Виталий Ремизов
НЕФОРМАТНЫЙ
толстой

Виталий Ремизов
Н
Е
Ф
О
Р
М
А
Т
Н
Ы
Й
О©
Электронные версии книг на сайте
жѵѵѵѵ.рккрекг.огд
Мос ква
2022

Ремизов Виталий Борисович - литературо­
вед, исследователь творчества Л. Н. Толстого
и проблем культуры, кандидат филологиче­
ских наук; педагог, основатель эксперимента
«Школа Л. Н. Толстого», заслуженный учитель
России. В 1980-е гг. -
доцент кафедры русской
литературы Воронежского государственного
университета; в дальнейшем - профессор,
заведующий кафедрой духовного наследия
Л. Н. Толстого Тульского государственного педагогического уни­
верситета им. Л. Н. Толстого.
Работал в музее-заповеднике «Ясная Поляна» заместите­
лем директора по научной работе. С 2001 по 2012 г. -
дирек­
тор Государственного музея Л. Н. Толстого (г. Москва). В 2003-
2006 гг.
-
президент Международного совета музеев России
(ИКОМ России). Лауреат премии Правительства Российской Фе­
дерации; почетный доктор наук Воронежского государственного
университета; почетный член Российской академии художеств.
Награжден орденом Почета и орденом «Слава России».
В предлагаемой читателю книге раскрываются причины
непонимания Толстого, особенности его личности, художе­
ственного творчества, педагогических открытий, философско-
религиозных убеждений. Толстой - свободный гений. Во всем
стремился разобраться сам, оставаясь всегда приверженцем
внутренней свободы - свободы от мнений света, политических
пристрастий, националистических аномалий, религиозного фа­
натизма, фатальной зависимости от золотого тельца, государ­
ственного произвола над личностью.
Неформатный Толстой - человек, художник, педагог, мудрец,
и его огненное слово, обращенное к людям и не всегда понима­
емое ими, - таков предмет разговора автора книги с читателем.

УДК [82.0+929]Толстой
ББ К 83.3 .(2Рос=Рус)1-8
Р38
Электронные версии кн иг
н а сайте \ѵ\ѵ\ѵ.рго8рек1.ог§
Автор:
Ремизов В. Б.
—литературовед, исследователь творчества Л. Н . Толстого и пр о­
блем культуры, кандидат филологически х наук; педагог, основатель экспери мента
«Школа Л. Н . Толстого», заслуженный учитель России. В 1980-е гг. — доц ен т ка ­
федры русской литературы Воронежского государственного университета; в даль­
нейше м —профессор, заведующий кафедрой духовного наследия Л. Н. Толстого
Тульского государственного педагогического университета им. Л. Н. Толстого.
Работал в музее-заповеднике «Ясная Поляна» заместителем дир ектор а п о научной
работе. С 2001 по 2012 г. —директор Государственного музея Л. Н. Толстого (г. Мо­
сква). В 2003—2006 гг. —президент Международного совета музеев России (ИКОМ
России). Лауреат премии Правительства Росс ийс кой Федерации; поче тный доктор
нау к Воронежского государственного университета; поче тный член Российской
академии художеств. Награжден орденом Почета и орденом «Слава России».
Ремизов В. Б .
Р38 Неформатный Толстой. — М осква: Проспект, 2022. г - 592 с.
В предлагаемой читателю книге раскрываются причи ны неп он имани я Толстого,
особенности его ли чно сти, художественного творчества, педагогических открытий,
философско -религиозны х убеждений. Толстой —свободный гений. Во всем стре­
мился разобраться сам, оставаясь всегда приверженцем внутренн ей свободы —св о­
боды от м нен ий света, политических пристрастий, националистических аномалий,
религиозного фанатизма, ф атальной зависимости от золотого тельца, государствен­
ного произво ла над личностью.
Неф орматный Толстой —человек, художник, педагог, мудрец, и его огненное
слово, обращенное к людям и не всегда понимаемое и ми , —таков предмет разгов о­
ра автора кн иги с читателем.
Издательство и автор книги благодарят Государственный музей Л. Н. Толстого
за предоотавленную возможность использовать в качестве иллюстраций
уникальные материалы из коллекций изобразительных и рукописных фондов.
В оформлении макета использованы фотографии из архива автора.
Научно-популярное издание
Ремизов Виталий Борисович
НЕФОРМАТНЫЙ ТОЛСТОЙ
Подпи сано в печать 15.12.2021. Формат 60 x90 */,$.
Печать офсетная. Печ. л . 37,0. Т ираж 1000 экз. За каз No 0585.
ООО «Проспект»
111020, г. Москва, ул. Боровая, д. 7, стр. 4.
Отпечатан о в О О О “Красногорская типография”.
143405, Московская область, г Красногорск, Коммунальный ква ртал, дом 2.
\ммѵ.к(ргіп1.ги
І8ВМ 978-5-392-36209-7
УДК [82.0+929]Толстой
ББ К 83.3 .(2Рос=Рус)1-8
Печатается в авторской редакции.
І8 ВК 978-5-392-36209-7
© Ремизов В. Б ., 2021
© ООО «Проспект», 2021

