузвельт так любил и так ценил в своем поместье.
Томпсон признавался, что «ненавидел Гайд-парк», в том числе и потому,
что в нем было так много трудностей с обеспечением безопасности. Ему
также не нравился образ жизни Рузвельтов, проводивших большую часть
времени на природе. «Днем и ночью я был начеку, – писал он позже, –
гоняясь по этому чертову участку с рыбным садком на поясе… или с целой
корзиной сэндвичей на голове и в измазанных горчицей брюках… не раз
меня останавливали незнакомые с этими порядками американские
полицейские (это было хуже всего!), а ночью спать приходилось на ужасной
кровати прямо под слепящим и бесконечно вращающимся прожектором».
Ветеран Скотленд-Ярда, тенью следовавший за Черчиллем все годы войны,
так и не сумел оценить буколические прелести Гайд-парка. Но Рузвельт –
стоит ему совершить ночной переезд на поезде из Белого дома – был уже
дома, снова в роли «деревенского сквайра» (по одной из популярных
характеристик президента) и вдали от столичных забот. Он ждал
приглашенных гостей, на этот раз, как и прежде, встречал личный поезд
Черчилля на «рузвельтовской стоянке» и изо всех сил старался, чтобы гости
не скучали. Маргарет (Дейзи) Сакли, дальняя кузина президента, записала
в своем дневнике, что Рузвельт велел ей развесить на видных местах
фотографии Черчилля – жест не только политический, но и дружеский.
Непосредственные заметки Сакли о происходившем в этот уикенд дают нам
подробности, найти которые по другим источникам невозможно. Во время
обеденного пикника, пока Элеонора Рузвельт жарила сосиски на гриле,
Черчилль подкармливал Фалу – шотландского терьера, подаренного Сакли
президенту. Она рассказала, как премьер-министр без стеснения прыгнул в
бассейн после трапезы: «Странно выглядящий коротышка, толстый и
округлый, в нескладно висящей на нем одежде. Волос у него практически
нет, и на лысую голову водружена огромная ковбойская шляпа-стетсон. Без
улыбки смотреть на него невозможно».
Более существенным из того, свидетелем чего была Сакли в тот уикенд,
были разговоры и запланированные встречи двух лидеров. Она смогла
сделать выводы о каждом из них и о динамике их отношений. «У меня
возникло ощущение, что Черчилль восхищается президентом, любит его,
полагается и опирается на него, – писала она. – Он старше президента, но
президент важнее, значительнее него, и Черчилль это признает и понимает.
В Черчилле я тоже увидела величие, о котором раньше и не подозревала».
Суждения Сакли соревнуются с ее собственными наблюдениями; так она
пишет, что у Черчилля на пикнике было «специальное ведерко со льдом
для виски», а в бассейне он в своих шортах выглядел «в точности, как
кукла-пупс».
Под лучами солнца, вместе с другими, Черчилль расслаблялся после
пересечения океана и двух дней путешествий на поезде. Элеонора Рузвельт,
однако, если верить одному из ее биографов, большого удовольствия от
этого пребывания гостей не получала. Первая леди рассчитывала на
серьезное исследование насущных проблем и возникающих в связи с ними

разногласий, но, если верить этому описанию, слышала она только
непринужденную приятственную болтовню за едой и в других местах.
В других источниках, однако, можно встретить и иные оценки
происходящего. Джозеф Лэш, в то время офицер ВВС США и близкий друг
миссис Рузвельт, получил от нее написанное в те дни письмо, в котором она
писала: «Хорошо нам всем известный и частый наш гость [Черчилль]
зачитал нам сегодня письма, найденные у сбитых за последние несколько
недель немецких летчиков. В них летчики пишут, что “выдерживать это
больше они уже не в состоянии”. Слышать это печально, но, с нашей точки
зрения, и обнадеживающе». Моральный дух в Luftwaffe падал, и это многое
говорило о противнике. Также Гарриман, сидевший за столом по левую
руку от миссис Рузвельт (а Черчилль – по правую), описал вечерний обмен
мнениями за ужином прямо перед отъездом Черчиллей в Квебек. Премьерминистр, как и во время своего майского визита, и как он более подробно
изложил свое видение несколько недель спустя в Гарвардском
университете, продвигал идею о том, что Британия и Соединенные Штаты
должны вступить после войны в «братские отношения». Миссис Рузвельт,
по словам Гарримана, отнеслась к этой идее весьма прохладно и не
преминула об этом сказать. «Миссис Рузвельт, – писал Гарриман, –
выразила опасение, что это может быть неправильно понято другими
странами и ослабит концепцию Объединенных Наций». Черчилль же, как
пишет Гарриман, оседлав любимого конька, слезать с него не хотел и
продолжал отстаивать идею послевоенного братства Великобритании и
США. Миссис Рузвельт, возможно, предпочла бы более длительные и
обстоятельные разговоры, но существенные вопросы тонули в светской
беседе. Когда Черчилль и миссис Рузвельт сталкивались, что нередко
случалось и в Вашингтоне, и в Гайд-парке, каждый из них стоял на своем,
оставляя президента в роли смущенного свидетеля их перепалок.
При всех своих разногласиях с Черчиллем миссис Рузвельт посвятила
премьер-министру одну из своих регулярных колонок «Мой день».
Соблюдая требования безопасности, она не упомянула его пребывание в
Гайд-парке до тех пор, пока он уже благополучно не добрался до Квебека.
Новостные агентства в тот уикенд писали о «предварительной встрече гдето в неизвестном месте на территории Соединенных Штатов». К тому
времени, когда новость о «секретных переговорах» попала в заголовки
газет, Черчилль был уже в Канаде, а Рузвельт вернулся в Белый дом, где
провел полный встреч день, после чего вечером 16 августа отбыл в Квебек.
Колонка «Мой день» была синдицированной, то есть печатали ее почти сто
газет по стране. Она вышла в свет 17 августа, то есть тогда, когда посещение
Черчиллем Гайд-парка уже не было секретом. В своем тексте миссис
Рузвельт уделила внимание не столько премьер-министру, сколько его
дочери Мэри, «дружелюбной душе», которая «с удовольствием занималась
тем, что составляет часть нашей деревенской жизни здесь и точно так же
составляет часть деревенской жизни в ее стране». Поедание ломтиков
арбуза на пикнике было новым опытом для иностранных гостей, и
президент (как писал Сэмюэль Розенман, бывший спичрайтер Рузвельта и
член Верховного суда штата Нью-Йорк) предупредил молодую женщину
«не глотать косточки, чтобы они не выросли в арбузы у нее в желудке».

Отца Мэри миссис Рузвельт тоже не оставила в колонке без внимания: он
описан как любитель «неторопливых разговоров за едой и посиделок под
деревом». Несмотря на то что лидеры занимались, как она пишет,
«серьезной работой», у них были и возможности расслабиться. Она привела
слова Черчилля: «Работается намного лучше, когда можно время от
времени отдохнуть». Под грузом проблем и превратностей войны моменты
отдыха были важны для премьер-министра и президента так же, как и
периодические отпуска для участников боевых действий. Первая леди,
всегда стремившаяся представить себя как человека, близкого людям
любого класса и любой расы, хотела, чтобы читатели увидели в двух
государственных деятелях обычных людей на отдыхе. Пикники на свежем
воздухе и купание в бассейне не мешало Черчиллю и Рузвельту начать
формулирование своих позиций для предстоящей конференции –
главными были вопросы о вторжении через Ла-Манш и о том, кто будет
командовать этой операцией. Согласно официальным историческим
источникам правительства США, они также обсудили противолодочную
войну, Французский комитет национального освобождения и отношения с
нейтральной Ирландией.
Удивительно, но Черчилль в своих воспоминаниях о войне уделил этим
трем дням в Гайд-парке всего лишь чуть больше страницы. Кроме ворчания
по поводу жары он пишет, что Гарри Гопкинс впал у президента в
немилость – вплоть до того, что Рузвельт даже не говорил со своим
помощником, когда тот присоединился к ним за обедом. В присутствии
премьер-министра, однако, настроение президента менялось. «Эти два дня
были, как в старые времена», – отметил Черчилль. Он также приводит
слова Гопкинса: «Вы должны знать, я теперь не такой, как раньше». Это
высказывание, многое говорящее и о Рузвельте, и о Гопкинсе, заставило
Черчилля его прокомментировать: «Он пытался слишком многое сделать
сразу. Даже такой несгибаемый дух, как у него, сломался под грузом самых
разных обязанностей».
Те десять предложений, которые Черчилль уделяет Гопкинсу – об этом
инциденте следует помнить, когда читатель перейдет к следующей главе
этой книги, – представляют собой зарисовку в миниатюре отношений
между тремя людьми, которые были крайне важны, если не сказать
незаменимы, в союзе между Соединенными Штатами и Великобританией и
во всем ходе войны. Черчилль откровенно говорит о присущем Рузвельту
определенном бессердечном непостоянстве. Страдающий с конца 1930-х
годов раком желудка Гопкинс, пока он жил в Белом доме, был для
президента неустанным, универсальным помощником и советником.
Черчилль ставил себе в заслугу то, что помог Гопкинсу на короткое время
вернуть некое подобие себя прежнего, но вместе с тем он понимал, что дух
его друга был ослаблен, если не повержен.
Гопкинс в то время только отметил первую годовщину своего брака с
обозревателем мод Луизой Гилл Мейси. Свадебная церемония проходила
30 июля 1942 года в Белом доме. Очень скоро новая миссис Гопкинс
захотела обзавестись собственным домом, а не продолжать жить в квартире
на Пенсильвания-авеню. Этот брак (третий для Гопкинса – первый
завершился разводом в 1930 году, а вторая его жена умерла в 1937-м) не мог

не сказаться на его отношениях с Рузвельтом. Между президентом и его
правой рукой появился кто-то третий. В письме своему другу Лэшу
Элеонора Рузвельт писала в августе 1943 года: «Гарри и Луиза переезжают в
собственный дом, никто вроде бы не против, но президенту это явно не
нравится». Разрыв был значительным, и именно так его трактуют историки.
«Открылась узкая, но бесспорная трещина, – писал Дэвид Ролл. –
Влюбленный в Луизу Гопкинс не мог больше оставаться тем
“получеловеком”, которым он долгое время был в полном подчинении у
Рузвельта». Дорис Кернс Гудвин идет еще дальше: «На поверхности
отношения Гарри с президентом оставались прежними, но в глубине
связующая их нить была разорвана». И добавляет зловещую фразу: «В
отношениях между ними наступил холод». Для Рузвельта верность не могла
быть половинчатой или даже на три четверти. В конце 1943 года Гопкинсы
переехали в свой дом в вашингтонском районе Джорджтаун.
Любопытно, что именно Гопкинса Черчилль поставил в центр своих
воспоминаний о втором визите в Гайд-парк. Испытывал ли премьерминистр трудности в формулировании стратегии союзников без помощи и
без влияния еще недавно ближайшего доверенного лица президента? Был
ли Рузвельт теперь менее восприимчив к идеям и предложениям премьерминистра? Еще в Гайд-парке Черчилль на фирменном бланке Даунингстрит, 10, набросал от руки записку с обращением «Мой дорогой
Франклин», в которой предлагал, чтобы они оба немедленно отправились в
Квебек. «Глаза всего мира прикованы к конференции, и я не думаю, что мы
сможем добиться большого прогресса, пока не окажемся на месте», –
настаивал он и предложил в качестве ее начала назначить воскресенье 15-го
или понедельник 16 августа. Рузвельт тормозил: 16-го он вернулся в Белый
дом, и в Квебек прибыл только к вечеру следующего дня. Упор на
глобальное внимание («глаза всего мира») как главную причину изменения
расписания отражает стремление Черчилля проявить себя на мировой
арене – фактор, неизменно присутствующий в его личных и политических
расчетах. В той же записке премьер-министр упомянул возможность после
конференции провести еще какое-то время и в Гайд-парке, и в Белом доме.
Ответ Рузвельта на это пожелание – если таковой существовал – найден
никогда не был. В отличие от Черчилля, бумажный след его документов –
узкая деревенская тропа по сравнению с черчиллевской широченной
автострадой. Это, однако, не означает, что Рузвельту не хватало документов
по Квебекской конференции перед тем, как он сел в поезд «Фердинанд
Магеллан» – специально бронированный и самый тяжелый
железнодорожный состав, когда-либо построенный в Соединенных Штатах
– для шестнадцатичасового переезда в Канаду. Официальный отчет
американской администрации о конференции «Квадрант» содержит в том
числе и свыше четырехсот страниц «Подготовительных документов». В
некоторых из них необходимости операции по форсированию Ла-Манша
придается первостепенное значение. Подготовленный Военным
министерством меморандум завершается бросающимся в глаза курсивом:
«Очевидно, что самым разумным курсом действий для нас является
сосредоточение военно-воздушных, военно-морских и сухопутных сил на
территории Великобритании для подготовки форсирования Ла-Манша.

Но еще более важным, чем избранный курс действий, для достижения
победы является решение, каким именно будет этот курс и затем
неукоснительное и безоговорочное следование этому решению».
Американские стратеги и политики понимали, чего они хотят добиться, и
Квебек в их представлении вновь должен был стать местом, где они
утвердят свою позицию, впервые предложенную Соединенными Штатами в
начале 1942 года и с тех пор усиленно продвигаемую.
Черчилля, однако, по-прежнему волновал вопрос о значительных
потенциальных человеческих жертвах широкомасштабного вторжения
через Ла-Манш. Он раздумывал о том, не сможет ли операция на Балканах
или высадка на берегах Средиземного моря создать надежный плацдарм
для открытия долгожданного второго фронта и предоставить менее
рискованный путь к планируемой оккупации континента. Сомнения не
покидали премьер-министра, но своим военным он тем не менее поручил
готовить планы вторжения на северо-западное побережье Франции.
Накануне отъезда в Канаду Черчилль на встрече с генерал-лейтенантом
Фредериком Морганом рассматривал состояние этой подготовки. Премьерминистр выразил бурное неодобрение придуманному британским
Межведомственным комитетом безопасности совершенно вялому, по его
мнению, кодовому названию «Операция “Нафталин”». Он был вне себя от
этой идеи и оттого, что такое название может остаться в истории. «Вы что,
хотите сказать мне, что эти идиоты хотят, чтобы через пятьдесят лет наши
внуки называли операцию по освобождению Европы “Операцией
«Нафталин»”? – бушевал премьер-министр. – Если ничего лучше для
нашей высадки они придумать не могут, то я сам, черт бы их побрал,
подберу название!» И буквально через несколько мгновений выпалил:
«Оверлорд! Мы назовем ее “Операция «Оверлорд»”!»
Роли кодовых названий планируемых операций Черчилль придавал особое
значение в процессе подготовки к Квебекской конференции и ко встречам с
Рузвельтом. Он настаивал на том, что именно за ним должно оставаться
последнее слово во всех этих лингвистических упражнениях, и в одной из
последних директив (адресованных главному военному помощнику
Черчилля генералу Гастингсу Исмею), которые он надиктовал перед
прибытием Queen Mary в порт Галифакс, содержались четкие и
обстоятельные инструкции по созданию кодовых наименований. Слова
всегда имели для Черчилля первостепенное значение – еще в 1938 году он
произнес знаменитую фразу «Слова – это единственное, что остается
навсегда» – и он проявлял недюжинную изобретательность в
придумывании и обсуждении работающих или неработающих терминов.
Он говорил о необходимости избегать «названий, имеющих фривольный
характер, таких как 'Bunnyhug' (Балахон) 'Billingsgate' (Базарная ругань, по
названию одноименного рыбного рынка в Лондоне), 'Aperitif' и 'Ballyhoo'
(Шумиха)». В меморандуме говорилось, что для рассмотрения годятся
персонажи мифологии, военные герои, а также хорошо всем знакомые
названия скачек. Будучи не только политиком и военачальником, но и
литератором, лингвистической точности он придавал особое значение.
Операция «Оверлорд» одержала победу над операцией «Нафталин»
уверенно и навсегда.

Хотя содержание переговоров, который он вел с Рузвельтом в Гайд-парке,
Черчилль не разглашал, «Оверлорду» и его планированию он уделял
немалое внимание. 15 августа начальник Имперского Генерального штаба
генерал Алан Брук записал в дневнике, что премьер-министр отметил, что
во время совещаний с участием Черчилля, Рузвельта и Гопкинса советник
президента «настаивал, что на должность Верховного главнокомандующего
войсками в операции должен быть назначен [генерал Джордж] Маршалл,
и, насколько я могу понять, Уинстон уступил, хотя изначально обещал эту
должность мне!». Один из ведущих британских военных был в ярости, в
особенности потому, что премьер-министр не однажды, а трижды заверял
его в получении этого престижного назначения. Брук был разгневан и тем,
как Черчилль оповестил его о принятом решении: «Он не выразил ни
сочувствия, ни сожаления тем, что ему пришлось передумать, и отнесся к
этому вопросу, как к чему-то малозначительному».
Реакция Брука отличается от того, как эту ситуацию обрисовал в своих
мемуарах сам Черчилль, написав, что генерал «был сильно разочарован, но
воспринял новость с солдатским достоинством». Через четыре дня после
того, как Брук узнал о своей судьбе, он воспроизвел в дневнике свой спор с
премьер-министром о возможных боевых действиях в Юго-Восточной Азии,
написав с негодованием: «…он вел себя как испорченный ребенок,
требующий от родителей в магазине игрушку, хотя ему говорят, что
игрушка эта ему не подходит!» Эту характеристику, «испорченный
ребенок», он потом неоднократно повторял в дневнике, ни на йоту не
отступая от своего резко критического тона. Несколькими месяцами ранее
Рузвельт тоже отозвался о Черчилле как об «испорченном мальчишке» –
сравнение не лестное и не товарищеское.
По словам Брука, на назначении американца на должность командующего
«Оверлордом» настоял Гопкинс. Черчилль помнит эту ситуацию иначе. В
книге «Кольцо смыкается», пятом томе своей шеститомной истории
«Вторая мировая война», он пишет, что предложил Брука на этот пост еще
«в начале 1943 года» и получил на это согласие Рузвельта. Однако, по мере
подготовки вторжения, баланс военных сил изменился, и Черчилль увидел,
что американские войска будут численно преобладать в операции. С учетом
того, что он охарактеризовал как «значительное превосходство
американских сил», он «взял на себя инициативу предложить» именно
американского генерала на должность командующего.
Какими бы ни были обстоятельства этого решения, кто именно его
предложил и где именно оно было принято – нет почти никаких сомнений,
что произошло это в Гайд-парке, – командовать «Оверлордом» будет не
Брук, а американец. 6 сентября вашингтонская Evening Star опубликовала
на первой полосе эксклюзивный материал, в котором говорилось, что
«командовать вторжением из Англии будет генерал Маршалл – об этом
сегодня сообщили высокопоставленные источники». На следующий день,
ссылаясь на Evening Star, аналогичное сообщение опубликовали агентство
Associated Press и многочисленные газеты, в том числе New York Times,
Chicago Tribune и Los Angeles Times. За девять месяцев до начала операции
«Оверлорд» мир уже знал о процессе ее подготовки, хотя детали ее со
временем изменятся.

В 118-страничных «Протоколах Первой Квебекской конференции»
упоминаются свыше двух десятков встреч с участием Черчилля и Рузвельта
в период между 17 и 24 августа. В описании первой встречи сохраняется
модель, установившаяся во время первой Вашингтонской конференции в
конце декабря 1941 года – правительственные историки признают
невозможность установить содержание совещаний политических лидеров:
«Записи обсуждений обнаружить не удалось, Рузвельт не имел привычки
документировать свои частные разговоры с Черчиллем».
Существуют, однако, подробные стенограммы двух пленарных заседаний,
которые премьер-министр и президент проводили с членами
Объединенного комитета начальников штабов. На одном из них, 19 августа,
восемь участников с британской стороны и шесть с американской
обсуждали «Доклад о ходе войны», и Черчилль в своем первом же
выступлении выразил озабоченность по поводу операции «Оверлорд»
в случае, если у германской армии в момент вторжения будет на севере
Франции свыше дюжины мобильных дивизий. Эти опасения отверг
Гопкинс, единственный из собравшихся без определенной военной роли
(Черчилль был министром обороны Великобритании, а Рузвельт
Верховным главнокомандующим). На что премьер-министр возразил (так
зафиксировано в стенограмме), что он решительно выступает за проведение
операции «Оверлорд» в 1944 году. Он был против операции «Кувалда»
(Sledgehammer) в 1942 году и операции «Облава» (Roundup) в 1943-м –
таковы были ранние кодовые названия вторжения во Францию. Интересно,
что в своей книге «Кольцо смыкается» в описании принятия решения по
операции «Оверлорд» Черчилль слово в слово повторяет стенограмму
заседания Объединенного комитета начальников штабов. Глаголы в
настоящем времени заменены глаголами в прошедшем, а третье лицо в
изложении исторических мемуаров заменено первым.
После колебаний и проволочек в вопросе открытия второго фронта
Черчилль принял (по крайней мере, на данном этапе) дату 1 мая 1944 года
как начало морской, воздушной и сухопутной кампании в Западной Европе.
Другим принятым в Квебеке важным решением было учреждение
Командования в Юго-Восточной Азии (китайско-бирманско-индийский
театр военных действий) и решимость нанести поражение Японии в
течение года после капитуляции Германии.
Хотя таких пленарных заседаний с членами Объединенного комитета
начальников штабов было всего два – 19 и 23 августа – Черчилль и Рузвельт
вели постоянные дискуссии во время еды и поздним вечером. В
президентском календаре 20 августа есть такая запись: «ФДР и прем-мин
Уинстон Черчилль провели свои обычные длительные [sic] обсуждения
после ужина, и оба отправились отдыхать очень поздно». В официальной
истории конференции «Квадрант» не упоминается инцидент, описанный в
дневнике британского министра иностранных дел Энтони Идена. К тому
времени 72-летний Корделл Халл, уже десять лет занимавший пост
Государственного секретаря, около полуночи хотел отправиться спать, на
что Черчилль, моложе его всего на пару лет, ворчливо возразил: «Ну как
можно, дружище, ведь мы на войне!»

После конференции, завершившейся 24 августа, и нескольких дней
рыбалки премьер-министр вновь отправился в длительное
железнодорожное путешествие на юг, в Вашингтон. По пути, как
рассказывала секретарь Черчилля Элизабет Нел, премьер-министр стал
расспрашивать свою родившуюся в Канаде помощницу о ее матери,
прилетевшей, чтобы повидаться с дочерью, в Квебек из Ванкувера.
Понимая, как дорого стоил билет на самолет, Черчилль сказал, что «в
качестве подарка хочет оплатить половину стоимости дороги». Как пишет
Нел, ее шеф «никогда не забывал о тех, кто работает на него». Премьерминистр также никогда не позволял себе отступлений от правил,
свойственных как тогда, так и сейчас многим публичным фигурам. По
возвращении в Лондон он лично оплатил два билета первого класса на
Queen Mary – для своей жены и ее помощницы Грейс Хэмблин.
Частный поезд с Черчиллем, прибывший в 4 часа дня в среду 1 сентября на
секретную железнодорожную станцию в Бюро гравировки и печати рядом с
Белым домом, встречал Рузвельт. На сей раз с премьер-министром была его
жена Клементина. Двум лидерам предстояло провести долгие вечера за
подробным обсуждением вопросов, говорить о которых они начали в Гайдпарке и в Квебеке. В течение следующих десяти дней в Белом доме
Черчилль не только чувствовал себя как дома, но и пользовался более
почтительным отношением к себе со стороны ведущих политиков и
общественных деятелей США. С каждым новым визитом в Вашингтон его
статус в Америке возрастал, что еще больше побуждало его вновь и вновь
возвращаться в Розовую спальню.
Для газетных репортеров частый гость Белого дома оставался
излюбленным персонажем для первополосных сообщений – будь то в связи
с его высказываниями на тему войны, или какими бы то ни было деталями
его личной жизни. New York Herald Tribune в обстоятельном репортаже о
прибытии Черчилля и «неопределенном времени» его пребывания на
Пенсильвания-авеню привела поразительную и в то же время забавную
деталь: «Отдельный грузовик, доверху заполненный изрядно
пропутешествовавшим и несколько потрепанным багажом, перевез вещи
Черчилля и его сопровождающих в Белый дом».
К пяти часам вечера температура в Вашингтоне достигла 35 градусов – жара
для британских гостей совершенно гнетущая. Личный секретарь премьерминистра Джон Мартин писал из Белого дома, что в Вашингтоне в конце
августа «климат просто чудовищный. Смокинг, который я должен надевать
на ужин, превращается в подлинную пытку. У премьер-министра прекрасно
прохладные кондиционированные апартаменты, но мы рядом с ним
работаем (и спим) в атмосфере настоящей парилки».
Не одному Мартину приходилось жить или работать – или и то и другое – в
Белом доме вплоть до конца дня 11 сентября. Он был одним из состоящего
из семи человек непосредственного окружения премьер-министра – трое
Черчиллей, Чарльз Томпсон (личный помощник), Уолтер Томпсон
(телохранитель) и Фрэнк Сойерс (камердинер). Гостевые покои Белого дома
были переполнены, как переполнены были и места для работы Черчилля и
его команды. Еще семнадцать человек его сопровождения, работавшие на

Пенсильвания-авеню, 1600, жили в отеле Statler. Нел вспоминает в своих
мемуарах, что офисные помещения были слишком малы, и команде
Черчилля предоставили для работы гостиную, «которая очень скоро своим
внешним видом стала напоминать склад старых бумаг». Тесная хаотичная
обстановка была для Нел и ее коллег настолько неудобной, что ей
пришлось «установить мою печатную машинку (единственную бесшумную,
которую мы привезли с собой) на край рояля, перед которым я сидела на
спинке кресла».
Большая часть надиктовываемых Черчиллем документов касалась ситуации
в Италии – после нескольких недель переговоров об условиях итальянское
правительство 8 сентября признало капитуляцию, в результате чего на
территорию страны для противостояния наступающим союзникам
вступили несколько германских дивизий – и переписки со Сталиным насчет
конференции «Квадрант» и возможной будущей встречи Большой тройки.
(В сообщениях о контактах со Сталиным Черчилль часто обозначал
советского лидера сокращением UJ, то есть Uncle Joe – дядюшка Джо, или
Большой медведь, а то и просто Bruin, то есть Топтыгин.) Не разрешенная
до конца ситуация в Италии занимала большую часть времени премьерминистра и президента и оказывала существенное влияние на распорядок
дня Черчилля. В результате он решил остаться в США подольше – до тех
пор, пока итальянская проблема не разрешится.
Черчилль и Рузвельт встречались в любое время дня и ночи между 1 и
9 сентября. За эти дни, в соответствии с официальной историей визита и
личным календарем президента, они провели в общей сложности
четырнадцать встреч, не считая разговоров за обедом и ужином. Дважды –
2 и 3 сентября – президент утром въезжал на своем инвалидном кресле для
совещаний с Черчиллем в его Розовую спальню.
Как и во время трех предыдущих визитов, все те шесть ночей, что Черчилль
спал в Белом доме, они совещались с президентом до полуночи или до часа
ночи. 6 сентября, когда премьер-министр возвращался в Вашингтон после
однодневной отлучки из столицы, Рузвельт воспользовался его отсутствием
и отправился отдыхать в 8:10 вечера.
В то время, как для многих из его команды жизнь в американской столице
была изнуряющей из-за жары, сам Черчилль без проблем адаптировался к
уже хорошо знакомой ему атмосфере. Он не чувствовал необходимости для
спасения от пекла прибегать к тем мерам, которыми он пользовался в Гайдпарке. Занимавший еще с 1938 года пост замминистра иностранных дел
Великобритании Александер Кадоган, принимавший участие в Квебекской
конференции, а затем сопровождавший Черчилля в поездке в Вашингтон,
не без иронии фиксировал свои впечатления о пребывании лидера
воюющей страны за границей. В дневнике он сетовал, что не знает, «что
делает Уинстон» и что планы постоянно менялись. Раздраженный
складывавшейся ситуацией, дипломат писал: «Уинстон, мне кажется,
поселится в США навсегда!» На следующий день в письме своей жене леди
Теодосии он констатирует: «Распорядок сна премьер-министра стал
предельно беспорядочным. Он разговаривает с президентом до двух часов
ночи, а большую часть дня он проводит то в постели, то выпрыгивая из нее,

принимает ванну в самые неподходящие моменты и бродит по коридорам в
ночной сорочке».
Подобные эскапады Черчилля в Белом доме стали достоянием гласности
много позже. Дневники Кадогана были опубликованы только в 1971 году,
спустя три года после его смерти и шесть лет после смерти Черчилля. И в
самом деле, во время пребывания в Вашингтоне в 1943 году премьерминистр постоянно перекраивал свое расписание, пытаясь сочетать
совещания в Белом доме и работу у себя в апартаментах (часто лежа в
постели) с широко освещаемыми публичными появлениями, в которых он
любил щегольнуть и выставить себя в лучшем свете.
3 сентября, на второй день пребывания в Вашингтоне, на церемонии в
Белом доме в присутствии толпы репортеров, фотографов и операторов,
которых тогда называли «киношниками», Черчилль купил у министра
финансов Генри Моргентау-мл. стодолларовую облигацию нового
государственного займа. Осветительные приборы были настолько яркими,
что он, как писали газеты, сострил: «Сейчас я так зажарюсь, что вам
придется перевернуть меня и поджарить с другой стороны». Даже в
официальном выступлении в тот день, отметив, что он приходится на
третью годовщину вступления Британии в войну, Черчилль позволил себе
непринужденное, легковесное высказывание в адрес стоявшего во главе
американского министерства финансов с 1934 года Моргентау: «Я часто
думаю о вас, господин министр, как об одном из храбрейших людей в мире.
Вас следует наградить американской медалью Почета, британским Крестом
Виктории и всеми другими орденами союзников за вашу способность
спокойно спать ночью на фоне всех этих астрономических цифр в
финансах».
Пока Черчилль развлекал аккредитованных в Белом доме журналистов – в
одном из репортажей было отмечено, что он был одет в белый
хлопчатобумажный костюм «и сжимал в руке свою обязательную сигару», –
президент сопровождал Клементину и Мэри Черчилль в экскурсионной
поездке по Вашингтону. Президентский лимузин подобрал их после обеда в
Пентагоне, строительство которого было завершено в рекордные сроки
(шестнадцать месяцев) в том же 1943 году и который оставался самым
большим офисным зданием в мире вплоть до 2023 года, когда пальму
первенства у него перехватила Суратская алмазная биржа в Индии.
Рузвельт показал дом Джорджа Вашингтона Маунт-Вернон. В экскурсии к
ним присоединилась приехавшая из Гайд-парка Дейзи Сакли. По
возвращении в Белый дом она увидела, что главный дворецкий
президентской резиденции Уилсон Серлз «был в ярости» из-за отсутствия
четкого плана визита семьи премьер-министра. В дневнике Сакли без
обиняков выразила свое мнение: «Миссис Р. должна была бы при всем этом
присутствовать, а П. не должен был этим заниматься – именно так это
должно было быть организовано». Сама же Первая леди была в то время в
пятинедельной поездке по воюющим на тихоокеанском фронте войскам,
поездка эта началась вскоре после того, как Черчилли побывали в Гайдпарке в августе.

В презентации пятнадцатимиллиардного займа – в течение менее чем
месяца удалось собрать почти 19 миллиардов долларов – Черчилль ко
всеобщему удивлению даже опередил президента. Рузвельт сделал свое
объявление только через пять дней, в среду 8 сентября, в одной из своих
«Бесед у камина» – двадцать шестом из тридцати радиообращений к
американцам, с которыми он выступил в период между 1933 и 1944 годами.
Успех в войне, в том числе перемирие в Италии, он увязал со сбором
средств для достижения «подавляющего превосходства» в боевых
действиях. В середине своего двенадцатиминутного выступления Рузвельт
специально остановился на визите британского гостя, сказав: «В этот
решающий момент мы с мистером Черчиллем работаем вместе в
Вашингтоне». Имея в виду продажу облигаций займа, президент
предостерег американцев: «Мы совершенно не упускаем из виду тот факт,
что в течение ближайших месяцев война эта будет только разрастаться и
становиться все труднее, а не легче». Президент, который накануне лег
спать в 2:15 ночи, а утром 8 сентября начал свои совещания в 8:30,
отправился отдыхать в двадцать минут первого после радиопередачи,
приема и дополнительных разговоров. На следующее утро он, однако, уехал
на отдых к себе в Гайд-парк, где чуть позже к нему присоединился и
Черчилль.
До этого, правда, Черчиллю пришлось продираться через чрезвычайно
плотный график стратегических совещаний, встреч, публичных событий и
речей. В субботу 4 сентября, на следующий день после картинного
приобретения облигации займа, он выступал на поспешно организованном
обеде Ассоциации аккредитованных при Белом доме корреспондентов,
Пресс-клуба иностранных журналистов, Национального пресс-клуба и
других организаций. В танцзале отеля Statler, в четырех кварталах от
Белого дома, собрались 250 вашингтонских журналистов, чтобы послушать
речь, задать вопросы и выслушать ответы – не имея возможности, против
обыкновения, в полной мере осветить эту пресс-конференцию. Цитировать
слова премьер-министра им было запрещено. В итоге писали они не
столько о том, что говорил Черчилль, сколько о том, как он держался. К
тому же Белый дом хранил молчание о боевых действиях в
Средиземноморье, лишь распаляя жажду журналистов заполучить
реальные новости.
Колумнист Washington Post и президент Пресс-клуба иностранных
журналистов Барнет Новер представил Черчилля как «одного из самых
талантливых мастеров нашего дела» и добавил: «Мистер Черчилль,
великий государственный деятель, великий лидер, проявил себя и как
блестящий журналист». Связав политическое лидерство и литературное
мастерство, Новер напомнил, как во время продолжавшейся восемь
месяцев бомбардировке Лондона и других британских городов в 1940–
1941 годах мастер слова премьер-министр «произносил слова, которые, как
армия, шли в бой под знаменами и укрепляли дух, без которого наши
нынешние победы на суше, на море и в воздухе были бы невозможны».
Той осенью 1943 года репутация Черчилля в Соединенных Штатах была
высока, как никогда. Его первый визит в страну в декабре 1941 года, сразу
после Перл-Харбора, привлек всеобщее внимание – в нем был

драматический элемент неожиданности, и он принес Черчиллю широкое
признание и даже обожание со стороны многих американцев. Но теперь,
почти два года спустя, становилось ясно, что его бульдожья решимость в
сочетании с незаурядным ораторским даром способны привести к
заметному прогрессу в ходе войны. Американцам и людям во всем мире он
продемонстрировал страстное желание и готовность не остановиться ни
перед чем в достижении победы над государствами оси и в защите
демократии. Человек постоянного движения, он стал лицом и голосом
борьбы западной цивилизации, предметом всеобщего восхищения.
В то время, когда Черчилль и Рузвельт перед Квебеком совещались в Гайдпарке, внешнеполитическая колумнистка New York Times Энн Маккормик,
первая женщина, удостоенная Пулитцеровской премии за журналистику,
создала поразительный портрет британского премьера, прибегнув в
качестве сравнения к хрестоматийному собирательному образу типичного
англичанина Джона Булля: «За внешним видом шаловливого херувимчика
в мистере Черчилле кроется не кто иной, как сам Джон Булль, Джон Булль,
усиленный остроумием, злостью и даром пророчества, неустанный борец и
спорщик, отстаивающий свою позицию с яростным упорством». Вскоре
после пресс-конференции в отеле Statler известный журналист Уолтер
Липпман, автор синдицированной по всей стране колонки, посвятил
Черчиллю откровенный панегирик. Цитируя средневекового классика
Чосера, современного математика и философа Альфреда Норта Уайтхеда и
богослова XIX века Джона Генри Ньюмана, он назвал свой текст
«Очарование величием», перефразировав название знаменитого
стихотворения Уильяма Йейтса «Очарование тем, что сложно».
Славящийся олимпийской сдержанностью, Липпман не скупился в оценках
своего героя: «Мистер Черчилль не только премьер-министр
Великобритании. Он один из безусловно подлинных примеров величия
среди живущих в наше время общественных деятелей».
Признанный уже к тому времени как самый значимый комментатор в
американской журналистике, Липпман тремя месяцами ранее опубликовал
свою шестнадцатую книгу «Американская внешняя политика: щит
республики». От его внимания не ускользнул ни один из аспектов войны, и
некоторые фразы в его колонке о Черчилле – военном лидере звучат, как
письмо образованного поклонника. Однако слова его и сегодня не потеряли
своей убедительности в контексте момента и тогдашнего статуса премьерминистра в США: «Очарование Черчиллем это не просто очарование его
умом или даже его юмором, делающего его своим для всех людей, и не его
военным гением». Утверждая, что секрет величия Черчилля и очарования
им исходит из «его великодушия», Липпман пишет: «…с возрастом люди
могут становиться тщеславными, раздражительными, эгоистичными. Или
же мудрыми, благодушными, отзывчивыми и восприимчивыми к миру.
Черчиллю досталась хорошая старость». Его зрелости свойственно
уважительное отношение и к друзьям, и к врагам, так что «даже в его
вызывающем трепет гневе к врагам нет злобы маленького человека, а есть
рыцарство славного воина».
Выраженное Липпманом восхищение Черчиллем отражало широко тогда
распространенное в Америке отношение. За пределами Вашингтона

Черчилль сумел добиться к себе уважения такого уровня, которого редко, а
то и никогда не удостаивался никакой иностранец. Дошло до того, что во
время этого пребывания Черчилля в США поздним летом 1943 года, как
писала газета Chicago Tribune, Ричард Лайонс, политик-республиканец из
штата Иллинойс, выступил с предложением – пусть и неконституционным
– которое позволило бы Рузвельту не выдвигаться на четвертый
президентский срок на выборах 1944 года. Лайонс рекомендовал обеим
партиям – и республиканцам, и демократам – выдвинуть Черчилля в
качестве своего кандидата на выборах. С Черчиллем в Белом доме, на сей
раз в роли президента, «Америке не придется опасаться будущего», заявил
он. При всей несерьезности этого предложения оно отражало подлинное,
даже лишенное партийных пристрастий отношение американцев. Дэвид
Бринкли, начавший журналистскую карьеру как репортер агентства United
Press International в 1940-е годы, а в 1950–1960-е широко известный как
соведущий ежедневной программы Huntley-Brinkley Report на телеканале
NBC, в своих мемуарах «Вашингтон идет на войну» писал, что «в
читательских письмах в газеты стало очень часто появляться мнение о том,
что британцы настолько любят Рузвельта, а американцы Черчилля, что
союзники могут обменяться лидерами, и все будут счастливы, а возможно,
станут даже счастливее».
Во время этого визита Черчилль уделял четвертой власти больше
внимания, чем во время предыдущих. 4 сентября у него был обед с
несколькими широко известными в мире вашингтонской прессы
журналистами: Липпманом, редактором и издателем Washington Post
Юджином Мейером, и сэром Уилмотом Льюисом из лондонской Times. На
следующий день на обеде в Белом доме он познакомился с еще одним
лидером американской журналистики – Хелен Рид, вице-президентом New
York Herald Tribune, флагманской газеты Липпмана. Рид разделяла мнение
Рузвельта о том, что политика Британии в Индии была пережитком
колониализма и нуждалась в изменении. Черчилль, однако, настаивал на
необходимости сохранения британского правления. После обеда во время
беседы на Южном портике Белого дома зашла речь о независимости
Индии. Не дав Рид пуститься в критику британской политики, Черчилль
опередил ее, поставив, как рассказывал очевидец, перед ней вопрос:
«Говорим ли мы о темнокожих индийцах в Индии, которые пугающе
быстро размножаются при британском правлении? Или же мы говорим о
краснокожих индейцах Америки, практически, насколько я понимаю,
вымерших?» По другой версии, тот же саркастически риторический вопрос
Черчилль сформулировал более красноречиво: «Мадам, о каких индийцах
вы говорите? Вы, быть может, имеете в виду вторую по численности нацию
мира, успешно растущую и процветающую под британским правлением,
или же вы имеете в виду несчастных индейцев Северо-Американского
континента, практически вымерших при вашей администрации?»
Первая версия основана на «воспоминаниях» Чарльза Томпсона,
впоследствии пересказанных Мэри (Черчилль) Соумс в ее мемуарах
«Рассказ дочери». И Томпсон, и Мэри Черчилль принимали участие в
обеде, после которого вместе с другими гостями они вышли на Южный
портик. Оба слышали разговор. Вторая цитата – пример (один из многих)

того, как слова Черчилля со временем приукрашиваются для достижения
более яркого эффекта.
Куда бы Черчилль ни отправлялся в роли премьер-министра, от него
исходил поток – точнее сказать, лавина – посланий чиновникам
британского правительства, лидерам стран Содружества, публичным
деятелям стран-союзников и другим. Белый дом в этом смысле ничем не
отличался от Даунинг-стрит, загородной резиденции премьер-министра
Чекерс, или чего бы то ни было еще. Общий объем сочиненных и
отправленных им текстов ошеломляет, в некоторых случаях он посылал
своим сотрудникам сообщения с просьбой развить идеи, которые он
использовал в официальных или публичных выступлениях.
5 сентября от отправил своему давнему другу Яну Смэтсу, фельдмаршалу
британской армии и премьер-министру Южной Африки, подробную
телеграмму с грифом «Вам лично», в которой излагал свое видение
некоторых аспектов войны. Шестой пункт этого послания со временем
обрел куда большую значимость: «Я полагаю, что Россия станет
крупнейшей мировой державой после этой войны, избавившей ее от двух
главных военных соперников – Японии и Германии, которые в течение
нашей жизни нанесли ей тяжелые поражения. Надеюсь, однако, что
“братский союз” между Британским Содружеством и Соединенными
Штатами, подкрепленный нашей морской и воздушной мощью, позволит
нам сохранять хорошие отношения и дружеское равновесие с Россией по
меньшей мере на время восстановления». Перспектива послевоенной мощи
России – за «железным занавесом» – станет предметом постоянной тревоги
в последующие годы, но сосредоточенность на «братском союзе»
Соединенного Королевства и Соединенных Штатов как оплота свободы
стала главным тезисом его выступления на следующий день после
отправленной Смэтсу телеграммы.
В ходе двух своих предыдущих визитов в Белый дом Черчилль выступил со
значимыми речами – в обоих случаях перед совместными заседаниями двух
палат американского Конгресса. 6 сентября 1943 года, в день празднования
в Америке Дня труда, перед ним встала ораторская задача иного рода.
Рузвельт воспользовался связями в своей альма-матер, Гарвардском
университете, и убедил университет присудить британскому лидеру
почетную докторскую степень. Речь Черчилля в Кембридже, под Бостоном,
стала центральным моментом его двухнедельного пребывания в Америке
после конференции «Квадрант» и транслировалась по радио на всю страну.
Газеты анонсировали ее накануне, хотя из соображений безопасности
подробности не разглашались. Газета Washington Post в воскресном
выпуске сообщила только, что речь будет «политически значимой и будет
произнесена в месте, о котором будет объявлено позже». Дух секретности
сопровождал весь визит премьер-министра в Америку.
Как это стало уже традицией при сочинении им своих речей во время
войны, Черчилль дождался последнего момента, чтобы завершить начатую
им еще в Белом доме работу над текстом. Его врач лорд Моран отмечал
«раздражительность» своего подопечного во время поездки на поезде из
Вашингтона и добавил: «По каким-то причинам, понять которые я пока не

могу, к своей речи в Гарварде он отнесся очень серьезно». Элизабет Нел
вспоминает, что вместе с коллегой они «работали в ту ночь до половины
пятого утра, печатая под диктовку текст речи». Учитывая ту серьезность, с
которой Черчилль подошел к подготовке речи, Моран был удивлен тем, как
почетный гость оделся на официальную церемонию. «На нем был черный
сюртук и галстук-бабочка, – заметил Моран. – Но Уинстон не был бы
Уинстоном, если бы остался в таком строго традиционном костюме. Под
роскошной алой мантией на нем были довольно неуместные в этих
обстоятельствах серые фланелевые брюки». Справедливости ради надо
сказать, что брюки эти стали все же шагом вперед по сравнению с его
обычным одеянием в Белом доме – удобными, сшитыми на заказ
бархатными комбинезонами.
Как и на субботнем обеде с вашингтонскими журналистами, представление
нового почетного доктора сосредоточилось главным образом на его
литературных заслугах. В коротком вступительном слове Джеймс Брайант
Конант, завершавший в то время первые десять лет своего двадцатилетнего
пребывания на посту президента Гарварда, говорил прямо в духе
панегирика Липпмана: «Историк, внесший славный вклад в создание
истории Британии, государственный деятель и воин, стойкость и мужество
которого сумели противостоять тирании в самые темные дни свободы».
В своих мемуарах Черчилль воспроизвел несколько абзацев Гарвардской
речи (полный текст приводится в приложении к его книге) и провозгласил,
что она стала «публичной декларацией миру англо-американского единства
и дружбы». Со времени майского визита он развивал свою теорию
«братского союза» между Британией и Америкой, и здесь, перед
академической аудиторией, смог более подробно обосновать свою
аргументацию в контексте продолжающейся войны, в которой две союзные
державы воевали бок о бок. Назвав этот союз «кровным и историческим
единством», Черчилль поставил себя в центр этого братского партнерства:
«Я, как дитя этих двух миров, естественным образом осознаю и чувствую
это единство». В той части речи, которая осталась за пределами мемуаров,
он приоткрыл дверь не только к своим мыслям, но и к своей уверенности,
сделав смелое предположение: «Дар общего языка – наше бесценное
наследие, и в один прекрасный день оно может стать основой единого,
общего гражданства. Мне хочется думать о британцах и американцах,
свободно перемещающихся по широким просторам наших стран и ни в
одной, ни в другой стране не чувствующих себя иностранцами».
До Перл-Харбора страх вмешательства в международные дела в той или
иной степени влиял на американское общественное мнение и на политику
правительства. Изоляционистские настроения были определяющими для
миллионов американцев, в особенности в штатах глубинного Среднего
Запада. Теперь же, по прошествии менее чем двух лет, иностранный лидер,
выступая на Американской земле, набрался храбрости говорить об «общем
гражданстве». От этого дерзкого предположения брови вскинулись у
многих – но не у всех.
Известный драматург Роберт Шервуд, призванный в годы войны на работу
в качестве одного из спичрайтеров президента, говорил, что Рузвельт и

Черчилль обсуждали эту идею. По всей видимости, вопрос этот встал во
время разговоров в Белом доме, когда премьер-министр рассуждал о том,
что он скажет в этом выступлении на академическом собрании, которое к
тому же будет транслироваться по радио. Шервуд пишет, что Черчилль
«безусловно, говорил с Рузвельтом, прежде чем даже отдаленно намекнуть
на возможность “общего гражданства”, и получил заверение, что президент
Соединенных Штатов так далеко продвинулся от прежней
изоляционистской позиции, что больше не боялся, что такое
предположение может вызвать взрыв ярости в общественном мнении или
спровоцировать еще одно Бостонское чаепитие»[7]. После смерти Черчилля
долго работавший его личным секретарем и оставивший подробный
дневник Джон (или, как его называли, Джок) Колвилл записал мнение
Черчилля, выраженное им в 1952 году, что «если бы Рузвельт прожил
подольше, а Черчилль не проиграл бы выборы 1945 года, то Соединенные
Штаты и Соединенное Королевство двинулись бы по пути единого
гражданства». В XXI веке, в постбрекситовскую эпоху, такое объединение
кажется немыслимым, но Черчилль и Рузвельт всерьез рассматривали его
возможность.
Кроме идеи нового гражданства Черчилль в своей гарвардской речи
высказался и за принятие программы так называемого Basic English –
базового английского языка, состоящего «из примерно 650
существительных и 200 глаголов и других частей речи». Он поблагодарил
гарвардских ученых за участие в разработке этой концепции, которая, как
он считал, будет способствовать свободе передвижения людей по планете и
даже поможет сохранить мир. Свой экскурс в область лингвистики он
завершил призывом: «Давайте работать над этим вместе. Давайте устроим
другого рода Бостонское чаепитие».
Черчилль конечно же прекрасно понимал, что любое упоминание
Бостонского чаепития шокирует собрание, происходящее в нескольких
милях от того места, где рассерженные колонисты взбунтовались против
британцев под лозунгом «Нет налогов без представительства». Он также
понимал, что у Британской империи в Соединенных Штатах немало
критиков, самым заметным из которых был сам Франклин Делано Рузвельт.
Черчилль умело уклонился от современных проблем империи,
сосредоточившись на рассуждении о будущем, радикально отличающимся
от настоящего. Как и другие сделанные им в тот день заявления, слова его
были рассчитаны на то, чтобы встретить отклик у академической
аудитории: «Империи будущего будут империями, построенными на
интеллекте». Эта формула звучала, безусловно, поэтически, но точный
смысл ее, возможно, ускользнул от многих собравшихся в Мемориальном
зале Гарвардского университета.
В заключение речи Черчилль вдохновенно провозгласил, что «в этот
важнейший, захватывающий, судьбоносный период человеческой истории»
военное испытание было доблестно, с открытым забралом, встречено
«поколением, которое не поддастся террору и которое не поработить
никакими зверствами». В самом конце своего возвышенного выступления
он обратился к американским слушателям с призывом присоединиться к
нему «на арене истории».