ПОСВЯЩАЮ КНИГУ ТЕМ,
кто вдохнул в м еня дух веры, свободы, творчества —
Ремизовой Ольге Григорьевне, моей маме, несмотря на ее трагиче­
скую судьбу, сумевшей заложить в меня любовь к жизни и людям;
Сафоновой А нн е Андреевне, няне, отца которой, священника, рас­
стреляли в 1931 г., пробудившей во мне религиозные чувства и от­
крывшей мне мир музыки, живописи, природы;
Болдыреву Александру Александровичу, школьному учителю пения,
композитору и создателю ансамбля «Воронежские девчата», духов­
ному отцу моего детства и моей юности, благословившему меня на
учебу в музыкальной школе по классу виолончели;
Сейшельскому Владиславу Анатольевичу, специалисту по творче­
ству Достоевского, доктору филологических наук, пробудившему
во мне —в первые годы его педагогической деятельности —любовь
к литературоведческому труду;
Удодову Борису Тимофеевичу, выдающемуся литературоведу, блиста­
тельному лектору, заведующему кафедрой русской литературы ВГУ,
ставшему моим Наставником в годы преподавательской молодости;
Буркиной М а гдал ине Михайловне, герою Великой Отечественной
войны, доценту кафедры литературы ТулГПИ, моему строгому на­
ставнику, неравнодушному собеседнику и научному редактору моих
первых трудов;
Русановой Анне Андреевне, внучке друга Льва Николаевича Г.А. Ру­
санова, выдающемуся врачу России, профессору медицины, храни­
тельнице великих традиций русского общества и русской культуры.
Фомину Юрию Ивановичу, моему другу, с которым полвека назад нас
свела судьба во время моей экскурсии по музею-усадьбе «Ясная По­
ляна» и который чуть позже избрал для себя добровольное служение
идеям Толстого; на протяжении многих десятилетий он не раз делил
со мной многие печали и радости жизни.

То, что мы называем Богом, мы видим и в небесах
и в каждом человеке. Посмотришь зимней ночью на небо
и увидишь звезды, звезды, звезда за звездой, и конца
им нет. И когда подумаешь, что каждая из этих звезд во
много-много раз больше той земли, на которой мы жи­
вем, и что за теми звездами, какие мы видим» еще сотни,
тысячи, миллионы таких же и еще больших звезд, и что
ни звездам, ни небу конца нет, то поймешь, что есть то,
чего мы понять не можем.
Когда же заглянем в себя и видим в себе то, что мы
называем собою, своей душой, когда мы видим в себе
что-то такое, чего мы так же понять не можем, но что
знаем тверже, чем все другое, и через что знаем все, что
есть, то и в своей душе мы видим что-то еще более непо­
нятное и великое, чем то, что видим в небесах.
Вот это-то, то, что мы видим в небесах, и то, что со­
знаем в самих себе - в своей душе, мы и называем Богом.
"
Лев Толстой (Путь жизни. Т. 45. С. 64 -65)

ВМЕСТО ЭПИГРАФА
При жизни Толстого не было ни радио, ни телевидения, ни тем
более интернета. Телеграф, да и тот с весьма ограниченными
возможностями. А имя Толстого было известно всему миру,
в разных уголках земли. Люди читали его произведения, ждали
его воззваний к совести.
Тургенев говорил, что Толстой — это «80 тысяч лье вокруг
себя самого». По сути верно, если вспомнить, что помимо ху­
дожественных, философско-религиозных и другого рода произ­
ведений из 90 томов собрания сочинений 13 томов — дневники
Толстого, которые он вел с 17 лет жизни и до самой смерти,
31 том — 10 ОООписем на разных языках в разные страны мира.
Писатель самостоятельно изучал древние языки — древнегре­
ческий, латинский, древнееврейский, хорошо знал французский,
немецкий, английский, итальянский, свободно читал на всех
славянских языках.
Феноменальный интерес к чтению сделал его выдающимся
читателем. За свою жизнь он прочел несколько тысяч книг, на
многих из них оставил свои пометки. Прекрасно играл на фор­
тепьяно, хорошо рисовал.
Не ради барской прихоти занимался тяжелой крестьянской
работой — пахал землю, косил траву, клал с мужиками на де­
ревне печи, тачал сапоги, овладев в совершенстве искусством
сапожника. С юности уделял большое внимание конному спорту,
гимнастике, занимался в молодости фехтованием, катался на
коньках и велосипеде, играл в городки и большой теннис. Много
фотографий, изображающих его з а игрой в шахматы. Любил
раскладывать пасьянсы. Из-за любви к березе превратил усадьбу
Ясная Поляна в ансамбль березовых рощ.
5