Не будучи ни в какой мере сомневающимся в себе интровертом, Черчилль
прекрасно осознавал свое место на этой самой исторической арене, на
самом переднем ее плане, тем не менее нуждался время от времени в
подтверждении и подкреплении своей роли. Несколько важнейших
американских газет (в том числе New York Times, Washington Post, New
York Herald Tribune и Boston Globe) напечатали полный текст речи, и он
попросил составить для него «в виде таблицы подробный анализ реакции
всех важнейших американских газет на мою Гарвардскую речь с указанием,
кто высказался за и кто против». Такой подробный отчет был составлен и
разослан для ознакомления во все ведомства британского правительства.
Насколько сам Черчилль следил за тем, ознакомились ли его лондонские
коллеги с его гарвардской речью и реакцией на нее? Надиктованный им
17 сентября, уже после возвращения из Америки, меморандум содержит
конкретные указания, свидетельствующие о его страстном желании как
можно скорее распространить этот документ. Под названием «Документ
военного кабинета номер № 398» он был широко разослан уже
20 сентября. Черчиллю всегда было важно то, что он писал и говорил, кто
об этом был информирован, и как это воспринималось людьми. Но такое
поспешное распространение текста речи и реакции на нее – свидетельство
не только тщеславия премьер-министра, но и его страстного желания
подчеркнуть особую общественную значимость этого события. С учетом
того, что происходило с момента его отъезда из Даунинг-стрит в начале
августа, характерно, что такой подробный отчет столь явственно занимал
его внимание.
Тем более важным представляется, что человеком, назначенным
ответственным за сбор и интерпретацию освещения речи в прессе, был не
мелкий чиновник посольства. На время войны Исайя Берлин оставил свое
место в Оксфордском университете, где он был уже видной фигурой в
философии и истории идей, для того чтобы начать работать в
пропагандистской Информационной службе Великобритании, а затем и
вовсе был назначен первым секретарем британского посольства в
Вашингтоне. На обоих этих постах в США Берлин, не расстающийся с
трубкой энциклопедически образованный ученый, свободно владеющий
пятью языками, анализировал американскую прессу и вел бесконечные
разговоры с видными американцами, на основании которых он отправлял в
Лондон еженедельные отчеты о состоянии общественного мнения в
Америке. В посольстве, где он начал работать в 1942 году, именно Берлин,
называвший себя «русским евреем» – он родился в Латвии и жил в России
до того, как семья его эмигрировала в Англию – занялся составлением
отчетов о гарвардской речи. В своем анализе он сделал особый упор на
позитивное освещение, отметив, что в газетных материалах «было
множество хвалебных отзывов о личности премьер-министра и огромное
количество восторгов по поводу его ораторского мастерства».
Комплиментарные слова Берлина о гарвардской речи перекликались с тем,
что он и раньше писал в своих отправляемых в Уайтхолл отчетах. Во время
майского визита 1943 года премьер-министра он писал, что «визиты и речи
Черчилля создают беспрецедентно высокий уровень доброжелательного
отношения к Британии». Еще большее восхищение премьер-министром он

описал несколькими месяцами спустя. В своем сообщении от 12 сентября он
отметил, что визит в Белый дом, гарвардская речь и «поток прекрасных
новостей о ходе войны вызвали необычайно радостное возбуждение в
Вашингтоне». Он также обозначил «абсолютно исключительное место,
которое мистер Черчилль занимает в национальной жизни и политике
Америки».
Берлин, которому в 1943 году было 34 года, уловил кульминационный
момент упрочения репутации Черчилля в США в его первый премьерский
срок, особо сосредоточившись на его «огромном энтузиазме»,
«зажигательных речах», «жизнеутверждающих свойствах личности» и
«захватывающем воздействии его безграничного и заразительного
воображения». Во время сентябрьского визита у Берлина была даже
короткая встреча с Черчиллем в Белом доме, когда в посольство пришла
телеграмма, которую требовалось срочно доставить премьер-министру. В
письме родителям в Британию Берлин хвастал тем, что ему довелось
пожать руку своему герою, «одетому в свой комбинезон и выглядящему, как
милый старичок из романов Диккенса. Я был очень рад этому пусть и
мимолетному контакту с гением (стоит его увидеть, ты сразу это
понимаешь)».
Почтительно-уважительное отношение к Черчиллю было у Берлина
постоянным, и работа в британском посольстве во время визитов его героя в
Вашингтон это расположение только укрепила. В то же время его мнение о
Рузвельте было далеко от постоянства, и период пребывания премьерминистра в Северной Америке во время конференции «Квадрант» выявил
значительные претензии Берлина к американскому президенту, которого
он имел возможность наблюдать вблизи, располагаясь всего в нескольких
милях от Белого дома. В семистраничном машинописном письме
родителям от 16 августа – сразу после посещения Черчиллем Гайд-парка –
Берлин пишет о своем интересе к американской политике с упором не
столько на ее институты, сколько на персоналии. Называя себя «любителем
посплетничать», он дает поразительный анализ первого лица Америки:
«Президент на самом деле человек очень странный – вовсе не такой, каким
ты его себе представлял. Я пришел к выводу, что при всем его веселом и
щедром характере, манерам и обхождении потомственного аристократа он
(а) человек абсолютно холодный, (б) совершенно безжалостный, (в) не
имеющий друзей и (г) склонный к мании величия. К тому же он помыкает
нашим мистером Черчиллем, а не наоборот». Далее недвусмысленная
критика президента продолжается и завершается уничижительным
выводом о том, что верить Рузвельту нельзя, в частности потому, что «да, он
не любит богатых, но не любит он и бедных и вообще никого не любит».
Миссис Рузвельт, по его мнению, по контрасту «во всех смыслах полная
противоположность мужу: сентиментальная, экзальтированная,
убежденная либералка, обладающая практичностью и хитроумием, которые
нередко развиваются у очень некрасивых людей».
И хотя это всего лишь письмо домой, сделанная в нем безжалостная – и
проницательная – оценка основывалась на прочтении Берлином множества
самых разнообразных материалов и на доверительных беседах с
правительственными чиновниками, политиками и журналистами.

Рузвельт, избранный президентом в третий раз (и ходили разговоры о
возможном четвертом сроке), был объектом неослабного и подчас
пристрастного внимания, и недавний оксфордский профессор, уже в
1949 году получивший первую, но не последнюю позицию приглашенного
профессора в Гарварде, неотступно следил за интригами в Белом доме для
подготовки своих еженедельных отчетов в Лондон. В заключение своего
послания домой он добавил уже от руки своим трудно разбираемым
почерком: «Это ужасно скучное письмо!» По прошествии времени оно
выглядит совершенно не скучным, особенно по сравнению с тем, что
Берлин впоследствии публично говорил о Рузвельте, отзываясь о нем
похвально, хотя и без того безудержного восторга, характерного для его
отношения к Черчиллю.
Когда Берлин начал готовить свой отчет об освещении в прессе гарвардской
речи Черчилля, сам премьер-министр возвращался на частном поезде в
Белый дом. Сопровождавший его в поездке Кадоган охарактеризовал
премьер-министра как артиста, с увлечением развлекавшего встречавшихся
ему в дороге людей. Из окна вагона он демонстрировал свой излюбленный
знак «V» и в какой-то момент даже «вышел в своем цветастом халате на
подножку вагона, чтобы поболтать с собравшимися на платформе людьми.
К этому же он побуждал Клемми и Мэри – они, правда, одеты были более
пристойно!» Аплодисменты его только еще больше возбуждали.
К моменту возвращения Черчилля в Белый дом утром 7 сентября туда стали
приходить груды писем о его речи. Гарриман в своем хвалебном послании
писал: «…ваши слова останутся в истории английской литературы».
Ответное благодарственное письмо было отпечатано на бланке Белого
дома. В свой четвертый за годы войны приезд в Вашингтон Черчилль (и его
сотрудники) либо чувствовали себя здесь уже как дома, либо за недели
пребывания вдали от Лондона у них просто закончились бланки Даунингстрит. Сверху стояли подчеркнутые слова «Радиоречь премьер-министра»
без упоминания Гарварда или повода, по которому эта речь была
произнесена.
Пока Черчилль купался в признании и обожании американцев,
министерство иностранных дел в Лондоне оценивало его пребывание в
США после Квебекской конференции совершенно иначе. Оливер Харви,
личный секретарь Идена и частый критик первого министра короля,
6 сентября, в день выступления Черчилля в Гарварде, оставил у себя в
дневнике ядовитую запись. Отметив, что премьер на неделю продлил свой
визит, он написал: «Если его влияние на президента в военных вопросах
можно считать отличным, то влияние на него президента в вопросах
политики совершенно катастрофическое. Причем американская половина
премьер-министра становится все более и более явственной».
Еще через четыре дня к критике присоединился и сам Иден, нанеся в своем
дневнике двойной удар – и по Черчиллю, и по Рузвельту. Министр
иностранных дел сетовал на «невыносимые трудности» ведения дел с
находящимся за границей премьером. Он также выразил недовольство
отказом Рузвельта утвердить проведение встреч на высшем уровне в
Лондоне, который он счел «почти оскорбительным, учитывая количество

раз, которые мы приезжали в Вашингтон». Он развил и заострил свои
критические замечания: «Мы создаем впечатление, которое они только
рады приветствовать, что все военные успехи достигнуты ими, а Уинстон,
продлевая свой визит в Вашингтон, только усиливает это впечатление».
Черчилль же, несмотря на все получаемые им из Лондона неодобрительные
сигналы, не отступил от намеченного плана и хотел осуществить его в
полной мере. Можно ли сказать, что получаемые им в США комплименты и
похвалы приглушили в его восприятии критику из дома?
Действия премьер-министра в Америке раздражали и менее
высокопоставленных чиновников в британской правительственной
иерархии. Сопровождавший Черчилля в нескольких его заграничных
поездках стенографист, старший сержант ВВС Джеффри Грин, 7 сентября
записал в дневнике, что премьер-министр «ведет себя временами, как
испорченный ребенок и что он должен проводить свою линию, даже когда
затронуты интересы янки». Неоднократно повторяемые сравнения
поведения премьера с «испорченным ребенком» можно проигнорировать
как малозначимые. В то время, конечно, все эти моменты оставались за
пределами внимания публики или прессы.
В остававшиеся дни своего пребывания в Америке Черчилль
сосредоточился на ситуации на фронтах, сознательно избегая публичных
мероприятий. (После поездки в Гарвард газеты писали больше о
появлявшихся в вашингтонском свете Клементине и Мэри, что не
позволяло публике забывать и о самом премьер-министре.) Начавшееся с
морского десанта вторжение союзных войск в Италию 3 сентября и
осложнения, вызванные подписанным итальянским правительством
перемирием, привели к усиленным совещаниям военных как в самом
Белом доме, так и за его пределами на протяжении всей недели. О
перемирии было объявлено 8 сентября, накануне высадки Пятой армии
США и британского Десятого корпуса в Салерно и Таранто. Оказалось,
однако, что бои в Италии продолжались вплоть до капитуляции германских
войск 2 мая 1945 года, спустя два дня после самоубийства Гитлера и четыре
дня после казни Муссолини партизанами-антифашистами. Но союзники
начали критическую фазу войны на Европейском континенте еще в то
время, пока Черчилль и Рузвельт совещались в Вашингтоне.
На фоне всех поступающих в Белый дом и британское посольство сводок с
фронтов Черчиллю пришлось столкнуться и со срочным, глубоко личным
кризисом. К нему в Розовую спальню пришел глава британских ВМС,
Первый морской лорд адмирал Дадли Паунд по прозвищу Якорь Черчилля.
66-летний Паунд не скрывал от премьер-министра своей проблемы. Он
считал, что перенес инсульт, не сможет больше выполнять свои
обязанности и просил об отставке. Еще накануне и Черчилль, и Рузвельт
заподозрили, что Паунд серьезно болен. Быстро растущая опухоль мозга
стала причиной его смерти через полтора месяца.
День 9 сентября после встречи с Паундом Черчилль посвятил завершению
совещаний с Рузвельтом и выработке стратегии на ближайшие месяцы, в
том числе подготовке к первому саммиту Большой тройки. Президент,
проведший накануне свою «Беседу у камина» о новом займе, планировал в

тот четверг вечером уехать в Гайд-парк на четырехдневный уикенд
подальше от вашингтонской суеты. Кроме обеда и ужина с Рузвельтом
Черчилль подготовил также состоявший из восьми пунктов меморандум о
состоянии войны после «капитуляции Италии». Меморандум был
конкретный, в нем детально описывалось, как можно будет использовать
итальянский флот «для усиления военных действий против Японии»,
возможность «превращения Италии в активного противника Германии»,
«потребности операции “Оверлорд”» и многое другое. Документ – «оценка
сложившейся новой ситуации в мире» – должен был стать отправной
точкой для обсуждения двумя лидерами и представителями Объединенного
комитета начальников штабов вечером 9 сентября. В какой-то момент во
время этого обсуждения Черчилль заметил: «…мы должны с достоинством
встретить наши нынешние удачи точно так же, как в прошлом мы с
достоинством встречали свои неудачи». Будущее выглядело светлым, но
тьма могла вернуться в любой момент – кампания в Италии только
начиналась, а до «Оверлорда» оставались еще долгие девять месяцев.
После отъезда Рузвельта в Гайд-парк на очередную «отключку» от дел
Черчилль с женой и дочерью остались на Пенсильвания-авеню, 1600. В
своих мемуарах Черчилль писал: «Рузвельт попросил меня использовать
Белый дом не только как место проживания, но и для проведения любых
совещаний и конференций, которые я сочту нужными, и я в полной мере
воспользовался его любезным предложением». Жизнь и работа в Белом
доме любого мирового лидера кроме президента была явлением
беспрецедентным, но к окончанию своего уже четвертого длительного
пребывания здесь Черчилль в главной резиденции Америки чувствовал
себя, как дома. Без проволочек он назначил на субботу 11 сентября
официальную конференцию.
На этом совещании в Парадной столовой Белого дома Черчилль завел
разговор о сложностях завоевания Италии и необходимости усилить там
боевые действия. В присутствии высшего американского и британского
военного командования глава британского правительства без малейших
колебаний вынес на обсуждение вопросы привлечения балканских
контингентов в Италию, бомбардировки нефтеперерабатывающих
предприятий в румынском городе Плоешти, ситуацию в южной части
Тихого океана и даже подавленный тон произнесенной накануне в Берлине
речи Гитлера. Черчилль понимал, что эта встреча – его последний шанс
донести свою военную стратегию до Маршалла, Леги и других, и он решил в
полной мере воспользоваться этой возможностью, как и президентскими
помещениями.
В своих мемуарах премьер-министр писал, что считал «для себя честью
председательствовать на этой конференции», которая была «важнейшим
событием в англо-американской истории». Генерал Гастингс Исмей,
главный военный советник премьер-министра, вспоминал о конференции в
более личных тонах: «Это была как семейная встреча, все проблемы
обсуждались предельно откровенно. Не знаю, существовали ли когда-либо в
истории отношения между двумя союзными государствами более тесные и
близкие, чем те, которые проявились в этом эпизоде». 48 часов,
проведенных Черчиллем в роли главного действующего лица в Белом доме,

продемонстрировали не только состояние отношений между президентом и
премьер-министром в сентябре 1943 года. Эта необычная ситуация также
показала, до какой степени Черчилль был готов взять на себя командование
вне зависимости от обстоятельств, какими бы экстраординарными они ни
оказались.
Вечером в субботу 10 сентября непосредственно перед поездкой ночным
поездом из Вашингтона в Гайд-парк премьер-министр провел ужин и еще
одну встречу – на сей раз, правда, в британском посольстве – с
базирующимися в Вашингтоне представителями британских доминионов.
Среди гостей были и трое старейших членов администрации президента.
Государственный секретарь Корделл Халл и министр внутренних дел
Гарольд Икес занимали свои посты с момента первой инаугурации
Рузвельта в 1933 году, а Генри Моргентау стал министром финансов годом
позже. У Сэма Рейберна шел первый (из трех) срок в качестве спикера
Конгресса. Присутствовал на совещании и адмирал Леги, который
впоследствии написал у себя в дневнике: «Разговор за ужином шел о войне
и послевоенных перспективах». Черчилль на время переместился в другое
место, но он по-прежнему был одержим тем, что и привело его на пост
премьер-министра в 1940 году. Любой возможностью нужно пользоваться.
Когда утром 12 сентября частный поезд Черчилля подъехал к
железнодорожной станции вблизи Гайд-парка, его там, как обычно,
встречал Рузвельт. Проблема в этот раз, однако, состояла в том, что по
какой-то причине – проспал? не был одет? все еще диктовал? – Черчилль
из вагона не вышел. Как писал в тот день у себя в дневнике Уильям Хассет,
Рузвельт «отвез миссис Черчилль в дом и вернулся на станцию за премьерминистром, которой после еще одной задержки наконец-то вышел из
поезда».
Сам Черчилль в своих мемуарах однодневному пребыванию в Гайд-парке
уделяет единственное предложение и никоим образом не объясняет
задержку с выходом из специального поезда, который, по словам Хассета,
был просторнее и элегантнее, чем президентский поезд «Фердинанд
Магеллан». Черчилль только пишет, что он «прервал поездку на поезде,
чтобы попрощаться с президентом Рузвельтом и оказался таким образом
вместе с ним в Гайд-парке, когда началась высадка союзных войск в
Салерно, получившая название операция «Лавина» (Avalanche). Важную
дату в семейном календаре – 35-ю годовщину свадьбы с Клементин – он
даже не удостоил упоминанием. Рузвельт же за ужином поднял тост за
супругов, прежде чем отвезти их к вечернему поезду. Не пишет Черчилль и
о своем «культурном багаже». Вновь по просьбе Гарримана голливудские
студии подарили Черчиллю и его семье пять новых картин: «Клаудия»,
«Небеса могут подождать», «Священные узы брака», «Дождливая погода»
и «Зимний сезон». Первые три были комедии, последние два – мюзиклы.
Доказательством влияния Гарримана в Голливуде служит тот факт, что
«Клаудия» и «Зимний сезон» в прокат к тому времени еще не вышли и
стали доступны широкому зрителю только в конце 1943 года.
Дейзи Сакли, писавшая ранее в дневнике, что Черчилль привез с собой для
пополнения коллекции Рузвельта еще две свои книги в специальных

красных кожаных переплетах с автографами автора, нашла способ посвоему ответить на этот дар. Она преподнесла Мэри Черчилль свою,
написанную в соавторстве, книгу 1942 года «Подлинная история Фалы».
Этот экземпляр рассчитанной на юношескую аудиторию книги был
особенный – на нем кроме подписи Сакли стоял еще и автограф
президента.
Как и ее брат Рэндольф, Мэри последовала по стопам отца и тоже стала
литератором. Выйдя в 1947 году замуж за видного политика-консерватора, в
течение десятилетий занимавшего различные посты в правительстве
Кристофера Соумса, Мэри Соумс стала успешным писателем,
специализирующимся на документальных книгах о жизни своих родителей.
В поездке в Канаду и Америку младшая дочь Черчиллей по
сформировавшейся у нее годами ранее привычке вела дневник. Ее записи
1943 года включают в себя острые, проницательные наблюдения о двух
посещениях Гайд-парка, а также о пребывании в Вашингтоне.
Непосредственно перед прибытием вместе с отцом из Канады в Гайд-парк
12 августа она написала, что вместо «наших чудесных Mounties[8] охрану нас
теперь взяли на себя сотрудники Секретной службы США». Президентские
охранники, на ее взгляд, «выглядели и вели себя, как преступники –
настолько грубо, что напугали меня до смерти». Свое первое впечатление о
Рузвельте она выразила словами «захватывающая личность», а миссис
Рузвельт назвала «замечательным, благородным человеком». Однако,
после проведенного с президентом времени в Квебеке и в Белом доме, она
стала в своих оценках более придирчивой: «…он полон магнетизма и
очарования – его теплое отношение ко мне навсегда останется в моей
памяти. Но он любит много говорить – и иногда это становится
утомительным. Впрочем, иногда слушать его интересно и забавно».
Во время однодневной остановки в Гайд-парке 12 сентября – за три дня до
своего двадцать первого дня рождения – она продолжала наблюдать за
хозяином поместья, человеком, разительно отличающимся от ее отца.
Приведенные ею характеристики рисуют неоднозначный портрет: «Он
предстает в одно и то же время идеалистом, циником, человеком душевным
и щедрым, искушенным и наивным, мужественным, жестким, вдумчивым,
очаровательным, нудным, тщеславным, умудренным, культурным». И
делает вывод: «Должна признаться, что он заставляет меня смеяться и в то
же время может наскучить».
И если главнокомандующего американскими вооруженными силами этот
младший офицер британской армии оценивала пристрастно, на своего отца
она смотрела глазами любящей и преданной дочери, испытывавшей
«золотую вершину моей жизни». После обеда они лежали на траве –
шестидесятивосьмилетний Черчилль «грел свое пузо» – и отец,
незаурядный живописец, описывал дочери «цвета, которые он использовал
бы, будь у него сейчас под рукой палитра с красками, и говорил о мудрости
создателя, сделавшего небо голубым, а деревья зелеными – все было бы
далеко не так красиво, если бы было наоборот».
Десятилетия спустя в своей первой книге она вспоминала этот
сентябрьский приезд в Гайд-парк – «день прошел чудесно» – но в то же

время внесла свои пояснения в замечания Клементины о президенте. По ее
словам, мать «так никогда и не попала под могучее очарование Рузвельта,
очень быстро поняв его необузданное личное тщеславие». Привычная к
аристократическим нормам поведения, потомок графского рода
Клементина с трудом переносила, что президент стал называть ее
«Клемми» чуть ли не на второй день знакомства. «С его точки зрения, это
был комплимент, – писала Мэри, – но для моей матери использование при
обращении уменьшительного первого имени – ее собственного или чьего
бы то ни было еще, считалось привилегией, знаком тесной дружбы или
давнего знакомства».
Не одной Клементине не нравилась та фамильярность, которой президент
пытался добиться укрепления личных отношений с другими людьми.
Накануне атаки на Перл-Харбор лорд Галифакс, урожденный Эдвард Вуд,
был вызван в Белый дом и рассказывал: «Президент осведомился у меня,
называют ли меня друзья Эдвардом или каким-то уменьшительным
именем, сказав, что будет называть меня Эдвард. Я ответил, что невероятно
польщен и едва удержался от того, чтобы сказать ему, что стану называть
его Фрэнки!» Американский политический этикет, в особенности
практикуемый демократами, всегда стремился сократить дистанцию между
людьми – даже приехавшими из других стран и привыкшими к иным
стандартам протокола. (Как мы уже говорили ранее, один американец
отверг поползновения Рузвельта к фамильярности – Джордж Маршалл.
«Генерал Маршалл» никогда не был «Джорджем».) Сдержанное отношение
Клементины к Рузвельту носило личный характер, в то время как
настороженность Элеоноры к Черчиллю основывалась как на личных, так и
на политических причинах, в частности его пристрастии к алкоголю и
настойчивым громогласным провозглашением на весь мир благотворности
англо-американского альянса.
Пока премьер-министр и президент нежились на солнце, стали поступать
новости об операции «Лавина» – высадке союзников в Салерно. Силы оси
организовали столь яростное контрнаступление, что стали
распространяться слухи об эффективности избранной стратегии союзников
и способе ее исполнения. «Такое всегда случается, когда я
с президентом», – сказал Черчилль своему врачу лорду Морану, намекая на
падение Тобрука в июне 1942 года, когда премьер-министр тоже был в
Белом доме. «Бедный Уинстон, – писал Моран, – он с такой страстью
убеждал Рузвельта, что вторжение в Италию окажется невероятно
успешным и пройдет без значительных жертв». Долгие колебания
Черчилля в поддержке вторжения через Ла-Манш основывались, в
частности, и на его желании наступать на Европу с юга. По мере усиления
боев в Италии эта стратегия теперь подвергалась серьезному сомнению в
Вашингтоне и Лондоне.
Как вспоминала Дейзи Сакли, последними обращенными Черчиллем к
Рузвельту словами в тот день были «Благослови вас Господь!» – довольно
странное прощание с человеком, которого специалист по Черчиллю Ричард
Лэнгуорт однажды охарактеризовал как «оптимиста-агностика». Президент
ответил: «Я буду с вами следующей весной». Рассматривал ли он
возможность трансатлантического путешествия ко времени начала

операции «Оверлорд»? Готов ли он был хотя бы отчасти ответить
Черчиллю взаимностью за его многочисленные пересечения океана,
приехав в Лондон или какое-то другое место в Британии? И какими могут
оказаться политические последствия такой поездки, если Рузвельт решится
добиваться четвертого президентского срока на выборах 1944 года?
По причинам как политическим, так и личным Черчилль страстно хотел
принять Рузвельта в Лондоне – дошло даже до того, что он представил
подробный архитектурный план предназначенных для президента
просторных апартаментов. План этот привезла Рузвельту Элеонора в
1942 году после четырехнедельной поездки по расквартированным на
территории Британии американским частям. Уже 20 мая 1944 года – за
семнадцать дней до «Дня Д» – Рузвельт писал Черчиллю, обращаясь к нему
«Дорогой Уинстон», что не в состоянии предпринять зарубежную поездку
«в течение месяца. Конечно, я сильно разочарован тем, что не смогу в этот
момент быть в Англии, но, возможно, пропустив этот шанс, будет лучше не
совершать поездку, пока события ближайшего будущего не прояснятся».
При всех многочисленных путешествиях Рузвельта в годы Второй мировой
войны до Британии он так никогда и не добрался. Для встреч между
лидерами Великобритании и США Черчиллю шесть раз приходилось
пересекать Атлантику, а также приезжать в Северную Африку, на Ближний
Восток и в Советский Союз. В этой конкретной поездке в Америку в
1943 году он проделал путь в пять тысяч миль по США и Канаде,
путешествуя от порта Галифакс и обратно.
Практически все тридцать семь часов, которые продолжалась поездка на
поезде от Гайд-парка до канадского порта Галифакс, где Черчилль взошел
на борт линейного крейсера Королевского морского флота «Ринаун», он
был занят диктовкой различных меморандумов и писем. Одно из этих
писем, датированное 13 сентября с обращением «Мой дорогой Франклин»,
содержало в себе текст телеграммы U. J. (Дядюшке Джо – Сталину).
Черчилль хотел, чтобы президент его одобрил. В последнем абзаце тон
письма становится личным, даже в какой-то степени интимным, хотя в нем
содержится и подтверждение приверженности премьер-министра всем тем
непростым путешествиям, совершать которые он начал еще в 1941 году.
Выразив благодарность за «чарующее гостеприимство» в Белом доме и
в Гайд-парке, он увязал отношения между лидерами союзников со своей
неоднократно провозглашаемой целью: «Вы знаете, как я ценю дружбу,
которой вы почтили меня, и как глубоко я ощущаю, что мы можем вместе
сделать нечто по-настоящему важное и значимое для наших двух стран и
через них – для всеобщего будущего».
На следующий день под грифом «Совершенно секретно и лично в руки»
Черчилль отправил вице-премьеру Клементу Эттли и министру
иностранных дел Идену шифрованную телеграмму с сообщением о том, что
Рузвельт «считает, что мы должны быть готовы начать со Сталиным
обсуждение… послевоенного устройства мира». Свое послание он заключил
словами о том, что какими бы ни были будущие договоренности, они не
должны «повлиять на естественный характер особых англо-американских
отношений».

В ходе своего американского визита 1943 года Черчилль настойчиво
продвигал доктрину «братского союза наших двух народов», публично
провозглашенную в Гарварде. Однако фраза «особые отношения» со всеми
ее эмоциональными резонансами со временем стала неразрывно
ассоциироваться с Черчиллем, когда это выражение вошло во всеобщий
обиход после знаменитой (о «железном занавесе») Фултонской речи в
Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури 5 марта
1946 года. Среди прочего в этой речи на тот момент уже бывший премьерминистр сказал: «Я подхожу к ключевому моменту, ради обозначения
которого я приехал сюда. Ни надежное предотвращение войны, ни
продолжающееся становление и укрепление всемирных организаций не
может быть достигнуто без того, что я называю братским союзом
англоговорящих народов. Этот союз подразумевает особые отношения
между Британской империей и Содружеством и Соединенными Штатами».
Более чем двумя годами ранее, возвращаясь домой после Квебекской
конференции и проведенными двумя неделями в Штатах, Черчилль ввел в
свои тексты и в свое мышление эту фразу, которая и по сей день, будь то в
позитивном или негативном контексте, постоянно фигурирует при
обсуждении отношений между Соединенным Королевством и
Соединенными Штатами.
Линкор Renown пришвартовался на реке Клайд в Шотландии 19 сентября.
Черчилля не было в стране свыше шести недель. Вскоре после того, как на
следующий день премьер-министр приехал в Лондон, он созвал заседание
Военного кабинета с участием лорда Галифакса, который был в отпуске
дома с начала августа и периодически принимал участие в работе Военного
кабинета. (18 августа после этого заседания он записал в дневнике:
«Уинстон забрасывает их своими телеграммами».)
Поток слов Черчилль обрушил и на Палату общин 21 сентября. Говорил он,
по сообщению агентства Associated Press, два часа семь минут – с часовым
перерывом на обед после первых семидесяти пяти минут. Первая часть
заранее подготовленной речи состояла из более чем восьми тысяч слов, и
содержавшийся в ней охват деталей показывал, настолько плотно во время
пребывания в Северной Америке он отслеживал ход боевых действий,
особенно в Италии. К концу речи Черчилль говорил об отношении
американцев к Британии, воздав должное приверженности США ведению
войны и укреплению связей между союзниками. Во время поездки
премьер-министр купался в обожании янки, и это, несомненно, оказало
влияние на формирование его позиции. «Я осознал желание и готовность
со стороны самых различных кругов американского общества с полной
решимостью продолжать войну на всех фронтах и против всех врагов, –
заявил он. – Я также ощутил такие проявления дружбы к Великобритании
и Британскому Содружеству, которых ранее никогда не ощущал».
Кроме описания состояния войны, такого, как оно ему виделось с хорошей
обзорной позиции после длительного пребывания в Северной Америке,
Черчилль также высказал и свое оригинальное суждение о будущих
сражениях. «Этот фронт, который мы только что открыли – сначала в
Африке, затем на Сицилии, а теперь и в Италии, – я называю Третьим
фронтом, – сказал премьер-министр, отвечая на вопрос одного из

парламентариев. – Второй фронт, который уже существует потенциально и
быстро набирает вес, пока еще не задействован. В момент, который мы и
наши американские союзники сочтем правильным, этот фронт будет
открыт, и массированное вторжение с запада, вместе с наступлением с юга,
начнется».
В качестве прелюдии к «Оверлорду» Черчилль в своем публичном
выступлении сказал столько, сколько мог. 21 сентября вашингтонская
Evening Star опубликовала сжатое изложение речи на первой полосе под
заголовком «Черчилль обещает массированное вторжение в Европу с
запада». Тут же газета поместила и сообщение Associated Press: «Маршалл
выдвинут на пост глобального командующего». Первое же предложение
этого сообщения снимало у читателя все вопросы о командующем Вторым
фронтом: «Факт состоит в том, что генерал Джордж Маршалл намечен на
пост будущего Главнокомандующего всеми англо-американскими
сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами в регионе и
что на него падет задача обеспечить победу Востока и Запада, очерченную
на Квебекской конференции». Этого, как известно, не произошло, и через
три месяца назначение получил Эйзенхауэр.
По мере приближения первой конференции Большой тройки с участием
Черчилля, Рузвельта и Сталина в Тегеране в конце ноября, в официальных
кругах Вашингтона стала распространяться озабоченность в связи с
запланированным на весну 1944 года вторжением. Все попытки отсрочить
начало или вообще отказаться от проведения «Оверлорда» военный
министр Генри Стимсон рассматривал не иначе как саботаж, главным
зачинщиком которого он считал Черчилля. В дневниковой записи от
28 октября – ровно за месяц до начала Тегеранской конференции – он
громогласно провозглашал, что его заклятый британский враг «при всей
его лживой поддержке намерен нанести “Оверлорду” удар в спину, и я
ощущаю это теперь с большей горечью, чем когда бы то ни было раньше».
И три дня спустя ярость его не утихла, он писал о «грязных трюках со
стороны Черчилля». Больше всего Стимсон опасался, что премьер-министр
может повлиять на решимость Рузвельта провести «Оверлорд». Такие
подозрения тлели в среде союзников несколько месяцев.
Тегеранская конференция, однако, оказалась решающей в укреплении
решимости открыть весной 1944 года полномасштабный второй фронт. И
хотя постоянная связь между президентом и премьер-министром никогда
не прерывалась, встретиться в следующий раз они смогли только через три
месяца после «Дня Д». У Рузвельта в то время полным ходом шла
подготовка к выборам 7 ноября 1944 года, в результате победы на которых
он пошел на четвертый президентский срок. Два лидера продолжали свою
совместную работу, Рузвельт по-прежнему обещал приехать в Лондон, но
после отъезда Черчилля из Гайд-парка в сентябре 1943 года и после
Тегерана 1 декабря их отношения значительно осложнились. Личные
«особые отношения», столь культивируемые Черчиллем во время четырех
продолжительных визитов в Белый дом, вступили на новую, неизведанную
территорию.

Глава 5
Тайное свидание
Если 1943 год в Америке был для Уинстона Черчилля annus mirabilis, год
чудес, когда очарование американцев им достигло высшей точки, то
следующий 1944 год стал годом загадок и контрастов. Год спустя после двух
длительных пребываний в Белом доме и многочисленных, широко
освещаемых прессой публичных выступлений и мероприятий британский
премьер ни разу не был в Вашингтоне и, что для него нехарактерно, когда
он все же оказался в США в 1944 году, он всячески избегал публичного
внимания. И хотя открывшая западноевропейский фронт в «День Д»
6 июня операция «Оверлорд» и освобождение Парижа 25 августа давали
для этого вполне весомые причины, Черчилль, при всем обожании к нему
со стороны американцев, во время встречи с Рузвельтом на Американской
земле в 1944 году держался в стороне от шумихи и всеобщего внимания.
Последний визит Черчилля в США для встречи с Рузвельтом проходил в
обстановке полной секретности и продолжался всего тридцать два часа. В
частную резиденцию президента Гайд-парк на Гудзоне – Черчилль приехал
после второй Квебекской конференции в сентябре 1944 года. Англоамериканский военный альянс переживал период трансформации,
менялись и личные отношения премьер-министра и президента.
В течение восьми дней в Квебеке и в Гайд-парке Черчилль и Рузвельт
обсуждали казавшийся им приближающимся завершающий этап Второй
мировой войны. Это была единственная поездка премьер-министра через
океан и единственная встреча двух лидеров в 1944 году. Для сравнения в
предыдущем 1943-м Черчилль и Рузвельт провели вместе примерно
шестьдесят дней в пяти различных странах на конференциях и
консультациях один на один. Те два месяца, включая четыре дня с Иосифом
Сталиным в Тегеране, помогли очертить стратегию победы над вермахтом и
Японией – и, соответственно, окончания войны.
В 1943 году первоочередной задачей в понимании Рузвельта и Сталина,
если не вечно колеблющегося и неуверенного Черчилля, было вторжение в
континентальную Европу через Ла-Манш. Операция «Оверлорд» началась
через шесть месяцев после последней встречи Черчилля и Рузвельта в
1943 году и за три месяца до их встречи в 1944-м. К тому времени союзники
решительно наступали во Франции, Бельгии и Люксембурге и
приближались к оборонительной Линии Зигфрида на западе Германии.
Победа казалась заманчиво близкой, и в сообщениях из Квебека
говорилось, что там уже практически бьются об заклад о точной дате
капитуляции Германии. И все же выработка стратегии победы над
Гитлером и определение роли, которую Британия и Советский Союз будут
играть на тихоокеанском театре военных действий, стали определяющими в
обсуждениях двух лидеров и их военных советников.
В Квебек и Гайд-парк Черчилль добирался путем окружным и полным
несбывшихся надежд. 8 марта он предложил Рузвельту провести в апреле
конференцию на Бермудах, добавив в конце телеграммы, что «по мере

приближения операции “Оверлорд” его решимость к ее проведению
крепнет». Рузвельт это предложение отклонил, сославшись на
необходимость отдохнуть после «затяжного гриппа». Через два дня
президент прислал еще одну телеграмму, в которой оставил возможность
встречи открытой: «Как и вы, я надеюсь, что перед наступлением большого
события [«Дня Д»] нам удастся организовать встречу».
Черчилль в своем желании провести встречу был настойчив и даже написал
25 мая: «…в вашем распоряжении в Лондоне будет хорошее место –
полностью безопасное и удобное». С марта вплоть до августа Рузвельт от
предложений Черчилля уклонялся. В телеграмме от 1 июня премьерминистр признавал, что поездка в Америку для него в этот момент
представляется с политической точки зрения проблематичной: «Пожалуй,
во время приближения кризиса с выборами мне лучше, наверное, не
приезжать в Соединенные Штаты, наши враги могут этим воспользоваться,
чтобы вам навредить». Фразы «кризис с выборами» и «наши враги»
раскрывают «совершенно секретному» адресату политические
предпочтения обычно осторожного в подборе слов Черчилля. Через
полтора месяца (16 июня) он был по-прежнему настойчив и не скрывал
своей ажитации по поводу того, что встреча до сих пор не назначена: «Где и
когда мы встретимся? Для меня совершенно очевидно, что мы должны
встретиться. Я не боюсь ни журналистов в Вашингтоне, ни комаров на
Аляске». Рузвельт в ответ предложил провести конференцию в середине
сентября на борту военного корабля у берегов Шотландии, написав: «В этом
случае по возвращении домой у меня еще останется много времени до
выборов, хотя все в руках Божьих». Почти месяц спустя, 11 августа, Рузвельт
написал, что приехать в Шотландию не сможет, но сможет «быть в Квебеке
10 или 11 сентября». Президент наконец назначил дату и место.
Через тридцать один день Вторая Квебекская конференция под кодовым
наименованием “Восьмиугольник” (Octagon) началась. Любой
наблюдатель, однако, может задаться вопросом, почему для организации
шестой с 1941 года поездки Черчилля в Северную Америку потребовалось
полгода. Вопросов множество. Тянул ли Рузвельт для того, чтобы держать
Черчилля подальше и избегнуть таким образом его новых идей и военных
хитростей? Премьер-министр настаивал на встрече, выразив даже
готовность приехать в Вашингтон, несмотря на высказанный им риск такой
поездки во время «кризиса с выборами». Начал ли он ощущать
неуверенность в своих отношениях с Рузвельтом? Быть может, опасался, что
он сам (и, соответственно, Британская империя) отодвигаются на вторые
роли, так как в распоряжении Рузвельта и Сталина теперь значительно
большие по численности армии и намного превосходящая британскую
военная мощь? Что стоит за многочисленными намеками президента на
приезд в Британию, хотя поездка так и не осуществилась?
Несмотря на непрекращающийся обмен дружескими посланиями и
жестами со стороны обоих политиков, два эпизода 1943 года раскрывают
манипуляции Рузвельта и ставят под сомнение подлинный характер
отношений между президентом и премьер-министром. Не скрывались ли за
этим показным дружелюбием проявления realpolitik и даже в какой-то
степени двуличие? Характерно, что в обоих этих случаях интриги Рузвельта

были направлены на установление более прочных связей со Сталиным, а
Черчилль оставался либо полностью в неведении, либо же становился
предметом унизительных насмешек.
5 мая 1943 года, за шесть дней до начала конференции «Трезубец»
в Вашингтоне, Рузвельт, начав свое письмо с обращения «Мой дорогой
мистер Сталин», предложил тому «неформальную и предельно простую
встречу на несколько дней между нами двумя». Такая встреча, писал он,
может состояться «либо на вашей, либо на нашей стороне Берингова
пролива», добавив при этом, что Исландия не очень годится из-за «трудных
перелетов», а также потому, что при проведении переговоров там «будет,
откровенно говоря, затруднительно не пригласить туда и премьер-министра
Черчилля». Черчилль узнал об идее Рузвельта провести двухстороннюю
встречу со Сталиным почти два месяца спустя от базирующегося в Лондоне
американского эмиссара Аверелла Гарримана. На следующий день,
25 июня, премьер-министр отправил президенту телеграмму, в которой не
скрывал своего неудовольствия: «Вы должны извинить меня за
откровенность, проявить которую мне позволяет наша дружба и
серьезность вопроса. Невозможно недооценить то, с какой готовностью
вражеская пропаганда воспользуется проведением в настоящий момент
встречи между главами Советской России и Соединенных Штатов, из
которой будут исключены Британское Содружество и империя».
Как же отреагировал Рузвельт на неприкрытое, да еще и со ссылкой на
«дружбу», неудовольствие Черчилля? Он солгал. 28 июня Рузвельт написал
Черчиллю: «Я не предлагал UJ встречаться вдвоем, но он сказал [Джозефу]
Дэвису [посланнику Рузвельта и бывшему послу США в СССР], что он
полагает, что (а) встреча будет между нами двумя, и (б) считает, что из-за ее
предварительного характера приехать на нее мы должны без своих
сотрудников». За этим последовали восемь абзацев уклончивых
оправданий и обтекаемых формулировок, призванных смягчить горечь
Черчилля.
Рузвельт и Сталин так и не встретились до конца ноября 1943 года. Тогда
встреча произошла уже в присутствии Черчилля. Тегеранская конференция
стала первой встречей Большой тройки союзников со времени начала
Второй мировой войны. Пока шли переговоры, Рузвельт переживал, что
ему не удается добиться тесного личного контакта со Сталиным. В данном
случае речь уже не шла об использовании для укрепления знакомства
первого имени или дружеского прозвища. Фрэнсис Перкинс, первая
женщина в кабинете министров США и министр труда на всем протяжении
президентства Рузвельта, описывала в своих мемуарах, как президенту
удалось добиться прорыва в своих отношениях с советским лидером.
Раздосадованный тем, что ему не удается установить связь со Сталиным, он
предупредил Черчилля о том, как он намерен растопить ледяную
холодность Сталина. Президент проинформировал советского лидера, что
«Уинстон сегодня не в себе, он встал не с той ноги». Рузвельт продолжал
насмехаться над Черчиллем, его манерами, его способом ведения дел до тех
пор, пока Сталин не расхохотался и не пришел пожать Рузвельту руку. По
словам Перкинс, президент счел, что его тактика насмешек над Черчиллем
сработала и что в результате «мы поговорили, как мужчины и как братья».

Черчилль в своих мемуарах писал, что за ужином 29 ноября «Сталин
постоянно меня поддразнивал». Сталин поднял вопрос о казни пятидесяти
членов германского генштаба, на что Черчилль возразил, что «подобное
беззаконие запятнает честь мою собственную и моей страны» и в гневе
вышел из зала. Главная насмешка Рузвельта над Черчиллем случилась
двумя днями позже (1 декабря). Как же Черчилль расценивал отношения
между двумя лидерами по завершении конференции? В опубликованных
уже в 1979 году официальных документах правительства США о
Тегеранской конференции упоминания о насмешливых словах Рузвельта в
адрес премьер-министра основываются на воспоминаниях Перкинс и
отнесены лишь в примечания к протоколу как «шутливые замечания о
Черчилле». Хотя пренебрежительное поведение Рузвельта в стенограмме
заседаний формально не отражено, сама эта история – во многом по
рассказам самого президента – появилась в книге Джона Гюнтера
«Рузвельт: ретроспективный взгляд», в книге Эллиота Рузвельта и Джеймса
Бро «Рандеву с судьбой» и в других публикациях.
Колючий, личного свойства, юмор с целью потрафить самому себе за счет
другого – меч всегда обоюдоострый. В данном случае Рузвельт пытался
наладить контакт с холодным, неприступным политиком за счет
принижения своего всегда готового приехать на встречу с ним соратника.
Насколько серьезно Рузвельт и Сталин относились к Черчиллю? Пытались
ли эти два впервые встретившиеся лидера своими казавшимися им
смешными и забавными высказываниями показать, насколько своей
властью и своим могуществом они превосходят британского премьера?
Гюнтер, один из самых уважаемых журналистов-международников, а
в будущем автор бестселлеров, писал, что Рузвельт «в своей травле зашел
слишком далеко». Желая узнать больше, Гюнтер «спросил у одного из
очевидцев, действительно ли происходившее соответствовало тому, как оно
часто описывается, и получил ответ: “Еще как, и было это совершенно не
смешно!”» Мэри Соумс позднее рассказывала в интервью: «Мой отец
чувствовал себя ужасно уязвленным в Тегеране. Рузвельт, из своих
государственных соображений, всячески пытался очаровать Сталина, и отец
при этом был лишним». И далее она признала: «Мой отец был, как мне
кажется, сильно обижен».
В начале 1943 года, после конференции в Касабланке, Черчилль считал
Рузвельта своим «самым настоящим другом» и «самым великим
человеком», которого он когда-либо знал. Слова эти, однако, были
произнесены до того, как премьер-министр узнал о лживости и лицемерии
президента в его оправдании своих усилий по сближению со Сталиным в
мае и до унизительных насмешек Рузвельта в адрес Черчилля в попытке
добиться расположения могущественного лидера, с которым он только что,
всего несколько дней назад, познакомился. Оба эти эпизода заставили
премьер-министра задуматься о характере своих отношений с человеком,
которому он хотел доверять и которого называл своим другом.
Соответствовало ли поведение Рузвельта в обоих этих случаях тому, как
настоящие друзья относятся друг к другу?
Во время конференции в Тегеране, проходившей с 28 ноября по 1 декабря
1943 года, Черчилль пришел к болезненному для себя выводу, который он

позднее ярко сформулировал словами: «В Тегеране я впервые понял,
насколько мы незначительная нация. За одним столом рядом со мной с
одной стороны сидел огромный русский медведь с протянутыми лапами, с
другой – огромный американский буйвол, а между ними я, бедный
маленький английский ослик, единственный из нас троих видевший
правильную дорогу». Несмотря на огромные различия между лидерами
трех союзных держав, образное описание Черчилля сочетало в себе
реалистичную оценку подлинной силы его страны и собственную
уверенность в предлагаемых им стратегических и политических решениях.
Именно эта уверенность двигала им при организации саммитов с другими
лидерами, в том числе с Рузвельтом в Квебеке, а затем и в Гайд-парке в
1944 году. Черчилль чувствовал себя одиноко в течение полутора лет перед
Перл-Харбором, а теперь, уже иначе, ощущал себя стиснутым между двумя
превосходящими силами, снижающими его роль и влияние. Он изо всех сил
обхаживал Рузвельта – только для того, чтобы увидеть, как теперь, со
временем, президент все более склонялся к тому, чтобы идти навстречу
Сталину с его превосходящей военной силой и территориальным
господством.
Стремление Рузвельта говорить или делать то, что, по его мнению, было
выгодно для него, его авторитет среди других и его использование власти,
несомненно, вызывали у Черчилля чувство неуверенности. Поведение
президента по отношению к премьер-министру временами выглядело даже
обескураживающим. Так, например, он решил выехать из Гайд-парка в
Квебек за два с половиной часа до назначенного Белым домом времени.
Причина изменения? Он хотел прибыть на место конференции первым,
чтобы там уже, в роли хозяина, встречать Черчилля и его команду.
Едва президентский поезд «Фердинанд Магеллан» прибыл в Квебек,
Рузвельт тут же пригласил к себе в вагон канадского премьер-министра
Маккензи Кинга. Он сказал Кингу, что хотел прибыть раньше Черчилля,
вызвав тем самым колкий комментарий находящегося на этом посту уже
третий срок, с 1935 года, премьер-министра северного соседа Америки:
«Мне показалось, что президент считал, что находится у себя в стране».
Хотел ли Рузвельт, неизменно встречавший Черчилля во время его
трансатлантических визитов в США, продолжить эту традицию или же это
была попытка показать свое преимущество, прибыв прежде британского
премьера в один из самых значительных британских доминионов?
Но все эти протокольные тонкости и притязания померкли в глазах Кинга
перед замеченными им значительными изменениями в физическом облике
президента – он «сильно похудел» и выглядел «значительно старше и
изможденнее», чем во время их последней встречи. «Должен признаться, я
был просто шокирован его внешним видом», – записал Кинг в дневнике. И
это притом, что канадец, родившийся в том же 1874 году, что и Черчилль,
был на семь лет старше Рузвельта. Во время разговора неизбежно
затрагивалась и тема предстоявших в ноябре президентских выборов.
Рузвельт, по словам Кинга, выразил обеспокоенность, сказав: «Мы не
можем убедить наших сторонников регистрироваться, не можем убедить их
прийти на выборы». Электоральные тревоги и опасения, даже такие

технические, как механика регистрации избирателей, являлись
существенными факторами в политических расчетах Рузвельта.
В ходе Квебекской конференции, в Гайд-парке и в последующие месяцы
проблемы здоровья президента и влияния на его решения президентской
кампании и выборов были предметом неизбежной озабоченности
Черчилля и его окружения. Конференция в Канаде проходила в преддверии
саммита со Сталиным в Тегеране и операции «Оверлорд», означавшей
открытие Второго фронта, которого Советский Союз столь настойчиво
добивался со времен Перл-Харбора.
Главными темами повестки дня конференции стали роль британского
флота в войне против Японии, продолжение ленд-лиза в помощь
Великобритании и вызвавший немало вопросов так называемый «План
Моргентау», выдвинутый американским министром финансов Генри
Моргентау. План предусматривал уничтожение военного производства
Германии путем разрушения промышленных мощностей в долине реки
Рур. Каждый из этих вопросов касался будущего, в особенности планы
победы на Дальнем Востоке после нанесения поражения Третьему рейху.
Хотя в телеграмме своему вице-премьеру и членам Военного кабинета
13 сентября Черчилль писал, что конференция открылась «в блеске
дружбы», блеск этот довольно скоро был приглушен трениями между
сторонами. В официальном американском отчете о конференции
содержится описание ужина (13 сентября, в тот самый день, когда Черчилль
отправил свою восторженную телеграмму о «блеске дружбы»), на котором
Моргентау изложил свою идею. Черчилль назвал его план
«неестественным, нехристианским и ненужным». После чего, как говорится
в отчете, премьер-министр повернулся к Рузвельту и спросил: «Ради этого
вы просили меня приехать сюда через океан?» На следующий день, в
соответствии со стенограммой, Черчилль и Рузвельт встретились для
обсуждения создания комитета по соглашению о ленд-лизе, и премьерминистр «сильно нервничал, желая», чтобы президент подписал
подготовленный документ с условиями соглашения. Через некоторое
время, не в состоянии сдержать нервозность, Черчилль обратился к
Рузвельту с вопросом еще более резким, чем накануне: «Что вы хотите,
чтобы я сделал? Встал на задние лапки и умолял вас, как Фала?» В вопросах
этих очевиден новый уровень недовольства и раздражения, направленных
непосредственно на Рузвельта.
В течение шести дней в Канаде Черчилль и Рузвельт большую часть
времени проводили вместе за обедами и ужинами – в общей сложности их
было одиннадцать. Были еще семь встреч двух лидеров и еще, как правило,
небольшого числа участников. В двух пленарных заседаниях (13 и
16 сентября) вместе с премьер-министром и президентом участвовали и их
основные военные стратеги. Перед завершением конференции на
церемонии в Цитадели Черчиллю и Рузвельту были вручены дипломы
почетных докторов Макгиллского университета, после чего прошла их
совместная пресс-конференция. Собравшимся 150 журналистам был вручен
короткий, всего в три предложения, текст «коммюнике», подводившего
итог единственной в 1944 году встречи двух лидеров. Главный вывод,

выраженный в коммюнике, гласил: «За очень короткое время им удалось
принять решения по важнейшим вопросам окончания подходящей к своей
завершающей стадии войны в Европе и сокрушения варваров на Тихом
океане».
В завершение своего выступления перед журналистами Черчилль вернулся
к фразе, употребленной им в начале недели: «Я получил большое
удовольствие от этой конференции, – сказал он. – Она прошла в атмосфере
блеска дружбы». Он также заявил: «Это была одна из самых достойных
конференций, в которых я когда-либо участвовал». Зная, что Черчилль
говорил за закрытыми дверями в предшествующие дни, можем ли мы
считать эти заявления правдивым отражением происходившего? Через
четыре дня, как писал лорд Моран, премьер-министр оценивал все уже
совершенно иначе. На борту трансатлантического лайнера Queen Mary,
который 20 сентября отправился обратно в Британию из Нью-Йорка, врач
спросил у Черчилля: «Была ли эта конференция для вас более утомительна,
чем встреча в Каире [в 1943 году]?» – «Что это за конференция? – ответил
вопросом на вопрос его пациент. – Два заседания с членами генштабов, а
остальное время – ожидание возможности перекинуться словом с
президентом. Нужно ловить шанс. Ничего утомительного для меня не
было».
Если верить рассказу Морана, вдали от ушей репортеров премьер-министр
воспринимал себя уже как человека в подчиненном положении, «ослика»
(если хотите), находящегося в тени куда более крупного и менее
одомашненного буйвола. Вспоминая этот эпизод спустя почти четыре
десятилетия, Джон Колвилл, работавший помощником личного секретаря
Черчилля с 1940 по 1941 год и потом опять с 1943-го по 1945-й, отмечал, что
в 1943 году расстановка сил внутри альянса союзников стала меняться. По
мере роста промышленного потенциала и военной мощи «арсенала
демократии» американцы, – как считает Колвилл, – стали гораздо менее
чувствительны ко мнению и взглядам британцев.
Черчилль тем не менее по-прежнему искал встреч с Рузвельтом, публично
неизменно говоря об их «дружбе», будь то с блеском или без оного. Даже в
эту короткую поездку, самую непродолжительную из всех его пребываний в
Соединенных Штатах, Рузвельт был гостеприимным хозяином для
«Уинстона и Клемми», как он называл премьер-министра и его жену. В
четвертый раз Черчилль и Рузвельт проводили время в поместье
президента Гайд-парк, его Белом доме на Гудзоне. Этот визит, однако, был
другим. Даже сам факт его держался в секрете до вечера 26 сентября, когда
Черчилль уже был в Лондоне, и десять дней спустя после завершения
Квебекской конференции.
Секретность вокруг местонахождения премьер-министра была делом
обычным во время его путешествий, но в этом случае к ней добавилось еще
одно важное соображение. Президентская кампания Рузвельта должна
была формально стартовать 23 сентября речью в Вашингтоне на ужине
профсоюза работников сферы автомобильных перевозок, известного под
названием «Международное братство водителей грузовиков». В своем
выступлении президент раскритиковал своих оппонентов-республиканцев

за клевету в адрес его шотландского терьера и преданного компаньона
Фалы. «Я не против нападок, и семья моя не против, но Фала… знаете ли, он
против. Я думаю, я имею право протестовать против клеветнических
заявлений в адрес моей собаки». Хотя Рузвельт в тот вечер пространно
говорил о войне, Черчилля или встречу с ним он не упомянул. Главная
причина состояла в том, что республиканцы обрушились на Квебекскую
конференцию, назвав ее не столько серьезным обсуждением стратегических
вопросов, сколько политическим театром, главные роли в котором играли
Рузвельт и Черчилль. Член Палаты представителей от Республиканской
партии Эверетт Маккинли Дирксен из штата Иллинойс, ставший широко
известным в 1960-е годы как лидер сенатского меньшинства и как
обладатель незабываемого, пронзительного, словно сирена, голоса, был
особенно яростным критиком Рузвельта в Конгрессе. Он заявлял во время
Квебекской конференции, что «кандидат четвертого срока» – такой колкий
ярлык он неизменно навешивал на Рузвельта – воспользовался саммитом
ради своей политической выгоды, поскольку, как писали газеты, это был
«первый раз, когда британского премьер-министра использовали в
американской предвыборной кампании».
Окружение обоих лидеров тщательно просеивало все, что они говорили и
делали, – с прицелом на то, что может произойти на избирательных
участках 7 ноября. К концу Квебекской конференции видный британский
журналист Роберт (Робин) Круйкшанк, работавший во время войны вместе
с Исайей Берлином в Вашингтоне в должности директора американского
отдела британского министерства информации и занимавшийся прессобеспечением конференции, обратился к главному личному секретарю
Черчилля Джону Мартину. В меморандуме под грифом «СЕКРЕТНО» он
писал: «Думаю, я должен вас предупредить, что визит премьер-министра в
Соединенные Штаты будет истолкован превратно значительной частью
прессы этой страны». Он развил мысль, высказав опасение, что противники
Рузвельта в политике и в прессе попытаются утверждать, что Черчилль
ратует за переизбрание президента. Особенно этот ветеран журналистики и
политики с многолетним опытом работы в Америке предостерегал премьерминистра от поездки в один штат – Нью-Йорк. Губернатор Нью-Йорка
республиканец Томас Дьюи был оппонентом Рузвельта на выборах, а
десятилетием раньше Рузвельт был предшественником Дьюи на посту
губернатора штата. «Борьба в этом штате будет особенно ожесточенной, –
утверждал Круйкшанк. – Если премьер-министр приедет сюда, то многие
рьяные республиканцы станут говорить, что делает он это для того, чтобы
своим политическим весом, существенным престижем в США и магией
своего имени оказать поддержку находящемуся в непростом положении
кандидату».
Никакого влияния этот меморандум, несмотря на категорически
высказанные в нем предостережения, на график Черчилля не возымел, но
из-за крайней секретности военного времени американцы и британцы
узнали об остановке премьер-министра в расположенном в штате НьюЙорк Гайд-парке только спустя несколько дней после запуска
предвыборной кампании Рузвельта. В распространенном 18 сентября
коротком сообщении агентства Associated Press из Квебека говорилось:

«…отсюда премьер-министр отбыл вчера на поезде в неизвестном
направлении». Жесткая цензура продолжала действовать всю следующую
неделю.
Хотя в хранящемся в президентской библиотеке календаре Рузвельта в дни
18 и 19 сентября указано «встреч нет», частный поезд Черчилля прибыл на
станцию рядом с Гайд-парком утром 18-го, на следующий день после
возвращения Рузвельта из Квебека. Кроме Черчиллей там были несколько
его ближайших соратников, а президенту помогали его главные советники,
в числе которых адмирал Уильям Леги и Гарри Гопкинс. В первый день на
обед был приглашен герцог Виндзорский (бывший король Эдуард VIII) –
король Георг VI хотел, чтобы Черчилль передал тому, что не хочет видеть
своего отрекшегося от престола старшего брата у себя в резиденции в
Англии – а в один из вечеров на ужин в Гайд-парк из своего дома,
находящегося неподалеку в долине Гудзона, приехал и министр финансов
Моргентау.
Рузвельт никаких официальных записей об этом визите Черчилля не
оставил, а воспоминания премьер-министра заставляют читателя
задуматься, следует ли верить мемуарам человека, удостоенного в 1953 году
Нобелевской премии по литературе за (как гласила официальная
формулировка Нобелевского комитета) «мастерство исторических и
биографических описаний, а также блестящее ораторское искусство в
защите высших человеческих ценностей». В конце десятой главы книги
«Триумф и трагедия» Черчилль уделяет три абзаца (два из них всего по
тридцать два слова каждый) проведенному в тот раз в Гайд-парке времени.
В первом из них он пишет: «Утром 17 сентября я уехал из Квебека с женой и
дочерью Мэри, чтобы нанести прощальный визит президенту в Гайдпарке». На самом деле Мэри тогда, в отличие от поездки, что была годом
ранее, с родителями не было. В составе британского Женского
вспомогательного территориального корпуса она в те дни выполняла свои
воинские обязанности на артиллерийской батарее в другом Гайд-парке, в
центре Лондона. В 1944 году ее участие в трансатлантическом путешествии
ограничивалось встречей родителей по их возвращении на лондонском
вокзале Юстон, о чем она писала в двух своих книгах. В ее мемуары
«История дочери» даже включена фотография с подписью «Встречаю
родителей на вокзале Юстон по их возвращении из Квебека, сентябрь
1944 г.».
После этой неточности следующий абзац в «Трагедии и триумфе»
практически слово в слово повторяет то, что Черчилль писал в пятой главе
книги «Замыкая кольцо» о Гопкинсе и изменившихся летом 1943 года
отношениях с Рузвельтом. Был ли Гопкинс в Гайд-парке и в 1943-м, и в
1944 году? В соответствии с американскими правительственными
документами, книгой Джона Мартина «Даунинг-стрит: годы и войны»
и книгой Дэвида Ролла «Гопкинс и его влияние» (The Hopkins Touch), был.
Литературный же ассистент Черчилля Уильям Дикин, историк из
Оксфордского университета, занимавшийся сбором и редактурой текстов и
документов при подготовке его военных мемуаров, подтверждений
присутствия Гопкинса в Гайд-парке в 1943 году не нашел, поэтому
вышеупомянутый абзац был исключен из британского издания книги

«Замыкая кольцо», вышедшего через девять лет после американского.
Американские читатели узнали о менее значительной роли Гопкинса из
двух отдельных томов военных мемуаров Черчилля.
Как это не раз случалось со многими соратниками Рузвельта, Гопкинс от
него отдалился, и к 1944 году бывший министр торговли, ставший главным
внешнеполитическим советником президента, потерял практически все
свое влияние. В преддверии выборов Рузвельт хотел свести к минимуму
поводы для критики его администрации и его самого. За годы войны
Гопкинс превратился в козла отпущения для республиканцев и некоторой
части враждебно настроенной к Рузвельту прессы. Кроме того,
переселившись из Белого дома, «Гарри Хоп» не мог больше мгновенно
являться к президенту в любое время суток по первому же зову.
Годы спустя, во время написания своей «истории», Черчилль просто
перепутал годы – то, что, как ему казалось, происходило в 1943 году, на
самом деле относилось к 1944-му. Если Черчилль уделил внимание
неловкостям во время обеда, его многолетний адъютант Чарльз Томпсон
обратил внимание на неловкости за ужином в Гайд-парке в 1944 году. В
присутствии Гопкинса обычно невозмутимый Рузвельт у себя дома
чувствовал себя не в своей тарелке. Между Черчиллем и Гопкинсом
дружеские отношения сохранились, но разрыв между Рузвельтом и
Гопкинсом был для всех очевиден. Как вспоминал Томпсон, «президент и
Гопкинс были будто из разных миров, и натужное веселье являлось всего
лишь фасадом. Все это выглядело довольно гнетуще и было резким
контрастом по сравнению со счастливыми прошлыми временами».
Более красноречивое описание происходившего в Гайд-парке после
Квебекской конференции можно найти в дневнике, который Клементина
Черчилль вела и отправляла своим детям. 18 сентября она написала, что на
станции их встречали Рузвельт, Элеонора и их дочь Анна. Анна, в то время
замужем за журналистом, издателем и офицером американской армии
Джоном Ботиггером, произвела на миссис Черчилль крайне благоприятное
впечатление: «Из того, что мне довелось наблюдать, она – самая приятная
из всего обширного клана Рузвельтов». Супруга премьер-министра не
стеснялась в выражениях, описывая гостей Гайд-парка, в том числе
адмирала Леги и «Виндзора», но особое внимание она уделила Гопкинсу:
«Появился также и Гарри Гопкинс и оставался с нами до утра. Но, казалось,
что он теперь решительно отодвинут от дел. Видеть это мне было печально
и неловко. Не могу отделаться от мысли, что для англо-американских
отношений это плохо».
Самая интересная часть ее записей касается Рузвельта, и при переходе к ней
мемуаристка переключается на местоимение множественного числа «мы»,
создавая таким образом впечатление, что муж и жена обсуждают проблемы
власти и политики между собой. «Нам, – пишет она, – стало интересно, не
занял ли Леги место Гопкинса в качестве правой руки президента». «Нужно
надеяться, что именно так, – отмечает она. – Потому что президент, при
всем его гении, не работает, да и не может (отчасти из-за состояния его
здоровья, отчасти из-за склада его характера) работать круглые сутки, в
отличие от твоего отца. Не думаю, что он сосредотачивается на войне более

четырех часов в день, что явно недостаточно для верховного
главнокомандующего».
Сделанные Клементиной Черчилль в результате непосредственного
наблюдения оценки ограниченных возможностей президента совпадают с
медицинскими документами из президентской библиотеки Рузвельта.
Проведенное в мае 1944 года обследование выявило тревожно высокое
кровяное давление (196/112), и ему было предписано – за месяц до «Дня
Д» – работать не более четырех часов в день, и по мере возможности
всячески избегать любого «волнения». 18 сентября, в тот же день, когда
миссис Черчилль сделала свои записи, Дейзи Сакли признавала: «Рузвельт
беспокоит меня. Он сильно устает, а возможности отдыхать у него нет».
Состояние здоровья президента было заметно не только людям из его
ближайшего окружения, вопросы о нем стали проникать в речи политиков
и журналистские комментарии. В попытке приглушить эти разговоры
Элеонора Рузвельт посвятила 25 сентября свою колонку «Мой день»
разоблачению «сплетен» оппонентов президента: «Теперь, когда он
съездил в Квебек и вернулся оттуда, надеюсь, всем стало ясно, что те, кто
распространяет подобные слухи, думают на самом деле вовсе не о здоровье
президента».
Колонку, вышедшую в свет 19 сентября, миссис Рузвельт начала словами:
«Вчера мы обедали на воздухе. Пикники здесь у нас довольно простые, есть
гриль и все остальное под рукой». Учитывая военное время и вызванную
предвыборной кампанией секретность, о британских гостях в Гайд-парке
она ни словом не обмолвилась. И хотя тон колонки казался бодрым и
жизнерадостным, настроение самой Первой леди в тот день было далеко не
веселым. В письме, отправленном в тот же день (18 сентября), уже закончив
работу над колонкой, она жалуется своему другу Джозефу Лэшу, что
чувствует себя «знаменитой домохозяйкой», и в конце концов срывается:
«Есть дни, когда гнев на тиранию людей и вещей вырастает во мне до такой
степени, что, не будь я человеком воспитанным и дисциплинированным,
завыла бы, как собака!» Еще через несколько предложений она переходит
на личности: «Я не согласна с мистером Черчиллем в вопросе об Испании, а
он настойчиво поднимает его каждый раз за столом. Говорит он ярко, но, не
могу удержаться, временами просто глупо».
Дневниковая запись миссис Черчилль по тону похожа на запись ее дочери в
мае 1943 года – такая же описательная и решительная: «Жизнь в Гайдпарке – сплошная череда пикников». Кроме пикников миссис Черчилль
присоединилась к Первой леди на «две прекрасные прогулки», а вместе с
Рузвельтом посетила «президентский музей», где, как она пишет в
дневнике, «умудрилась выудить сделанную [художником] Полом Мейзом
ужасную карикатуру на твоего отца».
Женщина вполне определенных взглядов и мнений, Клементина не боялась
высказывать свое мнение и была вовлечена в процесс выстраивания
публичного имиджа своего мужа до такой степени, что без сомнений
разорвала в клочья рисунок уважаемого художника, с которым Черчилль
был знаком еще со времен Первой мировой войны и который, по словам
самого Черчилля, побудил его заняться тем, что он в названии одной из

своих книг сформулировал как «живопись как отдохновение». Та
решимость, с которой она разделалась с рисунком Мейза, в какой-то
степени предвосхитила еще более драматичное уничтожение портрета ее
мужа работы художника Грэхема Сазерленда, заказанного ему членами
Палаты общин и Палаты лордов к 80-летию Черчилля в 1954 году. Ни
Клементине, ни самому Черчиллю портрет решительно не понравился, он
язвительно назвал его «ярким примером современного искусства». Со
временем портрет вынесли из загородного дома Черчиллей Чартвелл и
сожгли. Нелестное искусство, как они, видимо, считали, не заслуживало
того, чтобы быть публично выставленным.
Уильям Леги в своих мемуарах «Я там был» подробно описывает
происходившее в каждый день визита Черчилля. 18 сентября, сообщает он,
Гопкинс приехал в Гайд-парк около полудня, «привезя с собой герцога
Виндзорского». Гопкинс остался после обеда, помогая Черчиллю и
Рузвельту составить совместное заявление об отношениях с новым
правительством Италии и облегчении, которое крах диктатуры принесет
итальянскому народу. Завершалось заявление цветастым призывом
Черчилля поторопиться и приблизить «день, когда в Италии можно будет
провести свободные выборы, и страна завоюет причитающееся ей место в
семье свободных наций». Заявление это было опубликовано только уже
после возвращения Черчилля в Лондон, восемь дней спустя.
Хотя отношение Рузвельта к Гопкинсу теперь изменилось, тот продолжал
выполнять поручения, о которых его просили. Пока он был занят
составлением заявления об Италии, Леги наблюдал за тем, что
происходило в Гайд-парке. Он был «впечатлен, увидев, что премьерминистр, один из самых могущественных людей своего времени, при
расставании почтительно склонился перед бывшим королем». Черчилль,
по словам Леги, «по своим манерам и социальным привычкам, был до
мозга костей британцем».
Леги не упомянул, что во время потрясшего Соединенное Королевство (и
Британскую империю) кризиса с отречением Эдуарда VIII от престола в
1936 году Черчилль стоял на стороне тогдашнего короля. В то десятилетие,
между 1929 и 1939 годами, получившее в его биографии название «дикие
годы», когда он не входил в состав правительства, ему приходилось терпеть
в парламенте унизительные выкрики из-за того, что он поддержал монарха,
со всех сторон подвергавшегося нападкам. Парламентарий Лео Эмери
написал у себя в дневнике 7 декабря 1936 года – ровно за пять лет до
нападения на Перл-Харбор – что его давний друг (и временами
политический оппонент) был «совершенно потрясен проявленной по
отношению к нему единодушной враждебностью парламента и тем, что
спикер даже призвал его к порядку». А еще через несколько предложений
Эмери написал, что Черчилль «испытывает глубокую личную симпатию к
королю и что его позиция вызвана переживаниями из-за его проблем».
Черчилль (и король) проиграли эту битву, но это не означает, что политик,
которого Леги назвал «самым мощным человеком, появившимся в Англии
со времен короля Генриха VIII», перестанет проявлять почтительное
уважение к монархии как институту. За время своей парламентской и
правительственной карьеры Черчилль служил четырем королям и двум

королевам на троне – а король Георг VI и его дочь Елизавета II правили
страной в течение почти девяти лет его пребывания на посту премьерминистра.
Пристально наблюдать за светской жизнью Гайд-парка Леги продолжил и
за обедом 19 сентября на «ферме Рузвельта» Вал-Килл в нескольких милях
от усадьбы Спрингвуд. Адмирал описывает словесную перепалку между
Первой леди и первым министром Британии. О чем шел спор на сей раз?
По словам Леги, «в течение часа… они спорили о переустройстве мира».
Миссис Рузвельт говорила, что мира «лучше всего можно добиться
улучшением условий жизни людей во всех странах». На столь глобальный
подход премьер-министр отвечал менее амбициозными и более
конкретными предложениями. Черчилль утверждал, как он это уже
неоднократно делал в прошлом, что «единственная надежда на прочный
мир заключается в соглашении между Великобританией и Соединенными
Штатами для предотвращения мировых войн путем использования, в
случае необходимости, объединенных военных сил двух стран. Он выразил
готовность привлечь к этому соглашению и Россию, если русские пожелают
присоединиться».
Если президент рассматривал будущие «Объединенные нации» как новую
послевоенную организацию, направленную на сохранение мира, то
Черчилль размышлял не столько в более широких терминах формирования
мира после окончания войны, сколько в рамках существующих военных
структур. Леги наблюдал за столкновением этих сильных характеров,
каждый из которых демонстрировал «убежденность», и охарактеризовал
услышанное как «невероятно интересный и поучительный разговор».
Рузвельт часто уклонялся от споров шутливым отвлекающим замечанием,
но жена его не боялась высказывать свое мнение и отстаивать свою
позицию, будь то на трибуне или за обедом. С Черчиллем она была готова
дискутировать по любому вопросу – от гражданской войны в Испании до
того, каким будет мир в грядущие десятилетия. Со временем ее всерьез стал
интересовать вопрос, что он думает о ней и ее взглядах.
Миссис Рузвельт была полной противоположностью миссис Черчилль.
Клементина видела недостатки президента в его высокой самооценке или в
его «дерзости», проявившейся в том, что он с первого дня стал называть ее
«Клемми», но она никогда напрямую ему не противоречила. После смерти
Клементины в 1977 году в возрасте девяноста двух лет ее дочь Мэри
написала 18 декабря в газете Sunday Times Weekly Review: «Уинстон
рассказывал ей все, и она несла на себе бремя этого подчас мучительного
знания. Это заставляло ее избегать любых близких отношений за
пределами тесного семейного круга, и поэтому она нередко чувствовала
себя невероятно одиноко, хотя всегда была окружена людьми». Если
Рузвельт предпочитал держать Элеонору в неведении, Черчилль для
Клементины был словно открытая книга, и нередко полная достоинства
улыбка скорее, чем высказанные слова, являлась для нее средством
коммуникации – будь то в Лондоне или в зарубежной поездке.
Кроме подготовки заявления о совместной англо-американской позиции по
проблеме послевоенной Италии премьер-министр и президент должны

были в Гайд-парке уделить внимание и сверхсекретной работе по созданию
атомной бомбы. По словам Леги, обсуждался вопрос, должна ли Британия
получать «всю информацию… о производстве и использовании атомной
энергии в военных целях». Попытаются ли Соединенные Штаты
контролировать новое оружие, охранять его от других стран, способных
разработать смертоносную технологию?
Как это было характерно для Рузвельта, его подход заключался в сочетании
открытости и закрытости. Искусный политик, он пытался балансировать
между необходимостью предложить что-то, но скрыть самый ценный актив.
Леги заметил, что президент не хотел делиться военными секретами, но,
учитывая, что британцы помогали с экспериментами на раннем этапе, они
могли получить доступ к некоторым результатам и методам их применения.
Рузвельт предвидел возможности разработки атомной энергии «для
успешного использования в промышленных и научных целях». «Доктор
Победы в войне»[9] понимал, что новая технология изменит мир не только в
военном, но и в гораздо более широком смысле.
В своих воспоминаниях об этом визите в Гайд-парк Черчилль никоим
образом не упоминает разговоры о ядерных исследованиях – возможно,
потому, что достичь согласия о том, что именно получит Британия, ему с
Рузвельтом не удалось. Однако в формальном меморандуме о «Трубном
сплаве» – кодовое наименование атомного проекта – есть поразительная
фраза: «Весь проект должен оставаться в высшей степени секретным; но,
когда “бомба” будет наконец готова, она, после серьезного рассмотрения
этого вопроса, может быть использована против японцев, которые будут
предупреждены, что бомбардировка этим оружием будет продолжаться до
тех пор, пока они не капитулируют». Соединенные Штаты, как известно,
осуществили в 1945 году атомную бомбардировку двух японских городов –
Хиросимы и Нагасаки. Британия же свою первую атомную бомбу взорвала
только в 1952 году, по прошествии почти года с момента начала второго
премьерского срока Черчилля. Советский Союз вслед за Соединенными
Штатами стал ядерной державой в 1949 году.
Когда Черчилль и Рузвельт разговаривали наедине, без советников, их
договоренности или даже их намерения могли стать поводом серьезной
озабоченности, а то и гнева со стороны их сотрудников и советниковспециалистов. Александер Кадоган, долгие годы занимавший пост
заместителя министра иностранных дел, принимал участие во встрече в
Гайд-парке в 1944 году, а также представлял Британию на конференции в
Думбартон-Оксе, проходившей в то же время, что и Квебекская
конференция. Переговоры в Думбартон-Оксе, старинном особняке в
пригороде Вашингтона Джорджтауне, заложили основу учрежденной через
год Организации Объединенных Наций. Кадогана вызвали оттуда в Квебек,
и по возвращении в Вашингтон он выяснил, что не видел телеграмму от
Черчилля, требовавшую от министерства иностранных дел ответа. В
дневниковой записи от 20 сентября, в день, когда Черчилль и его
сопровождающие отплывали в Британию, дипломат совершенно
недипломатическим языком выразил недовольство тем, как ведутся
международные дела самого высокого уровня. Он не получил телеграмму, а
когда ему предоставили ее копию, он язвительно охарактеризовал ее как

«послание от ПМ [премьер-министра] Э [Энтони Идену], в котором (по всей
видимости, неверно) сообщалось, что ему сказал президент (видимо, тоже
неверно) о будущей работе. Что за метод ведения дел!»
Кадоган в своем недовольстве был не одинок. В день прибытия Черчилля в
Канаду на Квебекскую конференцию Алан Брук, несколькими месяцами
ранее получивший воинское звание фельдмаршала, изложил свою оценку
премьер-министра, под началом которого он работал с первых дней войны:
«Деталей он не знает, в голове у него лишь половина реальной картины,
говорит абсурдные вещи, и у меня кровь закипает, когда я слушаю его
чепуху». Но в итоге он приходит к парадоксальному, но, с его точки зрения,
вполне обоснованному заключению: «Никогда в жизни я не относился к
одному и тому же человеку с равной степенью презрения и восхищения.
Никогда столь противоположные крайности не сочетались в одном
человеке». Как говорят, в глазах слуги никто не может оставаться героем, но
в разгар войны даже товарищи по оружию могут быть в своей критике
придирчиво суровы.
Как и Брук, генерал Гастингс Исмей, главный военный советник премьерминистра в годы войны, был настолько раздражен и выведен из себя
поведением Черчилля во время Квебекской конференции, что подал
прошение об отставке. Отставка Исмея принята не была, и он сопровождал
Черчилля в обратном плавании из Нью-Йорка, а Брук, отдохнув на рыбалке
в Канаде, летел в Британию сам. Нервы всех участников были на пределе, и
сентябрьский визит стал последней поездкой британцев в Северную
Америку во время войны.
Как и в 1944 году, в следующем, 1945-м, Черчилль и Рузвельт были вместе
только на одной конференции. Недельный, с 4 по 11 февраля, саммит
Большой тройки в Ялте разительно отличался и от Второй Квебекской
конференции, и от любых других встреч времен войны. Сталин отказался
выезжать из СССР и предложил курортный город на берегу Черного моря в
Крыму. «Худшего места мы не могли бы найти, даже если бы искали десять
лет», – язвительно заметил Черчилль. Рузвельт, несмотря на свое
ухудшающееся здоровье, приехал и председательствовал на пленарных
заседаниях. Общественность – в США и в других странах – пребывала в
неведении, местопребывание президента в течение трех недель после его
инаугурации на четвертый срок было загадкой. Как пишет Черчилль в
своих мемуарах, Рузвельт перед саммитом выглядел «слабым и больным».
После Ялты они оба полетели в Египет, в Александрию, где реакция
премьер-министра на состояние президента была и вовсе похоронной:
«Президент казался почти безжизненным и очень хрупким. Мне
показалось, что он едва сохраняет связь с жизнью». Это была последняя
встреча двух лидеров. Впервые они встретились на борту линкора в августе
1941 года, а последний их разговор состоялся на борту другого военного
корабля три с половиной года спустя – подходящее место для прощания
двух старых морских волков. Горькая ирония истории заключалась в том,
что по мере укрепления военной и политической мощи Соединенных
Штатов личная способность Рузвельта управлять своей страной заметно
ослабевала.