Вместо эпиграфа
Но писательский труд был почти каждодневным его заняти ­
ем. В последние тридцать лет его жизни постоянно из-под его
пера, помимо художественных произведений, выходили статьи,
воззвания, публичные письма, неустанно напоминающие чело­
вечеству о важности противостоять з лу и насилию, бороться
сложью и лицемерием, призывающие людей одуматься и помнить
о Боге во спасение своей бессмертной души.
Человек не властелин над миром, но в его силах изменить
себя к лучшему. Сам Толстой с юности не переставал работу
над духовным и физическом саморазвитием. Он видел в себе
многие "недостатки, но изо дня в день стремился к тому, чтобы
сегодня стать лучше, чем вчера. Известно, что он был заядлым
курильщиком, неоднократно пытался бросить курить, но пре­
одолел эту зависимость только к 60-ти годам, и в своей книге
«Для чего люди одурманиваются?» сумел рассказать о том,
как победить недуги пьянства, курения, наркомании. ЧЕЛОВЕК
ДОЛЖЕН СТАТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, И ЭТО В ЕГО РУКАХ - такова
главна я мысль Толстого - человека, художника, мудреца.
Многие понимали вселенский масштаб его открытий в разных
сферах небесного и земного существования человека и человече­
ства —философии жизни, художественном творчестве, религии,
педагогике, психологии, литературоведении и лингвистике...
В каждом из научных направлений избиралась своя область из­
учения его наследия, но при этом, как правило, утрачивались
целостность его личности и универсальность (синкретизм) его
самобытного гения.
Предлагаю читателю вместе со мной прикоснуться к тайнам
универсального миропознания Льва Толстого.

I. о достойном
ОТНОШЕНИИ
К НАШЕМУ ГЕНИЮ

1. «ТОЛСТОЙ В КЛЕТКЕ КУРЯТНИКА»
Нет ничего хуже, когда так называемые ученые с умным
видом, став в позу все знающих и понимающих, хлестко на­
брасываются на представителей общественной мысли предше­
ствующих поколений. Им-то известно, как надо было следовать
в тех или иных обстоятельствах. Они спокойно, пережевывая
затрапезные мыслишки, учат современников уму-разуму, не
представляя себе подчас разницу между умом и разумом.
Создается впечатление, что истина открыта только им и бо­
л ее никому. Они готовы обсуждать любые вопросы и, все время
убеждая современников в своей образованности, выдавать
истину в последней инстанции.
Все это результат малой культуры нашего «образованного
класса». Все это результат вихрей враждебных, которые не
перестают швырять нас из стороны в сторону.
Иногда поражаешься предательству интеллигенции, кото­
рая сначала служила одному Мамону, а теперь конформистски
угождает другому, не испытывая при этом угрызений совести.
Сегодня на смену «советским толстоведам» пришел гла­
шатай иного плана: он обвинил Толстого чуть ли не во всех
смертных грехах — от жестокости и женоненавистничества
до пропаганды масонства и поддержки революций. Замет­
но возросла борьба Православной церкви с давно умершим
Толстым, что сказалось на весьма показательной цифре: одна
треть граждан России в 2001 г. считала его еретиком, чуть ли
не антихристом.
Ругательных писем было много и при жизни писателя.
В этой связи вспоминается одно из них, которое Толстой
получил незадолго до смерти.
8