Рузвельт умер 12 апреля, через сорок четыре дня после возвращения в
Белый дом, по завершении изнурительного, покрывшего тысячу четыреста
миль и продолжавшегося тридцать шесть дней путешествия. Телохранитель
Черчилля Уолтер Генри Томпсон описал незабываемую сцену реакции
премьер-министра на эту новость. Придя по срочному (в три часа утра в
пятницу 13 сентября) вызову в спальню Черчилля, он увидел своего
подопечного, охраной которого он ведал многие годы, нервно
вышагивающим по комнате. Как вспоминает Томпсон, премьер-министр
безостановочно говорил о Рузвельте – плакал, вспоминал, улыбался,
перебирал день за днем их встречи, пересказывал разговоры, сожалел о
несделанном и несказанном, задавался вопросом, что означали те или иные
слова Рузвельта, соглашался с ним, спорил, вновь заново проживал дни их
дружбы. В какой-то момент Черчилль сказал, что думает о поездке в
Вашингтон на похороны и спросил Томпсона, поедет ли он с ним.
Под влиянием своего импульсивного порыва отправиться на похороны
Черчилль сообщил об этом британскому послу в Вашингтоне лорду
Галифаксу. Как писал в своем дневнике Галифакс, премьер-министр
рассказал ему о своем намерении, «и я поделился с ним немедленно
возникшими у меня этот счет размышлениями: (1) эффект от его
присутствия здесь будет колоссальный, но (2) не окажется ли этот шаг
чрезмерным, учитывая сопряженные с ним риски». Наконец «посреди
ночи» (по вашингтонскому времени) посла известили, что Черчилль все же
решил не ехать. На следующий день, однако, Галифакс сообщил в Лондон,
что только что приведенный к президентской присяге Гарри Труман «очень
ценил бы возможность побеседовать с Уинстоном, если бы тот приехал».
Эти слова вновь заставили Черчилля задуматься о поездке в Вашингтон, и,
по словам Кадогана, после взвешивания всех за и против премьер-министр
сказал, что «примет окончательное решение на аэродроме. Вылет
назначаем на 8:30!»
В конечном счете, после целого дня мучительных раздумий и уже
распорядившись подготовить к вылету самолет, Черчилль все же решил
остаться в Британии. Отправленные в пятницу соболезнования миссис
Рузвельт: «Я потерял очень дорогую и невероятно ценимую мною дружбу,
дружбу, выкованную в огне» – и Гопкинсу: «Я всегда испытывал самую
искреннюю привязанность к Франклину» – стали главным выражением его
сочувствия. В мемуарах Черчилль признает: «…давление критичного и
трудного момента не позволило мне покинуть страну, и я уступил
пожеланиям друзей». Новому президенту премьер-министр отправил
телеграмму с сожалением о невозможности приехать, и Соединенное
Королевство на похоронах представлял министр иностранных дел Энтони
Иден.
Даже сегодня колебания Черчилля – ехать, не ехать – кажутся
интригующими, если не сказать необъяснимыми. Он видел ухудшающееся
состояние Рузвельта на встречах с ним в 1944-м и в начале 1945 года. После
того как у премьер-министра и президента было (по подсчетам Черчилля)
«сто двадцать дней тесного личного контакта» и обменялись «свыше
тысячи семьюстами посланиями», отсутствие Черчилля на похоронах
ставит множество неразрешимых вопросов. Почему он столь мучительно не

мог целый день принять решение? Быть может, он считал, что упомянутая
Галифаксом опасность слишком велика – Люфтваффе будет наготове и
постарается атаковать направляющийся в Вашингтон самолет. На
заключительном этапе войны трансатлантический перелет мог показаться
слишком рискованным для эффективного завершения боевых действий и
послевоенного планирования. По сравнению с начальным периодом войны
личные связи ослабли. Можно ли предположить, что значительно
выросшая военная мощь Америки изменила расклад сил между
союзниками, в результате чего роль Черчилля в принятии решений
снизилась?
Как бы то ни было, но Черчилль, никогда не отказывавшийся от каких бы
то ни было поездок, несмотря на все сопряженные с ними риски, решил
этот трансатлантический перелет не совершать. Он отложил намеченное на
13 апреля заседание Палаты общин и с памятной речью выступил в
парламенте 17 апреля, через два дня после похорон Рузвельта. Один из
фрагментов этой речи отражает человеческое измерение, с которым
Черчилль оценивал многие дни, проведенные с Рузвельтом в Белом доме и
в других местах. «Физические недуги тяжелым бременем ложились на
президента, – сказал он. – Просто чудо, что он нес на себе это бремя все эти
бурные и тяжелые годы. Ни один из десятков миллионов, пораженных
такими болезнями, не смог бы решиться погрузиться в жизнь такого
физического и умственного напряжения и таких тяжелых,
непрекращающихся политических конфликтов. Ни один из десятков
миллионов не осмелился бы пытаться, и ни один из целого поколения не
смог бы успешно стать бесспорным хозяином положения на мировой
арене». В завершение своей траурной речи, назвав Соединенные Штаты
«великой республикой», он сказал: «Нам остается только сказать, что в
лице Франклина Рузвельта мы потеряли величайшего американского друга,
величайшего борца за свободу, всю свою жизнь даровавшего помощь и
надежду от нового мира старому».
Дипломат и историк Гарольд Никольсон, в течение десяти лет – с 1935 по
1945 год – состоявший членом парламента и хорошо знавший Черчилля,
заметил в письме своему сыну Найджелу, что «говоря о Рузвельте,
Черчилль проявил себя не самым лучшим образом». Мнение о том, что в
траурной речи, пусть местами и трогательной, не было характерного
черчиллевского величия, разделяли и другие. Джон Колвилл записал в
дневнике, что видел, как премьер-министр лихорадочно составлял текст
своего выступления непосредственно перед выходом на трибуну, и
результат, по его словам, получился «приличным, но уступающим его
лучшим речам». До сих пор остается загадкой, почему речь памяти
великого политика оказалась всего лишь «приличной». Быть может, пламя
того, что казалось нерушимой дружбой померкло, что и помешало
Черчиллю в полной мере проявить свое красноречие?
За десять дней до того, как 26 октября 1951 года Черчилль вернулся на
Даунинг-стрит на свой второй премьерский срок – в результате выигранных
Консервативной партией всеобщих выборов, – его спросили, что он считает
«самой крупной ошибкой времен войны». Лорд Моран записал ответ
Черчилля: «То, что я не поехал знакомиться с Труманом после смерти

Рузвельта». И после долгой паузы он добавил: «Это была не моя вина. Я
хотел ехать, но меня остановил Энтони [Иден]. Он телеграфировал из
Вашингтона со словами, что меня не хотят там видеть». То, что Черчилль
назвал «ошибкой» лишь невозможность установить рабочие отношения с
преемником Рузвельта – премьер-министр смог познакомиться с Труманом
только на Потсдамской конференции под Берлином в начале июля, –
кажется в каком-то смысле странным. Неспособность лично воздать
последние почести человеку, помогавшему Британии в самые темные
времена и служившему ему гостеприимным хозяином в течение многих
дней между 1941 и 1944 годами, даже не упоминалась, а вина за неприезд
была возложена на министра иностранных дел. Никогда не страдавший
отсутствием уверенности в себе или способности брать на себя
ответственные решения, премьер-министр конечно же мог настоять на
своем и поехать на похороны, если бы действительно этого хотел.
Черчилль вернулся к своему решению не ехать в Вашингтон в вышедшей
еще через два года книге «Триумф и трагедия». Он вновь выразил
сожаление, что не смог познакомиться с новым президентом, но высказал
критику в адрес Рузвельта за то, что Труман не был подключен к работе
администрации по завершении войны и подготовке мира в первые месяцы
пребывания вице-президента на новом посту. «Мне казалось совершенно
невероятным, – заметил Черчилль, – что Рузвельт не стал в полной мере
знакомить своего заместителя и потенциального преемника со всем
комплексом проблем и не подключал его к процессу принятия решений.
Это создало немалые трудности в наших делах». В свои последние дни
Рузвельт не хотел мириться с неизбежностью и продолжал действовать по
большей части в одиночку, как он это делал все годы с момента своего
первого вступления на президентский срок в 1933 году.
После того же разговора, в котором Черчилль говорил о своей «самой
крупной ошибке», Моран записал еще одно интересное суждение о своем
пациенте. Черчилль, по его словам, высказался в том духе, что «имел
большое влияние на президента Рузвельта вплоть до последних трех
месяцев перед Ялтинской конференцией, когда он перестал отвечать на мои
письма». Если датировка событий точна, то это означает, что личные
послания Рузвельта перестали приходить примерно во время
президентских выборов в ноябре 1944 года. Письма от его имени
продолжали приходить, но премьер-министр подозревал, что писали их
уже сотрудники Белого дома. Черчиллю не нравилось, что ему пришлось
специально осведомляться, получил ли президент от него телеграмму,
отправленную 17 марта 1945 года – через восемнадцать дней после
возвращения Рузвельта из Ялты. Проникновенный тон этого послания
предполагал осознание премьер-министром того факта, что Рузвельт, с
которым Черчилль попрощался в Египте, больше уже не обладал силой и
властью, свидетелем которых ему доводилось быть с 1941 года.
Осознавая приближение конца, Черчилль включил в свое послание личные
воспоминания об их военном товариществе. «Наша дружба – краеугольный
камень, на котором я строю и продолжу строить будущее мира до тех пор,
пока буду оставаться одним из его строителей, – писал он. – Я все время
думаю о тех замечательных днях, когда вы придумали план ленд-лиза, о

нашей встрече в канадском порту Аргентия в Ньюфаундленде, когда вы с
моим искренним согласием приняли решение о вторжении в Африку, и
о том, как вы утешали меня после потери Тобрука». Еще через несколько
предложений Черчилль выразил надежду, в которой содержалось и
осознание реальности: «Я буду ждать вашего давно обещанного визита» –
обещание, которому, конечно, так никогда и не было суждено
осуществиться.
Проникновенные воспоминания Черчилля были предназначены для
одного-единственного адресата, но ответ он получил лишь через две
недели, что, несомненно, вызывало неизбежный вопрос: были ли два
лидера близки друг другу на личном уровне, или же это было всего лишь
товарищество военной поры, объединившее их как союзников,
противостоящих общему врагу? Хотя Рузвельт так и не собрался или не
нашел время приехать в Британию, не вызывало никакого сомнения то
безграничное гостеприимство, с которым он принимал Черчилля в каждый
его приезд в Соединенные Штаты. Он неизменно встречал премьерминистра по прибытии и провожал его при отъезде. К неудовольствию
Элеоноры Рузвельт, он постоянно приглашал Черчилля останавливаться в
жилых апартаментах Белого дома, несмотря на наличие свободного
соседнего гостевого Блэр-хаус. Он принимал его в семейном поместье в
долине реки Гудзон и отвозил в президентскую загородную резиденцию
Шангри-Ла, будущий Кэмп-Дэвид. Он засиживался со своим гостем,
известным полуночником, допоздна, после своего привычного времени
отхода ко сну. Он организовывал транспорт и охрану во всех случаях, когда
премьер-министру это было нужно.
С первого приезда Черчилля в Белый дом и вплоть до смерти Рузвельта два
лидера обменивались различными подарками. В библиотеку Рузвельта
Черчилль привозил каждую свою книгу в специальном переплете из
красной кожи с тисненными золотыми буквами названием и именем автора
и с дарственной надписью. Рузвельт же в отправленном Черчиллю в «День
Д» письме сообщал, что посылает ему две электрические пишущие
машинки – по той простой причине, что, как узнал президент, Черчиллю
понравился шрифт этой конкретной модели машинок американского
производства. Они регулярно обменивались фотографиями, в том числе
самих себя. Некоторые подарки были трогательно продуманы. 16 октября
1943 года – между триумфальным сентябрьским визитом Черчилля в
Вашингтон и Тегеранской конференцией – Рузвельт отправил своему
секретарю Грейс Талли записку: «Свяжитесь с генералом [Генри]
Арнольдом [главой американских ВВС во время Второй мировой войны] и
узнайте у него, когда последний срок отправки на бомбардировщике
рождественской елки для Уинстона Черчилля, так чтобы она прибыла к
нему в Чекерс перед Рождеством». Президентские указания были очень
конкретными: елка «должна быть упакована в джутовую ткань и
отправлена по адресу, указанному генералом Арнольдом». Вслед за этим
Талли отправила коменданту рузвельтовского имения Гайд-парк записку:
«Армейский грузовик заберет елку 11 декабря».
И через два дня после запроса о елке Рузвельт продолжал думать о
Черчилле и Рождестве и опять написал Талли: «Мистеру Черчиллю очень

понравился набор карт», висящих в кабинете Белого дома. Президент
хотел, чтобы она узнала у журнала National Geographic, смогут ли они
«изготовить для меня аналогичный набор, чтобы я отправил его премьерминистру к Рождеству». В январе 1945 года, перед отъездом в Ялту,
Черчилль надиктовал короткое напоминание самому себе справиться у
президента о деталях отправки ему нескольких «золотистых язей» –
породы прудовых рыб, которые премьер-министр хотел ему подарить.
Хотя большую часть своей жизни Рузвельт находился на государственной
службе, в качестве своего занятия, даже в регистре для голосования, он
указывал «фермер, специалист по выращиванию деревьев». На другом
берегу Атлантики Черчилль у себя в Чартвелле разводил (и обожал
кормить) различные виды рыб. Каждый из них хотел поделиться с другим
подарками, обладающими особым личным значением.
При всем обоюдном внимании друг к другу ни один ни другой не
стеснялись откровенно высказываться о коллеге тогда, когда их не слышали
журналисты или малознакомые люди. Фрэнсис Перкинс рассказывала, что
Рузвельт сказал ей, что Черчилль рождает идеи так же легко и естественно,
как дышит. Однако качество порождаемых им идей было неровным. В
качестве успешной он назвал Малберрийские гавани – британскую систему
временных береговых сооружений на побережье Нормандии для выгрузки
военной техники, личного состава и материальных запасов в «День Д» – и
сказал, что это была «одна из его блестящих идей. Всего их у него сотня
каждый день, но только примерно четыре из них хороши». Во время
пребывания в Гайд-парке премьер-министр увидел пришвартованные на
берегу Гудзона старые военные корабли и тут же выдал президенту: «Бог
мой, да ведь эти корабли и другие такие же, больше ни на что не годные,
можно затопить в Ла-Манше для защиты высадки».
Рузвельт лично и в переписке называл Черчилля «Уинстон». Но за глаза
нередко, особенно на раннем этапе, от него можно было нередко услышать
снисходительно уменьшительное «Уинни». Сын Франклина и Элеоноры
Эллиот Рузвельт, дослужившийся за годы войны до звания бригадного
генерала в Военно-воздушном корпусе армии США, рассказывал о
разговоре с отцом во время Атлантической конференции в августе
1941 года. Даже тогда Рузвельт называл Черчилля «настоящий
олдскульный старый тори». Но тут же, через несколько предложений, если
Эллиот точно передал их разговор, Рузвельт-старший добавил: «Не забывай
одну вещь. У Уинни в жизни есть одна высшая миссия, только одна. Он
прекрасный премьер-министр военного времени. Главная задача для него –
чтобы Британия пережила эту войну».
Черчилль в частных разговорах тоже мог позволить себе колкость. Через
несколько недель после Тегеранской конференции Колвилл записал: «ПМ
повернулся и говорит командору [Чарльзу] Томпсону: “Томми, вы
свидетель, что я не повторяю свои истории так же часто, как мой дорогой
друг президент Соединенных Штатов”». В этих частных, сказанных своим
приближенным Перкинс и Томпсону, замечаниях некоторое личное
раздражение сочетается с глубоким уважением.

Одно из наиболее часто цитируемых высказываний Черчилля о Рузвельте,
записанное Колвиллом у себя в дневнике 2 мая 1948 года, стоит того, чтобы
его повторить: «Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз
своей возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта». За
этим ярким и остроумным замечанием кроется стратегический расчет
добиться от другого чего-то чрезвычайно желаемого. Учитывая контекст, в
котором эти слова были сказаны, – уже через некоторое время после смерти
Рузвельта и поражения Черчилля на выборах 1945 года – будет ли
правильным рассматривать единство этих двух людей как искренние
«особые отношения» или же это был вынужденный союз в условиях
чрезвычайных обстоятельств и экстремальной необходимости глобальной
войны? Политические разногласия и возрастающая военная мощь
Америки, возможно, изменили соотношение сил настолько, что по
сравнению с первыми годами войны к концу ее Черчилль почувствовал, что
его отношения с Рузвельтом стали совершенно иными. Можно ли даже
сказать, что Рузвельт искал расположения Сталина так же, как ранее
Черчилль искал расположения Рузвельта?
В совместных публичных выступлениях и в общении с прессой слово «друг»
очень часто звучит в обращении одного к другому (хотя в устах Черчилля
оно звучит чаще). Профессиональные политики с огромным опытом, оба
они прекрасно понимали необходимость выступления единым фронтом и
значимость публичных появлений в дополнение к государственной
политике своих стран. Ни для кого, однако, не тайна, что тщательно
подготовленные и спланированные публичные акции отличались от того,
что происходило за закрытыми дверями и глухо занавешенными окнами
кабинетов Белого дома. В построении желаемого публичного облика на
руку этим умелым имиджевым манипуляторам играла и цензура военного
времени.
Ни Черчилль, ни Рузвельт не приподнимали завесу (или тяжелые занавесы)
для раскрытия подлинной сути своих отношений. Намеки на это можно
найти в записях наблюдавших за ними той или иной степени близости
очевидцев, каждый из которых пытался разобраться в этом историческом и
в то же время человеческом альянсе. Сделанные с разных точек зрения, эти
взгляды дают возможность получить общую единую картину.
В роли одного из спичрайтеров Рузвельта Роберт Шервуд был свидетелем
визитов Черчилля в Белый дом и впоследствии брал у Черчилля интервью
для своей книги «Рузвельт и Гопкинс: глазами очевидца». Объяснив
происходившее на Атлантической конференции 1941 года, Шервуд
предлагает свое мнение и контекст для понимания подхода каждого из двух
лидеров к их последующим встречам: «Было бы преувеличением считать,
что на этой конференции или на какой-то другой будущей встрече Рузвельт
и Черчилль стали закадычными друзьями. Между ними установилась
тесная, непринужденная близость… а также некоторая откровенность в
общении, пусть и не абсолютная, но близкая к таковой. Но ни один, ни
другой ни на минуту не забывали, кем они были, и кого представляли».
Главным делом для каждого из них была политика – почетная профессия,
заставлявшая их действовать в сложных обстоятельствах и делать зачастую

неоднозначный выбор, – и оба они смотрели на мир и проводимое ими
вместе время именно с такой точки зрения.
Рассмотрев поведение и действия Черчилля и Рузвельта во время их
пребывания вместе, Шервуд предлагает и обобщающий анализ. По его
мнению, британский лидер «быстро понял, что в лице президента он имеет
дело с человеком чрезвычайно тонким и в высшей степени скрытным, при
желании искусно умеющим уходить от конкретных вопросов». Решения
Рузвельт принимал только тогда, когда он уже должен был это сделать,
заставляя своих соратников или оппонентов гадать о том, каким именно
будет это решение. Если Рузвельт казался гибким и подолгу раздумывал, то
Черчилль действовал совершенно иначе. Как считает Шервуд, президент
«увидел, насколько твердым и неуступчивым может быть премьер-министр
в достижении своей цели. Именно из-за этого качества с ним временами так
трудно было иметь дело, но в других обстоятельствах – особенно во время
самых страшных невзгод – оно же делало его великим». Карикатуристы
любили изображать Рузвельта в виде сфинкса, в котором при всей его
публично демонстрируемой жовиальности тайна сочеталась со львиными
повадками. Как уже было сказано ранее, даже самые близкие к нему люди
ощущали определенную дистанцию и понимали невозможность разгадать
колдовскую загадку этой сложной личности.
Для такого лидера, как Рузвельт, начиная с 1941 года пребывавшего на
президентском посту дольше любого своего предшественника и
привыкшего все время поступать по-своему, любой человек, с которым
было «трудно иметь дело», со временем воспринимался все более и более
негативно. Такое отношение могло влиять на их разговоры наедине и
осложнять принятие решений. Причина того, что много путешествовавший
начиная с января 1943 года Рузвельт, несмотря на многочисленные
обещания, до Британии так и не добрался, остается загадкой. С осени
1942 года и далее король Георг VI и Черчилль были готовы принять
президента, оказав ему поистине королевские почести. Рузвельт продолжал
кормить их обещаниями, и, как писал Иден, в конце Второй Квебекской
конференции (непосредственно перед отъездом в Гайд-парк и последним
пребыванием там Черчилля) президент сказал ему, что «вне зависимости от
того, выиграет он или проиграет, в любом случае приедет после выборов, в
конце ноября». Эта дневниковая запись министра иностранных дел от
16 сентября 1944 года была не последним упоминанием возможного визита.
Уже 13 марта 1945 года, за месяц до смерти Рузвельта, король Георг VI
написал президенту, что ждет возможности увидеть его в Британии в том
году.
Иэн Джейкоб, дослужившийся за годы войны от полковника до генераллейтенанта и сопровождавший Черчилля в его зарубежных поездках в роли
помощника начальника секретариата британского военного кабинета, имел
возможность близко наблюдать за взаимодействием премьер-министра и
президента. Поначалу, в 1941–1942 году, писал он впоследствии в своих
мемуарах, «казалось, что между ними установилась прочная дружба; оба
они общались друг с другом без опасения быть непонятыми». Но даже на
этой основе он замечал существовавшие ограничения: «Каждый из них в
первую очередь и главным образом думает о подлинных интересах своей

страны». Эти «подлинные интересы» отодвигали на второй план прочную
дружбу, и, как отмечал Джейкоб, «дружба в данном случае – термин,
употреблять который можно только с оговорками».
Когда Америка вступила в войну и начала строить нацеленную на победу
военную машину, Черчилль особенно ощущал, что может помочь Рузвельту
– и заодно самому себе. Между 1941 и 1943 годами премьер-министр
продвигал свои идеи, и, как пишет Джейкоб, «не будет преувеличением
сказать, что Черчилль чувствовал себя в состоянии письменными
меморандумами и личными разговорами убедить президента в верности
любого курса, которым он сам хотел следовать. Ему нравилось быть в Белом
доме, сидеть за обеденным столом с президентом и Гарри Гопкинсом и
вести с ними после ужина долгие разговоры». Эти разговоры, часто
затягивавшиеся далеко за полночь и сопровождавшиеся неизменными
возлияниями, поначалу, возможно, были воодушевленными, но, по
мнению Джейкоба, со временем «стали становиться слегка односторонними
и утомительными».
Каковы бы ни были причины, после 1943 года – последнего визита
премьер-министра в Вашингтон – Рузвельт сократил время своего общения
с Черчиллем. К этому моменту многие основные решения о направлении
войны уже были приняты, и общее видение президента начало
переключаться на то, что будет происходить после окончания войны. Как и
в других вопросах, Черчилль занимал иную позицию и продолжал, по
словам Джейкоба, «глубоко вникать во все детали военных операций».
Отношения между двумя лидерами – «дружба с оговорками» – изменились,
и в 1944–1945 годах их совместное времяпрепровождение было уже
относительно коротким.
Тщательный анализ альянса Черчилль – Рузвельт был предметом
состоявшегося в 1984 году разговора между Авереллом Гарриманом, его
женой (с 1971 года) Памелой, которая с 1939 по 1946 год была замужем за
Рэндольфом Черчиллем, и американским историком Артуром
Шлезингером. Шлезингер был сильно увлечен Черчиллем, и среди его
бумаг есть многочисленные папки о Черчилле и его встречах с Рузвельтом.
Задуманная им многотомная серия «Век Рузвельта» дальше третьего тома и
1936 года не продвинулась, но он продолжал собирать материал для
будущей исследовательской работы. Она так и не была написана, но
подходу Рузвельта и Черчилля друг к другу он посвятил длинную
дневниковую запись.
Шлезингер сказал Гарриманам, что чтение переписки между президентом
и премьер-министром заставило его задуматься над вопросом, «на самом ли
деле эти два человека испытывали симпатию друг к другу, или же им
нравилась идея взаимной симпатии – в широком историческом контексте».
Иными словами, были ли они друзьями? По мнению миссис Гарриман,
безусловно, нет. «Между ними не было ничего общего, – приводит
Шлезингер ее слова. – Тип личности у них был совершенно различный.
Развлекало их разное, и люди им нравились разные. Черчиллю нравились
мужчины, Рузвельт же предпочитал общество женщин. Но они ладили друг
с другом и работали над этим».

«Ладить» с кем бы то ни было – иными словами, быть с этим человеком
дружелюбным и работать над этим – вовсе не то же самое, что установить
дружбу, связывающую двух людей помимо их вызванных конкретной
необходимостью в конкретное время рабочих отношений. Загнавшая вас в
военное время в один окоп необходимость вместе противостоять врагу
может тесно сплотить на время, но она не обязательно перерастает в долгую
дружбу.
Совершенно другой взгляд на Черчилля и Рузвельта предложил
американский журналист Уолтер Гребнер. В 1937 году он приехал в Лондон
в роли первого иностранного корреспондента журнала Time и после войны
с должности главы лондонского бюро Time перешел на позицию директора
по рекламе и продвижению Time и Life в Европе. После нескольких лет
освещения, в качестве журналиста, деятельности Черчилля он стал тесно
сотрудничать с бывшим премьер-министром над публикацией в Life его
военных мемуаров и других статей. Именно Гребнер, к примеру,
организовал для номера Life 7 января 1946 года – за неделю до начала
пребывания Черчилля в Америке, растянувшегося на шестьдесят пять
дней, – роскошный первополосный материал с восемнадцатью цветными
иллюстрациями живописных работ Черчилля, охарактеризованных в
заголовке статьи как «увлечение великого государственного деятеля».
Воспоминания и истории об их совместной работе Гребнер собрал в книгу
«Мой дорогой мистер Черчилль», вышедшую в свет вскоре после смерти
Черчилля в 1965 году. Как пишет Гребнер, «Черчилль никогда не хотел
пускаться в разговоры с упоминанием Рузвельта, и я так никогда и не смог
понять, было ли это потому, что он так и не преодолел горе от потери друга,
или же эти двое перестали быть близки к концу жизни президента». Для
человека, расцветавшего при любом оживленном разговоре, такая
сдержанность говорит о многом. Боялся ли Черчилль, что любой намек на
критику с его стороны может быть истолкован как свидетельство того, что
они «не ладили»? Гребнер, издатель, обеспечивавший заработок
лишившемуся своего правительственного поста Черчиллю, признавал: «На
моей памяти Черчилль даже в частном разговоре никогда не позволял себе
ничего, что могло бы выдать его настоящее мнение о Рузвельте: “Я всегда
относился к нему с огромным уважением и симпатией” – это единственное,
что я от него слышал».
Рой Дженкинс, знавший Черчилля с 1941 года и в течение шестнадцати лет
(с 1948-го по 1964-й) заседавший с ним в парламенте, имел с премьерминистром немало общего, что обострило его восприятие «величайшего
человека, когда-либо занимавшего резиденцию на Даунинг-стрит, 10», как
он написал в заключение своей тысячестраничной биографии «Черчилль».
И Дженкинс, и Черчилль обладали значительным литературным талантом,
свидетельство которого – их многочисленные книги. Оба не понаслышке
знали о том, как работает британское правительство. Оба занимали посты
министра финансов и министра внутренних дел. Оба в течение своей
долгой политической карьеры переходили из партии в партию. На рубеже
1970–1980-х годов Дженкинс занимал пост председателя Европейской
комиссии, а в конце жизни был почетным ректором Оксфордского
университета. Оба живо интересовались американской историей –

последняя из восемнадцати книг Дженкинса, биография Франклина
Рузвельта, вышла уже после его смерти в 2003 году.
Оценивая отношения Черчилль – Рузвельт и существовавшую между ними
человеческую «химию», Дженкинс сосредоточился на решении премьерминистра не ехать на похороны президента и задался вопросом, «охладел
ли Черчилль к Рузвельту до такой степени, что смерть эта не произвела на
него эмоционального воздействия». Отметив трения между ними со времен
Ялтинской конференции, на которой Рузвельт был скорее на стороне
Сталина, чем на стороне Черчилля, Дженкинс подчеркнул высказанную им
ранее формулировку о «тесной поверхностной дружбе с Рузвельтом»
утверждением, что «эмоциональная связь между Черчиллем и Рузвельтом
никогда не была такой столь близкой, как было принято считать. Это была
скорее не дружба, а вызванное обстоятельствами и взаимным удобством
партнерство, в котором каждый из двух был отдельной яркой звездой со
своей собственной свободной, не зависящей от другого орбитой». Каждый
яркая звезда? Точнее, наверное, было бы рассматривать Черчилля и
Рузвельта как галактики, смело движущиеся каждая своим маршрутом
среди планетарного хаоса и смятения.
Попытки разобраться в сути сложных человеческих отношений,
начавшихся восемью десятилетиями ранее и усиленно развивавшихся в
течение менее чем четырех лет, становятся тем более затруднительными,
если некоторые их аспекты остаются неизвестными или же оспариваются.
Что раскрывает нам анализ исторических источников, если некоторые
элементы головоломки не складываются в единое целое? Эдит Бенхам
Хелм, работавшая на посту секретаря Белого дома по приемам в течение
двадцати пяти лет при администрациях Вудро Вильсона, Рузвельта и
Трумана – дольше, чем кто-либо другой, – утверждала в своих мемуарах: «Я
уверена, что Черчилль останавливался в Белом доме чаще и на более
длительный срок, чем об этом объявлялось публично. Однажды он и миссис
Черчилль провели там целый месяц, пока Рузвельты были у себя в Гайдпарке, но факт этот настолько прочно держался в секрете, что информация
о нем ни разу никуда не просочилась».
Как уже было сказано выше, Черчилль жил и работал в Белом доме пару
дней, когда Рузвельт отдыхал у себя в Гайд-парке, но были ли более частые
и более длительные его пребывания на Пенсильвания-авеню, 1600? В своем
предисловии к книге Хелм миссис Рузвельт высоко отозвалась о ее
достоинствах. Но была ли она в полной мере в курсе ее содержания? Ни в
архиве колледжа Черчилля в Кембриджском университете, ни в
Исторической ассоциации Белого дома в Вашингтоне нет подтверждений
такого длительного «тайного» визита.
Тем не менее за утверждением Хелм последовали и другие интригующие
версии. Через двадцать лет после ее книги в свет вышли мемуары бывшего
дворецкого Белого дома Джеймса Уэста, в которых он несколько загадочно
написал, что «во время войны мистер Черчилль несколько раз тайно
приезжал в Белый дом. Приезды его были такими же внезапными, как и
отъезды. Во многих случаях публика даже не знала, что он был в
Вашингтоне». Как и с воспоминаниями Хелм, можем ли мы считать слова

Уэста достоверными? Или же Черчилль был такой крупной и значимой
фигурой, что рассказы о его мифических визитах и пребываниях там, где
жил и работал президент, превратились в пищу для слухов и фольклора?
В обстановке суровой цензуры медиа и средств связи, существовавшей
вплоть до конца войны в 1945 году, тайные встречи и визиты на самом деле
могли иметь место. Но, если они и были, сведения о них в мемуарах или
интервью вызвали бы широкое внимание как в Америке, так и за ее
пределами. Публика конечно же, в конце концов, узнала, что Рузвельт
тайно принимал Люси Мерсер Резерфорд в Белом доме и на отдыхе на
водном курорте Уорм-Спрингс в штате Джорджия, где он и умер, когда она
навещала его там в 1945 году. Роман между ними начался еще в 1916 году,
когда Мерсер была секретарем Элеоноры Рузвельт. Узнав об этой связи,
Элеонора пригрозила мужу разводом. Президент сказал жене, что больше
никогда не будет встречаться с этой женщиной, но обещания своего не
сдержал. В 1920 году она вышла замуж за состоятельного Уинтропа
Резерфорда, но контактов с Рузвельтом не прервала. 1 сентября 1944 года, за
девять дней до отъезда на конференцию в Квебек, Рузвельт велел изменить
маршрут своего поезда «Фердинанд Магеллан» и провел несколько часов с
недавно овдовевшей Люси Мерсер Резерфорд в имении и на ферме
Резерфордов близ города Алламачи в штате Нью-Джерси. Эти ранее
«скрытые» факты теперь хорошо известны, но с утверждениями Хелм и
Уэста дело обстоит иначе. Что заставило людей из персонала Белого дома,
хорошо знакомых с повседневными делами на Пенсильвания-авеню, 1600,
делать подобные заявления?
Хотя не на все вопросы об отношениях Черчилля и Рузвельта у нас есть
ответы, с уверенностью можно сказать, что отношения эти существенно
изменились, особенно после 1943 года. Какими бы ни были их личные
чувства друг к другу, Черчилль и Рузвельт в 1941 году после Перл-Харбора
начали тесную совместную работу по ведению мировой войны и защите
западной демократии. Премьер-министр приезжал в Америку и в Белый
дом для обсуждения этих задач с президентом, который был неизменно
обаятелен, но в то же время расчетлив. Для них обоих работа и политика
всегда стояли выше проблем и сомнений личного характера. Их отношения
могли быть дружелюбными и комфортными, но в первую очередь это были
отношения убежденности, сотрудничества и общего дела.

Глава 6
Холодный мир
Свыше десяти лет поражений и треволнений отделяли последний визит
Уинстона Черчилля в Вашингтон для встречи с Франклином Рузвельтом от
его триумфального возвращения в Розовую спальню Белого дома в первый
президентский срок Дуайта Эйзенхауэра. Непростой путь, которым
Черчилль в 1950-е годы пришел к своему второму пребыванию на посту
премьер-министра, включал в себя анализ бурных лет войны и взгляд в

будущее мира, преображенного идеологическими конфликтами. Все эти
годы, в статусе государственного деятеля высшего уровня и всемирно
признанного литератора, он продолжал пристально следить за Америкой и
ее лидерами. Возвращение Черчилля к власти с несколькими остановками в
Вашингтоне и возродившимся к нему вниманием прессы создали
платформу для заключительного этапа его пребывания «на вершине
Соединенных Штатов».
Эйзенхауэр был на шестнадцать лет моложе Черчилля и в электоральной
политике являлся новичком, тем не менее обладал преимуществом,
которого не было у Рузвельта. До первой встречи в 1941 году Рузвельт и
Черчилль были едва знакомы и никогда не беседовали один на один. По
сути дела, они не знали друг друга. Эйзенхауэр же, наоборот, тесно работал
с Черчиллем на протяжении почти всей войны, да и по ее окончании они
немало времени проводили вместе.
Огромную роль в их военном сотрудничестве сыграл стремительный взлет
Эйзенхауэра в американской армейской иерархии и полученные им
назначения на ключевые посты на европейских фронтах. Во время их
первой встречи в преддверии Рождества 1941 года Эйзенхауэр был
бригадным (то есть однозвездным) генералом и занимал пост помощника
начальника штаба в Отделе военного планирования. Полгода спустя, уже в
звании двухзвездного генерал-майора, он был назначен командующим
европейским театром военных действий и направлен в Лондон. Получив
звание трехзвездного генерал-лейтенанта, Эйзенхауэр командовал
операцией «Факел» – вторжением союзников в Северную Африку в ноябре
1942 года. На следующий год, став уже четырехзвездным генералом, он
руководил вторжением в Сицилию и Италию, после чего стал Верховным
главнокомандующим войсками союзников в Европе. Это назначение
сделало его руководителем морского, воздушного и сухопутного
наступления в «День Д» и последующими боями в Европе вплоть до
безоговорочной капитуляции Германии 7 мая 1945 года. За несколько
месяцев до этого Эйзенхауэру было присвоено звание пятизвездного
генерала, то есть генерала армии. Менее чем за десять лет он прошел путь
от подполковника до высшего звания в американских вооруженных силах.
Ну и, конечно, еще через восемь лет с первой же попытки в борьбе за
избранный пост в политике он впервые за два десятилетия отобрал Белый
дом у Демократической партии.
За годы войны у Эйзенхауэра и Черчилля установились рабочие и личные
отношения, со временем перешедшие в настоящую дружбу. Они нередко
спорили и яростно отстаивали свои позиции, однако к концу жизни
Черчилля Эйзенхауэр относился к нему с безусловным восхищением и не
боялся об этом говорить. Визиты Черчилля в Белый дом в 1950-е годы и их
встречи при других обстоятельствах выявили взаимную связь более
прочную, чем та, что существовала между Черчиллем и Рузвельтом.
Конечно, между администрациями Рузвельта и Эйзенхауэра было еще
президентство Гарри Трумана. Но и в течение этих восьми лет (1945–1953)
Черчилль и Эйзенхауэр не теряли связи и привлекали к себе всеобщее
внимание еще до того, как генерал решил обратиться к главному делу
жизни Черчилля – политике. Происходившее до того, как Черчилль и

Эйзенхауэр одновременно заняли главные государственные посты в своих
странах, играет ключевую роль в понимании контекста и неразрывности их
отношений. Не менее важны в этом смысле приливы и отливы в репутации
Черчилля в Соединенных Штатах.
Черчилль, Труман и Эйзенхауэр участвовали в Потсдамской конференции,
проходившей с 17 июля по 2 августа 1945 года под Берлином. Эйзенхауэр в
то время был военным губернатором американской оккупационной зоны в
Германии. Накануне первого заседания конференции с участием трех
лидеров – Черчилля, Трумана и Сталина – премьер-министр и новый
президент встретились впервые. Труман написал о Черчилле в дневнике:
«В высшей степени обаятельный и умный человек, умный по английским
меркам, а не по меркам Кентукки». Но черчиллевские обаяние и ум не
помешали уроженцу Миссури заметить со всей прямотой: «Он нес
всяческий вздор о величии моей страны, о том, с какой любовью он
относился к Рузвельту и как хочет с такой же любовью относиться ко мне и
т. д. и т. п.». 26 июля, в разгар конференции, в Британии были объявлены
результаты проходивших в начале месяца всеобщих выборов, по итогам
которых консерваторы, партия Черчилля, потерпели поражение, и он
перестал быть первым министром короля. Клемент Эттли, вице-премьер
действовавшего в годы войны коалиционного правительства и лидер
Лейбористской партии, сменил Черчилля на последние дни работы
конференции и оставался у власти до тех пор, пока Черчилль не вернул себе
премьерский пост 26 октября 1951 года.
В книге «Крестовый поход в Европу» Эйзенхауэр вспоминает, как он
помогал Черчиллю оправиться от поражения на выборах, предоставив ему
роскошное место для отдыха от суровых испытаний войны и выборной
гонки. «Мистер Черчилль нуждался в коротком отдыхе и хотел его, – писал
Эйзенхауэр. – Для меня было радостью и честью, когда он попросил меня
принять его; эта просьба означала, что у него ко мне есть небольшая доля
такого же огромного уважения, симпатии и восхищения, которые я
испытывал по отношению к нему». 2 сентября, через тридцать восемь дней
после вынужденного отъезда с Даунинг-стрит и в тот же день, когда Япония
официально подписала свою капитуляцию, Черчилль поселился у озера
Комо в Италии – на вилле, которую Эйзенхауэр на военном жаргоне
называл «одним из приятнейших мест нашего театра». В течение почти
трех недель семидесятилетний Черчилль занимался там живописью и
раздумывал о следующем этапе своего пути. Первым номером его плана
жизни в отставке было написание собственной истории войны и решение о
том, как он может обнародовать свое все более и более мрачное видение
послевоенного мира, определяющим в котором станет идеологическая и
территориальная враждебность Советского Союза по отношению к своим
недавним соратникам по оружию. С самого начала он ясно понимал, что
Америка будет играть ключевую роль как в его шеститомных мемуарах
«Вторая мировая война», так и в продвижении его оценки парализующего
мороза наступающей холодной войны между Западом и Востоком.
За все время президентства Трумана Черчилль в Белом доме ни разу не
останавливался. В 1946 и 1949 годах он приезжал в Вашингтон в качества
лидера оппозиции (Эттли жил в Белом доме 10–11 ноября 1945 года). Уже

вернувшись на пост премьера, Черчилль дважды приезжал встречаться с
Труманом в Вашингтоне – в январе 1952-го и через год в январе 1953 года –
но оба раза по существенным причинам он не мог занять свою любимую
Розовую спальню. С 21 ноября 1948-го по 27 марта 1952 года жилые
апартаменты Белого дома ремонтировались, и даже Труманы вынуждены
были перебраться жить через дорогу в Блэр-хаус. В 1953 году большую часть
своего времени в США Черчилль провел в Нью-Йорке, общаясь с уже
избранным и дожидающимся инаугурации Эйзенхауэром, хотя 8 января он
встретился с Труманом в Белом доме, а после – на приеме и ужине в
британском посольстве.
Во время первого приезда Черчилля в США после поражения на всеобщих
выборах 1945 года – он приехал 14 января 1946 года за пятнадцать дней до
смерти Гарри Гопкинса – случилось одно историческое событие, хотя и
произошло оно в тысяче миль от американской столицы. Приняв
одобренное Труманом приглашение выступить 5 марта 1946 года в
Вестминстер-колледже в городе Фултон, – родном для президента штате
Миссури, – Черчилль отправился туда на поезде вместе с Труманом, чтобы
произнести речь в небольшом, всего на 212 студентов, гуманитарном
колледже. После представления и вступительного слова президента
Черчилль произнес речь, которую он озаглавил «Сухожилия мира» (Sinews
of Peace), обыграв в названии английский фразеологизм «sinews of war»,
означающий средства для ведения войны (буквально «сухожилия войны»).
Среди прочего Черчилль, говоря о Европе, произнес слова, ставшие
историческими: «…через весь континент опущен “железный занавес”». Этот
яркий, образный символ разделенного мира, в котором демократические
нации противостоят странам, попавшим в орбиту тоталитарного
коммунизма, был замечен во всем мире, и речь эту стали называть «речью
железного занавеса».
Черчиллевское видение того, что он считал стоявшей перед послевоенным
миром дилеммой, стало поводом обрушившихся на него резких нападок и
обвинений в разжигании военной истерии не только со стороны Сталина,
но и со стороны влиятельных американцев (включая Элеонору Рузвельт и
Уолтера Липпмана). Труман уклонился от комментариев, сказав
журналистам, что заранее текст речи он не читал, что на самом деле было
не совсем правдой.
Кроме времени, проведенного с Труманом, Черчилль вместе с
Эйзенхауэром, занимавшим тогда пост начальника штаба Армии США,
отправился в город Ричмонд в штате Вирджиния, где 8 марта произнес речь
перед Генеральной ассамблеей штата, старейшим законодательным
органом в Западном полушарии. В своем представлении Эйзенхауэр назвал
Черчилля «одним из величайших людей планеты». Черчилль вернул
комплимент, сказав о генерале: «У меня сложилось впечатление, которое
останется со мной до конца дней… Он обладает необыкновенной силой
заставлять солдат и офицеров наших двух стран работать вместе… так, будто
они солдаты одной нации». Далее в речи Черчилль развил эту мысль, не
ограничиваясь уже одним человеком: «Я хочу сказать очень простую вещь,
понятную народам обеих наших стран: мы должны быть вместе». В

1946 году бывший премьер-министр звучал так же, как и получатель
почетной степени Гарварда тремя годами ранее.
Вскоре после Вирджинии и на фоне продолжающихся комментариев
прессы по поводу Фултонской речи Черчилль 11 марта вновь посетил Белый
дом, чтобы попрощаться с Труманом. На следующий день он отправился в
Гайд-парк воздать почести Рузвельту на его могиле. Элеонора Рузвельт
сопровождала его и свою опубликованную 14 марта колонку «Мой день»
посвятила пятому с 1942 года приезду Черчилля в долину Гудзона. Как и в
ее предыдущей колонке перед речью «железного занавеса», почтительноуважительное отношение к гостю сочеталось с неодобрительной оценкой
его видения ситуации в мире: «Как бы разительно ни отличались
временами наши идеи от представлений мистера Черчилля, никто из нас
никогда не перестанет испытывать благодарность к нему за проявленное им
в годы войны лидерство». И далее, по прошествии лет, мнение миссис
Рузвельт о Черчилле сочетало в себе позитивные и негативные оценки;
различия во мнениях и недовольство им особенно стали проявляться после
возвращения его на пост премьер-министра в 1951 году.
Во время приезда Черчилля в Америку с середины января по конец марта
1946 года, включившего в себя и Фултонскую речь, и работу, которую он вел
здесь по сбору материала и подготовке военных мемуаров, Соединенные
Штаты стали плацдармом для следующего этапа общественной жизни
Черчилля и его эффектного возвращения в большую политику. За это
время он трижды приезжал в Вашингтон – подтверждение того, что от
центра власти в Америке он отдаляться никогда не хотел. Черчилль попрежнему оставался объектом широкого внимания со стороны прессы. К
первой годовщине смерти Рузвельта журнал New Republic выпустил
15 апреля 1946 года специальный номер «Рузвельт: первые оценки тех, кто
его знал». Воспоминания Черчилля были напечатаны перед словами
Трумана. Вернувшись в Британию, он сосредоточился на своих военных
мемуарах, неизбежном в те времена жанре. На самом деле, в течение
1946 года в свет вышли три книги американских авторов, полных жесткой
критики Черчилля, в которых пятналась его репутация, и представал он в
свете, разительно отличающемся от данного ему Эйзенхауэром
определения человека глобального величия. Авторы книг признавали, что
Черчилль действовал на сцене истории, но для них происходившее за
кулисами тоже требовало освещения. Герой этих книг с такой оценкой был
не согласен и недовольства своего не скрывал, в том числе в общении с
Эйзенхауэром, который – к его собственному смущению и стыду – сыграл
определенную роль в некоторых разоблачениях.
Дневник Гарри Бутчера, занимавшего с 1942 по 1945 год пост военноморского адъютанта Эйзенхауэра, «Мои три года с Эйзенхауэром» вышел в
свет 25 апреля 1946 года, после того, как десять его фрагментов были
опубликованы в газете Saturday Evening Post. Среди прочего Бутчер
пересказал слова Эйзенхауэра о том, как Черчилль ел суп, в том числе и то,
что из-за своей полноты «нос свой он почти полностью погружал в
тарелку», и он там «исчезал под аккомпанемент громкого булькания».
Кроме таких крупным планом воспроизведенных застольных манер
Черчилля читатель узнавал, что за обедом с ним Эйзенхауэр «подавлял

зевоту» и о других подобных инцидентах. Черчилль прочел один из
опубликованных в журнале фрагментов и написал Эйзенхауэру: «Мне
кажется, что ваш помощник злоупотребил вашим доверием. Значительные
события и значительные люди могут быть принижены мелкими
душонками». Эйзенхауэр сурово отчитал Бутчера за то, что тот огласил
детали частных разговоров, но книга, с ее сценами, драматично
воспроизводившими попытки Черчилля поменять боевые планы
Эйзенхауэра, пользовалась значительным коммерческим успехом.
Через четыре месяца после того, как благодаря книге Бутчера читатели
ознакомились с деталями общения двух главных фигур в военном
командовании союзников, Луис Адамич опубликовал целую книгу «Ужин в
Белом доме», посвященную вроде бы всего лишь полуторачасовому эпизоду
во время раунда встреч Черчилля с Рузвельтом после вступления
Соединенных Штатов в войну. Выходец из Словении и натурализованный
гражданин США, Адамич был автором нескольких произведений о
ценности этнического многообразия. Элеонора Рузвельт, которой
понравилась его книга «Двухстороннее движение» (Two-Way Passage),
пригласила Адамича с женой на ужин в Белый дом 13 января 1942 года,
накануне отъезда Черчилля в Лондон. В самом начале этих откровенно
пренебрежительных по отношению к премьер-министру мемуаров мы
читаем, как он «ввалился в столовую, где подавали аперитивы», после чего
знакомимся с первым впечатлением Адамича о Черчилле: «Я всегда считал
его человеком опасным. Его крупная, округлая физиономия была гладко
выбрита и могла бы показаться мягкой и невинной, если бы не рот и взгляд
– коварный, безжалостный, беспринципный». Далее на двухстах с лишним
страницах Адамич сочетает репортаж с потоком ядовитых комментариев. В
какой-то момент он пишет, что премьер-министр был «великим лидером и
– по тому, как я его видел, и по тому, что он собой представлял, – носителем
зла».
Одну из своих еженедельных колонок – 24 августа 1946 года – Элеонора
Рузвельт посвятила основанной на том ужине филиппике Адамича в адрес
Черчилля. Ее реакция была по большей части одобрительной, и она
выразила даже нечто вроде симпатии: «Мне очень жаль, что мистер Адамич
счел мистера Черчилля злым влиянием». Мистер Черчилль, однако,
никакой симпатии не испытывал и поручил своим лондонским адвокатам
подать в суд на автора и его издательство Harper and Brothers. Адамич
вменил в вину Черчиллю, что некоторые аспекты политики Британии по
отношению к Греции были в какой-то степени обусловлены связью
Черчилля с оказавшим ему в 1912 году финансовую услугу банком. Пресса
писала, что в результате иска Черчилль получил «существенную»
денежную компенсацию, и порочащий его фрагмент был изъят из еще
непроданных и будущих экземпляров книги. Из документов Архива
Черчилля явствует, что 14 января 1947 года на его банковский счет в
качестве урегулирования спора были зачислены 5 тысяч фунтов – прессу об
этой сумме не извещали. В пересчете на нынешний курс это составляет
примерно четверть миллиона фунтов. Тонкая книжица Адамича, как и
мемуары Бутчера, привлекла к себе немалое внимание. В опубликованной в
воскресном 15 сентября номере New York Times двадцативосьмилетний

профессор-историк из Гарвардского университета Артур Шлезингер писал,
что своей «надрывной, болезненной» прозой книга вскрыла «огромный,
сложнейший процесс ведения дел с Черчиллем».
Самая личная и самая до неприличия неприязненная оценка Черчилля
вышла в то время из-под пера автора, от которого подобного вряд ли могли
ожидать, – члена семьи Рузвельтов, значительное время служившего под
началом Эйзенхауэра. В книге «Его глазами» Эллиот Рузвельт, второй по
старшинству сын Элеоноры и Франклина, рисует закулисную картину
важнейших конференций военного времени с участием Рузвельта,
Черчилля и (в Тегеране и в Ялте) Сталина. Этот претендующий на мемуары
рассказ сомнителен от начала и до конца вместе с вызывающими сомнение
в их достоверности прямыми цитатами. Местоимение «Он» в названии[10]
относится к президенту, который в этом пересказе недавней истории
кажется одержимым уничтожением Британской империи и крушением
колониализма куда больше, чем победой над странами оси. Как и Адамич,
молодой Рузвельт не скупится на острые критические слова в адрес
Черчилля – с самого начала он признает, что главным толчком для его
ставшей бестселлером книги была Фултонская речь. Элеонора Рузвельт в
предисловии снабдила книгу своего рода материнским благословением и не
пожалела собственных упреков бывшему (и будущему) премьер-министру.
Как и печатавшиеся с продолжением на страницах газеты Saturday Evening
Post дневники Бутчера, разбитая на главы книга Рузвельта тоже выходила в
одном за другим номерах журнала Look. (В то время тираж Saturday
Evening Post составлял почти 4 миллиона экземпляров, а Look – почти 2,5
миллиона.) Анонсировавшая публикацию в Look реклама на всю полосу в
New York Times с одобрительным отзывом Элеоноры Рузвельт была
призвана подчеркнуть отношения соперничества и противостояния между
премьер-министром и президентом. Первый же опубликованный отрывок
был озаглавлен «Рузвельт против Черчилля – история из первых рук».
Второй назывался «Ссоры в Касабланке», третий – «Как Черчилль боролся
со Сталиным» и последний – «Не забыли ли мы о железном занавесе?».
Сын, очевидно, считал, что своей книгой дает голос невысказанным в свое
время взглядам отца, но темы опубликованных фрагментов заставляли
читателя смотреть на Черчилля более чем подозрительным взглядом.
Нарисованный в книге его портрет был нарочито неприятным. На первой
же странице главы «Рузвельт против Черчилля» Эллиот описывает те роли,
которые ему приходилось исполнять на пяти зарубежных конференциях:
«переносчик сообщений, исполнитель поручений и наполнитель стаканов
(для одного из Большой тройки эта последняя задача была практически
беспрерывной) [Эллиот имеет в виду Черчилля. – Ред.]». Это короткое, в
пять слов, примечание редакции журнала было призвано только
растревожить нанесенную Черчиллю рану. Как и рассказ Эллиота в самой
книге о том, что во время посещения загородной резиденции премьерминистра под Лондоном, его вызвали к Черчиллю, который «расхаживал
по комнате с единственным предметом на теле – сигарой. Ух ты, подумал я,
будет о чем рассказать внукам». Эллиот оказался вторым Рузвельтом,
увидевшим Черчилля в чем мать родила, и, как и отец, он не сумел оставить
это впечатление при себе.

Еще даже до публикации первого фрагмента книги в журнале Look
3 сентября 1946 года Черчилль с ворчливой неприязнью относился к
тридцатипятилетнему Рузвельту, служившему с 1940 года до окончания
войны в Военно-воздушных силах США. 8 августа лорд Моран записал у
себя в дневнике сказанные ему Черчиллем слова: «”Эллиот Рузвельт пишет
дурацкую книгу с нападками на меня”. Особенно премьер-министра
разозлили обвинения – со стороны человека, который и товарищем-то не
был» – в том, что он на два года затянул операцию по форсированию ЛаМанша.
Моран в своей книге также пишет о пересказанном ему Черчиллем и
произошедшем за два дня до этого «жарком» споре с сыном Рэндольфом:
«”Я орал на него, он орал меня, и вдруг я почувствовал, что вот тут у меня не
в порядке” – Черчилль указал на сердце и говорит: “Будто вернулся призрак
того, что случилось со мной в Вашингтоне, когда я пытался открыть окно”».
Болезненный инцидент в Белом доме после его первой речи перед
Конгрессом 26 декабря 1941, когда у него случился так толком и не
диагностированный сердечный приступ, по-прежнему волновал его.
Одно из самых откровенных признаний в связи с обрушившимся на него
шквалом критики по поводу его действий во время войны Черчилль сделал
в письме Труману от 5 мая 1948 года. Спросив у президента разрешения
цитировать в своих мемуарах отправленные Рузвельту сообщения, он с
явной обидой отметил, что говорили о нем некоторые представители
американской администрации, в том числе Корделл Халл, Генри Стимсон и
Генри Моргентау. Есть в этом четырехстраничном письме и жалобы на то,
как писали о нем в 1946 году Эллиот Рузвельт и Бутчер. Бывший премьер
помнил все и всех. Труман дал ему разрешение, позволив также ответить на
нанесенные оскорбления. Сам же Черчилль избегал приездов в Америку до
тех пор, пока он не сможет защитить себя своей историей войны – такой,
какой он ее видел.
Военные мемуары держали издателей в состоянии боевой готовности после
окончания военных действий. В 1948 году и Черчилль, и Эйзенхауэр
опубликовали свои книги, призванные утвердить в общественном сознании
их видение событий и принимавшихся ими решений. И тот и другой с тех
пор перестали быть мальчиками для битья.
«Надвигающаяся буря», первый том шеститомной «Второй мировой
войны» Черчилля, вышел в свет в Америке в июне 1948 года (и три месяца
спустя в Британии), а «Крестовый поход в Европу» Эйзенхауэра появился в
Штатах в ноябре (и в начале 1949 года в Британии). Обе книги вызвали
огромный интерес и пользовались колоссальным коммерческим успехом.
Так, журнал Life опубликовал шесть обширных фрагментов
«Надвигающейся бури», а New York Times с 16 апреля по 20 мая напечатала
у себя совершенно невероятные тридцать отрывков из книги. В начале
ноября New York Herald Tribune начала публиковать у себя тоже
растянувшиеся на тридцать выпусков фрагменты «Крестового похода в
Европу». При первом тираже книги в 150 тысяч экземпляров и притом, что
она была объявлена «Книгой месяца» (объявление было стратегически
приурочено к Рождественскому сезону), Эйзенхауэр, занимавший с весны

1948 года пост президента Колумбийского университета, мог теперь
рассчитывать на финансовое благосостояние, несопоставимое с
десятилетиями его военной службы. В Британии мемуары Эйзенхауэра
были опубликованы менее чем через год после «Надвигающейся бури»
и вскоре после появления второго тома черчиллевской истории «Их
звездный час» – и вновь с предварительной публикацией фрагментов в Life
и New York Times. На сей раз, как бы заявляя: «Я вернулся!», Черчилль
провел в США десять дней, совпавшие с выходом книги. Освещение книги
прессой усилили и сообщение о встрече Черчилля с Труманом, и репортажи
о произнесенной им 31 марта 1949 года речи в Бостоне на церемонии в
Массачусетском технологическом институте, посвященной наступлению
середины века. По его глобальной значимости комментаторы сравнили это
выступление с Фултонской речью. Черчилль отстаивал Запад и в первую
очередь «братский союз между Британским Содружеством наций и
Соединенными Штатами» в их борьбе против, как он выразился,
«коммунизированного» мира, командуют которым «тринадцать человек в
Кремле». Выступление это стало своеобразной прелюдией к тому, что в
выпуске от 2 января 1950 года журнал Time назвал Черчилля «Человеком
половины столетия».
На всеобщих выборах в Британии через два месяца консерваторы получили
дополнительные девяносто мест в парламенте и значительно снизили
большинство лейбористов в Палате общин. В издательских и политических
кругах Черчилль оправлялся и от своего поражения на выборах пятью
годами ранее, и от сильно раздражавшей его язвительной критики первых
послевоенных лет. В глазах американцев его репутация в течение 1950 года
только росла с публикацией еще двух томов военной истории: «Великий
союз» (в апреле) и «Поворот судьбы» (в ноябре). В обеих книгах речь шла
главным образом о роли США и их участии в войне после Перл-Харбора.
Интересно, что британское издание «Поворота судьбы» вышло в свет
только через восемь месяцев после американского, в августе 1951 года. В
каком-то смысле точно так же, как в 1940 и 1941 годах Черчилль искал в
Соединенных Штатах помощи для Британии, десятилетием позже он
рассчитывал на выгодные издательские контракты в Америке для
поддержания своего отнюдь не экономного образа жизни, хорошо
описанного Дэвидом Лохом в его книге «Больше никакого шампанского:
Черчилль и его деньги».
Выходившие огромными тиражами и широко освещаемые в прессе военные
мемуары помогали формировать общественное мнение о главных фигурах
войны и о принимавшихся ими решениях, в особенности о Черчилле и
Эйзенхауэре. Более того, книги эти подстегнули и их политические
карьеры: Черчилль сумел вернуться на Даунинг-стрит, а Эйзенхауэр
завоевал для себя Белый дом. 26 октября 1951 года Черчилль привел
Консервативную партию к первому большинству в Палате общин с тех пор,
как он стал лидером тори в 1940 году. Шестью месяцами раньше
Эйзенхауэр взял отпуск в Колумбийском университете, чтобы вернуться в
Европу в роли первого Главнокомандующего объединенными силами
НАТО в Европе – этот пост он занимал до июня 1952 года, когда вернулся в

США, чтобы начать свою первую политическую кампанию по выдвижению
на пост кандидата в президенты от Республиканской партии.
Спустя всего семьдесят дней после прихода во второй раз на пост премьерминистра Черчилль предпринял попытку укрепить британскоамериканские отношения и собственный статус политика мирового
масштаба, отправившись в Вашингтон на серию встреч с президентом
Труманом и другими представителями американской администрации. В
момент его прибытия в США 5 января 1952 года уровень неодобрения
Трумана, согласно опросу фонда Гэллапа, составлял 67 процентов, а
к началу февраля его поддерживали только 22 процента американцев –
показатель самый низкий за всю историю проводимых Гэллапом опросов.
Тем не менее уже очень скоро Труман объявил, что на выборах 1952 года
будет бороться за переизбрание. После нескольких дней двухсторонних
переговоров с президентом в январе и короткой поездки в Канаду Черчилль
вернулся в Вашингтон, чтобы 17 января в третий раз выступить с
обращением к совместной сессии двух палат американского Конгресса.
Газета New York Times посвятила этому выступлению материал на первой
полосе, в котором Джеймс Рестон, лауреат Пулитцеровской премии
1945 года за освещение конференции в Думбартон-Оксе, суммировал
содержание речи в первом же предложении: «Премьер-министр Черчилль
представил Конгрессу довольно мрачную, но вместе с тем вполне
обнадеживающую картину состояния вселенной».
Хотя Рестон отметил, что голос 77-летнего Черчилля «был далеко не такой
твердый и ясный, как во время его предыдущего обращения к Конгрессу»
в 1943 году, метод подготовки премьер-министра к выступлению в
последнюю минуту не изменился. Он по-прежнему напоминал работу
английских журналистов с Флит-стрит, завершающих работу в последние
минуты перед дедлайном. Постоянный личный секретарь премьерминистра Джон Колвилл вспоминал, что Черчилль, лежа в постели,
набрасывал завершающие фрагменты речи, когда «автомобиль уже был у
порога, и нам нужно было выезжать». Как писал его помощник, премьерминистр «вскочил, оделся, и мы ворвались в Капитолий буквально за две
минуты до начала выступления».
В последний раз Черчилль был у Трумана во время его президентства
8 января 1953 года – за двенадцать дней до инаугурации Эйзенхауэра. Во
время той поездки в Америку – девятой для него с 1941 года – Черчилль
больше времени проводил в Нью-Йорке, беседуя с избранным президентом,
чем в Вашингтоне с уходящим. Частное общение премьер-министра с
будущим главой Белого дома во многих подробностях задокументировано в
дневниках. Эйзенхауэр был довольно откровенен в своей оценке
«Уинстона», который, будучи «обаятелен и интересен, как всегда», заметно
постарел и в своем мышлении был «безусловно подвержен старым
предрассудкам или инстинктивным реакциям». «Особый характер
партнерства» между Соединенным Королевством и Соединенными
Штатами оставался неизменно излюбленной темой для Черчилля.
В видении Эйзенхауэра послевоенный мир был совершенно иным и
нуждался в новых подходах. Черчилль же представлялся ему пленником

прошлого: «Уинстон пытается вновь проживать дни Второй мировой
войны». Заступая на пост Верховного главнокомандующего, Эйзенхауэр
смотрел на былые времена именно с учетом этого опыта Черчилля: «В те
дни у него было радостное чувство, что вместе с нашим президентом они,
как боги, сидели на Олимпе и оттуда с высоты правили миром».
От частных оценок Черчилля Эйзенхауэр перешел к более общим
рассуждениям о желательности для лидеров, достигших преклонного
возраста, отходить в сторону и уступать место молодым. Из состояния
Черчилля он извлек урок для себя и для всех тех, кто цепляется за власть,
отметив в скобках: «(Что касается меня, то, что бы ни было причиной моей
отставки, я не буду оставаться в активной роли до тех пор, когда возраст уже
станет мешать, а не способствовать разумным действиям)». В нескольких
дневниковых записях чувствуется взгляд проницательного наблюдателя не
только за одним человеком, но и за феноменом власти в целом.
При всех улыбках и сладкоголосых заверениях в товариществе у двух
политиков были серьезные сомнения друг в друге на их выборных
должностях. Сразу после убедительной победы Эйзенхауэра на выборах
1952 года над оппонентом-республиканцем, губернатором штата Иллинойс
Адлаем Стивенсоном (он получил 55,2 процента голосов против 44,3
процента Стивенсона и одержал победу в тридцати девяти из сорока восьми
штатов), премьер-министр сообщил Колвиллу: «Скажу вам по секрету, я
серьезно встревожен. Мне кажется, что война теперь более вероятна».
7 января после встречи Черчилля с Эйзенхауэром, Джоном Фостером
Даллесом и другими республиканцами Колвилл записал, что шеф его «был
невероятно взвинчен и, отходя ко сну, высказался очень резко о
Республиканской партии в целом и о Даллесе в особенности». Опасения
Черчилля не развеялись и после инаугурации, и 24 июля 1953 года Колвилл
отметил, что премьер-министр «очень разочарован Эйзенхауэром, которого
он считает человеком слабым и глупым. Горько сожалеет, что демократы не
смогли вернуться к власти на последних президентских выборах». Вскоре
после этого разговора с Колвиллом Черчилль позволил себе еще более
резкое высказывание в адрес вот уже полгода находящегося в Белом доме
нового президента. Своей племяннице Клариссе Иден, жене Энтони Идена,
он сказал: «Он человек милый и приятный, но дурак». Несмотря на
высказанные близким людям столь презрительные характеристики,
послания Черчилля Эйзенхауэру неизменно начинались с обращения «Мой
дорогой друг» или «Мой дорогой Айк».
В течение 1953 года, скрупулезно задокументированного историком
Роджером Хермистоном в книге «За две минуты до полуночи», Черчилль
настойчиво пытался организовать саммит лидеров Великобритании, США и
СССР. Каждое его подобное предложение отвергалось администрацией
Эйзенхауэра – для них в те годы коммунистическая угроза была
приоритетом как внутренней, так и внешней политики. Зачем нужна
встреча с врагом, которую президент и Госдепартамент считали
бессмысленной, даже потерей времени?
Черчилль тем не менее продолжал предлагать встречи на высшем уровне
для решения насущных проблем. Такого рода личная дипломатия, под

пристальным взглядом всего мира, воодушевляла его, подпитывала эго и
помогала восприятию Соединенного Королевства (как и его лидера) в роли
мировой державы. Еще в 1950 году в речи, в которой он продвигал идею
международных конференций типа Тегеранской или Ялтинской, он
придумал для такого подхода специальный термин – «переговоры на
саммите». С тех пор слово «саммит», которое он также использовал в своей
речи в канун Рождества 1941 года из Белого дома, стало означать встречи и
консультации политических тяжеловесов, имеющие потенциально
значительные последствия.
Амбиции Черчилля заключались в «построении прочного и длительного
мира» – именно так он сформулировал в заключительных словах своей
речи на конференции Консервативной партии 10 октября 1953 года. В этой
речи – первой после перенесенного им 23 июня инсульта – он вновь
выдвинул идею встречи, посредством которой он мог бы влиять на ход
мировой политики и снизить напряженность между Востоком и Западом.
Тот факт, что «Большая тройка» была исключительно единением
союзников в войне и что послевоенная ситуация радикально изменилась, не
останавливал его в столь смелых предложениях.
Было совершенно очевидно, что отношения между 78-летним британским
лидером и 62-летним бывшим военным, ставшим политиком, будут
развиваться в совершенно иной плоскости по сравнению с тем, какими они
были в пору их тесной совместной работы в годы войны. Соединенные
Штаты стали в гораздо меньшей степени изоляционистскими и в гораздо
большей степени вовлеченными в мировую политику, в то время как
Британская империя заметно утратила свое влияние и богатство. Кроме
того, Эйзенхауэр был теперь главой государства и исполнительной власти, а
не просто высшим военным руководителем, обсуждавшим – и нередко
дебатирующим – с главным союзником проблемы стратегии и тактики на
фоне продолжающихся боевых действий.
Осознавая новый политический расклад сил в отношениях двух лидеров,
Черчилль взял на себя труд отредактировать шестой том («Триумф и
трагедия») своей «Второй мировой войны». С учетом новой ситуации он
для избежания конфликта между двумя странами и для сохранения
видимости процветания «особых отношений» хотел убрать свою широко
известную критику решений Эйзенхауэра в последние месяцы войны.
9 апреля 1953 года, через две недели после присвоения ему королевой
Елизаветой Второй рыцарского звания, Черчилль известил Эйзенхауэра в
письме, что еще до возвращения на пост премьер-министра закончил
писать «Триумф и трагедию» и спросил, не хочет ли президент
ознакомиться с «касающимися его» фрагментами книги до ее публикации.
«Я знаю, что ничего из написанного мною не сможет порушить нашу
дружбу, – писал он. – Но теперь, когда вы заняли высший политический
пост у себя в стране, мне особенно важно, чтобы ничего из опубликованного
не было бы никем воспринято как угроза нашим нынешним отношениям в
наших сегодняшних ролях и не повредило бы существующим между
нашими странами взаимным симпатии и пониманию».

Несмотря на критические стрелы в адрес Эйзенхауэра, которые Черчилль
выпускал в частных разговорах, – после встреч в январе 1953 года он
говорил о нем как о «настоящем человеке ограниченного масштаба» – он
убрал из книги свои сомнения о военном руководстве Эйзенхауэра, в том
числе и выброшенный им из «Триумфа и трагедии» приведенный ниже
особо резкий фрагмент. Он должен был появиться в первом же абзаце
главы «Последнее наступление»: «Наши войска могли и, по моему мнению,
должны были освободить Прагу, но были, по сути дела, остановлены
прямым вмешательством высшего американского командования. Берлин,
Прага и Вена были без какой бы то ни было необходимости отданы
Советам. Это можно считать Трагедией в наш час Триумфа». Последовали и
другие многочисленные исправления, призванные сделать новую версию
стратегически тактичной в текущей политической ситуации. Удаление
ключевого предложения, объясняющего название книги, отражало
испытываемую автором – премьер-министром – серьезную
обеспокоенность в связи с возможностью обидеть только что занявшего
свой пост президента. Корректировка истории служила, по всей видимости,
политическим задачам, но при этом терялось выявление фигур,
ответственных за то, что, по мнению Черчилля, было «трагедией».
За шесть недель до публикации «Триумфа и трагедии» в Америке Черчилль
узнал о присуждении ему Нобелевской премии по литературе. Нобелевская
премия мира, которую он так жаждал получить, была в тот год присуждена
Джорджу Маршаллу за его усилия в осуществлении «Программы
восстановления Европы», широко известной под названием «План
Маршалла». Через несколько дней после появления книги Черчилля в
магазинах – как и все остальные тома серии она была признана «Книгой
месяца» – он, Эйзенхауэр и премьер-министр Франции Жозеф Ланьель
встретились на Бермудских островах на конференции по обсуждению
возможности переговоров с Советским Союзом об опасностях атомной эры,
будущего Европы, Дальнего Востока и других вопросов.
На этой конференции Эйзенхауэр фактически обрушился на Черчилля за
его желание поддерживать связь с Советским Союзом, который он сравнил
с нераскаявшейся и неспособной к исправлению женщиной легкого
поведения и жадной похоти. Премьер-министр пребывал на солнечном
острове, но чувствовал себя погруженным в холодную воду. Президент не
хотел выслушивать никакие аргументы, противоречащие основной
политике его администрации и в особенности Госдепартамента,
возглавляемого Джоном Фостером Даллесом, страстным противником
проводимой Труманом политики сдерживания. Он тем не менее желал
произвести положительное впечатление на этой широко освещаемой
встрече на высшем уровне. Прямо с Бермуд Эйзенхауэр полетел в НьюЙорк, где на сессии Генеральной Ассамблеи ООН произнес речь, ставшую
известной под названием «Атомы за мир», которую он завершил словами:
«Соединенные Штаты торжественно вам – и вместе с вами всему миру –
обещают решительно добиваться разрешения устрашающей атомной
дилеммы и посвятить все свои душевные и интеллектуальные усилия
стремлению поставить это чудодейственное изобретение человека на
службу не смерти, а священному делу жизни».

В номере журнала New Yorker от 19 декабря политический обозреватель
Ричард Ровир назвал Черчилля «хозяином и движущей силой» этого
трехстороннего саммита, отложенного с первоначальной даты его
проведения в июле из-за перенесенного премьер-министром в июне
инсульта. Как и Рузвельт, всячески пытавшийся скрыть свои болезни – Хью
Грегори подробно описывает эти его попытки в книге FDR's Splendid
Deception, – Черчилль изо всех сил старался держать в тайне информацию о
состоянии своего здоровья. При всем, пусть и высказанном тихо в частном
порядке, ворчливом недовольстве президентом он тем не менее активно
добивался встречи с ним лицом к лицу. В конце концов такая встреча была
назначена в Вашингтоне через полгода после Бермудской конференции.
Она должна была стать третьими переговорами между лидерами начиная с
января 1953 года и означала возвращение Черчилля в Белый дом.
Тщательный анализ деятельности единственного за три с половиной
десятилетия между 1933 и 1969 годами президента-республиканца и его
администрации дал повод профессору Принстонского университета Фреду
Гринштейну окрестить годы Эйзенхауэра «президентством скрытой руки».
Бывший военачальник правил – по выражению Гринштейна – «в стиле
непрямого руководства», дистанцируясь от спорных решений и грязной
политической возни. В своей книге «Президентство скрытой руки:
Эйзенхауэр как лидер» Гринштейн пишет: «Президент, ищущий влияния и
культивирующий имидж невмешательства в повседневные политические
решения, будет неизбежно прятать свою руку гораздо чаще, чем тот, кто
добивается признания в роли эффективного политического деятеля».
Ослепительная улыбка и приятные манеры Эйзенхауэра проецировали
столь милый ему образ добродушного дедушки. Вдали от фото– и
телекамер, однако, реалии правительственной деятельности являли иную
картину. За образом незаметно правящей руки крылось скорее ручное, чем
отстраненное управление, правда, стремящееся не оставлять отпечатков
пальцев. Примерно о том же в своих мемуарах 1962 года «Шесть кризисов»
писал Ричард Никсон, вице-президент Эйзенхауэра во время обоих сроков
его правления. Описывая главу государства, которого он наблюдал вблизи и
которому служил, Никсон откровенно отмечает: «Он был человеком
намного более сложным и изворотливым, чем казался, – в лучшем смысле
этих слов». Последняя фраза этого предложения не смягчает остроту
предыдущих, и наблюдательный заместитель президента добавил к его
характеристике: «Он обычно предпочитал косвенный подход, который
приносил ему больше пользы, чем прямое решение проблемы».
Визит Черчилля в Вашингтон в июне 1954 года можно рассматривать как
проявление такого подхода «скрытой руки». Точнее, он иллюстрирует
ловкость государственного управления, умелое манипулирование
событиями, которые привели к последствиям, сильно отличающимся от
заявленных ожиданий. Полный решимости вновь проявить себя на
международной арене, премьер-министр следовал указке Белого дома,
сознавая, что годы его берут свое. В датированном 25 мая 1954 года письме
жене Клементине Черчилль писал, что ему нужно составить текст
выступления в лондонском Альберт-холле, признавая: «Передо мной стоит
эта задача, и не стану скрывать от тебя, что бремя сочинения угнетает

теперь меня гораздо больше, чем раньше, но в то же время и сейчас я не
люблю, чтобы мои речи составляли для меня другие, точно так же, как я
всегда этого не любил».
Идею совершить свой третий за три года визит в Америку – для
«небольших переговоров» – Черчилль изложил в письме Эйзенхауэру за
два месяца до визита. 11 июня президент, намеревавшийся провести встречу
в уикенд, написал своему предполагаемому гостю: «Будет хорошо, как в
старые времена, провести с вами выходные дни. Знаю, что это будет
интересно и приятно, и я, безусловно, надеюсь, что это кажется еще и
полезным нашим двум странам».
Однако на своей пресс-конференции 15 июня государственный секретарь
Даллес, занимавший в течение четырех месяцев в 1949 году пост сенатора
от штата Нью-Йорк, прежде чем он проиграл внеочередные выборы,
преуменьшил потенциальную значимость предстоящего визита, заявив, что
он будет «в высшей степени неформальным, без какой бы то ни было
специальной повестки». На следующий день Эйзенхауэр сказал
журналистам, что Черчилль обеспокоен «предположениями о
существующих между нами значительных трениях». Чтобы снять эти
опасения, президент сообщил, что он решил пригласить премьер-министра
на «дружескую неформальную встречу в уикенд». Он даже добавил:
«Никаких официальных переговоров как таковых не будет. Он остановится
у меня в Белом доме, где постоянно будут приходить и уходить люди».
Формулировки Эйзенхауэра безо всякого намека на хотя бы подобие
саммита, указывали, скорее, на светское событие: давние друзья проводят
вместе выходные в обстановке непринужденного живого общения.
Почувствовав, куда ветер дует, Черчилль принял заданный Эйзенхауэром
беззаботный тон. И хотя свое письмо президенту от 10 июня он завершил
словами: «Чувствую, что мы подошли к серьезному кризису, в котором
может быть задействована вся наша политика мира через силу», в широко
освещавшемся заявлении Черчилля по прибытии в США никаких оговорок
насчет «серьезного кризиса» уже не было. Отметив, что он
пропутешествовал с «родины отца на родину матери», премьер-министр
сказал: «Я приехал вместе с Энтони Иденом [министром иностранных дел
Великобритании], чтобы обсудить некоторые семейные проблемы и
убедиться, что между нами нет недопонимания».
Отклики на домашний характер визита («некоторые семейные проблемы»)
скорее, чем на «серьезный кризис», стали доминирующими в
журналистском освещении визита – в полном соответствии с заданным
Белым домом нарративом. Интересно, что в мемуарах о своем первом сроке
Эйзенхауэр занял позицию, отличную от официальной линии
администрации, признав, что переговоры начались в «атмосфере фурора,
вызванного раздутыми прессой предположениями об англо-американских
разногласиях». Обвинение прессы в раздувании «разногласий» или
конфликтов конечно же следовало давней традиции президентских трений
с четвертой властью.
Кроме очевидного – проходил он не во время войны, когда главными были
стратегические задачи будущих сражений, – у этого визита в Белый дом

было еще несколько отличий от предыдущих. На этот раз Иден был в
центре внимания наряду с Черчиллем, и вся британская делегация состояла
всего из двадцати человек, а не из нескольких десятков, как это было в
1940-е годы. В какой-то степени этот сокращенный масштаб отражал
послевоенный статус Соединенного Королевства и Британской империи:
сильно сократившийся глобальный размах и соответственно снизившаяся
роль в мировой политике. Более того, в глазах некоторых наблюдателей
стареющий и заметно ослабленный Черчилль символизировал
дряхлеющую империю, которую он прославлял и отстаивал со времен
королевы Виктории. Все его слова об «особых отношениях» помогали
удерживать Соединенное Королевство рядом со страной, вышедшей из
мировой войны в статусе мировой сверхдержавы и экономического
тяжеловеса. Британская империя клонилась к закату, но все еще пыталась
греться если не на солнце, то в отблесках света нового мирового гиганта.
Опубликованные через тридцать два года после визита американские
правительственные документы передают историю, сильно отличающуюся
от заявленного Эйзенхауэром неформального, без повестки дня, уикенда.
За два дня до прибытия Черчилля президент, Государственный секретарь и
другие члены администрации провели длительное совещание по
конкретным деталям визита и предстоящим для обсуждения темам:
Европейское оборонительное сообщество, Ближний Восток (Египет, Иран,
Саудовская Аравия и Кипр), вывод британских войск из Кореи и торговые
отношения между Востоком и Западом. На следующий день Эйзенхауэр,
Даллес и несколько их помощников встретились вновь и внесли в план еще
несколько пунктов: атомная проблематика и американо-британские
разногласия в связи с прокоммунистически ориентированным
правительством Гватемалы (во время визита Черчилля в стране произошел
инспирированный ЦРУ государственный переворот, в результате которого к
власти в стране пришла военная диктатура). Кроме этих предполагаемых
тем обсуждения во время встречи на высшем уровне Госдепартамент
подготовил также «список вопросов, которые, как ожидается, могут
затронуть британцы». В числе этих вопросов были Советский Союз,
атомная энергетика, Китай и Корея, Юго-Восточная и Южная Азия,
Ближний Восток, Латинская Америка и экономические проблемы». И хотя
Эйзенхауэр говорил, что не будет «никаких официальных переговоров как
таковых», вся предварительная работа – в каком-то смысле сходная с той,
которую Черчилль проделал перед своими первыми встречами с
Рузвельтом после Перл-Харбора – шла вразрез с заявленными
намерениями Белого дома. Президент также сформулировал идеи по
торжественному завершению «дружеской неформальной встречи».
Пресс-секретарь Белого дома Джеймс Хэгерти, который, прежде чем
подключиться к президентской кампании Эйзенхауэра в 1952 году, в 1940-е
работал агентом и пресс-атташе Томаса Дьюи, описывал в своем дневнике,
до какой степени Эйзенхауэр лично пытался создать определенное
впечатление, которое в освещении визита должна была транслировать
пресса. Например, президент пребывал «в явном негодовании, когда были
изменены его распоряжения» по приему Черчилля. Эйзенхауэр
намеревался провести скромную церемонию на Южном портике, прямо под

балконом Трумана, вместо более торжественного Северного, традиционно
используемого для высокопоставленных иностранных гостей. Как пишет
Хэгерти, президент предпочитал Южный портик, «чтобы сделать прием
менее официальным».
Встреченный президентом и Первой леди Черчилль проследовал вместе с
Эйзенхауэрами в жилые апартаменты Белого дома на третьем этаже.
Получив возможность выбрать для себя комнаты, премьер-министр
немедленно обозначил свои предпочтения. «Черчилль выбрал Розовую
спальню, а Идену досталась комната Линкольна», – писал Хэгерти и
отметил, что выбор Черчилля определялся и «сентиментальными
соображениями». Сантименты сантиментами, но излюбленный апартамент
Черчилля был частью проведенного в годы Трумана переоборудования.
Значительные изменения стали поводом для Эйзенхауэра
продемонстрировать Черчиллю новую и вместе с тем столь хорошо
знакомую ему обстановку, которая, впрочем, не произвела никакого
впечатления на личного секретаря премьер-министра Колвилла. «Белый
дом совершенно непривлекателен, изнутри он напоминает гранд-отель», –
написал он у себя в дневнике. До обеда два лидера провели в Овальном
кабинете длившийся семьдесят пять минут «частный разговор». Как и
после переговоров между Черчиллем и Рузвельтом в 1940-е годы, в
официальных документах правительства США не осталось ни стенограммы
этого разговора, ни малейшего упоминания о его содержании.
В ходе двухчасового обеда Черчилль, Эйзенхауэр, Иден, Даллес и другие, по
выражению популярного в то время телеведущего NBC Джона Камерона
Суэйза, «колесили по миру». Правительственный меморандум по итогам
встречи полностью соответствует такому ироничному определению: «Среди
обсуждаемых тем были Германия, Франция, Гватемала, Габсбурги и
Османская империя, правительство Керенского в России, африканские
колонии, положение французов в Северной Африке, Индокитай, дело
Оппенгеймера, внутренние проблемы коммунизма, Бурская война, Вторая
мировая война, отношения коммунистического Китая и России, ЕОС
[Европейское оборонительное сообщество] и НАТО и Локарнские
договоры».
Такой разброс самых разнообразных и широчайших по своему охвату тем
не предполагал начало расслабленного «семейного» уикенда. В
меморандуме значилась и такая интересная деталь: «Перед тем, как встать
изо стола, президент сказал, что, хотя в жестко зафиксированной повестке
дня необходимости нет, было бы, наверное, полезно установить некоторые
ключевые моменты… чтобы не упустить из виду ни одну важную тему». Он
также предложил составить утвержденный обоими правительствами
письменный протокол, подводящий итоги всем «решениям и
соглашениям», достигнутым в ходе встреч. Черчилль поддержал эти далеко
не случайные рекомендации президента.
За обедом последовала вторая двухчасовая встреча и фотосессия в Розовом
саду с участием только четырех ключевых фигур. С учетом жаркой погоды
съемка в саду, организованная по настоянию лондонских газет, была
короткой. В начале второй встречи Черчилль поставил вопрос о саммите

США, Великобритании и Советского Союза – его идея-фикс с момента
возвращения к власти. Эйзенхауэр не отверг эту идею, но предположил, что
на начальном этапе должны быть задействованы Никсон и Даллес, прежде
чем к любым значительным переговорам подключится президент. Он
также специально оговорил, что не хотел бы видеть на таком саммите
представителей Китайской Народной Республики. Несмотря на все желание
Черчилля участвовать в еще одном трехстороннем саммите и утвердить
свою роль главного миротворца в снижении напряженности холодной
войны, саммиту такому не суждено было случиться. Первая встреча
Эйзенхауэра с советским руководством произошла только в июле 1955 года,
через четыре месяца после того, как Черчилль покинул пост премьерминистра и лидера Консервативной партии.
Некоторые поднятые за обедом вопросы получили развитие в ходе этого
более серьезного обсуждения. В какой-то момент Черчилль, как
зафиксировано в официальных правительственных документах США,
сказал, что «очень хотел бы снять с Соединенных Штатов часть нагрузки в
формировании ими антикоммунистического фронта. При этом он
оговорился, что Англия ни при каких обстоятельствах не станет принимать
участие в боевых действиях в Индокитае и выразил сомнение, что на это
пойдут и США». В то время Вьетминь – поддерживаемое Советским Союзом
и Китаем вооруженное коммунистическое движение Вьетнама во главе с Хо
Ши Мином – отделял лишь месяц от победы над французами в Битве при
Дьенбьенфу. США негласно и в основном по каналам ЦРУ оказывало
Франции поддержку в борьбе с коммунистическими силами. Попытки США
втянуть Британию в начавшийся еще в 1946 году колониальный конфликт к
успеху не привели, что стало причиной трений между двумя
правительствами.
По мере развития ситуации в регионе в последующие годы предсказание
Черчилля о том, что Соединенные Штаты не ввяжутся в войну в Индокитае,
оказалось катастрофически неверным. Еще при президенте Эйзенхауэре
несколько сот американских советников были отправлены на помощь
правительству Южного Вьетнама после произошедшего в 1954 году в
результате Женевских соглашений раздела страны. За ними последовали
еще тысячи «советников», и вплоть до 1975 года, когда последние
американцы бежали из Сайгона, в стране находилось почти три миллиона
военнослужащих армии США. К концу встречи в Белом доме была
затронута еще одна тема, уходящая корнями в историю и имеющая
долгосрочные последствия мирового значения: «Арабо-израильская
проблема». Заявленная цель – «снизить напряженность нашими
совместными усилиями» – не давала, по оценке участников,
«определенный рецепт решения вопроса».
Одной из самых значительных тем обсуждения в ту пятницу стали
«Проблемы атомной энергии», как их назвали правительственные
чиновники, которые вели протокол заседания. Эйзенхауэр поднял
десятилетней давности вопрос об обмене информацией между двумя
странами, а Черчилль в апокалиптических терминах говорил об опасностях,
исходящих от развития атомного оружия после бомбардировки Хиросимы и
Нагасаки девятью годами ранее. Проведенные в начале 1954 года

испытания водородной бомбы – как говорилось в докладе – «превратили
то, что ему [Черчиллю] казалось неопределенным научным кошмаром, в
силу, доминирующую надо всем миром». Признав существование бомбы у
Советского Союза, премьер-министр утверждал, что «с атомной бомбой
можно вести войны, но эта водородная бомба – вещь совершенно другого
порядка». В ту пору, на заре глобальной ядерной одержимости, Черчилль
обрисовал свое видение ситуации в трех словах: «сдерживание, готовность и
оповещение». Растущие ставки и растущий страх заставили бывшего
военачальника сконцентрироваться на деле мира.
На проведенном после дневной сессии брифинге для прессы Хэгерти
сосредоточился всего лишь на двух темах: Европейское оборонительное
сообщество – так никогда и не осуществленный проект объединения шести
стран в одну организацию, которая должна была стать противовесом
советской угрозе, и атомная проблематика. Эти темы в эпоху холодной
войны были неизбежными предметами озабоченности для политиков обеих
стран и их граждан. Длительные консультации в первый день после
прибытия британской делегации – как и последующие встречи – оказались
далеки от непринужденной дружеской беседы. Приверженец
послеобеденной сиесты и известный полуночник, премьер-министр
находился в деловом настроении на всем протяжении визита в Вашингтон.
На фоне спекуляций о его скорой отставке и замены его Иденом Черчилль
знал, что это может быть его последний шанс в роли премьер-министра
повлиять на международные дела в прямом контакте с Соединенными
Штатами.
Как и следовало ожидать от тщательной регламентированной публичной
дипломатии, пресс-секретарь президента, охарактеризованный одним из
журналистов как человек «быстрого ума, импульсивный, но вместе с тем
хладнокровный», в своем дневнике был намного более откровенен, чем
перед журналистами. Он писал о поведении Черчилля во время
конференции. Видимо, из-за чрезмерно личного характера его
«наблюдений» некоторые из его заявлений в официальные
правительственные документы не вошли.
В разговоре с Хэгерти рано утром в субботу президент пожаловался своему
пресс-секретарю, что ему «ужасно трудно говорить с Черчиллем, слуховой
аппарат он не носит, и поэтому в разговоре с ним приходится все время
кричать». Отталкиваясь от этого замечания, Хэгерти, в прошлом журналист
New York Times, развил целую картину одряхлевшего «льва зимой», попрежнему все еще обладающего огромной силой характера, который
позволяет ему оставаться на посту лидера. Хэгерти пишет: «Он уже почти
достиг стадии старческого слабоумия, и подчас возникает ощущение, что он
теряет нить ведущегося в комнате разговора. Однако, стоит ему заговорить,
в словах его чувствуется невероятная сила, прекрасное, упорядоченное,
разумное владение английским языком, хотя долго придерживаться одной
темы он, кажется, не в состоянии». К этому портрету он добавил
проникновенное послесловие: «Я уверен, что вся британская делегация
осознает, что премьер-министр – слабый, больной старик и что жить ему
осталось недолго». В этом своем предсказании Хэгерти ошибся на целое
десятилетие.