1. «Толстой в клетке курятника»
«Что ты, безумный мерзавец,
мелешь? — вопрошал один из
хулителей. —“Нельзя молчать!”,
“Палачи” и все прочее, издан­
ное за границей. Ах ты, подлый
лгун, лицемер, английский при­
хвостень, жидовский наймит!
Чтобы тебя сожгли, да убили...» 1
Будто предчувствуя, что ждет
его наследие в будущем, Тол­
стой писал:
«...о моей деятельности среди большой публики установилось в последнее
время очень странное недоразумение. Одни считают меня безбожником
и революционером и одобряют за эту воображаемую ими заслугу, другие же,
точно также, считая меня отъявленным безбожником и революционером, не
только не одобряют, но всячески проклинают меня за то, в чем я ни в каком
случае не могу быть повинен» (38,332-333).
И далее, в том же недописанном ответе на ругательные
письма он разъяснил свою позицию:
«... больше 30 лет я ничего другого не делал, как только старался, как
умел, всеми силами души убедить себя и других людей в том, что без Бога
нет и не может бьгіъ никакой, кроме скотской и самой несчастной жизни,
и что наша жизнь здесь есть только частица проявления бесконечной жиз­
ни. Тоже старался показать я и то, что великая истина эта открылась мне
через учение Христа. Можно сказать, что я не так понимаю Бога и Христа,
как понимают Бога и Христа те, которые меня осуждают, но говорить, что
я безбожник, антихрист, негодяй и т. п ., нехорошо, не надо и мучительно
для тех, кто говорит это и, говоря это, неизбежно испытывает очень тяжелое
чувство... К какому бы исповеданию мы ни принадлежали, какому бы Богу
ни веровали, мы все... не можем не признавать высшего закона Бога любви
и самого Бога не можем понимать иначе как всемирной любовью» (38,333).
1 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Юбил. изд. М., 1928-1958.
Т. 53. С. 21. Далее ссылки на это издание с указанием страницы и тома приводятся
в тексте работы. Выделение курсивом, жирным шрифтом, подчеркиванием здесь
и далее в моем тексте и цитируемых материалах мои. Курсив или иного рода вы­
деления в цитатах других авторов оговариваются особо. - В. Р.
Л. Толстой за чтением писем.
Кочеты. 1910.
Фотография В. Г. Черткова

Толстой не стал дописывать письмо хулителям, понимая,
что оправдание в этом случае неуместно.
В начале XX в. Г. В. Плеханов обратил внимание на то, что
в России «одни просто любят Толстого, другие —отсюда и до­
сюда». Любовь к нему со стороны властей регламентировалась
всегда, и наши дни, увы, не исключение. Из памяти не исчезли
клише прошлого: критик капитализма, бунтарь, идеолог патри­
архального крестьянства, ставший «зеркалом первой русской
революции, в которой резонирующее крестьянство не способно
было к вооруженной войне против царской власти», «срывание
всех и всяческих масок», «хлюпик, юродствующий во Христе»,
патриот периода «Войны и мира» и жалкий непротивленец,
питающийся «рисовыми котлетками».
Теперь спорят, стоит ли изучать «Войну и мир» в школе.
Внаши дни все чаще звучит мысль о том, что Толстой велик
как художник, но как человек не совсем хорош, а далее следуют
характеристики самого разного рода.
По радио и телевидению читают «Войну и мир», «Анну
Каренину», снимают фильмы по мотивам произведений писа­
теля. А рядом с этим соседствуют убогие лекции в Интернете
о духовной трагедии Толстого. Современникам через СМИ
предлагаются ложные мифы о Толстом-человеке, порой ста­
вят знак равенства между ним и толстовцами, само понятие
«толстовство» сведено до уровня иронии, постоянного высо­
комерного бичевания. Однй это делают в угоду современной
идеологической установке, господствующей в том или ином
государстве, другие в 'силу низкого уровня культуры — по
принципу «не знаю, но скажу».
Примеров много в сфере литературы, театра, изобрази­
тельного искусства. Остановлюсь только на некоторых из них.
В последние годы как в России, так и за рубежом вышло
немало фильмов о личности и творчестве Л. Толстого. Они
стали объектом массового просмотра, активно обсуждались
зрителями в интернете, привлекли внимание серьезных и не­
серьезных критиков.
I. О достойном отношении к нашему гению
10

1. «Толстой в клетке курятника»
В 2003 г. в цикле «Исторические хроники с Николаем
Сванидае» вышел фильм «1910. Лев Толстой» (10-я серия)
по сценарию Марии Жуковой, режиссер Максим Файтельберг.
Сериалу в целом были присущи тенденциозность, либераль­
ное высокомерие, субъективное и далекое от исторической
правды отношение к дореволюционной и советской России,
к ряду ее выдающихся деятелей. Серия о Толстом наиболее
показательна в этом плане.
Защитить же Толстого от Сванидзе необходимо. Все,
о чем говорит автор-ведущий в фильме, или ложь, или явная
предвзятость, порожденная поверхностным знанием (а точ­
нее —незнанием) не только жизни и творчества Толстого, его
окружения, но и непониманием сущности эпохи, в которой
жил Толстой. К тому же все это пронизано неприязненным от­
ношением к Толстому как личности, близкой по духу русскому
народу и воплотившей в своем творчестве якобы всеразрушаю-
щую силу темных масс, устроивших в России революционный
переворот.
Испытывая ненависть к Октябрьской революции, Сванидзе
превратил Толстого в одного из ее рупоров. Отсюда нанизы­
вание всех смертных грехов на писателя. Он —враг искусства,
и потому Дягилев и Бенуа не захотели встречаться с ним
в Ясной Поляне, их раздражал его чудовищный, еретический
взгляд на искусство, оспаривать который в его присутствии
было практически невозможно. Далее следовала характеристи­
ка Толстого как человека противоречивого и далеко не всегда
приятного. Ей вторили слова, произнесенные праправнуком
писателя Владимиром Толстым, тогда занимавш им должность
директора музея-усадьбы «Ясная Поляна», теперь пребываю­
щим в должности советника Президента России: «Толстой был
неприятен, истеричен, визглив, но всегда искренен».
Трагедия Софьи Андреевны, бросившейся в пруд после
известия о бегстве Толстого из Ясной Поляны, подается в од­
ной упряжке с воспоминаниями игуменьи Шамординского
монастыря. Она, описывая предсмертную встречу писателя
с сестрой-монахиней, вроде бы отмечала, что Толстой «много
11

говорил и много ел, ел небрежно, перемешав кашу, капусту,
картошку в одной тарелке».
С уничижительной интонацией рассказывал Сванидзе
и о пешем путешествии Толстого и его слуги Сергея Арбузова
в Оптину Пустынь. Воспоминания слуги ведущий перевернул
с ног на голову. Также бесцеремонно Сванидзе противопо­
ставил благие усилия Софьи Андреевны в красивой серви­
ровке стола, ее желание стелить гостям чистые простыни
позиции Толстого, которого это все раздражало. Можно по­
думать, что граф любил спать на грязных простынях и есть
из лоханки. Далее набор штампов о Толстом становится еще
круче. Здесь упрек Софьи Андреевны в том, что Толстой, как
и мужик Сютаев, не любил своих детей, хотя известно , что
это далеко не так, об этом свидетельствуют мемуары самих
детей; традиционное обвинение в сумасшествии, приведшем
к разрыву с Церковью; утверждение, что Толстой вслед за
Руссо звал назад к природе, считал цивилизацию губитель­
ной, а природа означала для него народ, а народ понимал
он в протестантском, англосаксонском, марксистском духе,
отсюда его бунтарство, протесты, поддержка трудящихся
в их требованиях к правительству и самодержцу. Все свалено
было в одну кучу, после чего ведущий занялся противопо­
ставлением Столыпина Толстому, и здесь все оказалось шито
гнилыми нитками.
*
Сванидзе стал на сторону Столыпина, для которого чув­
ство частной собственности — врожденное, присущее самой
природе человека. Толстрй, как известно, был противником
тех, кто призывал торговать землей и недрами, но Толстой
не отрицал ч астной собственности, он только предлагал по-
братски разобраться с ней, подойти к земельному вопросу
и проблемам мужицкого счастья по-разумному, хотя бы так,
как это предложил Генри Джордж. Частная собственность не
роковое наследие человека.
С воодушевлением рассказывал Сванидзе о столыпинском
проекте переселения крестьян в Сибирь и с грустью о неспособ­
ности крестьянства к самостоятельной буржуазно-свободной
I. О достойном отношении к нашему гению
12

I . «Толстой в клетке курятника»
жизни. Мужики потеряли возможность обрести свободу, по ­
добную той, что обрели переселенцы в Америке. А далее про­
звучала мысль о потерянном рае —об утраченной возможности
Сибири, по существу, отделиться от Центральной России и стать
мощным, независимым государством.
Вопреки желанию ведущего, Толстой оказался прав, когда
в письмах к Петру Столыпину писал о христианско-общинном,
а не буржуазно-эгоистическом складе характера народа. По
Сванидзе, он был прав, но это не его достоинство, а его такая
же ограниченность, как и русского мужика.
Толстой в последнем романе «Воскресение» писал о царских
тюрьмах и каторгах. Сванидзе, оттолкнувшись от этого, подроб­
но описал устройство «столыпинского» вагона, его «переделку»
при советской власти в тюремный и как при перевозке осуж­
денных, часто невинно, тюремщики издевались над людьми.
Жестокие нравы, жестокие власти, глупый народ.
Столыпин, борясь с протестующими против самодержавия,
ввел смертную казнь через повешение. Да, конечно, это не
очень хорошо, но в этом была необходимость. Таков вывод
Сванидзе. Иная позиция прозвучала в статье Льва Толстого «Не
могу молчать». Как известно, в этой ситуации русского писателя
поддержал В. Короленко, выпустив трагическую книгу очерков
о смертных казнях в России этот периода «Бытовое явление».
Но и, как бы принимая пафос статьи Толстого в целом, Сва­
нидзе сумел добавить ложку дегтя в бочку с медом. Толстой
оправдывал, утверждал он, восстающих против власти в их
злодеяниях, мотивируя это тем, что они выражают интересы
народа. Ложка дегтя в финале фильма превратилась в бочку
дегтя. Прозвучала мысль поэта Олега Чухонцева о том, что
к октябрьскому перевороту Толстой приложил руку больше,
чем Ленин, и убеждение Василия Аксенова о том, что духовная
утопия Толстого сродни социалистическим и демократическим
утопиям, бушевавшим на протяжении всего XX в.
Крайне порочен Толстой и в семейной жизни: имея 13детей,
призывал к безбрачию, ибо «любви нет, есть плотское стрем­
ление». Конечно, было отмечено жестокое отношение к Софье
13