В субботу утром, как и накануне в пятницу, Черчилль и Эйзенхауэр
встретились в Овальном кабинете без Идена и Даллеса, которые совещались
друг с другом в Госдепартаменте. На этот раз стенографисты подготовили
меморандум о вопросах, обсуждавшихся двумя лидерами. Возможный
саммит Большой тройки вернулся как «главная тема разговора» –
Черчилль предложил расклад такой встречи. В ответ на идею Эйзенхауэра
пригласить на саммит и Францию Черчилль ответил: «Двое – компания;
трое – тяжелая компания; четверо – тупик». Президент не соглашался и
сказал, что Черчилль продвигает идею, чуждую ему и его опыту. Он
заметил: «Я не боюсь встречаться с кем бы то ни было лицом к лицу, но мир
обретает привычку ожидать многого». И хотя Черчилль продолжал
настаивать на идее совершить нечто смелое и значительное со своим
участием, изменить климат холодной войны и снизить глобальную
напряженность, добиться организации такого события ему не удалось.
Пока его гость был занят мечтой об организации саммита, у Эйзенхауэра на
уме было нечто совершенно иное. В качестве результата «дружеского
неформального уикенда» ему виделось одобрение двумя странами того, что
он называл «Атлантическая хартия номер 2» – обновленный набор общих
принципов по образцу заявления из восьми пунктов, принятого после
первой встречи военного времени между Черчиллем и Рузвельтом в августе
1941 года. Вместо коммюнике, перечисляющего набор обсуждаемых
вопросов, он хотел создать документ более долгосрочной значимости.
Прочтя проект предлагаемой хартии, Черчилль сказал: «Чертовски
здорово» и предложил две незначительные поправки в формулировках.
Работа над редактированием заняла еще два дня, и итоговый документ был
представлен пресс-корпусу Белого дома в конце долгого уикенда.
С первого же своего приезда в Вашингтон в конце 1941 года Черчилль
стремился проводить время с ключевыми сенаторами и конгрессменами и
представителями исполнительной власти. В 1954 году такой встречей стал
обед 26 июня – как сообщала New York Times, на нем присутствовали
двадцать восемь членов Конгресса, десять чиновников администрации и
Эрл Уоррен – бывший губернатор Калифорнии, назначенный девятью
месяцами ранее на пост председателя Верховного суда. Журналистов на
обеде не было, и единственное свидетельство того, о чем говорили на нем
Эйзенхауэр и Черчилль, – «записки» Хэгерти, но и в них прямых цитат нет.
Представляя гостя, президент сказал (в пересказе Хэгерти), что «ни один
другой человек в мире не пользуется таким уважением и восхищением, как
премьер-министр». Черчилль в своем выступлении объединил
озабоченность идеологического толка – угрозы свободе со стороны
коммунизма – и более конкретные задачи. В какой-то момент он сказал –
опять же в пересказе Хэгерти, – что «встречи челюсть к челюсти[11] лучше,
чем война», в очередной раз обосновывая таким образом свою идею о
необходимости саммита с Советами.
Одно из самых часто цитируемых высказываний Черчилля – «челюсть к
челюсти лучше, чем война» – восходит именно к этому обеду. 27 июня New
York Times вынесла эту фразу в заголовок своего первополосного материала
и дважды цитировала ее в самой статье. Washington Post в тот же день на
первой полосе процитировала премьер-министра, сказавшего: «…лучше

говорить челюсть к челюсти, чем воевать». Другие газеты – Chicago Tribune,
Los Angeles Times, New York Herald Tribune – тоже опубликовали эту фразу
в незначительных вариациях, а Herald Tribune подчеркнула, что дословный
текст пятнадцатиминутного выступления Черчилля прессе предоставлен не
был. На кого же ссылалась газета в качестве своего источника? На лидера
сенатского меньшинства Линдона Джонсона.
Брифинг Хэгерти запустил в свет не только красочную фразу Черчилля, но
и его страстное желание провести «встречу в верхах». В этом цветастом
выражении политика объединилась с его актерско-ораторским
мастерством. Уверенность британского лидера в своей способности решать
стоящие перед миром сложные проблемы вдохновляла его – так же, как в
других обстоятельствах она вдохновляла его в 1940-е годы. Десятилетия в
политике также научили его, что вовремя сказанные слова лести или
похвалы сослужат ему службу в публичном имидже. Сказав, в пересказе
Хэгерти, что «никогда еще визит в Вашингтон не был для него таким
приятным и не доставлял столько удовольствия, как этот», он дальше
заявил: «Благодаря Господу он [Эйзенхауэр] стоит во главе вашей страны, а
ваша страна стоит во главе мира». Все сомнения Черчилля по поводу
Эйзенхауэра, казалось, остались в прошлом, по меньшей мере публично в
ходе их совместной работы. Более того, эти слова, если они пусть даже в
отдаленной степени соответствуют искреннему мнению премьер-министра,
ставят вопрос о том, что же он на самом деле думал о своих предыдущих
визитах в Белый дом при президентстве Рузвельта и, возможно, даже о
самом Рузвельте.
В воскресенье единственная встреча Черчилля, Эйзенхауэра, Идена и
Даллеса касалась ситуации вокруг Египта и Суэцкого канала, в том числе
решения Британии сократить свое военное присутствие там, и намерения
США помочь Египту экономически и военными поставками. В
подготовленном правительством «Меморандуме о разговорах» не
указывается, что эта сессия, начавшаяся в пять часов вечера, была на
короткое время прервана сразу после половины шестого. На Вашингтон
обрушилась гроза с сильным ветром скоростью свыше ста километров в час.
Черчилль выскочил из президентского кабинета, «как мальчишка» (по
выражению Хэгерти), чтобы своими глазами наблюдать страшную бурю,
унесшую, как писали на следующий день местные газеты, жизни двух
человек. Колвилл описал тот несколько безумный, эксцентричный восторг,
с которым премьер-министр выбежал из кабинета и призывал всех
подняться в солярий, чтобы оттуда наблюдать за разгулом стихии. «Не могу
представить себе, – писал секретарь премьер-министра, – чтобы кто-нибудь
другой ради этого отважился бы прервать встречу с президентом США,
двумя министрами иностранных дел и двумя послами». Возбуждение
Черчилля всех позабавило, но в то же время оно отражало его
непреходящее с годами любопытство, желание собственными глазами
созерцать вызывающие приток адреналина явления.
На следующий день вместо того, чтобы идти в церковь, как это было во
время его предыдущих визитов, премьер-министр уклонился от посещения
воскресной службы с Эйзенхауэром. Точно так же он отпросился от
воскресной молитвы с президентом во время конференции на Бермудах

полугодом ранее. Тогда он привел широко цитируемое впоследствии
объяснение: «Я встречусь с Создателем довольно скоро».
Оставшееся время пребывания Черчилля в Вашингтоне на самом деле
напоминало тот дружески-семейный уикенд, о котором до его начала
публично оповещали оба правительства. Премьер-министр и президент
обсуждали письменные документы, которые будут обнародованы по итогам
встречи, но никаких значительных совещаний больше не было. Вскоре
после обеда Черчилль провел частную беседу с Даллесом, после чего
Госсекретарь и британский министр иностранных дел обсуждали вопрос о
принятии Китайской Народной Республики в Организацию Объединенных
Наций – Соединенные Штаты этому решительно противились, но Британия
считала, что вопрос достоин рассмотрения. Даллесу премьер-министр
сообщил о своем намерении отправиться в Москву и пытался уговорить
главу Госдепартамента убедить Эйзенхауэра присоединиться к нему в этой
поездке. (Отказ от своих твердых намерений был не в характере Черчилля.)
Даллес захлопнул дверь после их встречи так же быстро и так же
решительно, как он захлопнул дверь в ООН перед Китаем – КНР была
принята в ООН только в 1971 году. Несмотря на столь существенные
разногласия, две страны смогли примирить или, по меньшей мере, скрыть
свои различия во взглядах и таким образом снять ощущение трений или
конфликта между ними. По ходу переговоров в освещении их прессой упор
делался на согласии между представителями двух стран, и Черчилль не
упускал возможности провозглашать существование особых отношений
между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами.
Впрочем, не все освещение визита прессой нравилось премьер-министру. В
то же воскресенье вечером, после третьего ужина в Белом доме, Черчилль,
по словам его врача лорда Морана, был заметно расстроен. Он показал
Морану субботний выпуск британской Manchester Guardian, которая
процитировала, выделив красным шрифтом, слова известного британскоамериканского журналиста Алистера Кука: «Сэру Уинстону так и не удалось
переговорить с президентом Эйзенхауэром наедине». Назвав это
утверждение «абсолютной чушью», Черчилль в ярости воскликнул: «Да что
он несет! Я каждый день по три часа беседовал с президентом наедине!»
Обидевший Черчилля пассаж отражал резкий контраст между его
приездами в Америку в военное время и этим визитом 1954 года. Газета
писала, что в ходе нынешней конференции не будет «тех интимных
междусобойчиков, которые были у Черчилля и Рузвельта в военные годы».
В статье этой были и особенно обидные для Черчилля слова: «Сэр Уинстон
быстро стареет, а президент Эйзенхауэр, в отличие от Рузвельта, не
является его собственным Государственным секретарем». Это был главный
материал на первой полосе газеты, и появился он под заголовком: «Мистер
Иден выходит на первый план» – еще один укол в адрес премьер-министра,
сделавший всеобщим достоянием высказывавшуюся во время зарубежной
поездки некоторую озабоченность состоянием Черчилля.
До появления этой статьи Кук, журналист, уважаемый по обеим сторонам
Атлантики и ставший в последние десятилетия XX века популярным
радиообозревателем, написал множество восторженных слов о Черчилле.

Он, к примеру, высоко отозвался о его книге «Максимы и размышления»,
назвав ее в марте 1949 года в заглавной статье New York Times Book Review
«блестящей антологией черчиллизмов… полнее раскрывающей все то
лучшее в нем, чем любая другая книга его самого или о нем». Одна
критическая статья с лихвой перекрывалась его стабильно восторженным
отношением. После смерти Черчилля Кук провел обстоятельное
телевизионное интервью с Эйзенхауэром, посвященное одной
единственной теме: Уинстону Черчиллю. Программа вышла в свет на
телеканале ABC в 1967 году, а запись разговора была опубликована в
1970 году отдельной книгой под названием «Генерал Эйзенхауэр о
военачальнике Черчилле».
Поздним утром в понедельник 28 июня четыре основные фигуры и их
сотрудники коротко встретились в кабинете Эйзенхауэра, чтобы обсудить
готовящееся к публикации в тот день совместное коммюнике. Так
называемая «Декларация», составленная по образцу «Атлантической
хартии», еще требовала доработки и должна была быть утверждена
британским правительством в Лондоне. Эйзенхауэр предложил провести
еще одну встречу во вторник утром, перед отъездом Черчилля и его
команды в Канаду. Несмотря на всяческое принижение роли «дружеского
уикенда» перед его началом, прошедшая в эти дни двухсторонняя
конференция на самом деле оказалась в высшей степени деловой.
Во время встречи в понедельник утром президент и премьер-министр взяли
на себя определение распорядка сессии следующего утра. Как пишет
Хэгерти, Эйзенхауэр сказал: «Уинстон, я буду готов встретиться с вами в
любое удобное для вас время. Я встаю в половине седьмого и с семи часов
готов работать». Черчилль, известная сова, от столь раннего часа
уклонился. Когда было предложено 11:30, премьер-министр ответил: «Это
годится. Это более нормальное время».
После утренней встречи с президентом Черчилль покинул Белый дом и
отправился выступать в Национальный пресс-клуб. В своей речи главное
внимание он уделил необходимости снизить напряженность холодной
войны. Воин 1940-х пытался утвердить себя в роли миротворца 1950-х.
Несколько газет посвятили его выступлению свои первополосные
материалы. Отвечая на один из вопросов, Черчилль заговорил о новом
подходе, вновь подразумевая полезность проведения саммита, сказав:
«…мы должны пытаться добиться мирного сосуществования, понастоящему хорошо пытаться». Он вспомнил и свою речь «железного
занавеса»: «Я помню свою речь в Фултоне шесть лет назад, которая была не
очень тепло встречена в Соединенных Штатах, потому что ее сочли
антирусской и антикоммунистической. Но я не антирусский, я
решительный антикоммунист».
Проведенное Черчиллем разграничение служило его собственным
интересам, однако он искренне стремился играть конструктивную роль на
мировой арене в это, названное им «мрачным», время. В отель Statler,
ставший в 1977 году отелем Capital Hilton, Черчилля и его свиту
сопровождал Хэгерти. По словам пресс-секретаря президента, помощники
премьер-министра беспокоились, что Черчилль будет запинаться, отвечая

на вопросы, «которые он не видел заранее и которые будут задаваться ему
на месте». Несмотря на всю обеспокоенность, «старый джентльмен», по
оценке Хэгерти, «провел встречу великолепно».
Оценки, сходные с той, что дал Хэгерти, прозвучали и в комментариях
американской прессы – на встрече в Национальном пресс-клубе было
свыше 850 представителей четвертой власти. Некоторые газеты, в том
числе New York Times, вашингтонская Evening Star и New York Herald
Tribune, опубликовали полный текст вступительного слова премьерминистра и ответы на заданные ему вопросы. Washington Post посвятила
событию редакционную статью под заголовком «Голос мастера»
и поместила целую подборку фотографий встречи. Первый же заданный
Черчиллю вопрос, пусть и не напрямую, отражал сообщения о разногласиях
между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами: «В Квебеке
в 1943 (или в 1944) году вы и мистер Рузвельт говорили о “жаркой дружбе”
между двумя странами. Какова температура этой дружбы сейчас?»
«Нормальная» – громогласно провозгласил Черчилль. После чего он
практически дословно повторил произнесенные за обедом в субботу с
лидерами Конгресса хвалебные слова в адрес президента: «Я рад, что
генерал Эйзенхауэр оказался во главе вашей страны в тот момент, когда ей
выпала судьба стать во главе мира». И хотя Post в своей статье назвала его
«сгорбленным пожилым джентльменом», премьер-министр
продемонстрировал достаточно политической ловкости, чтобы обойти
разногласия и ассоциировать себя с президентом, пользовавшимся тогда
60-процентным уровнем поддержки американцев.
Пока Черчилль в очередной раз говорил о важности и значимости «особых
отношений», официальное коммюнике, подводящее итог «нескольким
дням плодотворного дружеского общения», разлетелось по
информационным агентствам всего мира. Слова «мы», «наши» и
«договорились» мелькают по всему тексту в его разделах «Западная
Европа», «Юго-Восточная Азия» и «Атомная проблематика». О каких бы то
ни было разногласиях не было сказано ни слова.
После обеда в свой последний день в Вашингтоне Черчилль переехал из
Белого дома в британское посольство. На ужине в посольстве в тот вечер
президента представлял сидевший рядом с премьер-министром вицепрезидент Ричард Никсон. Никсон встречал Черчилля, когда он прилетел в
Вашингтон и провожал его на следующий день при отлете. В дневнике он
приводит несколько прямых цитат из высказываний Черчилля – будто он
записывал их разговор на магнитофон. Отвечая на вопрос об успешности
конференции, Черчилль якобы сказал: «Я всегда испытываю вдохновение и
прилив сил в вашей великой новой стране». Речь зашла о
коммунистической угрозе, и он отметил: «Думаю, я сделал против
коммунистов столько же, сколько [сенатор Джозеф] Маккарти сделал для
них». Никсон спросил, почему в Британии не любят Маккарти, сенатора от
штата Висконсин, утверждавшего без каких бы то ни было доказательств,
что федеральное правительство заполнено коммунистами. «В Британии не
могут понять, – ответил премьер-министр, – почему Сенат не расследует все
обвинения против его финансовых злоупотреблений и других нарушений
как в ходе избирательной кампании, так уже и на посту сенатора». Никсон

поспешил сказать, что, «вероятно, сенаторы не хотят создавать прецедент,
расследуя дело против коллеги, опасаясь, что в один прекрасный день сами
могут стать предметом такого расследования». Слова эти в устах Никсона
звучат как предзнаменование. Двадцать лет спустя расследование
Конгрессом связанных с Уотергейтом злоупотреблений и нарушений самого
Никсона привело его к преждевременной отставке с поста президента.
В то время, когда Никсон говорил с Черчиллем, Маккарти и его кампания
«Красной угрозы» подверглись ожесточенной критике со стороны
демократов, независимых либералов и части прессы. Но всего за два дня до
ужина в посольстве Никсон выступал на собрании республиканцев в
родном штате Маккарти Висконсине, и некоторые его высказывания
напрямую перекликались с тем, что говорил сенатор. В самом начале своей
речи он раскритиковал провалы администрации Трумана и его
Государственного секретаря Дина Ачесона: «Внешняя политика Ачесона
прямым образом ответственна за потерю Китая, и, если бы Китай не был
потерян, не было бы Корейской войны и нынешнего кризиса в Индокитае».
«Неистовая речь Никсона», как ее охарактеризовала New York Herald
Tribune, стала началом кампании республиканцев в промежуточных
выборах 1954 года и была встречена бурными аплодисментами трех тысяч
собравшихся. Президент, как обычно, собственную политическую руку
припрятал и отправил в межпартийную борьбу своего заместителя. Тем не
менее в ноябре, на первых промежуточных выборах президентства
Эйзенхауэра, республиканцы утратили большинство и в Палате
представителей, и в Сенате.
Последним актом почти пятидневной конференции во время уикенда стала
публикация документа, названного в редакционной статье New York Times
«Новой Атлантической Хартией». Тон состоявшей из шести пунктов
совместной «Декларации» двух лидеров задавал первый же из них: «В духе
тесного товарищества мы продолжим свои усилия по обеспечению мира во
всем мире, основанного на подтверждаемых нами принципах
“Атлантической Хартии”». Возвышенный, написанный в духе
сотрудничества и ориентированный на будущее текст избегал упоминаний
коммунизма и раскола между Востоком и Западом, хотя и отстаивал
«самоуправление» и «независимость» в особенности «оказавшихся в
подневольной зависимости ранее суверенных стран» и «наций,
разделенных против их воли». Далее в заявлении предлагалось замедление
гонки вооружений и поиск путей перевода «могущественных ядерных сил…
на службу обогащения, а не уничтожения человечества».
Составленный Эйзенхауэром, Черчиллем и их сотрудниками документ не
имел такой же исторической значимости, как оригинальная
«Атлантическая хартия», но стал подтверждением серьезного совместного
подхода к миру, разительно отличающегося от того, который существовал
летом 1941 года. Он также отражал дух «тесного товарищества», который по
завершению конференции хотели передать миру обе страны. В своей
совокупности все заседания оказались намного более продуктивными, чем
стороны рассчитывали до начала переговоров, и достигнутые на них
взаимопонимание и дух сотрудничества сохранялись еще долгое время.
Через девятнадцать месяцев, уже когда премьер-министром

Великобритании был Энтони Иден, правительства двух стран опубликовали
еще одно совместное заявление, названное «Вашингтонская декларация»,
напрямую затрагивающее соперничество холодной войны, коммунизм и
«восхваление и превозношение советского коммунистического
государства».
Эйзенхауэр видел немалую ценность в таких сделанных от имени двух стран
смелых, похожих на хартию заявлениях, которые для него, несомненно,
были попыткой следовать по стопам Рузвельта. Иден в своих мемуарах
совместной декларации не уделил много внимания, но заметил:
«Президент над ней изрядно потрудился».
Прощаясь с Черчиллем в Белом доме, Эйзенхауэр сказал зятю премьерминистра и британскому парламентарию Кристоферу Соумсу,
женившемуся в 1947 году на Мэри Черчилль: «Привозите его сюда еще,
договорились?» Военные товарищи, ставшие теперь (по выражению одного
журналиста) «главными лидерами свободного мира», продолжали,
несмотря на некоторые препятствия, вместе работать над общими
задачами. «Думаю, мы сломали хребет нашим трудностям», – написал
Черчилль в короткой телеграмме Клементине 29 июня.
Пока Черчилль был в Канаде, Эйзенхауэр провел пресс-конференцию.
Больше всего журналистов волновала только что завершившаяся серия
встреч с Черчиллем, а также нападки Никсона на Ачесона за потерю Китая
и провоцирование Корейской войны. Президент превозносил качества
премьер-министра: «…мое восхищение им высоко, как никогда», а затем
защищал своего вице-президента от нападок за произнесение речи,
которую, как сказал президент, сам он не читал. В процессе подготовки к
встрече с журналистами Даллес проинструктировал Хэгерти, что
Эйзенхауэр должен непременно сказать, что в результате визита «две наши
страны стали близки, как никогда, и что два лидера встретились, как
друзья, для обсуждения семейных проблем». Черчилль добивался этого
визита в Белый дом и хотел в ходе его снять трения и развеять спекуляции о
внутренних конфликтах в самых дорогих для него отношениях. По итогам
конференции возникло ощущение, что совместный сценарий, написанный
премьер-министром и президентом, привел именно к тому, чего добивались
оба лидера.
В последние девять месяцев своего пребывания на посту премьер-министр
Черчилль в Америку не приезжал. Тем не менее после визита 1954 года он и
Эйзенхауэр постоянно обменивались письмами и телеграммами. Почти
полсотни отправленных ими друг другу за это время сообщений касались
как международной проблематики, так и личных вопросов. Через месяц
после встреч в Белом доме Эйзенхауэр отправил Черчиллю длинное, на
двадцать два абзаца, письмо, главной темой которого были фрагменты их
совместной «Декларации» и «конфиденциальное заявление» Черчилля о
намерении «переложить ответственность премьерства на другие плечи».
Президент предложил Черчиллю на прощание произнести «вдумчивую
речь о праве на самоуправление» и о «растущем духе национализма» как
реакции на колониализм. Ответ на письмо, датированное 22 июля,
Черчилль написал только 8 августа. Он уклонился от идеи большой речи и

вместо этого вернулся к своей непреходящей идее-фикс о проведении
саммита Большой тройки: «Настал, как мне кажется, момент для
переговоров в верхах. Весь мир этого хочет». Ни Черчилль, ни Эйзенхауэр к
советам не прислушались, и в дальнейшем переписка касалась уже других
тем.
Одним из самых впечатляющих писем, написанных Эйзенхауэром после
июньского визита, было письмо не Черчиллю, а о нем. Через восемь дней
после 80-летия Черчилля 30 ноября 1954 года президент в письме своему
старинному другу Эдварду Хэзлетту, с которым они росли вместе в городе
Абилин в штате Техас, подробно описал политическую атмосферу того дня
– включая критику 22-й поправки, ограничивающей пребывание президент
на своем посту двумя сроками, – и мнение Эйзенхауэра о человеческом
величии и о людях, заслуживающих считаться великими. Указав основные
качества такого величия: «видение, цельность, мужество, понимание,
способность высказывать свои мысли в устной и письменной форме и то,
что мы называем глубиной характера», он назвал одного (по его мнению)
человека, который выделялся среди других, упомянутых им. Этим
человеком был Черчилль. «С моей точки зрения, – писал Эйзенхауэр, – из
всех тех, кого я встречал в жизни, именно он ближе всего соответствует
этим требованиям. Мне довелось знать людей лучших по своему характеру,
более мудрых философов, более понимающих личностей. Но они не
достигали такого величия в осуществлении своего великого долга или в
привнесении в мир новых мыслей и идей».
Эйзенхауэр обладал способностью забывать прошлые политические и
стратегические разногласия и в полной мере оценивать человека, которого
он узнал и с которым работал вместе в аду глобальной войны и совсем
недавно в последовавшем за ней холодном зимнем мире. Он не скрывал
глубокого уважения к Черчиллю, и после визита 1954 года уважение это,
кажется, стало еще более пылким. Когда, после нескольких месяцев
проволочек, 5 апреля 1955 года Черчилль наконец объявил о своей отставке
с поста премьер-министра, Эйзенхауэр спустился в Розовый сад Белого
дома, чтобы сделать публичное и в то же время личное заявление. Часть его
была адресована непосредственно британскому лидеру, который на
последнем заседании кабинета в качестве его главы наставлял своих
министров на Даунинг-стрит: «Никогда не отдаляйтесь от американцев».
«Мы все в свободном мире уважаем ваше решение, сэр Уинстон, – сказал
президент. – Но никогда не примиримся с мыслью, что мы будем лишены
возможности слышать ваши идеи, ваши советы. Ваш опыт, ваша мудрость и
ваше мужество еще многое могут дать миру». На следующий день New York
Times, прежде чем воспроизвести на своих страницах полное заявление
Эйзенхауэра о своем «старинном и очень дорогом друге», заметила на
первой полосе: «Крайне необычно для главы правительства Соединенных
Штатов столь проникновенно выражать свои чувства в связи с отставкой
главы правительства другой страны».
Эйзенхауэр не перестал восторженно отзываться о Черчилле с уходом
своего товарища с Даунинг-стрит. В его Президентской библиотеке
хранится папка с именем Черчилля на ней. Внутри – написанный им текст с
указанием: «Вложить в папку “Сэр Уинстон Черчилль”». Текст представляет

собой его заранее подготовленное прощальное слово на случай, если
Черчилль умрет до 20 января 1961 года – последнего дня пребывания
Эйзенхауэра на президентском посту. Начинается оно словами «Мир
потерял одного из величайших людей нашего времени», после чего
президент говорит о значении Черчилля для Соединенных Штатов: «Сэр
Уинстон – будь то в военное время или в годы мира – умел захватить
воображение всех американцев. Его неукротимое мужество и
непоколебимая вера в общество свободных народов и в достоинство
свободных людей стали символами нашего образа жизни. У него Америка и
все страны свободного мира черпали вдохновение и решимость работать на
благо справедливого и длительного мира».
Что заставило Эйзенхауэра загодя подготовить свое трогательное
прощальное слово? 2 февраля 1958 года Белый дом объявил, что Черчилль
с женой будут гостями Эйзенхауэров в апреле во время выставки
живописных работ Черчилля в Смитсоновском институте в Вашингтоне.
18 февраля, однако, Черчилль заболел. Диагноз – сочетание пневмонии и
плеврита. 20 февраля New York Times не преминула сообщить, что
легочные проблемы не помешали ему накануне выкурить две сигары.
Возобновление пневмонии в марте привело к отсрочке апрельского визита
в Белый дом. Именно хрупкое состояние здоровья и приступы болезни
Черчилля, по всей вероятности, вынудили Эйзенхауэра подготовить
заранее свое заявление, и дата на папке «январь 1958 – ноябрь 1959» – тому
доказательство.
Черчилль, извечный шоумен со склонностью к драматизации,
запланировал свое возвращение на то время, когда интерес к его живописи
и литературным трудам будет максимальным. Кроме проехавшей по
нескольким городам выставки его картин 17 марта в свет вышел четвертый
том его «Истории англоязычных народов». Озаглавленная «Великие
демократии», эта книга стала заключительным томом начатого им еще в
1930-е годы большого проекта. Отдельным изданием вышла выжимка из
этой книги «Великая республика. История Америки», главной темой
которой стала Гражданская война в США. Более того в вышедшем
29 апреля номере журнала Look было опубликовано его обширное эссе
«Холодный “мир” и наше будущее», и на обложке журнала были помещены
три фотографии с цитатами автора, в том числе и первая: «Труман достоин
того, чтобы числить его в ряду великих президентов». В начале
раскинувшейся на одиннадцать журнальных страниц статьи Черчилль
вновь подверг критике американских военных за их нерешительность в
последние месяцы боев в Европе. В одном месте он откровенно
категоричен:
«Я серьезно надеялся, что американцы не отступят от захваченных ими
территорий в Центральной Европе до нашей встречи [в Ялте]…
Американцы, как казалось, вполне осознавали ситуацию, и странысателлиты, как их стали потом называть, оказались завоеваны русскими
войсками. Берлин был уже у них в руках, хотя фельдмаршал [Бернард]
Монтгомери мог бы его взять, если бы ему позволили… Русские взяли
Прагу – как казалось, с одобрения американцев».

Имя Эйзенхауэра в числе ответственных за эти упущения Черчилль не
называет, но все, знакомые с деталями окончания войны в Европе, конечно
же знали, кто в то время занимал пост Верховного главнокомандующего. В
своем вступлении к публикации Look написал: «Это могут быть последние
написанные для печати слова сэра Уинстона». Эссе стало эпилогом к
сведенной в один том (объемом 1 250 000 слов) сокращенной истории
войны Черчилля. Озаглавленная просто «Мемуары о Второй мировой
войне» она не включила в себя почти полмиллиона слов, которые были
опубликованы только в феврале 1959 года. Предпочел ли Look
воспользоваться моментом запланированного в 1958 году визита с его
различными событиями вместо того, чтобы ждать появления книги с
добавленным к ней эпилогом?
Застарелое недовольство Черчилля ходом последних месяцев войны –
именно оно побудило Алана Брука записать в дневнике 1 апреля 1945 года:
«Есть только одна вещь хуже, чем воевать вместе с союзниками – это
воевать без них!» – не омрачило планирование уже двенадцатого за
восемнадцать лет визита в Америку, предполагавшего встречу с
президентом. Этот визит – с 4 по 8 мая 1959 года – самым что ни на есть
радикальным образом отличался от предыдущего в 1954 году.
Инициатором на этот раз был Эйзенхауэр, а не Черчилль, и с самого начала
оба они рассматривали его как дружеское воссоединение – нечто вроде
сентиментального путешествия и перемены обстановки для 84-летнего
бывшего премьер-министра. В преддверии их совместного
времяпрепровождения президент шутливо написал в письме от 20 января
1959 года, что они развлекутся тем, что будут определять, кто именно из
военных больше всего ответствен за победу во Второй мировой войне.
Эйзенхауэр прекрасно понимал, что пикировка на эту тему будет вестись в
воспоминаниях и мемуарах, выходящих по обе стороны Атлантики. Битва в
прозе, начавшаяся с публикаций 1946 года, продолжалась.
Черчилль прибыл в Нью-Йорк 4 мая, впервые в жизни совершив полет на
первом в мире коммерческом реактивном авиалайнере Comet
авиакомпании British Overseas Airways Corporation (BOAC). Оттуда на
личном самолете президента Черчилль и трое сопровождающих перелетели
в Вашингтон, где Эйзенхауэр лично встречал гостя в аэропорту. Со времени
первого его президентского срока, когда протокол администрации
предписывал, что для встречи даже самых высокопоставленных гостей
президент должен отправлять других, правила изменились. Теперь
Эйзенхауэр сам мог решать, будет ли он лично принимать участие в
церемонии встречи – как он уже делал двумя годами ранее во время
первого визита в США королевы Елизаветы Второй и ее мужа принца
Филиппа.
Еще до того, как Черчилль вновь ступил на Американскую землю, New York
Times в редакционной статье «сердечно приветствовала» «обитателя
Олимпа, человека века». Эйзенхауэр в своем приветствии «дорогого друга
военной поры» был более сдержан. Черчилль в ответ сказал, что
рассчитывает на «тихий визит», не преминув при этом внести небольшую
провокационную нотку в торжественно-радостную в целом церемонию: «Я
всегда с удовольствием приезжаю в Америку. Но я не стану говорить – как

это делают теперь некоторые путешественники – все, что я думаю». Не
вдаваясь в конкретику, Черчилль адресовал этот едва завуалированный
упрек своему соотечественнику фельдмаршалу Монтгомери, который в
вышедшем в эфир 28 апреля часовом интервью журналистам телеканала
CBS Эдварду Марроу и Чарльзу Коллингвуду критиковал деятельность
Эйзенхауэра и во время войны, и как президента. Выступая перед
американской аудиторией, Монтгомери среди прочего сказал: «Лидеры
ваши не в таком уж хорошем состоянии. Мистер Даллес лежит в больнице с
раком; у вашего президента три серьезные болезни, а глава вашего
Госдепартамента [Кристиан Гертер] ходит сегодня на двух костылях [из-за
артрита]». В целом Монтгомери, находившийся в то время в Москве,
охарактеризовал американское руководство как «весьма сомнительное» –
заявление, широко распространенное прессой. Пусть уже и сильно
ослабевший, с трудом передвигающийся Черчилль тем не менее вставил
шпильку в защиту своего хозяина в Белом доме.
Если предыдущий визит – в отличие от того, во что он на самом деле
вылился, – планировался как дружеский «уикенд» с расслабленными
разговорами и без серьезных политических обсуждений, в 1959 году
Черчилль приехал в понедельник, и большая часть этой рабочей недели в
президентской резиденции крутилась вокруг него. На этот раз дискуссий о
том, какой из портиков выбрать для встречи, не было. Для прибытия
президента и его гостя был назначен более официальный Северный портик.
Неизменным – как и во время предыдущих шести его пребываний на
Пенсильвания-авеню, 1600, – был его излюбленный апартамент, Розовая
спальня.
Во время пресс-конференции Эйзенхауэра на следующее утро 5 мая
Черчилль еще спал. Один из журналистов спросил, не стали ли нападки
Монтгомери предметом обсуждения во время встречи президента с
Черчиллем накануне вечером. Как и у бывшего премьера, у президента был
наготове резкий ответ: «Мы, как мне кажется, старались говорить о вещах
важных». Когда смех затих, Эйзенхауэр сказал: «Мы прекрасно
побеседовали за ужином, затронули множество вопросов о ситуации в мире,
говорили о людях и о проблемах».
Выпад Монтгомери был не единственным щекотливым вопросом на прессконференции во вторник утром. Решение бывшего президента Гарри
Трумана отклонить приглашение Эйзенхауэра прийти в Белый дом на ужин
с бывшим премьер-министром дало повод одному из журналистов
поинтересоваться, не «избегает ли, не уклоняется ли» Труман от встречи со
своим преемником. Труман и Эйзенхауэр вполне дружелюбно
сотрудничали в правительстве до предвыборной кампании 1952 года, но
потом между ними возникла антипатия из-за отношения Эйзенхауэра к
Маккарти. Что же касается того ужина, Труман обвинил Эйзенхауэра в том,
что «приглашение пришло слишком поздно – как и было задумано», и
в частных разговорах говорил об Эйзенхауэре, ссылаясь на популярный
рассказ американского юмориста начала века Ринга Ларднера «Алиби
Айка», главный герой которого заслужил свое прозвище за склонность
постоянно придумывать себе оправдания. Сентиментальное воссоединение

двух бывших союзников не могло обойтись без вмешательства личных
пикировок и политических ссор.
Пока журналисты отправляли в редакции отчеты о прессконференции,
Черчилль и Эйзенхауэр совершили грустную поездку в армейский
медицинский центр имени Уолтера Рида, чтобы навестить лежащих там
Джона Фостера Даллеса и Джорджа Маршалла. И тому и другому жить
оставалось недолго: Даллес скончался через девятнадцать дней, а Маршалл,
пораженный инсультом, умер 16 октября. В гостиной больничного
апартамента Даллеса над камином висел написанный маслом портрет
Эйзенхауэра кисти Черчилля, который сам изображенный на нем персонаж
считал «очень хорошим». В ту же поездку они заехали в государственный
ботанический сад, чтобы полюбоваться цветущими азалиями, любимыми
цветами Черчилля. Президент перестроил весь свой график, чтобы
побольше времени провести с гостем – доброе намерение, еще в большей
степени проявившееся на следующий день.
Повторяя заведенную Рузвельтом практику, Эйзенхауэр отвез Черчилля в
загородный дом – на свою ферму в Геттисберге, штат Пенсильвания. После
короткого перелета на вертолете президент показал гостю поместье
площадью восемьдесят гектаров и дом, строительство которого было
завершено в 1955 году. Эйзенхауэр провел экскурсию на гольф-каре, сидя за
рулем, потом они осмотрели с воздуха места боев Гражданской войны
вокруг Геттисберга, увидели место знаменитой атаки генерала армии
Конфедерации Джорджа Пикета и другие исторические места. Многие
историки считают, что судьба Конфедерации была предопределена между 1
и 3 июля 1863 года на том самом поле, которое теперь обозревали Черчилль
и Рузвельт. Черчилль, много и обстоятельно писавший о Битве при
Геттисберге в своей книге «Великие демократии», мог теперь воочию
увидеть место этого самого кровавого – считается, что там погибли или
были ранены пятьдесят тысяч человек, – сражения войны. Несколькими
десятилетиями ранее он путешествовал по этим местам на автомобиле и
пешком, но теперь мог впервые получить их панорамный обзор с воздуха.
Тем вечером, за «холостяцким» ужином в Белом доме, Эйзенхауэр и
Черчилль обменялись своими единственными формальными речами в
течение этого визита. Президент напомнил, что дружба их началась во
время первой встречи с Черчиллем «в этом доме… в той же комнате,
которую он и сейчас занимает». И если Эйзенхауэр больше говорил о
прошлом, то Черчилль вернулся к идее, которую он постоянно отстаивал в
Америке с начала 1940-х годов, – необходимости «товарищества»
англоязычных народов: «Я совершенно точно убежден, что все наши
усилия должны быть направлены на совместную работу. И работать мы
должны именно в обстановке тесного и постоянно возрастающего
товарищества, братства англоязычных народов». Последние
произнесенные Черчиллем в Белом доме слова могут показаться
анахронизмом на фоне появления множества новых государств и
глобального упадка колониализма, но они были выражением концепции,
всегда находившейся в центре его мышления.

Как и в 1954 году, на следующий день, 7 мая, Черчилль перебрался в
британское посольство. На теплые проводы его из Белого дома собралось
примерно триста человек. Вместе с нынешними тремя ночами Черчилль в
общей сложности, начиная с 22 декабря 1941 года, провел в Розовой спальне
примерно полсотни дней и ночей. Вечером, как и во время предыдущего
визита, Эйзенхауэр принял приглашение на ужин в британском посольстве.
Имя одного из предложенных Черчиллем гостей было вычеркнуто из
списка американской администрацией. Присутствие бывшего Госсекретаря
Дина Ачесона за одним столом с президентом, вице-президентом и другими
сочли неуместным. Сообщение агентства Associated Press об ужине
начиналось словами: «Президент Эйзенхауэр и сэр Уинстон Черчилль
вчера вновь обменивались воспоминаниями о войне на последнем из трех
холостяцких ужинов». Фраза «вновь обменивались воспоминаниями» была
обозначением главной причины и главного содержания визита, и через три
месяца два друга снова встретились на ужине с участием видных
военачальников войны теперь уже в лондонской резиденции
американского посла, во время двухнедельной поездки Эйзенхауэра в
Британию, Германию и Францию.
Энтони Монтагью Браун, секретарь Черчилля в последние годы его жизни,
награжденный в годы войны американским Крестом за летные заслуги,
оставил описание скрытых от стороннего взгляда деталей последнего
визита Черчилля в Вашингтон, в котором он рассказывает о решимости
премьер-министра еще раз приехать в Америку и касается высказанных в
телеинтервью критических замечаний Монтгомери. Первый виконт
Монтгомери Аламейский дважды – в 1953 и 1958 годах был гостем
президента в Белом доме, что сделало его критику особенно лично
болезненной для Эйзенхауэра. Монтагью Браун даже сообщил о неких
проблемах со здоровьем Черчилля, вынудивших его звонить лорду Морану
в Лондон.
Черчилль показал своему помощнику черное пятнышко на кончике одного
из пальцев, и вызванный к нему вашингтонский врач диагностировал
гангрену. Встал вопрос о немедленном возвращении в Лондон, но Черчилль
отверг эту идею: «Мне наплевать, что там у меня с этим чертовым
пальцем» – и отказался менять график поездки. Моран, обсуждавший
проблему с американским врачом, настоял на том, чтобы ее держали в
секрете. И в первом, и в последнем своем пребывании в тех же
апартаментах Белого дома Черчилль нуждался в медицинской помощи. Оба
раза в качестве причины проблем подозревали нарушение
кровообращения.
Отбыл из Вашингтона Черчилль так же, как и прибыл туда, – на
собственном самолете президента. После заключительного уикенда в НьюЙорке, проведенного в доме американского финансиста и политика
Бернарда Баруха, он распрощался с Американской землей в аэропорту
Айдлуайлд, впоследствии переименованном в аэропорт Джона Кеннеди.
Поблагодарив своего «замечательного друга» президента за
«незабываемый визит», Черчилль сказал: «Я хочу попрощаться с вами на
такой ноте: пока Соединенные Штаты и Великобритания едины, будущее
полно надежд, как для нас самих, так и для свободного мира». Цель,

которая заставила его пересечь Атлантику после Перл-Харбора и еще много
раз с тех пор, по-прежнему оставалась в центре его мыслей и публичных
высказываний.
Последний визит Черчилля в США освещался на первых страницах
американских газет и произвел глубокое впечатление на всех, с кем он
встречался. Личный секретарь Эйзенхауэра Энн Уитман, работавшая с ним
оба срока его президентства, писала, что для нее «это было самое
историческое и памятное событие за все проведенные в Белом доме годы».
Эйзенхауэр, по ее словам, относился к Черчиллю «как любящий сын
относится к стареющему отцу». Она объясняет причины такого заботливого
отношения: «Сэр Уинстон был слаб, говорил уже с трудом, и общение с ним
временами было практически невозможным. Но по всяким мелким
признакам было понятно, что, как говорил его секретарь [Монтагью Браун],
он все понимал… Например, он заметил портрет фельдмаршала
Монтгомери в парадном кабинете президента. Он просто посмотрел на него
и пожал плечами – жест более красноречивый, чем тысяча слов». Уитман,
со временем ставшая главой личного аппарата Нельсона Рокфеллера в
течение двух с лишним лет его пребывания на посту вице-президента с
конца 1974-го до начала 1977 года, подвела итог этому визиту, отметив,
какое значение он имел для президента и какое он ему доставил
удовольствие: «Черчилль совершил это дальнее путешествие, чтобы
возобновить их дружбу. Видеть сэра Уинстона – все равно что видеть
историю, героическую и возвышенную».
По возвращении в Лондон Монтагью Браун подготовил для британского
посла в Вашингтоне сэра Гарольда Каччи «частный и конфиденциальный»
меморандум о визите в Белый дом, оказавшийся более откровенным чем то,
что он написал в своих мемуарах. Эдварда Марроу, в частности, в какой-то
момент он назвал «змеей», а Черчиллю воздал должное за «сглаживание
раздражения», вызванного нападками Монтгомери.
Общение между Черчиллем и Эйзенхауэром Монтагью Браун видел во
многом в том же свете, что и Энн Уитман. «Все три дня нашего пребывания
в Белом доме президент относился к сэру Уинстону с огромным вниманием
и заботой и проводил с ним много времени», – писал помощник Черчилля.
Говоря об Эйзенхауэре, он отметил, что «рабочий день президента
начинается в половине девятого утра и продолжается до обеда, после чего
он либо отдыхает, либо делает легкие физические упражнения». Монтагью
Браун работал с Черчиллем с сентября 1952 года и видел намного более
энергичный и насыщенный распорядок дня своего шефа. В какой степени
его наблюдения за Эйзенхауэром точны, мы не знаем. Однако к 1959 году
президент уже перенес инфаркт в 1955 году, непроходимость кишечника в
1956-м и инсульт в 1957-м. Менее напряженный, более расслабленный
график работы на заключительном этапе его второго срока был вполне
объясним, хотя каждый вечер пребывания Черчилля в Вашингтоне
президент либо принимал у себя гостей, либо был почетным гостем на
ужинах в других местах. По любым меркам эти вечерние мероприятия
можно считать работой.

Сразу по возвращении Черчилля домой лорд Моран пришел навестить
своего самого знаменитого пациента. Путешествие не прошло бесследно:
«Он был настолько усталым, что едва мог удержаться от того, чтобы не
заснуть», – заметил Моран. Но Клементина сказала врачу, что ее муж «был
очень доволен визитом. Он хотел еще раз съездить в Америку прежде, чем
умрет, – из-за матери».
Желание Черчилля пересечь Атлантику было больше, чем сыновняя
любовь к месту рождения матери. Даже в свои восемьдесят пять лет он попрежнему хотел находиться на мировой арене, в центре внимания –
посредством политического действия или силой своей прозы. Незадолго до
короткой экскурсии в Соединенные Штаты Черчилль – несмотря на
протесты Клементины – решил вновь выдвинуться на выборы в парламент
от округа Вудфорд в графстве Эссекс. Прошедшие в октябре 1959 года
выборы стали для него двадцать первыми с 1899 года и шестнадцатыми, в
которых он одержал победу. Он служил в парламенте до 24 сентября
1964 года, когда до его смерти оставалось всего четыре месяца. Все годы
Черчилль и Эйзенхауэр вели регулярную переписку и делали все, что в их
силах, чтобы отстоять свободный мир, который они в войне и мире
формировали в течение почти четверти века.

Эпилог
Для Джона Кеннеди Уинстон Черчилль был героем и, как писал историк
Артур Шлезингер, человеком, «которым он восхищался больше всех
других». Практически беспрецедентное сочетание политических,
литературных и ораторских талантов Черчилля было для Кеннеди
образцом для подражания. Через восемьдесят два дня после своей
инаугурации в 1961 году 43-летний президент узнал, что британский
государственный деятель, ровно в два раза старше него, был пассажиром на
яхте, пришвартовавшейся на реке Гудзон после месячного круиза по
Карибскому морю. Морское путешествие, организованное греческим
судостроительным магнатом и будущим мужем Жаклин Кеннеди
Аристотелем Онассисом, подходило к концу, и на следующий день
Черчилль должен был вылетать в Лондон из нью-йоркского аэропорта
Айдлуайлд так же, как он это сделал после своего последнего визита в
Белый дом в 1959 году.
Кеннеди предложил Черчиллю изменить свой план. Позвонив по телефону,
он пригласил его воспользоваться президентским самолетом и прилететь из
Нью-Йорка в Вашингтон с тем, чтобы они могли побеседовать и провести
время вместе в Белом доме. Осознавая слабость Черчилля и его
нарастающие проблемы с концентрацией, секретарь Энтони Монтагью
Браун, ответивший на звонок президента, отклонил предложение. Как он
писал впоследствии, «сама мысль о том, что Америка, да и весь мир, увидят
его в таком состоянии, была невыносимой». Кеннеди, по словам Монтагью
Брауна, понял это решение и сказал: «Пожалуйста передайте ему мое
восхищение и наилучшие, самые теплые пожелания».