Андреевне, отчаянная защита Толстым ее врага, но его друга
Владимира Черткова, к которому жена ревновала писателя.
В упрек Толстому был приведен тот факт, что незадолго до
ухода он завел тайный дневник. По этому поводу в фильме
прозвучала мысль писателя Анатолия Приставкина: тайный
дневник —свидетельство недовольства миром, самим собой,
в результате чего Толстой «ушел, но ушел не туда».
Сванидзе назвал суетой все, что происходило вокруг
умирающего Толстого. Астапово переполнено народом.
Продолжался конфликт между женой писателя и Чертко­
вым. Появились примитивные кадры из немого фильма
«Уход великого старца» —Толстого после смерти встречает
Христос. Не избежал Сванидзе и издевательств над похоро­
нами Толстого. Уровень «нравственной культуры» ведущего
прямо-таки зашкаливал.
Примечательна преамбула к фильму в сети «Интернет»,
который, как полагали его авторы, рассчитан на массового
зрителя, истосковавшегося по исторической правде:
«Цель проекта “Исторические хроники с Николаем Сванидзе” — на
примере Жизни знаменитых исторических личностей показать, как тесно
связаны между собой \ судьбы России и каждого конкретного человека.
1910 — последний год жизни Льва Толстого, и без преувеличения можно
сказать, что уход Толстого из Ясной Поляны и последовавшая за ним смерть
писателя стада главными событиями года. Весь мир следил за развернув­
шейся в России драмой. Похороны отлученного от Церкви Толстого стали
колоссальным общественным событием, вызвавшим студенческие стачки
и рабочие забастовки»1.
Один же из тех зрителей, кто, видимо, искал объективного
взгляда на исторические события, так отозвался о фильме:
«И вроде бы интересно... и вроде новая информация... но не понравилось
совсем. Кто такой этот Сванидзе... если историк, то почему так односторонне
вел передачу о таком удивительном и пусть даже противоречивом, сложном
человеке... совсем ничего хорошего не сказать... совсем даже не попытаться
I. О достойном отношении к нашему гению
1 Ийр:/ДагаІа5.ги/іпІеге$пое-ѵісІео/І5іогісЬе5кіе-хгопікі-$-пікоІает-5ѵапісІ2е-1910-
досІ-Іеѵ -іоІ5І:оі-2013.НітІ
14

1. «Толстой в клетке курятника»
раскрыть его личность, уникальность... и НИЧЕГО о его любви к жене, к детям,
к людям, к животным наконец... да и еще народ любящий ЕГО унизить под
самый конец. Мелко и гадко. А ОН призывал к любви, и последние слова его
были о любви...»1.
День памяти Толстого (в 6 ча­
сов 5 минут утра 7 ноября/20 но­
ября 2010 г. остановилось сердце
писателя) —сто лет после смер­
ти — отмечал весь мир. В ин­
формационных каналах России
эта тема почти не прозвучала.
Только в Астапове, ныне поселок
Лев Толстой Липецкой области,
почитатели великого художника
и мыслителя (их было не менее
двух тысяч) стали участниками
большой культурной програм-,
мы, подготовленной Государ­
ственным музеем Л.Н. Толстого
(«Астаповский мемориал» —фи­
лиал этого музея), компанией
РЖД, представителями власти
Липецкой области и поселка
«Лев Толстой». К памятной дате
силами музея и на средства
Министерства культуры РФ был
отреставрирован мемориаль­
ный дом начальника станции
Н.Н. Озолина, в котором в 1910 г.
скончался писатель, были от­
крыты новая экспозиция в самом доме и выставка в специ­
ально выстроенном к этой дате Культурно-образовательном
центре им. Л.Н. Толстого.
1
Ьир://егѵпе{;.сотАѵ/сІокитепІаІпуіе-ЛІтуі-опІіпе/І5гогісИе5кіе-Мгопікі-5 -
п ікоІает-$ ѵапісІ2е-10-5егіуа/118102/ (цата обращения: 09.10.2013).
15

I. О достойном отношении к нашему гению
М
.
В нем, помимо выставочного
зала, имеющего все необходи­
мое для современной демон­
страции экспонатов, открыли
и киноконцертный зал. Пред­
полагалось, что в дальнейшем
в центре будут созданы усло­
вия для приема посетителей,
включая небольшую библиоте­
ку, кафе, гостиницу.
В этот день, 20 ноября
2011 г., в Астапове на конфе­
ренции встретились ученые
России и других зарубежных
стран. И никто из них не сказал,
что «Толстой —это лавка древ­
ности». Напротив, говорили об
актуальности духовного на­
следия писателя в эпоху кру­
шения многих нравственных
ценностей.
Особенно остро эта мысль
прозвучала в докладе известного
писателя и публициста Вален­
тина Курбатова.
Федеральные СМИ в этот
день безмолвствовали, будто исполняя чью-то свыше данную
установку. Правда, телеканал «Россия-Культура» подготовил
новый четырехсерийный документальный фильм «В поисках
Толстого». Его показали накануне памятной даты, в день же
памяти демонстрировался всеми забытый фильм пятидеся­
тых годов «Казаки». Он стал единственным знаком внимания
федеральных телевизионных средств массовой информации
к событию мирового масштаба. На центральных новостных
каналах в этот день не сказали ни слова о том, что произошло
100 лет назад.

1. «Толстой в клетке курятника»
Зато особое внимание Министерство культуры РФ проявило
к созданию мультфильма о Льве Толстом, выделив средства
на его производство. Речь идет о мультфильме «Свободный
человек Лев Толстой», 2010, режиссера Михаила Лисового
и сценариста Всеволода Коршунова.
Известны рисунки Даниила Хармса из жизни русских писате­
лей. В них много юмора, сарказма, издевки, но нет цинизма в от­
ношении предмета изображения. Мультфильм о Толстом может
поначалу вызывать смех. Как мой опыт подсказывает, в основном
в молодежной аудитории. Но после просмотра остается чувство
брезгливости, как будто вам наплевали в душу. Мультфильм не
издевка, а издевательство над Толстым в год, когда человечество
достойно отмечало 100 лет со дня смерти писателя.
Толстой в фильме превращен в поводыря Чехова, который,
как альпинист, пробирается по горам к больному Толстому
в Гаспре. Потом сопровождает Чехова по яснополянскому пу­
стынному, поданному в гротескной форме дому, рассказывает
о своей дуэли с Тургеневым, изображенной в пародийном стиле,
демонстрирует свою неприязнь к говорящему манекену, защи­
щающему право избранных на тунеядство. Толстой ведет Чехова
на пашню, где реализуется сначала анекдот «Пахать подано Ваше
Сиятельство», а потом барин-пахарь оказывается в кругу афри­
канского племени, веселящего его душу этническими плясками
и пением. Видимо, в этой сцене зритель должен был усмотреть
глубинную связь писателя с народным творчеством. Вскоре
ситуация из комедийной перешла в фарсово-трагедийную.
Противника смертной казни, Л. Толстого, вешают с табличкой
«Искоренитель религии и брачных союзов».
Лаконично-издевательски передана восточная притча о пут­
нике, схватившемся за ветку, распластавшуюся над колодцем,
и оказавшемся между пастью разъяренного зверя и пастью дра­
кона, белая и черная мыши (символы дня и ночи) подтачивают
ветку, за которую держится путник. Потом появляются метафо­
рическая река жизни, пловцы в лодке —Чехов и Толстой, берег,
где ждет их Бог и толстый мул, на котором всадник Толстой от­
правляется в далекий путь. Все предыдущие эпизоды и последний
17