Пиетет Кеннеди по отношению к Черчиллю не ослабевал никогда. Через
два года, 9 апреля 1963 года, в Белом доме под руководством президента
прошла первая в своем роде церемония официального присуждения
почетного американского гражданства иностранцу. Обе палаты Конгресса –
Сенат единогласно – приняли резолюцию, согласно которой Черчилль
получил гражданство США за его «исключительные заслуги».
Многочисленное семейство Черчилля наблюдало за церемонией в Розовом
саду из своего лондонского дома в прямой, по спутниковой связи,
телевизионной трансляции Би-би-си. Кеннеди подписал принятый
законодательный акт и выступил с коротким обращением. Известная
журналистка Мэри Макгрори в своей синдицированной колонке не без
ехидства заметила: «Президент произнес свои слова с видом человека,
осознающего, что лишь почетное поражение может ожидать всякого, кто
станет соревноваться в искусстве прозы с великим мастером слова XX века,
который, как сказал сам президент, “мобилизовал английский язык и
отправил его в бой”».
Даже если Кеннеди и волновался, говорил он уверенно, делая упор на слове
«свобода» и восхваляя лингвистическую «мобилизацию» нового почетного
гражданина. Ни Кеннеди, ни Макгрори не сочли нужным указать автора
яркой образной метафоры, приравнявшей слово к оружию. Впервые почти
десятилетием ранее, 30 ноября 1954 года, ее употребил пионер радио и
телевизионной журналистики на канале CBS Эдвард Марроу во время
радиопередачи, посвященной 80-летию, «пожалуй, самого значительного
человека на арене истории наших времен». Марроу всегда говорил смело и
ярко, во время войны он вещал из Лондона и, отмечая восьмидесятилетний
юбилей Черчилля, сказал, что бывший премьер-министр «мобилизовал
английский язык и отправил его в бой, чтобы укрепить дух своих
соотечественников и подбодрить европейцев, на которых спустилась долгая
темная ночь тирании». Справедливости ради стоит сказать, что Марроу, по
всей видимости, не возражал, что у него позаимствовали его образ. Он сам
был на церемонии как приглашенный государственный чиновник. В
1961 году Кеннеди назначил его на должность директора основанного в
1953 году Информационного агентства США.
Закончил свою речь президент пышно: «Включая его имя в список наших
граждан, мы как бы воздаем ему честь. Но для нас самих еще большая честь
состоит в том, что он принимает от нас этот жест. Потому что нет наград и
почестей, которые могут еще больше возвысить его имя. Имя сэра Уинстона
Черчилля – уже легенда». В отличие от Франклина Рузвельта, Гарри
Трумана или Дуайта Эйзенхауэра, Кеннеди-президенту не довелось лично
общаться с Черчиллем, но историческая церемония под звездно-полосатым
флагом на лужайке главной резиденции страны стала своего рода
возмещением.
Затем Рэндольф Черчилль зачитал составленное отцом по случаю этой
церемонии ответное слово. Кроме благодарности за «беспримерное
признание», текст содержал и слова, адресованные всем тем, кто пытался
принизить роль Соединенного Королевства на мировой арене: «Я никогда
не примирюсь с тем, что Британия и Содружество сводятся к более
пассивной, менее значительной роли в мире. Путь никто не недооценивает

нашу энергию, наш потенциал, нашу непреходящую волю к добру». Он в
очередной раз призвал к «единству англоговорящих народов», в
особенности к укреплению давних особых отношений между Соединенным
Королевством и Соединенными Штатами. «В этот век бурь и трагедий я
всегда с огромным удовлетворением наблюдал тесно переплетенный и
неизменно устремленный вверх прогресс наших стран, – зачитывал
Рэндольф текст. – Наше товарищество и братство в годы войны
беспрецедентны. Мы стояли бок о бок, и на этом нашем единстве теперь
стоит свободный мир». Его слова «век бурь и трагедий» оказались
неожиданно очень уместными в тот ненастный вторник. Как писала
Washington Post, «над головой собрались тяжелые тучи, но вся сцена была
освещена самыми яркими словами, когда-либо звучавшими в
Вашингтоне».
Полный текст этого обращения Черчилля – последний в огромном
восьмитомном, на 8197 страниц, собрании его речей, охватывающем
шестьдесят шесть лет. Последние публичные слова Черчилля прозвучали
не в Палате общин, а в Белом доме. Розовая спальня стала его домом в
Вашингтоне. И теперь, в Розовом саду, он достиг своей личной вершины.
Вскоре после церемонии присуждения Черчиллю почетного гражданства
Шлезингер, элегантный, в извечном галстуке-бабочке профессор, взявший
отпуск у себя в Гарварде, чтобы занять место специального помощника
Кеннеди, написал колонку для британской Sunday Telegraph, в которой
объяснял, почему Черчилль стал «первым атлантическим гражданином,
нерушимым символом Атлантического сообщества». На сопровождающей
статью карикатуре улыбающаяся Статуя Свободы была изображена с
сигарой – вместо факела – гордо поднятой вверх и освещающей путь.
Как и Кеннеди, Шлезингер относился к Черчиллю с почтением и в своей
книге «Жизненный центр» очень высоко отзывался о его приверженности
свободе и демократии. В свои написанные полвека спустя мемуары
Шлезингер включил историю, свидетельствующую об упорном отстаивании
Черчиллем места Британии в мире. Плодовитый историк и страстный
демократ писал, что Дин Ачесон, занимавший с 1949 по 1953 год, на втором
сроке президентства Трумана, пост Госсекретаря, был источником
комментариев об упадке Британской империи и ее поиске новой роли для
себя в мире. Шлезингер оказался рядом с Ачесоном на церемонии и
услышал, как тот пробормотал: «Немного времени понадобилось Уинстону,
чтобы научиться действовать по-американски. Он всего еще три минуты
американский гражданин и уже набрасывается на бывшего Госсекретаря».
Что бы, пусть и шутливо, ни говорил Ачесон, авторы редакционных статей и
политические обозреватели аплодировали новой награде Черчилля,
которую, как сообщалось, он ценил выше других своих регалий, в том числе
и полученной им Нобелевской премии по литературе. Одно из первых
поздравлений в адрес Черчилля пришло от Дуайта Эйзенхауэра. Написав,
что он «больше чем в восторге», бывший президент предался
ностальгическим воспоминаниям. Разногласия военной поры и начала
1950-х, когда оба они занимали высшие посты в своих странах, Эйзенхауэр в
этом письме называл «вполне теплыми спорами». Теперь главными

словами в общении двух боевых товарищей стали «дружба» и
«восхищение». «В эти дни я часто не могу удержаться от желания, чтобы вы
и я могли бы время от времени встречаться, чтобы, как и прежде, говорить
о том, что интересно и важно нашим двум странам. Мне не хватает этих
контактов и этих разговоров – сильно не хватает». Письмо Эйзенхауэра
теперь выставлено в сделанном в виде паспорта «Документе почетного
гражданина» в витрине музея «Военные комнаты Черчилля» в Лондоне.
Эйзенхауэр закончил письмо словами «С любовью». Ранее, в годы
президентства, более обычными словами прощания в письмах были «С
наилучшими пожеланиями», «Ваш преданный друг» или «Как всегда ваш».
С годами и по мере того, как дела и слова становились публичными,
человеческая связь между Черчиллем и Эйзенхауэром делалась крепче и
теплее. Во время последнего визита в Белый дом Черчилль писал
Клементине 5 мая 1959 года: «Я здесь. Все хорошо, и президент –
настоящий друг». Это открытое признание дружбы нашло свое отражение и
в автобиографической книге Эйзенхауэра о его первом президентском
сроке «Мандат на перемены. Белый дом годы 1953–1956». Бывший
президент описал динамику личных дружеских отношений и на
протяжении четырех абзацев в конце одной из глав выразил «восхищение и
теплые чувства» к своему товарищу последних двух десятилетий.
Эмоциональное отношение Эйзенхауэра к Черчиллю разделяли и
миллионы американцев. Начиная с 1948 года и в течение следующих
семнадцати лет Черчилль неизменно находился на верхних позициях в
определяемом по опросам фонда Гэллапа списке «самых достойных
восхищения» людей. В 1964 году, в последний год, когда он еще при жизни
рассматривался как один из кандидатов в список, он оказался там на
втором месте, уступив первенство Линдону Джонсону, выигравшему с
разгромным результатом президентские выборы, и опередив и
Эйзенхауэра, и лауреата Нобелевской премии мира за 1964 год Мартина
Лютера Кинга.
Черчилль умер 24 января 1965 года в возрасте 90 лет. Перед похоронами
президент Джонсон три с половиной дня пролежал в больнице, врачи
запретили ему пересекать океан, и представлять Соединенные Штаты на
похоронах он отправил делегацию из трех человек: председатель
Верховного суда Эрл Уоррен, Государственный секретарь Дин Раск и посол
Соединенных Штатов в Соединенном Королевстве Дэвид Брюс. Отсутствие
в составе делегации только что прошедшего церемонию инаугурации вицепрезидента Хьюберта Хамфри вызвало критику по обеим сторонам
Атлантики, и на пресс-конференции вскоре после похорон Джонсон
признал, что, «по всей видимости, допустил ошибку». В своих мемуарах
«Воспитание публичного человека» Хамфри писал, что ошибка эта «вбила
небольшой клин в мои отношения с Джонсоном», клин, который только
расширялся в течение первого срока их пребывания во главе
администрации.
Самым знаменитым американцем в растянувшейся на четыре дня
церемонии похорон был приехавший по личному приглашению семьи
Черчилля Эйзенхауэр. Пятизвездный генерал, воинское звание которого

было восстановлено Кеннеди после ухода Эйзенхауэра из Белого дома и
который предпочитал, чтобы называли его «генерал Эйзенхауэр», а не
«мистер президент», произнес прощальную речь, переданную на весь мир
Би-би-си в то время, когда гроб с покойным проплывал на барже по Темзе
до вокзала Ватерлоо. Хоронили Черчилля на кладбище церкви Святого
Мартина в деревне Блейдон рядом с Бленхеймским дворцом в графстве
Оксфордшир, где в 1874 году он родился. Свою уникальную связь с
Черчиллем, который был гордостью двух стран, Эйзенхауэр
охарактеризовал, описав его словами «солдат, государственный деятель,
гражданин». Смотрел он не только в прошлое, но и в будущее: «Из всего
того, что написано и сказано о нем, есть одна вещь, которая останется
непререкаемой истиной на века: он был борцом за свободу».
Смерть Черчилля вызвала поток биографических и исторических хроник, а
также личных посвящений и воспоминаний. Газеты, журналы, телеканалы,
книжные издательства и звукозаписывающая индустрия заполонили рынок
черчиллианой. Свой вклад внес и Эйзенхауэр, написав предисловие к
изданной в марте 1965 года журналом American Heritage Magazine и
информационным агентством United Press International книге «Черчилль.
Жизнь, полная триумфа».
В том же марте журнал Atlantic посвятил Черчиллю свою обложку и десять
статей воспоминаний под общим заголовком «Величайший англичанин».
Воспоминания Элеоноры Рузвельт были озаглавлены «Черчилль в Белом
доме», и в них бывшая Первая леди не романтизировала частого гостя
своего мужа. «Должна признаться, – писала она, – что мистер Черчилль
меня пугал. Я заботилась о его удобстве, но всегда была рада, когда он
уезжал – ведь я понимала, что мой муж нуждается в отдыхе, а ему
приходилось работать в своем обычным графике плюс еще и в те
необычные часы, которые предпочитал для работы мистер Черчилль».
«Необычные часы работы» были лишь верхушкой айсберга всего того
комплекса недовольства и претензий, которые она испытывала по
отношению к Черчиллю.
Миссис Рузвельт вспомнила и серьезный спор, который разгорелся у нее с
Черчиллем о памятнике Рузвельту, открытом на площади Гроувенор-Сквер
в Лондоне 12 апреля 1948 года. Вдова настаивала, чтобы Рузвельт был
показан в полный рост, а Черчилль отстаивал более привычный по
фотографиям и кинохронике облик сидящего Рузвельта, вызванный
сковывавшей его инвалидностью. Миссис Рузвельт в конечном счете
победила, но оппонент ее в этом «скульптурном» споре с мнением ее так и
«не примирился».
Самое поразительное воспоминание бывшей Первой леди пришлось на
предпоследний абзац ее эссе. В нем она описала эпизод, который многие на
ее месте, наверное, предпочли бы не раскрывать, в особенности учитывая,
что рассказ о нем появился вскоре после смерти Черчилля и среди
полусотни страниц чествующих его статей и фотографий. Миссис Рузвельт
была, однако, так же бесстрашна, как и ее муж, и не побоялась с
самоиронией рассказать о произошедшем. Как-то за ланчем, пишет она,
Черчилль повернулся к ней и напористо спросил: «Я ведь никогда вам не

нравился, не так ли?» Ошарашенная таким вопросом миссис Рузвельт,
писавшая о себе как о «человеке не очень важном», «на мгновение
замялась и в конце концов сказала: “Нет, я никогда не относилась к вам
плохо, сэр,” но он, кажется, остался убежден, что на многие вещи у меня и
у него были разные взгляды, и вещей таких было, пожалуй, немало!» Эти
сдержанные последние слова, усиленные к тому же восклицательным
знаком, – более чем убедительное свидетельство множества разногласий
между этими двумя людьми.
Неизвестно, знал ли Черчилль о том, что из-за его частых и длительных
визитов в Белый дом миссис Рузвельт обратилась к мужу с просьбой
приобрести Блэр-Хаус. Однако на вебсайте Блэр-Хаус в разделе «История»
говорится: «Частые приезды мистера Черчилля в Вашингтон помогли
убедить президента Франклина Рузвельта в необходимости иметь
официальный дипломатический дом для приема гостей». Приводится там и
более подробное объяснение: «Франклин Рузвельт-младший [пятый из
шести детей Франклина и Элеоноры Рузвельт] вспоминает, как однажды
его мать в три часа ночи обнаружила мистера Черчилля, бредущим в их с
отцом спальню с неизменной сигарой в руках и с намерением разбудить
спящего президента для очередного важного разговора. Однако первой на
его пути попалась Элеонора, которая твердо убедила его дождаться утра».
Как мы уже писали ранее, человек этот, вынудивший миссис Рузвельт
обратиться к мужу с просьбой о приобретении отдельного гостевого дома на
другой стороне улицы, так в этом доме ни разу не останавливался.
Хотя побывать на похоронах Черчилля Линдону Джонсону помешала
болезнь, именно он в октябре 1965 года был главным оратором на
церемонии открытия подаренного в художественную коллекцию Белого
дома бронзового бюста Черчилля. В своей речи Джонсон назвал бывшего
британского премьер-министра «одним из величайших граждан Америки»,
добавив при этом, что «Белый дом наверняка был бы жилищем Уинстона
Черчилля на несколько четырехлетних президентских сроков, родись он
американским гражданином». Бюст – дар нескольких соратников Черчилля
по Второй мировой войне, включая Эйзенхауэра и Аверелла Гарримана, –
первоначально был выставлен у зала дипломатических приемов на первом
этаже Белого дома. Теперь место его размещения меняется по решению
находящегося у власти президента.
С 2013 года еще один бюст Черчилля выставлен в Вашингтоне в здании
Капитолия – в ознаменование первого его приезда в США в годы войны на
встречу с Рузвельтом и первого его выступления перед совместной сессией
Конгресса. Решение о его установке было принято резолюцией Палаты
представителей Конгресса к 70-летию речи Черчилля 26 декабря 1941 года.
На пьедестале бюста под именем Черчилля красуются три определяющие
его надписи:
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ
ЗАЩИТНИК СВОБОДЫ
ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН США

Под этими определениями на каменном пьедестале высечены
заключительные слова из его речи 1941 года: «В грядущие дни народы
Британии и Америки будут, ради своей собственной безопасности и во имя
всеобщего блага, идти вместе в величии, в справедливости и в мире». Эти
слова, как и тысячи других, были написаны Черчиллем недалеко отсюда, в
Розовой спальне Белого дома.
В своей книге «Прощальные фанфары», заключительном томе ее трилогии
Pax Britannica, британский историк и писательница Ян Моррис пишет о
похоронах Черчилля как о грандиозном церемониальном финале
Британской империи. Вдохновленная тщательно оркестрованной траурной
церемонией, ее метафора не совсем точна. Моррис пишет, что Черчилль, по
меньшей мере, «интеллектуально был в большей степени
интернационалист, чем имперец. Он чувствовал себя в гораздо большей
степени дома с американцами, чем с австралийцами или канадцами».
Часто приезжая в Америку после Перл-Харбора, Черчилль на самом деле
чувствовал себя в Белом доме как дома. Он лучше других осознавал, что
глобальное лидерство смещается и оставлял за президентами США
главенствующую роль в принятии решений и действиях. В течение двух
сроков на посту премьер-министра он пытался утвердить свою роль на
новой вершине власти и продолжал приезжать в Вашингтон, – сначала в
разгар бури войны, а затем в поиске мира. Для этого интернационалиста и
имперца главная арена истории находилась теперь по адресу
Пенсильвания-авеню, 1600, – и именно здесь он хотел договариваться и
действовать так, как умел только он.

Благодарности
Исследовательская работа над этой книгой началась в 2016 году с
получением двух грантов Института гуманитарных наук Университета
Нотр-Дам в штате Индиана. На следующий год стипендия приглашенного
исследователя в Rothermere American Institute при Оксфордском
университете дала мне возможность погрузиться в изучение
первоисточников и предоставила идеальную отправную точку для
посещения британского Национального архива в лондонском пригороде
Кью, Имперского военного музея в Лондоне и Архива Черчилля в Колледже
Черчилля при Кембриджском университете. Моими гостеприимными
хозяевами в Rothermere были Хэл Джонс и Хью Дэвид, а благодаря
директору Архива Черчилля Аллену Пэкводу каждый мой приезд в
Кембридж был плодотворным и полезным. Он и сотрудница Архива
Джессика Коллинз отвечали на мои вопросы и с готовностью и
профессионализмом находили нужные мне документы.
Посещения президентских библиотек Франклина Рузвельта, Гарри Трумана
и Дуайта Эйзенхауэра снабдили меня необходимой информацией о
поездках Черчилля в Вашингтон в 1940-е и 1950-е годы. Кирстен Картер и
Вирджиния Льюик в Президентской библиотеке Рузвельта в Гайд-парке,
штат Нью-Йорк, и Линда Смит в Президентской библиотеке Эйзенхауэра в

городе Абилин в штате Канзас отвечали на мои запросы и давали мне
проницательные советы. Большую помощь в нахождении источников мне
оказали сотрудники Архивного института при Йоркском университете в
Англии, Библиотеки Конгресса, Нью-Йоркской публичной библиотеки и
Библиотеки Теодора Хесбурга Университета Нотр-Дам. Особой
благодарности заслуживает сотрудница этой библиотеки Трейси Мортон. В
отделе рукописей и архивов Мемориальной библиотеки Йельского
университета мне любезно оцифровали дневники Генри Стимсона для
консультаций и цитирования.
Мэтью Костелло, директор Исторической ассоциации Белого дома, отвечал
на многие мои запросы в ходе работы над проектом и предоставил
возможность опубликовать его краткое изложение на сайте Ассоциации.
В моем родном Университете Нотр-Дам, где я преподавал с 1980 по
2018 год, два академических центра, где я по большей части работал, –
Отдел американских исследований и Программа журналистики, этики и
демократии имени Джона Галливана – любезно помогали мне при
получении звания почетного профессора. Джейсон Руиз, глава Отдела
американских исследований, и Джейсон Келли, директор Программы
Галливана, взяли на себя оплату расходов по тиражированию. Также
активно помогали на протяжении всей работы Кейти Шлотфелд из Отдела
американских исследований и Мэри Джо Янг из Программы Галливана.
Два выпускника Отдела американских исследований – Тесса Бэнгс и
Мадлен Доктор – тщательно собрали и рассортировали газетные статьи и
исследовательские документы. Они поистине были для меня даром свыше.
Дейв Клоуитер, старший системный программист компьютерного центра
университета, с готовностью неоднократно помогал в непростом процессе
технической подготовки рукописи к изданию.
Роберт Уайл, исполнительный директор и вице-президент Liveright,
подразделения издательской группы W. W. Norton, тепло поддерживал
проект и помогал мудрыми советами с момента нашей встречи летом
2018 года вплоть до завершения работы над рукописью в 2023 году. Он
вполне заслуженно пользуется международным признанием и уважением в
издательском мире. Редактор Liveright Хейли Брэкен оперативно и охотно
отвечала на многочисленные вопросы автора по мере формирования и
продвижения окончательного текста книги через издательский процесс.
Сотрудники издательства Кадьяту Кейта и Люк Свонн любезно помогали
довести рукопись до финишной прямой.
Книга посвящена Гейл Банкро и Кеннету Соче. С первых, поначалу весьма
неопределенных мыслей о возможной книге о днях Черчилля в Белом доме
Гейл и Кен проявляли к ней живейший интерес и заботливо действовали в
соответствии с этим интересом. Однажды я получил по почте прекрасный
фотоаппарат, сильно облегчивший мою работу в архивах и библиотеках. В
другой раз они чудесным образом помогли мне осуществить столь
необходимую исследовательскую поездку в Британию. Они также оказали
помощь, когда стоимость отобранных для включения в книгу фотографий
превысила первоначальные бюджетные расчеты. Ни несколько слов на

странице посвящения, ни то, что сказано в этом абзаце не в состоянии
выразить искреннюю благодарность автора.
Ну и, конечно, моя жена Джули Шмуль, которая мужественно переносила
все своеволие и своенравие автора и своей неизмеримой любовью помогла
довести книгу до слова «КОНЕЦ». Теперь автор будет уделять много больше
внимания и сил своим обязанностям на домашнем и других фронтах.
Обещаю.

Приложение
Три речи, написанные Черчиллем в
Белом Доме
Обращение к конгрессу США. 26 декабря
1941 г
Члены Сената и Палаты представителей Соединенных Штатов, я глубоко
польщен вашим приглашением посетить здание Сената Соединенных
Штатов и выступить перед представителями обеих палат Конгресса. Тот
факт, что мои американские предки на протяжении ряда поколений играли
определенную роль в жизни Соединенных Штатов, а теперь я, англичанин,
гостеприимно принят в вашей среде, является одним из волнующих
моментов в моей жизни – жизни долгой и не совсем бессодержательной.
Как бы мне хотелось, чтобы моя мать, память о которой я свято храню,
могла быть здесь и увидеть это своими глазами. Мне невольно приходит в
голову, что если бы мой отец был американцем, а мать британкой, а не
наоборот, то, быть может, я находился бы здесь по собственному праву. В
таком случае вам не впервые пришлось бы сегодня услышать мой голос.
Тогда я не нуждался бы в приглашении, а если бы меня и пригласили, то
едва ли единодушно. Так что, может быть, все к лучшему. Должен, однако,
признаться, что в этом законодательном собрании, где говорят на
английском языке, я не чувствую себя рыбой, выброшенной из воды.
Я дитя нашего парламентаризма. В отчем доме во мне всегда воспитывали
уважение к демократии. Доверяй людям – вот чему учил меня мой отец. Я
помню, как толпы рабочего люда горячо встречали его на митингах и на
улицах в те давние викторианские дни аристократии, когда мир, по
выражению Дизраэли, предназначался для немногих – и для очень
немногих. Следовательно, всю свою жизнь я был с тем течением по обеим
сторонам Атлантики, которое направлено против привилегий и монополий;
я уверенно плыл к геттисбергскому идеалу «власти народа, волей народа и
для народа». Всем тем, чего мне удалось достигнуть в жизни, я обязан
нашей Палате общин, чьим преданным слугой я являюсь. В нашей стране,
как и в вашей, общественные деятели гордятся тем, что могут быть слугами
государства, и считали бы для себя постыдным претендовать на роль его
хозяев. В любой день Палата общин может, если сочтет это отвечающим
желанию народа, простым голосованием снять меня с поста. Но я об этом

нисколько не беспокоюсь. На самом деле я убежден, что Палата общин с
одобрением отнесется к моей поездке, которая разрешена королем, для
встречи и согласования с президентом Соединенных Штатов всех деталей
наших военных планов и для установления прямого контакта между
высшим командным составом вооруженных сил обеих стран, что
необходимо для успешного ведения войны.
Прежде всего мне хочется сказать о том глубоком впечатлении, какое
произвела на меня широта взглядов и чувство меры, которые я наблюдал
здесь везде, где мне удалось побывать. Всякий, кто не понимает, как велик и
прочен фундамент Соединенных Штатов, мог бы ожидать найти здесь
атмосферу возбуждения, тревоги, эгоцентризма, где все помыслы были бы
сосредоточены на трагических событиях войны, только что и столь
болезненно обрушившейся на Америку. Ведь против Соединенных Штатов
выступили три наиболее мощно вооруженных диктаторских государства.
Величайшая военная сила в Европе и величайшая военная сила в Азии,
Германия и Япония – а вместе с ними и Италия – объявили и ведут войну
против вас; началась борьба, закончиться которая может только вашим или
их падением. Но здесь, в Вашингтоне, в эти незабываемые дни, я встретил
олимпийское спокойствие, которое тем не менее нельзя считать
благодушием, ибо за ним кроется несгибаемая решимость и вполне
обоснованная вера в конечный исход. Мы в Британии в самые мрачные дни
испытывали те же чувства. Мы тоже твердо верили, что в конце концов
победа будет за нами. Я убежден, что вы не преуменьшаете суровости
предстоящих нам с вами испытаний. Силы, стоящие против нас, громадны.
Они жестоки, они безжалостны. Злоумышленники, толкнувшие свои
народы на путь войны и завоеваний, знают, что если им не удастся силой
оружия нанести поражения народам, на которые они напали, то придется
держать суровый ответ. Преступники не остановятся ни перед чем. Они
накопили огромные запасы всевозможных орудий войны. Они имеют
великолепно обученные и дисциплинированные сухопутные, морские и
воздушные силы. Их планы и замыслы готовились и созревали с давних
пор. Они не остановятся перед применением любого насилия и
вероломства.
Верно, что наши ресурсы людской силы и материалов гораздо больше, чем
у наших противников. Но пока что только часть ваших ресурсов
мобилизована и разработана, следовательно, нам с вами еще многому
предстоит научиться в жестоком искусстве войны. Вот почему нам,
несомненно, еще предстоит период тяжелых испытаний. В этот период
будут понесены определенные потери, возместить которые удастся лишь с
большим трудом и дорогой ценой. Нас еще ждет много разочарований и
неприятных сюрпризов, нам предстоит много тяжких испытаний, прежде
чем нам удастся в полной мере мобилизовать свою скрытую мощь. На
протяжении большей части минувшего двадцатилетия молодежь Британии
и Америки учили тому, что война есть зло – и это верно – и что это зло
никогда больше не повторится, а это оказалось неверным. На протяжении
большей части минувшего двадцатилетия молодежь Германии, Японии и
Италии учили тому, что агрессивная война является благороднейшим
долгом гражданина и что начать ее следует, как только удастся запастись

необходимым оружием и осуществить необходимую подготовку. Мы
исполняли свой долг и решали стоявшие перед нами проблемы на благо
мира. Они же замышляли и планировали войну. И естественно, что мы, в
Британии, и вы, в Соединенных Штатах, оказались теперь в невыгодном
положении, исправить которое смогут только время, мужество и
напряженный, неутомимый труд.
Поистине, мы можем быть благодарны за то, что нам подарили так много
времени. Если бы Германия попыталась вторгнуться на Британские острова
после падения Франции в июне 1940 года, и если бы примерно в то же
время Япония объявила войну Британской империи и Соединенным
Штатам, трудно сказать, какие еще бедствия и муки выпали бы на нашу
долю. Зато теперь, к концу декабря 1941 года, в результате перехода от
беззаботного мирного существования к тотальной боевой готовности, в
Великобритании уже широким потоком наладилось производство военных
материалов. Сделаны огромные шаги по переводу американской
промышленности на удовлетворение военных нужд. И теперь, когда
Соединенные Штаты участвуют в войне, имеется возможность повседневно
размещать заказы, которые спустя год-полтора дадут в области военного
потенциала такой результат, какой не снился и не может сниться
диктаторским государствам. При условии напряжения всех сил без остатка,
при условии, что все физические, все умственные силы, все мужество,
доблесть и гражданские добродетели англоязычного мира, с окружающим
его созвездием лояльных, дружественных и присоединившихся к нему
народов и государств, будут направлены к высшей цели, можно, мне
кажется, твердо надеяться, что к концу 1942 года наше положение станет
существенно лучше, а 1943 год позволит нам в значительной мере захватить
инициативу в свои руки.
Есть, наверное, те, кто пугается или впадает в минутное отчаяние, когда я,
подобно вашему президенту, говорю о длительной и тяжелой войне. Но
наши народы предпочитают знать правду, какой бы печальной она ни была.
А поскольку мы исполняем самое благородное дело в мире, защищая не
только наши дома, но и дело свободы других стран, то вопрос о том, придет
ли наше спасение в 1942, 1943 или 1944 году, становится одним из самых
важных в огромных масштабах человеческой истории. Я глубоко убежден,
что сегодня, теперь, мы – хозяева своей судьбы; что поставленная перед
нами задача нам вполне под силу; что связанные с нею страдания и труды
мы сумеем перенести. И до тех пор, пока мы сохраним веру в свое дело и
несокрушимую волю к победе, нам не будет отказано в спасении. Говоря
словами псалма: «Он не убоится недоброй вести; сердце его твердо, уповая
на Господа». Не все вести будут недобрыми.
Напротив того, врагу уже нанесены мощные военные удары; великолепная
защита родной земли русскими армиями и русским народом нанесла
системе нацистской тирании глубокие раны, которые будут гноиться и
охватят огнем не только тело, но и душу нацизма. Кичливый Муссолини
уже выдохся. Теперь он уже не более чем лакей и холуй, элементарное
орудие воли своего господина. Он принес неизмеримые страдания и зло
своему собственному трудолюбивому народу. Теперь он потерял свою
империю в Африке. Абиссиния освобождена. Наши армии на Востоке,

которые в момент отступления из Франции, были слабы и плохо
вооружены, теперь контролируют всю территорию от Тегерана до Бенгази,
от Алеппо и Кипра до истоков Нила.
В течение многих месяцев мы готовились к наступлению в Ливии. Крупное
сражение, происходившее в пустыне на протяжении последних шести
недель, велось с обеих сторон с величайшим ожесточением. Вследствие
трудностей снабжения фланговых сил в пустыне нам ни разу не удалось
достигнуть численного равенства с противником. Вот почему нам
приходилось опираться на количественное и качественное превосходство в
танках и самолетах британского и американского производства. Благодаря
этому нам впервые удалось сразиться с врагом, располагая равноценным
вооружением. Впервые мы заставили гунна испытать на себе силу того
оружия, которым он поработил Европу. Неприятельские вооруженные силы
в Киренаике насчитывали около 150 тысяч человек, из них примерно треть
– немцы. [Британский] генерал Окинлек поставил перед собой задачу
уничтожить эти силы полностью. У меня есть все основания верить, что эта
цель будет достигнута. Теперь, когда вы вступаете в войну, я рад
возможности предоставить членам Сената и Палаты представителей
доказательства того, что при помощи надлежащего вооружения и
надлежащей организации мы сможем вышибить дух из нацистских
дикарей. То, что Гитлер испытал в Ливии, – это лишь слабое подобие того,
что мы должны дать почувствовать ему и его сообщникам в любом уголке
земного шара, куда бы эта война нас ни привела.
Добрые вести идут также с моря. Жизненная артерия, связывающая наши
народы через океан, без которой все могло бы погибнуть, действует
бесперебойно и свободно, наперекор всем усилиям врага. Очевидно, что
Британская империя, которую полтора года тому назад многие считали
разгромленной и погибшей, теперь окрепла и с каждым месяцем
становится все сильнее. И наконец, разрешите мне сказать, для меня самая
лучшая весть заключается в том, что Соединенные Штаты, единые как
никогда, обнажили меч борьбы за свободу, отбросив прочь ножны.
Все эти замечательные события помогли угнетенным народам Европы
снова поднять голову и проникнуться надеждой. Они навсегда отказались
от постыдного соблазна сдаться на милость победителю. Надежда снова
вернулась в сердца десятков миллионов мужчин и женщин, а из этой
надежды возникает огонь ненависти к жестокому, разнузданному
захватчику, еще более ярким пламенем разгорается ненависть и
отвращение к гнусным квислингам, поступившим в услужение к
захватчику. Во множестве славных древних государств, скованных ныне
нацистским ярмом, народные массы всех сословий и верований ждут часа
освобождения, когда они снова смогут сыграть свою роль, нанося удары, как
подобает воинам. Этот час пробьет, и торжественный бой часов
провозгласит, что ночь прошла и зажглась заря.
Нападение, готовившееся Японией так долго и в такой глубокой тайне,
поставило обе наши страны перед сложными проблемами, к решению
которых мы не могли подготовиться заранее. Если меня спросят, а в Англии
меня имеют право спросить, почему у нас не было необходимого

вооружения в виде современных самолетов и другого оружия для
сухопутных войск в Малайе и Ост-Индии, то я лишь могу напомнить о
победах, одержанных генералом Окинлеком в ходе Ливийской кампании.
Если бы мы раздробили и распылили наши постепенно растущие резервы
между Ливией и Малайей, то оказалось бы, что нам их не хватает ни на том,
ни на другом театре военных действий. Если Соединенные Штаты
оказались в невыгодном положении в различных районах Тихого океана, то
мы прекрасно понимаем, что это в немалой степени объясняется той
помощью, которую вы оказали нам, предоставив вооружение для обороны
Британских островов и для Ливийской кампании, а главное – вашей
помощью в битве за Атлантику, от которой зависит все и которая проходит
успешно и плодотворно. Понятно, было бы гораздо лучше, если бы у нас
хватило всевозможных ресурсов, чтобы иметь абсолютное преимущество во
всех стратегических точках, но, учитывая то, как медленно и постепенно мы
приступали к военной подготовке в широком масштабе и как много
времени отнимают такие приготовления, мы не имели оснований
рассчитывать на быстрый успех.
Вопрос о том, как распорядиться своими, до сих пор ограниченными,
резервами, Британии приходилось решать уже во время войны, а
Соединенным Штатам – в мирное время; приговор истории, я уверен, будет
гласить, что в целом принятые решения были правильными. Теперь, когда
мы вместе; теперь, когда мы связаны священным товариществом по
оружию; теперь, когда обе наши великие нации, проникнутые внутренним
единством до конца, объединили свою энергию для достижения общей
цели, перед нами открываются новые, все более светлые перспективы.
Многие были поражены тем, что Япония в один день ринулась в войну
против Соединенных Штатов и Британской империи. Мы все задаем себе
вопрос, почему японцы, так давно замышлявшие свое черное дело,
требующее тщательной подготовки, не выбрали для нападения момент,
когда мы были особенно слабы – полтора года тому назад. Говоря
совершенно беспристрастно, несмотря на понесенные нами и еще
предстоящие потери, поведение японцев приходится признать безусловно
нерациональным. Разумеется, следует предположить, что японцы очень
тщательно все рассчитали и думают, что они знают, как довести дело до
конца. Вместе с тем возможно и другое объяснение. Мы знаем, что в
течение ряда минувших лет политика Японии определялась тайными
обществами среднего и младшего офицерства армии и флота, которое
навязывало свою волю сменявшимся японским кабинетам и парламентам
путем убийства всех японских государственных деятелей,
сопротивлявшихся или недостаточно содействовавших их агрессивной
политике. Возможно, эти общества, ослепленные и одурманенные
собственными агрессивными планами и перспективой быстрой победы,
заставили страну против ее воли вступить в войну. Несомненно, однако, что
они взвалили на себя слишком серьезную задачу. После преступлений,
совершенных ими против нас в Перл-Харборе, на островах Тихого океана,
на Филиппинах, в Малайе и в Нидерландской Ост-Индии, они должны
теперь понять, что начали игру со смертью.

Если сравнить ресурсы Соединенных Штатов и Британской империи с
ресурсами Японии, если вспомнить о ресурсах Китая, который так долго и
доблестно сопротивляется вторжению, и когда мы видим нависшую над
Японией русскую угрозу, то становится еще труднее примирить действия
японцев с понятием о благоразумии и даже с простым здравым смыслом. За
кого они нас принимают? Возможно ли, чтобы они не понимали, что мы не
прекратим борьбы с ними до тех пор, пока они не получат такой урок,
какого не забудут ни они сами, ни весь мир?
Члены Сената и Палаты представителей, я позволю себе перейти от бурных
событий и потрясений настоящего к широким планам на будущее. Мы
вместе стоим перед лицом группы сильных врагов, которые жаждут нашей
гибели; мы стоим, защищая все, что дорого свободным людям. Дважды на
протяжении одного поколения нас постигла катастрофа мировой войны.
Дважды за нашу жизнь длинная рука судьбы протянулась через океан,
призвав Соединенные Штаты в первые ряды борющихся. Если бы мы
держались вместе после прошлой войны, если бы мы сообща приняли
меры, обеспечивающие нашу безопасность, то нынешнее проклятие
никогда бы не обрушилось на нас вновь.
Разве мы не обязаны, ради самих себя, во имя наших детей, во имя всего
истерзанного человечества, добиться, чтобы подобная катастрофа не
постигла нас в третий раз? Уже доказано, что бедствия, обрушивающиеся на
Старый Свет, распространяют свое опустошительное действие и на Новый
Свет, а стоит им разразиться, Новый Свет уже не сможет их избежать. Долг
и осторожность повелевают, во-первых, бдительно следить и вовремя
оказывать воздействие на очаги заражения ненавистью и местью, и, вовторых, создать необходимую организацию, которая могла бы пресечь
заразу в зародыше прежде, чем она распространится и начнет бушевать по
всей земле.
Пять-шесть лет тому назад Соединенным Штатам и Великобритании было
бы легко, не пролив и капли крови, настоять на выполнении условий
разоружения, предусмотренных в договорах, которые Германия подписала
после Первой мировой войны; тогда была также возможность
удовлетворить Германию сырьем, доступ к которому, согласно
Атлантической хартии, должен быть открыт для любого народа, победителя
или побежденного. Эта возможность упущена. Ее больше нет.
Понадобились необыкновенно тяжелые удары, чтобы снова нас спаять.
Только слепец не видит, что мы исполняем некое великое предначертание,
и служить ему – для нас великая честь. Нам не дано проникнуть в тайны
будущего. И все же я возлагаю свою надежду и веру, твердую и
непоколебимую, на то, что в грядущие дни британский и американский
народы, во имя собственной безопасности и во имя всеобщего блага, будут
идти вместе плечом к плечу – в величии, в справедливости и в мире.

Обращение к конгрессу США. 19 мая 1943 г
Господин президент, господин спикер, члены Сената и Палаты
представителей. Семнадцать месяцев прошло с того момента, когда я

в последний раз имел честь выступать перед Конгрессом Соединенных
Штатов. Вот уже более пятисот дней мы плечом к плечу без устали
работаем, преодолеваем трудности и отважно сражаемся против жестокого
и могущественного врага. Мы тесно взаимодействуем и совершаем
совместные боевые операции во многих частях света, на суше, на море и
в воздухе. Тот факт, что вы снова пригласили меня выступить в конгрессе
именно сейчас, когда мы приступили к активным действиям, безусловно,
делает этот момент особым для меня, а ваше радушие показывает, что
британо-американское партнерство принесло весьма неплохие результаты.
Я горжусь тем, что в нашем лице вы обрели надежных союзников, готовых
на все ради достижения общей цели, не жалеющих для этого никаких
средств и даже своей жизни. Когда я прошлый раз выступал перед вами,
Соединенные Штаты были охвачены гневом по поводу вероломной атаки
Японии на Перл-Харбор и последующего объявления войны Соединенным
Штатам со стороны Германии и Италии. Я, со своей стороны, сейчас,
пожалуй, могу признать, что тогда впервые, после длительного периода
нашей борьбы с противником в одиночку, я почувствовал некоторое
облегчение при мысли о том, что теперь наши страны связаны общей
бедой, клятвенными обещаниями и высокой целью – любой ценой довести
эту кровопролитную битву до победного конца.
То было время бурных страстей, время, которое надолго останется в памяти
человечества, время, полное страданий и надежд. Опираясь на свой
богатый жизненный опыт и повинуясь зову крови, я пришел к убеждению,
что нет ничего более важного для будущего мира, чем братская связь наших
народов в их добродетельном служении общему делу мира и войны…
В январе 1942 года меня охватило чувство облегчения, и в духе уверенности
я готовился перенести тяжелые удары по британским интересам на
Дальнем Востоке, которые должны были неизбежно последовать от
военной мощи Японии в то время, когда американский и британский
флоты потеряли военный контроль над Тихим и Индийским океанами.
Одна за другой, в быстрой последовательности, на нас и наших союзников,
голландцев, обрушились крупные военные неудачи на тихоокеанском
театре военных действий. Японцы захватили столь желанные для них
земли и острова. Покоренными оказались и Филиппины, и роскошные
регионы Голландской Ост-Индии. На Малайском полуострове и
в Сингапуре мы претерпели крупнейшую военную катастрофу в британской
истории.
Все это должно быть отвоевано, и позвольте, господин президент, господин
спикер, сказать вам следующее: пусть никто не предполагает, что мы,
англичане, не заинтересованы в такой же степени, как и Соединенные
Штаты, в том, чтобы вести непрерывно и неустанно войну против Японии.
Я прибыл сюда, чтобы сказать вам, что мы будем вести эту войну рука об
руку с вами так, как это требуется в интересах наилучшего стратегического
использования ваших сил, до тех пор, пока мы дышим и кровь течет в
наших жилах. Разумеется, важную роль в войне против Японии должна
сыграть крупная сухопутная армия и воздушные и морские силы,
сконцентрированные Англией на восточной границе Индии. В этой части

света заложена одна из возможностей оказания помощи Китаю,
находящемуся в тисках и подвергающемуся мучениям уже в течение
долгого времени. Оказание немедленной эффективной помощи Китаю
является одной из наших наиболее срочных общих задач.
Вы, возможно, обратили внимание, что вместе со мной к вам в страну
прибыли фельдмаршал [Арчибальд] Уейвелл и двое других командующих
нашими войсками в Индии. Они совершили этот долгий путь вовсе не для
того, чтобы выяснить состояние здоровья японского императора. Я считаю,
что будет правильно всем, задействованным в этой войне, собраться вместе
и в дружеской манере, откровенно, обсудить все возникшие вопросы,
которых немало.
Можете не сомневаться, что если бы у находящихся в Индии армий было
все необходимое для наступления на Страну восходящего солнца и
открытия Бирманской дороги, то приказ об этом был бы отдан уже сегодня.
Ситуация, однако, намного сложнее, и все движение и проникновение
войск в горы и джунгли северо-восточной Индии определяется тем, что
ваши американские военные называют наукой логистики.
Но я, господин президент, отвергаю – и уверен, вы поддержите меня в
этом, – малейшие подозрения в том, что мы придерживаем какие бы то ни
было годные для использования силы, или что я и правительство, которое я
представляю, не полны решимости бросить в бой все имеющиеся в нашем
распоряжении войска, орудия и самолеты – решимости, которую мы уже
подтвердили в других театрах войны.
На нашей конференции в январе 1942 года с участием президента, меня и
наших высококвалифицированных советников было определено, что если
поражение Японии не будет означать поражение Германии, то поражение
Германии обязательно приведет к краху Японии. Осознание этой простой
истины не означает, что война не должна вестись на обоих фронтах
одновременно, и на самом деле значительная часть военных сил США
сейчас сосредоточена в Тихоокеанском регионе. В самом широком
разделении труда, о котором мы условились в январе 1942 года,
Соединенные Штаты взяли на себя основную ответственность по ведению
войны против Японии и в помощи Австралии и Новой Зеландии в
противостоянии завоеванию японцами, угроза которого тогда казалась
намного более вероятной, чем сейчас.
С другой стороны, мы взяли на себя основное бремя ведения войны в
Атлантике. Это было только естественно. Если не удастся удержать и
сохранить соединяющую наши два народа через океан линию жизни, то
Британские острова и исходящие с их территории значительные военные
силы будут парализованы и обречены. Мы добровольно взяли на себя в
полной мере работу в опасных водах Средиземноморья и по обеспечению
арктических конвоев в Россию, и с момента начала нашего альянса мы
потеряли в два раза больше торговых грузов, чем Соединенные Штаты.
И опять-таки, с другой стороны, обильные поставки новых судов с
американских судоверфей за последние полгода значительно превысили
потери обоих союзников, и, если производство не сократится, у нас есть все

основания рассчитывать на постоянное наращивание корабельной мощи
союзников.
Темпы уничтожения нами вражеских подводных лодок, и это подтвердит
министр военно-морских сил, в этом году значительно увеличились, и за
последние три месяца и в особенности за последние три недели принесли
рекордные результаты. В немалой степени это, конечно, объясняется
увеличением численности действующих подводных лодок, но также и
значительным повышением мощи и эффективности наших
противолодочных сил.
И хотя вражеские подводные лодки я считаю одной из самых серьезных
стоящих перед нами угроз, у меня есть твердая и трезвая уверенность, что
мы сумеем не только противостоять этой угрозе, но и преодолеть ее.
Превосходство объема морских перевозок над потерями при налаживании
надежных жизненно важных поставок продовольствия и вооружения и есть
важнейшая мера успеха наших общих усилий.
Мы также наносим с территории Британских островов принципиальной
важности воздушные удары по Германии. Помощь в этом нам оказывают
базирующиеся в Соединенном Королевстве военно-воздушные силы США,
которые действуют главным образом в течение дня, в то время как наши
работают преимущественно ночью. В этой войне численность и
интенсивность ударов становится все более и более важной и днем, и
ночью. Подавление зенитного огня противника за счет многочисленности
атакующих самолетов и разжижения и отвлечения его истребительной
защиты путем проведения нескольких одновременных атак – таковы будут
плоды происходящего сейчас значительного наращивания численности и
интенсивности британских и американских ударов.
Нет сомнения в том, что воздушная мощь союзников уже значительно
превосходит авиацию Германии, Италии и Японии, и еще в большей
степени наши мощности авиастроения превосходят вражеские. В этой
войне и Германия, и Япония тщетно полагали, что смогут нанести
решающие и окончательные удары, ужасом которых они подчинят нации
большие и малые своей воле. Но в этой воздушной войне ее зачинщики уже
начали демонстрировать свою реальную слабость. Чем более долгой и
ожесточенной будет эта воздушная война, тем лучше для нас, потому что
восполнять потери мы можем гораздо быстрее, чем враг, и скорость их
восполнения возрастает с каждым месяцем.
Прогресс в этой области быстрый и уверенный, но необходимо помнить, что
подготовка и развитие военных аэродромов и перемещение больших масс
наземного персонала, от которого зависит эффективность современных
авиаэскадрилий, требует времени.
Единства мнений о том, можно ли исключительно ударами авиации
добиться победы над Германией или Италией, нет. Эксперимент стоит того,
чтобы его провести, не исключая при этом и другие методы ведения войны.
Выяснение ответа на этот вопрос уж во всяком случае вреда не принесет.
Но, как бы то ни было, все мы согласны с тем, что урон военному
потенциалу врага наносится огромный.

Степень разрушения основных центров военной индустрии Германии, в
особенности Рурской области, абсолютно беспрецедентная. Вы только что
слышали о разрушении плотин, благодаря которым в каналы поступает
вода и которые обеспечивают энергией военные заводы врага. В этой
доблестной операции погибли восемь из задействованных в ней наших
бомбардировщиков Lancaster, но она сыграет важнейшую роль в снижении
военного производства Германии.
Политика военного руководства обоих наших государств состоит в том,
чтобы лишить Германию возможности иметь крупномасштабную военную
промышленность, будь то на своей территории, в Италии или в
оккупированных странах. Где бы ни существовали или строились такие
центры, они будут уничтожены, а работающие на них люди разогнаны.
Если такая перспектива им не нравится, пусть рассеиваются заранее по
собственной воле. Процесс этот будет продолжаться безостановочно со все
большей силой и интенсивностью до тех пор, пока народы Германии и
Италии не сбросят или не уничтожат зарожденные и взращенные в их среде
чудовищные тирании.
Пока же наши воздушные атаки вынуждают Германию снимать все
большую и большую часть своих сил с фронтов для обеспечения защиты от
наших воздушных ударов. Сотни истребителей, тысячи противовоздушных
орудий и сотни тысяч солдат вместе со значительной частью производства
военных заводов уже переведены на решение этих сугубо оборонительных
задач. Все это сильно снижает возможности врага для новой агрессии и
перехвата инициативы.
Рассматривая войну в воздухе во всех ее аспектах, мы не можем усомниться
в той огромной роли, которую она играет в процессе победы. Это уже твердо
установленный факт. Достигнута договоренность, что при первой же
возможности мы точно так же совместными усилиями должны обрушить
свою воздушную мощь и на военные цели в Японии. Хладнокровное
уничтожение американских военных правительственными войсками
Японии – доказательство не только их варварства, но и ужаса, с которым
они рассматривают такую возможность.
Долг всех тех, кто ответственен за направление войны, – как можно скорее
преодолеть военные, географические и политические трудности и начать
столь нужный и столь желаемый процесс превращения городов и других
военных центров Японии в пепел, в который они должны погрузиться,
прежде чем во всем мире наступит мир.
Тот факт, что эта цель находится в приоритете нынешней конференции,
очевиден для всех думающих людей, но нет нужды в публичном
общественном обсуждении методов или последовательности событий,
которые следует предпринять для достижения этой цели. Хочу, однако, вас
заверить, что британцы примут участие в такой воздушной атаке на
Японию в полном соответствии с основной стратегией войны. Таково наше
желание. И жестокости, чинимые нашими японскими врагами, наполняют
наших летчиков еще большей решимостью разделить все опасности и
лишения такой атаки со своими американскими товарищами.

В настоящий момент, если рассматривать более общие задачи, главная
проблема, стоящая перед Соединенными Штатами и в меньшей степени
перед Великобританией, состоит не столько в создании армий или
обширных запасов вооружений и авиации. Эти задачи уже в полной мере
решаются, и в решении их достигнут огромный прогресс, и внушительные
результаты налицо. Проблема в применении этих сил против вражеских
подводных лодок на огромных просторах Мирового океана, на узких морях
и на земле – на болотах, в горах и в джунглях в различных частях мира.
Вот в чем наша проблема. И наши военные самолеты должны поэтому быть
вдохновлены, охвачены и подчинены главной цели – сражаться с врагом в
любых благоприятных условиях или же в любых терпимых условиях – у нас
нет возможности выбирать – на самых больших пространствах, при
малейшей возможности вступать в бой с врагом везде, где это может быть
выгодно, и, я бы даже сказал, всегда и везде, когда и где это возможно. Так,
таким образом мы заставим наших врагов в Европе и Азии гореть и
потерять свою силу на земле, на море и в воздухе максимально скоро.
Теперь вы можете легко понять, что сложнейшая задача поиска
оптимального приложения наших огромных ресурсов, выбор мест, куда с
наибольшей выгодой нанести удар и определение наиболее желаемых
приоритетов – задача, требующая постоянного руководства и
корректировки со стороны наших объединенных штабов и глав
правительств.
Это процесс огромной сложности, особенно, когда две страны работают в
постоянном контакте друг с другом и когда им нужно учитывать интересы
многих других стран, и когда максимальная добрая воля, дело и цель
Объединенных наций требуются от всех участников наших дискуссий.
Сложнейшие согласования и договоренности могут быть достигнуты только
путем обсуждения между людьми, которые знают все факты, и только они
могут нести ответственность за успех или неудачу. Много кто может
составлять прекрасные планы победы в войне, если им не приходится эти
планы осуществлять. Осмелюсь сказать, что, не занимай я ответственную
позицию, я бы придумал множество прекрасных планов и так или иначе,
скорее всего, нашел бы способ донести их до тех, кто принимает решения.
Но вести в полной мере открытое обсуждение этих вопросов невозможно.
Дополнительная сложность для тех, на ком лежит ответственность, состоит
в том, что обсуждать эти вопросы публично невозможно, разве что в
высшей степени скрытно, и даже тогда сильно рискуя, что глаза и уши врага
извлекут пользу от увиденного и услышанного. В этих обстоятельствах, как
мне кажется, и британская, и американская пресса и общественность
относились к своим властям с мудрым пониманием и терпением, и
недавние события подтвердили правильность такого сдержанного подхода.
Именно так, господин президент, мы сегодня можем с вами встречаться в
атмосфере доверия друг другу, искренности и дружбы.
География создает непреодолимые препятствия продолжающимся
дискуссиям наших военных, но, так как ситуация постоянно меняется, и
в последнее время, я могу сказать, меняется к лучшему, непрекращающиеся

консультации совершенно необходимы, если мы хотим, чтобы те жертвы,
которые несут наши войска, принесли свои плоды, и лежащее практически
на всем мире проклятье войны было бы снято в кратчайшее время.
Я поэтому счел своим долгом, как полномочный представитель
правительства Его Величества, приехать сюда вместе с нашим высшим
военным руководством с тем, чтобы члены объединенных штабов работали
в самом тесном контакте с главой исполнительной власти США, вашим
президентом, так что я нахожусь здесь как аккредитованный представитель
Кабинета и парламента.
Мудрость основателей американской Конституции привела их к
необходимости совместить в одном лице должности Верховного
Главнокомандующего и президента Соединенных Штатов. В этом они
следовали традиции, успешно заложенной еще Джорджем Вашингтоном.
Примечательно, что спустя 150 лет такое сочетание политической и
военной власти признано необходимым не только в Соединенных Штатах,
но и в случае маршала Сталина в России и генералиссимуса Чан Кайши в
Китае. Даже я, как лидер парламентского большинства в Палате общин,
время от времени, и не совсем против моей воли, оказываюсь вовлечен в
решение военных проблем.
Современная война – война тотальная, и для ее ведения необходимо, чтобы
техническое и профессиональное руководство направлялось главами
правительств, обладающими знанием, которое позволяет им охватить и
оценить задействованные в войне не только военные, но и политические и
экономические силы, и способными сконцентрировать и направить их все
на достижение главной цели.
Именно эти причины заставили президента совершить долгое путешествие
в Касабланку, и эти же причины заставили меня приехать сюда. Мы оба
серьезно надеемся, что в недалеком будущем мы сумеем организовать
давно желанную встречу с маршалом Сталиным и по возможности с
генералиссимусом Чан Кайши. Но как и когда такая встреча может
произойти – вопрос, на который я пока пролить свет не могу, и даже если
бы и мог, делать это сейчас не следует.
Пока же мы прилагаем все усилия к тому, чтобы сохранять самые тесные
связь и сотрудничество между властями всех государств-союзников,
активно вовлеченных в ведение войны. Мой особый долг состоит в
сохранении и укреплении такого тесного сотрудничества со всеми частями
Британского Содружества и империи и в особенности с самоуправляемыми
доминионами, такими как Канада, премьер-министр которой сегодня с
нами и которая вносит огромный и неоценимый вклад в общее дело. Нет и
не может быть лучшего и более убедительного примера результатов такого
сотрудничества, как только что столь успешно завершившаяся кампания в
Северной Африке.
В июне прошлого года, когда я был здесь, президент передал мне листок
бумаги с неожиданной новостью о падении Тобрука и захвате в плен при
невыясненных обстоятельствах нашего гарнизона численностью 25 тысяч
человек. Это был по-настоящему горький и тяжелый момент для меня, и я

никогда не забуду проявленные ко мне американскими товарищами
доброту и участие. Они думали только о том, как помочь восстановить
ситуацию, и ни на мгновение не поставили под сомнение решимость и
боевые качества наших частей. Сотни танков Sherman были отозваны из
расположения американских дивизий и в кратчайшие сроки вокруг мыса
Доброй надежды доставлены в Египет. Когда один из кораблей с танками
был потоплен вражеской торпедой, правительство США тут же прислало
другой вместе с драгоценными танками даже прежде, чем мы успели их об
этом попросить. В 1942 году Sherman был лучшим танком в пустыне и
сыграл неоценимую роль в разгроме армии Роммеля в битве при ЭльАламейне и в длительном преследовании его вплоть до Туниса.
Именно тогда, когда я был здесь в последний раз в июне прошлого года,
появились идеи и планы памятной совместной американско-британской
высадки во Французской Северной Африке, результаты которой оказались
столь радостными для нас. Это, безусловно, самый обнадеживающий
пример того, что может быть достигнуто тесным взаимодействием
британцев и американцев. На самом деле можно даже сказать, что нет,
наверное, ничего, что окажется недостижимым при наших совместных
усилиях, будь то на полях войны или в не менее сложном деле мира.
Историки сочтут эту грандиозную операцию классическим образцом
ведения войны. Мы атаковали врага с моря, оружием, в котором мы
особенно сильны в избранный нами момент и в избранном нами месте.
Притом что план операции был в высшей степени подробно разработан и
в детали его были посвящены сотни, даже тысячи человек, он остался в
секрете, и операция стала для противника полной неожиданностью.
Враг оказался в ситуации, когда он должен был либо потерять
стратегически важные территории, либо сражаться в крайне тяжелых,
чреватых большими потерями условиях. Мы перехватили инициативу и попрежнему ее удерживаем. Мы привлекли на свою сторону французов,
отважную и со временем растущую в своей силе армию под командованием
доблестного генерала [Анри] Жиро. В наших руках теперь базы, с которых
можно наносить мощные воздушные удары по всей территории Италии.
Последствия этих ударов пока оценить трудно, но они, безусловно,
окажутся в высшей степени полезными нашему делу.
Достигнутая нами в этой напряженной и непростой ситуации экономия
стоит нескольких сотен крупных кораблей. В результате мы получили
преимущество гораздо более быстрого доступа через Средиземное море на
Восток, на Ближний Восток и на Дальний Восток. Мы нанесли противнику
удар, сопоставимый по силе со Сталинградской битвой, и он будет большой
поддержкой нашим героическим и изо всех сил сражающимся русским
союзникам. Все это опровергает лживые утверждения нацистов и фашистов
о том, что парламентские демократии не способны эффективно воевать.
Скоро мы преподадим им еще несколько таких же уроков.
Я готов открыто признать, что в Северной Африке нам удалось то, на что мы
даже не надеялись. На помощь пришли неожиданные обстоятельства,
которые мы не могли предусмотреть, но которыми сумели воспользоваться.
Мы должны благодарить за этот подарок судьбы полководческую интуицию

капрала Гитлера. Как я уже говорил Палате общин три месяца назад,
настоящий гений еще обязательно проявит себя. Причиной новой
катастрофы, обрушившейся на наших врагов в Тунисе, стало то же самое
безрассудное упрямство, которое ранее обрекло фельдмаршала фон
Паулюса и его армию на уничтожение под Сталинградом.
Потери противника значительно превысили четверть миллиона человек.
Мы уничтожили и взяли в плен отборные нацистские соединения с
огромным количеством снаряжения, которое немцам все-таки удалось
доставить по морю в Африку, несмотря на тяжелый урон, нанесенный им
британскими подводными лодками и авиацией союзников. Кто мог
рассчитывать на такую неосмотрительность врага? Если использовать для
описания сложившейся ситуации финансовую терминологию, можно
сказать, что, получив от нацистов все причитающиеся дивиденды, мы еще и
добились непредвиденного бонуса огромного размера.
В тот момент, когда мы планировали эту крупную совместную операцию в
Африке, мы надеялись завладеть Тунисом хотя бы к концу года; но тот
физический и моральный урон, который мы нанесли врагам, тот бесценный
опыт, который наши войска приобрели, пройдя трудную школу войны, и та
слаженность в действиях, которой удалось добиться англо-американскому
штабному командованию, – все эти важные достижения намного
превзошли наши самые смелые надежды. Германская фабрика лжи
неустанно объясняет всем, насколько ценным является то время, которое
немцам якобы удалось выиграть ценой потери многотысячных армий.
Напрасно они обманывают самих себя! Упрямое сопротивление врага в
северном Тунисе ни в коем случае не приведет к переносу сроков других
операций – все наши планы будут обязательно реализованы без малейшей
задержки, как только поступят распоряжения о передислокации
необходимого количества войск и созданы условия для их снабжения.
Господин президент, война в Африке завершена. Африканская империя
Муссолини рухнула, военная стратегия капрала Гитлера оказалась
абсолютно несостоятельной. Любопытно было бы подсчитать, во сколько
это представление обошлось главным злодеям и тем, кто стал орудием в их
руках и кого им удалось одурачить. Император Абиссинии снова занял свой
трон, с которого Муссолини удалось его изгнать с помощью отравляющего
газа. Огромная территория от Мадагаскара до Марокко, от Каира до
Касабланки, от Адена до Дакара находится под контролем британцев,
американцев и французов. Теперь по крайней мере один континент
навсегда очищен и избавлен от нацистской тирании.
Африканские экспедиции двух диктаторов стоили их странам 950 тысяч
убитых и попавших в плен солдат. Кроме того, было потоплено множество
судов общим водоизмещением почти 2 миллиона 400 тысяч тонн и
уничтожено почти 8 тысяч самолетов, причем обе эти цифры не включают
в себя многочисленные поврежденные суда и самолеты. Также враг потерял
6200 орудий, 2550 танков и 70 тысяч грузовиков.
Таковы потери врага за три года войны. Чем же теперь, когда все
кончилось, могут похвастаться нацисты? Своим внезапным крахом, полным
поражением, непредвиденной гибелью доблестная германская армия еще

раз подтвердила справедливость известного изречения: «Гунн либо держит
тебя за горло, либо валяется у тебя в ногах». Может статься, что мы еще не
раз вспомним об этом в будущем. Но пока, преодолев этот важный рубеж в
войне, мы можем с удовлетворением заявить: «Один континент
освобожден».
Кампания в Северо-Западной Африке, в особенности ее кульминационная
часть в Тунисе, являет собой великолепный пример сотрудничества между
вооруженными силами трех государств, пример удивительно слаженной
работы флота, сухопутных сил и авиации под единым командованием:
неоценимый вклад в общий успех, как я уже сказал, внесли британские и
американские штабные сотрудники, проникнутые тем самым духом
товарищества, который помогал солдатам наших двух стран идти вперед
плечом к плечу под огнем врага.
Завершившаяся операция явила собой настоящее чудо эффективной
организационной работы. Второй американский корпус, который, если
исходить из его численности, правильнее назвать армией, был переброшен
из южного сектора, потерявшего свое стратегическое значение после
отступления противника, к северному побережью Африки, проделав путь в
300 миль, откуда он, подавляя сопротивление врага, начал наступление,
закончившееся захватом крепости Бизерта и прилегающей к ней бухты. Для
марш-броска этой громадной армии со всем ее снаряжением на расстояние
300 миль за 12 дней нужно было позаботиться о том, чтобы она под
правильным углом пересекла налаженные коммуникации Первой
британской армии, части которой либо уже вступили, либо вот-вот должны
были вступить в ожесточенную схватку с противником; и эту задачу удалось
выполнить без каких-либо перерывов в снабжении британских частей всем
необходимым. Насколько я знаю, наши и американские офицеры дружно
работали вместе, забыв все национальные различия и четко выполняя свои
функции в рамках единого аппарата военного управления, который с этого
момента следует рассматривать как самый мощный и эффективный
инструмент ведения войны.
Господин президент, все участники проведенной операции заслуживают
похвалы, и в более удобное время и в более подходящем месте я
обязательно выскажу слова благодарности в адрес британских и
американских военачальников, командовавших сухопутными и морскими
силами в этом сражении. Сейчас я скажу лишь одно: я не думаю, что ктонибудь другой, кроме генерала Эйзенхауэра, смог бы так же хорошо
справиться с задачей обеспечения единства огромной разнородной массы
войск и создать все условия для их совместной и энергичной борьбы с
врагом.
Я достаточно подробно, но, надеюсь, без чрезмерного многословия,
рассказал о выдающихся событиях последнего времени, и теперь я на
несколько минут вернусь к рассмотрению общей картины боевых действий,
которая является для них фоном и в контексте которой их нужно оценивать.
Поистине, заслуживает жалости тот, кому неведома радость, но в данный
момент мы не можем тратить много времени на благодарственные
молитвы, какими бы истовыми они ни были.

Самое трудное – впереди. Нам предстоят суровые испытания не только в
Европе, но, как я уже упоминал, и в Тихоокеанском, и Индоокеанском
регионах. Мы все – и президент, и я, и члены объединенных штабов –
собрались здесь для того, чтобы с должной тщательностью продумать наши
дальнейшие шаги и, не теряя ни дня, продолжить борьбу.
Мы ни на мгновение не должны забывать, что основное бремя войны на
суше по-прежнему несет русская армия. В настоящее время советские
войска сдерживают на своем фронте ни много ни мало 190 германских
дивизий и 28 дивизий стран-сателлитов. Отдавая должное нашим
достижениям, нужно в то же время здраво оценивать их значимость,
поэтому для сравнения с подвигом русских я, пожалуй, скажу, что
количество вражеских войск, уничтоженных нами в ходе
североафриканской кампании, которая стоила нам около 50 тысяч
солдатских жизней, эквивалентно всего лишь 15 дивизиям. Это уточнение
позволяет получить представление о масштабе усилий, предпринимаемых
русскими, и о том, в каком неоплатном долгу мы перед ними.
Весьма вероятно, что в скором времени германские и русские войска вновь
сойдутся, чтобы помериться силами. Россия уже нанесла германской
военной машине серьезный урон, который, я думаю, в конечном итоге
приведет к ее уничтожению, но никто не сомневается в том, что Гитлер как
заядлый игрок приберег козыри для своей третьей попытки сломить дух и
волю и уничтожить вооруженные силы могучей нации, мужественно
выдержавшей уже две его атаки.
Разумеется, у Гитлера ничего не выйдет. Но мы обязаны сделать все, что в
наших силах для того, чтобы по возможности облегчить участь русского
народа в 1943 году. Я не собираюсь выступать с заявлениями о том, что
война уже выиграна или что она скоро закончится. Мы победим – на этот
счет у меня нет никаких сомнений. Но как и когда мы добьемся своего –
этого никто не может предугадать.
Не так давно мне довелось проезжать мимо поля битвы при Геттисберге,
которое мне хорошо знакомо, как и большинство мест исторических
баталий в вашей стране. Это было сражение, имевшее решающее значение
для исхода Гражданской войны. После Геттисберга ни у кого не осталось
сомнений насчет того, на чью сторону склонилась чаша весов в той
страшной войне. Однако после победы Союза при Геттисберге было
пролито намного больше крови, чем во всех боях, предшествовавших этому
сражению. А значит, нам надлежит проявить волю, собрать все свои силы в
кулак и самым тщательным образом обсудить друг с другом, как нам
сохранить и развить успех, уже достигнутый нами и в борьбе против
Японии, и в борьбе против Гитлера и Муссолини в Европе.
Если мы хотим остановить бесконечный поток кровопролитий и
разрушений, который в эту войну захлестнул столько стран и который, как
это ни прискорбно, принес нам с вами немало страданий и горя, мы не
можем ни на миг ослабить хватку. Враг все еще уверен в себе и полон сил.
Его непросто напугать. У нацистов по-прежнему огромная армия,
колоссальные ресурсы и бесценные, со стратегической точки зрения,
территории. Война полна загадок и неожиданностей. Один неверный шаг,

одно неправильное решение, одна стратегическая ошибка, один разлад в
рядах союзников – и это может дать нашему общему врагу шанс вновь
перейти в наступление и нанести очередной чудовищный удар. Мы
преодолели немало серьезных испытаний, но сейчас существует одна
основная опасность, которая, вероятно, будет сохраняться до самого
конца, – опасность затягивания войны. Никому не дано знать, какие новые
трудности и угрозы могут возникнуть, если война продлится еще четырепять лет. А ведь именно затягивание войны, обходящейся совсем недешево,
до тех пор, пока демократические страны не устанут, не отчаются или не
рассорятся, – это сейчас главная надежда Германии и Японии. Мы должны
лишить их этой надежды, как и многих других надежд, которые мы уже
отняли у противника, и ради этой цели мы должны обходить стороной
любые, даже самые острые и актуальные темы и преодолевать любые
стремления, какими бы естественными они нам ни казались, которые могут
отвлечь наше внимание от решения первостепенной задачи – завоевания
общей победы Объединенных Наций. Сосредоточенность на достижении
поставленной цели, непреклонность в борьбе, твердость воли и
выносливость, которые мы до сих пор демонстрировали, – именно эти
качества помогут нам выполнить долг перед человечеством и обеспечить
счастливое будущее всего мира.

Речь в Гарвардском университете.
6 сентября 1943 г
Господин президент университета Конант, господин губернатор штата
Массачусетс, господа преподаватели и студенты университета, все
собравшиеся здесь дамы и господа. В последний раз перед подобным
собранием я выступал весной 1941 года, когда в качестве канцлера
Бристольского университета присуждал почетную докторскую степень
послу Соединенных Штатов [Джону] Уинанту, а также заочно
присутствующему здесь и председательствующему на нашей церемонии
президенту Гарварда [Джеймсу] Конанту. Блиц, яростная бомбардировка
Британии нацистами, был тогда в самом разгаре, и накануне Бристоль
подвергся страшной атаке. Несколько сот человек были убиты и ранены.
Многие дома разрушены. Здания вокруг университета все еще горели, и
университетские профессора надели мантии поверх своей обожженной и
залитой водой пожарных формы. Тем не менее весь церемониальный
ритуал был проведен с безупречной торжественностью, и я вынес из него
неизгладимое и ободряющее впечатление превосходства человека над
стремящимися уничтожить его силами зла.
Здесь я вновь в академических садах – сады, как мне кажется, самое
подходящее случаю слово – здесь выращивается и стимулируется знание,
здесь прививается достоинство и пробуждается мысль. Здесь, в обширных
Соединенных Штатах, с обеих сторон омываемых океанами, мы можем
взирать на мир во всем его величии и во всех его горестях. Но что я вижу,
проходя по вашим улицам и осматривая собравшееся здесь достопочтенное
общество?

Повсюду я вижу военную форму. Я понимаю, что практически вся энергия
университета направлена на подготовку молодых американцев к
сражениям войны. С этой целью преобразованы все занятия и все учебные
курсы, и даже самые священные и неприкосновенные каникулы отменены
во имя круглогодичной и почти круглосуточной подготовки воинов и
техников для сражающихся фронтов.
Уже во второй раз на протяжении моей жизни длинная рука судьбы
протянулась через океан и втянула жизни всех американцев в смертельную
схватку. Нет смысла говорить: «Мы этого не хотим, нам это не нужно, наши
предки уехали из Европы, чтобы избежать этих ссор, мы основали новый
мир, у которого нет никакой связи со старым». В этом нет никакого смысла.
Длинная рука безжалостно достает, существование, среда и взгляды всех
людей претерпевают необоримые изменения. Как объяснить, господин
президент, эти странные факты, и реакцией на какие глубинные законы
они являются? Я дам вам свое объяснение – есть и другие, но достаточно и
этого одного.
Цена величия – ответственность. Если бы американский народ продолжал
вести свое заурядное существование, боролся бы с дикой природой и был
бы погружен исключительно в свои собственные дела, не оказывая
никакого влияния на события в мире, он мог бы жить забытым и
непотревоженным под защитой двух своих океанов. Но он не мог бы
вырасти до своей ведущей роли в цивилизованном мире, не ввязываясь в
его проблемы, без сотрясения его агониями и без вдохновения его
благородными задачами.
Если это было подтверждено прошлым – а это было подтверждено, – то оно
же остается бесспорным и для будущего. Народ Соединенных Штатов не
может избежать своей ответственности. И хотя в наше бурное время
предсказывать что бы то ни было очень трудно, мы можем с уверенностью
сказать, что процесс этот будет усиливаться с каждым новым шагом
Соединенных Штатов на пути к богатству и мощи. Растут не только
обязанности этой великой республики. В то же время мир, на который они
распространяются, сам по себе сокращается по мере стремительного роста
передвижения с поистине пугающей скоростью.
Мы научились летать. Какие невероятные перемены несет с собой это новое
достижение. Человек расстался со своим верным другом лощадью и
взмывает в небеса на орлах, снабженных инфернальной силой – я имею в
виду силу двигателей внутреннего сгорания[12]. Куда в таком случае
деваются эти необъятные океаны, эти огромные пустыни? Даже
престарелые парламентарии типа меня вынуждены обретать более высокую
степень мобильности.
Но молодежи Америки, как и молодежи Британии, я говорю:
«Останавливаться нельзя». Мы достигли точки, в которой остановки уже
нет. Мы достигли в нашем движении стадии, в которой не может быть даже
паузы. Мы должны двигаться вперед. Выбор прост – либо всемирная
анархия, либо мировой порядок.

Во всей борьбе и во всех испытаниях, характерных для нашего времени, в
лице Британского Содружества и Британской империи вы найдете верных
товарищей, которых с вами связывает не только общность государственной
политики и общественных нужд. В немалой степени это связи крови и
истории. И я, как дитя обоих наших миров, ощущаю эти связи самым
естественным образом.
Законы, язык, литература – все это важнейшие факторы. Общее понимание
концепций добра и порядочности, общее уважение к справедливости в
особенности по отношению к слабым и бедным, непреклонная
убежденность в беспристрастности правосудия и превыше всего любовь к
личной свободе – эти понятия являются общими для англоязычных
народов по обе стороны океана. Для нас эти понятия также тверды и
непоколебимы, как и для вас.
Мы не воюем с народами как таковыми. Наш враг – тирания. В какие бы
одежды она ни рядилась, на каком бы языке ни изъяснялась, будь она
внутренней или внешней, – мы все время должны быть настороже, все
время мобилизованы и бдительны, все время готовы вцепиться ей в глотку.
В этом мы с вами шагаем вместе. В этот момент мы шагаем вместе не только
под вражеским огнем по полям сражений, но и в мире мыслей и идей,
освященных правами и достоинством человека.
В настоящий момент постоянно и усиленно работает Объединенный
комитет начальников штабов США и Великобритании, работает под
непосредственным руководством президента и меня как представителя
нашего Военного кабинета. Комитет с его разветвленной структурой
штабных офицеров всех рангов распределяет наши ресурсы и на практике
распоряжается нашими войсками, кораблями, самолетами и другим
вооружением, как будто это ресурсы одного государства, одной страны.
Не стану говорить, что в среде этих высококлассных профессионалов
никогда не бывает расхождений во мнениях. Это было бы неестественно.
Поэтому необходимо каждые два-три месяца проводить пленарные
совещания руководства. Все эти люди хорошо знают друг друга. Они
доверяют друг другу. Они относятся друг к другу с симпатией, и
большинство из них уже давно работают вместе. Они могут осыпать друг
друга прямыми и резкими выражениями, но когда через несколько дней
мы собираемся с президентом, то получаем от них совместно выработанные
искренние и компетентные рекомендации.
Это прекрасная система. В предыдущую войну ничего подобного не было.
Да и ни в какой войне никогда не было ничего подобного между двумя
союзниками. Эта же система воспроизведена в более компактной сжатой
форме в штабе генерала Эйзенхауэра в Средиземноморье, где все так же
тесно переплетено, и солдаты получают приказы от Верховного
командующего или его заместителя генерала [Арнольда] Александера, не
обращая ни малейшего внимания, исходят ли эти приказы от британца,
американца или канадца – главное, что они отвечают насущным боевым
потребностям.

Было бы, по моему мнению, в высшей степени глупо и недальновидно, если
бы с окончанием войны наши правительства или одно из них разорвали бы
этот слаженный и невероятно эффективный механизм. Ради нашей
собственной безопасности и безопасности остального мира мы должны
сохранить его в рабочем состоянии после войны – возможно на долгие
годы, и не только до тех пор, пока не установится некая международная
структура по сохранению мира, но до тех пор, пока мы не убедимся, что эта
структура на самом деле в состоянии дать нам столь необходимую защиту от
опасности и агрессии, защиту, которую мы пытались создать в ходе двух
мировых войн.
Не в моей компетенции судить, и в данный момент я не хочу даже
предполагать, станет ли этот вопрос предметом партийных дискуссий в
Соединенных Штатах. Уверен, однако, что в Великобритании не станет. Мы
не должны отказываться от выработанных нами в силу необходимости
структур безопасности по защите наших жизней и свобод до тех пор, пока
не будем досконально уверены, что на их месте появилось нечто другое,
дающее нам столь же твердую гарантию.
Великий Бисмарк – в Германии в свое время были великие люди – в конце
жизни заметил, что важнейшим фактором человеческого общества в конце
девятнадцатого века стало наличие общего языка у народов Британии и
Америки. Это пророческое замечание. Фактор этот позволил нам вести
совместную борьбу в духе близости и гармонии, никогда прежде
недостижимом для союзников.
Этот дар общего языка – бесценное наследие, и в какой-то момент он может
стать основой для единого общего гражданства. Мне хочется верить, что
британцы и американцы будут свободно перемещаться по огромным
пространствам своих стран, безо всякого ощущения того, что они
иностранцы друг для друга. И я не вижу причин, почему нам бы не
пытаться распространить этот общий язык и шире по миру, и, не претендуя
при этом ни на какие преимущества перед другими, наслаждаться этим
данным нам по рождению бесценным благом.
Несколько месяцев назад я убедил британский кабинет министров учредить
правительственный комитет, который должен изучить и представить
доклад о базовом английском, Basic English. Вот уже план. Есть и другие, но
это уже тщательно проработанный план интернационального языка,
пригодного для самого широкого применения в практической сфере и
в обмене идеями. Весь его словарный запас состоит из примерно 650
существительных и 200 глаголов и слов других частей речи – практически
все они могут разместиться на одном листе бумаги.
С каким же восторгом я услышал, как на днях президент Соединенных
Штатов совершенно неожиданно заговорил о достоинствах Basic English. И
совершенно не случайно, учитывая все это, я приехал к вам в Гарвард, по
уже давно сделанному мне приглашению получить степень, присужденную
мне президентом вашего университета господином Конантом. Ведь Гарвард
больше, чем любой другой американский университет, сделал для
продвижения и распространения Basic English. Первая научная работа о
нем была написана совместно двумя англичанами – Айвором Ричардсом,

работающим сейчас здесь, в Гарварде, и Чарльзом Огденом из
Кембриджского университета.
Гарвардская Комиссия по английской филологии славится как своими
исследованиями, так и практической работой, в частности по внедрению
Basic English в страны Латинской Америки, и, как мне рассказали, эта
комиссия, ваша комиссия, работает сейчас со средними школами в Бостоне
по использованию Basic English в преподавании родного языка юным
американцам и в обучение английскому языку иностранцев, готовящихся к
получению гражданства.
Господа, примите мои поздравления. Не хочу преувеличивать, но вы стоите
у истоков того, что может превратиться в мощную, способную принести
оздоровление и процветание реку. Для нас всех будет огромным удобством
получить возможность свободно перемещаться по миру – что с развитием
науки мы сможем делать свободнее, чем когда-либо прежде – свободно
перемещаться по миру и везде находить, пусть и примитивное, но средство
общения и понимания. Не станет ли это преимуществом и для многих
других народов и помощью в построении наших новых структур по
сохранению мира? Во всем этом кроются великие возможности, и я говорю:
«Давайте двигаться по этому пути вместе. Пусть это будет еще одним
нашим Бостонским чаепитием».
Давайте двигаться вперед, как мы движемся и в других вопросах, и в других
делах с подобными целями и с подобным эффектом – давайте двигаться
вперед без причинения вреда кому бы то ни было и с пользой и доброй
волей для всех. Такие планы обещают куда большее вознаграждение, чем
захват чужих земель и безжалостная их эксплуатация. Империи будущего –
империи интеллекта.
Было бы, конечно, прискорбно, господин президент, если бы те, кто
призван вести великие нации вперед в этой тяжелой и упорной войне,
позволили своему уму и энергии отвлечься от разработки планов по
достижению наших праведных целей без ненужного продления убийств и
разрушений.
Тем не менее мы также обязаны, насколько позволяют нам жизнь и силы, и
без ущерба для наших главных военных задач, смотреть в будущее, которое
непременно наступит, когда мы окончательно сокрушим Сатану и вместе с
другими великими союзниками станем одновременно хозяевами и слугами
будущего. Изучаются и исследуются различные схемы обеспечения
мировой безопасности при сохранении национальных прав, традиций и
обычаев.
У нас есть все те прекрасные достижения, которые были сделаны четверть
века назад после предыдущей войны теми, кто создал и пытался сделать
эффективной Лигу Наций. Говорят, что Лига Наций потерпела неудачу.
Если это так, то в значительной степени потому, что она была заброшена, а
потом предана: потому что те, кто являлся ее лучшими друзьями, до самого
последнего момента были заражены тщетным пацифизмом; потому что
Соединенные Штаты, которые стали инициатором ее создания, так в
организацию никогда и не вошли; потому что, в то время, как Франция

была обескровлена, а Англия находилась в состоянии апатии и
растерянности, Германия, Италия и Япония оказались охвачены
чудовищным всплеском агрессии.
Трудный опыт научил нас, что для сохранения мира и предотвращения
причин будущих войн необходимо создать более сильные, более
эффективные и более строгие мировые институты. В этой задаче должны
объединиться самые сильные победившие страны, а также те, кто нес бремя
и тяжесть дня и страдал от ударов судьбы; и в этой задаче, этой творческой
задаче, есть те, кто говорит: «Давайте создадим мировой совет и под его
эгидой региональные или континентальные советы», а есть и те, кто
предпочитает несколько иную организацию.
Все эти вопросы волнуют нас сейчас, несмотря на войну, которая вряд ли
уже достигла апогея, которая, возможно, вступает для нас, британцев и
американцев, в свою самую суровую и тяжелую фазу. Но я здесь, чтобы
сказать вам, что какую бы форму ни принимала наша система мировой
безопасности, как бы ни объединялись и ни группировались страны, на
какие бы отступления от национального суверенитета ни пришлось бы
пойти ради широкого общего единства, ничто не будет работать надежно и
долго без совместных усилий британского и американского народов.
Если мы будем вместе, для нас нет ничего невозможного. Если будем
разделены, все будет потеряно. Именно поэтому я постоянно проповедую
доктрину братского союза наших двух народов – не для того, чтобы
получить какую-либо материальную выгоду для одного из них, не для
территориального расширения или тщеславного величия земного
господства, а ради служения человечеству и чести, которая приходит к тем,
кто верно служит великим делам.
Позвольте мне сказать, как мы все, молодые и старые, должны гордиться
тем, что живем в эту великую, захватывающую, формирующую эпоху в
истории человечества, и как повезло миру, что, когда на него обрушились
эти великие испытания, было поколение, которое террор не смог покорить,
а жестокое насилие не смогло поработить. Пусть все, кто здесь присутствует,
помнят, что подсказывают нам слова гимна, который мы только что спели,
пусть все мы, кто здесь присутствует, помнят, что мы находимся на сцене
истории и что, каким бы ни было наше положение и какую бы роль мы ни
играли, большую или малую, наше поведение будет подвергаться
тщательному анализу не только историей, но и нашими собственными
потомками.
Давайте же возвысимся до уровня нашего долга и наших возможностей и
поблагодарим Бога за духовные награды, которые Он даровал нам за все
формы доблестного и верного служения.

Другие книги Роберта Шмуля
«Слава и бремя: американское президентство от “нового курса” до
настоящего» (The Glory and the Burden:
The American Presidency Pom the New Deal to the Present)

«Пятьдесят лет с отцом Хесбургом: официально и не для печати» (Fifiy
Years with Father Hesburgh: On and Off the Record)
«Сосланные дети Ирландии: Америка и Пасхальное восстание» (Ireland's
Exiled Children: America and the Easter Rising)
«Заставить слова танцевать: размышления о Реде Смите, журналистика и
писательство» (Making Words Dance: Reflections on Red Smith, Journalism,
and Writing) (редактор)
«Еще откровеннее: аргументы и приключения» (In So Many More Words:
Arguments and Adventures)
«Неприличные свободы» (Indecent Liberties)
«Раненые титаны: американские президенты и опасности власти»
(Wounded Titans: American Presidents and the Perils of Power) (редактор)
«Требования демократии» (Demanding Democracy)
«Государственное управление и мастерство актера: американская
политическая жизнь в век личности» (Statecrafi and Stagecrafi: American
Political Life in the Age of Personality)
«Ответственность журналистики» (The Responsibilities of Journalism)
(редактор)

Военный корабль, на котором Черчилль прибыл в США (Windfield
Photographic Collection and Archives, POB 340 Stn. B London Ontario Canada
N6A 4W1)

Рузвельт и Черчилль читают газеты. Серия политических карикатур Фрица
Берендта о Второй мировой войне. 1950 год. (Photo press agency «Holland»,
National Archives of the Netherlands / Elsevier Domestic Photo Collection)

Рузвельт и Черчилль выступают на Южном портике Белого дома во время
церемонии зажжения огней на «Национальной Рождественской Елке». 24
декабря 1941 г. (Franklin D. Roosevelt Presidential Library)

На этой пресс-конференции в Белом доме спустя менее суток после начала
визита Черчилля в Вашингтон два лидера подтвердили свои товарищеские
отношения вскоре после Перл-Харбора и вступления Америки в войну.
(Franklin D. Roosevelt Presidential Library)

Во время первого визита Черчилля в Белый дом в его адрес регулярно
приходили мешки, полные писем и подарков. Этот конверт, хранящийся
сейчас в Архиве Черчилля в Кембридже, был сохранен его личным
секретарем Джоном Мартином. (Фотография автора)

Не все приходящие на имя Черчилля в Белый дом письма были
дружелюбными. Это короткое, из двух слов “GO HOME” (Отправляйся
домой!), послание пришло в июне 1942 года, в трудное для союзников
время. (Фотография автора)

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, 1942 год. (Library of
Congress)

Встреча Тихоокеанского военного совета в Белом доме 25 июня 1942 года.
Между Черчиллем и Рузвельтом стоит премьер-министр Канады Маккензи
Кинг. За спиной Кинга – посол Великобритании в Соединенных Штатах
лорд Галифакс. (Franklin D. Roosevelt Presidential Library)

В июне 1942 года, вскоре после приезда Черчилля в поместье Рузвельта
Гайд-парк, президент пригласил его в свой уединенный частный домик Top
Cottage в нескольких милях от основной усадьбы. (Franklin D. Roosevelt
Presidential Library)

В мае 1943 года Рузвельт привез Черчилля в свою тайную загородную
резиденцию Шангри-Ла в ста километрах от Вашингтона в горном парке
Катоктин в штате Мэриленд. Они там рыбачили целый день. Теперь здесь
загородная резиденция президента США Кэмп-Дэвид. (Franklin D. Roosevelt
Presidential Library)

Черчилль 5 сентября 1943 года отвечает на приветствия собравшихся в
Гарвардском университете на присуждении ему почетной докторской
степени. Во время речи он предложил ввести общее гражданство для
народов Соединенных Штатов и Великобритании. (Harvard University
Archives, HUP ChURchIll, WInston [25], olvwoRk614662)

Уинстон Черчилль на конференции в Квебеке, 1943 год (The U.S. National
Archives and Records Administration)

Клементина Черчилль, первая леди Элеонора Рузвельт, премьер-министр
Канады Уильям Лайон Маккензи Кинг на конференции в Квебеке, 1943 год.
(The U.S. National Archives and Records

Миссис Рузвельт и миссис Черчилль на конференции в Квебеке, 1944 год.
(The U.S. National Archives and Records Administration)

Президент Франклин Д. Рузвельт и премьер-министр Уинстон Черчилль на
британском военном корабле HMS Prince of Wales в окружении высшего
военного командования сухопутных и морских сил. Ноябрь 1944 года.
(Photographer unknown / Photo agency unknown, National Archives of the
Netherlands / Spaarnestad)

Рузвельт и Черчилль в Ливадийском дворце во время Ялтинской
конференции, 1945 год. (Неизвестный фотограф, National Archives of the
Netherlands / Signal Corps Photo / Spaarnestad Photo)

Уинстон Черчилль и Гарри Трумэн во время конференции в Президентском
дворце в Берлине, 16 июля 1945 года. (Неизвестный фотограф, National
Archives of the Netherlands / Signal Corps Photo / Spaarnestad Photo)

Розовая спальня Белого дома была апартаментом и офисом Черчилля во
время его визитов 1940-х и 1950-х годов. Эта фотография была сделана до
перестройки Белого дома в годы президентства Трумана. (Truman
Presidential Library)

Президент Дуайт Эйзенхауэр и Черчилль позируют перед фотографами
после прибытия премьер-министра в Белый дом 25 июня 1954 года. (Dwight
D. Library Presidential Library)

Черчилль в поклоне перед Первой леди Мейми Эйзенхауэр, встречающей
его в Белом доме во время его второго срока на посту премьер-министра в
1954 году. (Dwight D. Library Presidential Library)

Премьер-министр и президент в окружении своих главных
внешнеполитических советников, Государственного секретаря США Джона
Фостера Даллеса (рядом с Черчиллем) и министра иностранных дел
Великобритании Энтони Идена (рядом с Эйзенхауэром). (Dwight D. Library
Presidential Library)

Эйзенхауэр прощается с Черчиллем по завершении их встреч 1954 года –
это последний раз, когда Черчилль останавливался в Белом доме в
должности премьер-министра. (Dwight D. Library Presidential Library)

Черчилль и Эйзенхауэр на вертолете прилетели на ферму президента
вблизи города Геттисберг во время визита 1959 года. С президентом за
рулем гольф-кара они объездили ферму и осмотрели с воздуха места боев
американской Гражданской войны. (Dwight D. Library Presidential Library)

Стремясь сохранить и укрепить «особые отношения» между Соединенным
Королевством и Соединенными Штатами, Черчилль приехал в 1959 году в
Вашингтон, чтобы провести время с президентом и другими видными
американцами. Во время пребывания в столице он вместе с Эйзенхауэром
навестил Джона Фостера Даллеса в медицинском центре имени Уолтера
Рида, где через девятнадцать дней бывший Госсекретарь умер от рака.
(Dwight D. Library Presidential Library)

Президент Джон Кеннеди в Белом доме на церемонии присуждения
Черчиллю звания почетного гражданина США. Сын Черчилля Рэндольф
(слева от Кеннеди) зачитал ответное слово Черчилля, который был героем
для Кеннеди. 9 апреля 1963 года. (Abbie Rowe, National Park Service/John F.
Kennedy Presidential Library and Museum)

Прокламация об объявлении сэра Уинстона Черчилля почётным
гражданином Соединённых Штатов, подписана 9 апреля 1963 года
заместителем госсекретаря Джорджем Боллом. (Robert Knudsen. White
House Photographs. John F. Kennedy Presidential Library and Museum, Boston)

Уинстон Черчилль с женой Клементиной в день своего 85-летия.
(Неизвестный фотограф, National Archives of the Netherlands / Anefo)