комментируются с иронией и сарказмом Чеховым, надменно
возвышающимся над Толстым. Глядя вслед удаляющемуся на
муле Толстому, Чехов с восторгом констатирует, что именно так
произошла его встреча с Монбланом русской литературы.
Авторы мультфильма не первые, кто не пожалел сарка­
стических красок в адрес личности Толстого и его духовных
убеждений. Были среди «доброжелателей», готовые камнями
забить писателя, были и присылавшие ему в посылках верев­
ки -т* мол-де, пора вешаться или вешать. Имя им — легион.
И сегодня число их не уменьшилось. Очень самоуверенные, как
правилЪ, не читавшие Толстого, не имевшие представлений
о его взглядах на человека и жизнь в целом.
В молодости, проводя не раз экскурсии по Ясной Поляне для
писателей (и не только советских) разных поколений, я неодно­
кратно слышал резкие, а порой и ругательные отзывы о Толстом
художнике, человеке, а уж о мыслителе что только ни говорили.
Но чем значительней был писатель, тем глубже было его пони­
мание «всего» Толстого, тем осторожней он был в своих оценках.
В наше постмодернистское время разрушаются авторитеты
не только многих великих людей, но и основы самой жизни
в мире и на миру. Раньше можно было оправдаться —судьба,
дескать, играет человеком, теперь же он сам толкает себя в про­
пасть или за него это делают другие, как правило, через СМИ
и интернет-каналы . Все можно. Все дозволено.'
Достаточно открыть сайт «Лев Толстой как герой поп-
культуры» (создан «Арзамас»-порталом при участии органи­
заторов яснополянского' театрального фестиваля «Толстой
Ѵ
Ѵ
ёеКепй»), чтобы почувствовать дух общения с куклой-гением .
Правда, здесь еще далеко не все, в чем его упрекали или что ему
приписывали, над чем потешались.
Было это и раньше.
В начале XX века в России издали две книги:
1) Граф Лев Толстой. Великий писатель земли Русской в портретах,
гравюрах, живописи, скульптуре, карикатурах и т. д. / сост. Пл. Н. Краснов
и Л. М. Вольф. Спб.: Типография Товарищества М. О. Вольф, 1903;
1.0 достойном отношении к нашему гению
18

1. «Толстой в клетке курятника»
2) Битовт Ю. Ю. Граф Л. Н. Толстой в карикатурах и анекдотах / собр.
Ю. Битовт. М.: М. В. Бдлдин и К°, 1908.104 с.1
Вних составители включили немало серьезных материалов
из истории воссоздания образа Толстого в русском и зарубеж­
ном искусстве. Много и шутливого, иронического, есть сарказ-
мы, резкое отторжение, но нет чванливости по отношению
к гению, высокомерия, оскорбительной неприязненности.
Составители интернет-блока о «Толстом как представителе
поп-культуры» (размещен 27 сентября 2017 г.) разнесли ма ­
териал по разны м рубрикам с небольшими комментариями
и сделали это в довольно тактичной форме, не давая своих
оценок. Каждый волен сам делать выводы, и это правильно.
Зачем кому-то что -то навязы вать .. . (Жаль, что в силу закона
об авторских правах нельзя продемонстрировать в должном
изображении некоторые картины, карикатуры, шаржи. Но
желающие смогут их посмотреть самостоятельно. Благо Ин­
тернет под рукой; там, кстати, можно познакомиться и с ука­
занными выше книгами.)
Ян Стыка, художник, бого­
творивший русского писате­
ля, изобразил его на картине
«Толстой за работой в саду,
окруженный призраками тех
бедствий, которы е терзают
его родину».
Сюжет картины, по логике
авторов сайта, соотносим с те­
мой «Толстой-патриот».
Теме «Толстой-христианин», с их подачи, созвучна другая
картина Яна Стыки —«Лев Толстой, обнимающий Христа».
1910 г.
1 Книги небольшие, в них немало уникальных материалов, некоторые из которых
будут использованы мною в разных главах моей книги. Далее ссылки на эти здание
приводятся в скобках с указанием фамилий составителей и года издания: (Краснов,
Вольф, 1903); (Битовт, 1908).
19

I. О достойном отношении к нашему гению
Ярлык «Толстой — бог» был адресован кар тине «Великан
и пигм еи. Лев Толстой и современные писатели». Карикату­
ра неизвестного художника» (из кн.: Краснов, Вольф, 1903).
Карикатура призвана вызвать ассоциацию со скульптурой бога
Нила (музей Ватикана),да теле которого разместились 16 маль­
чиков согласно 16 уровням подъема реки при разливе реки Нил.
Ярлык «Толстой-грешник» отсылал к фрагменту фрески
из храма иконы Божией Матери «Знамение» (Курская область,
1883 г.), на которой писатель изображен горящим в аду.
«Толстой без штанов», как и другие мужики, предстал
на картине «Рыбная ловля» (1903) Наркиза Бунина (из
кн.: Краснов, Вольф, 1903). Все очень выразительно, весело
и вполне пристойно.
20

Со звериным оскалом «Толстой-гимнаст» в рывке тужит­
ся поднять, видимо, чем-то отягощенную штангу. Название
картины художника Василия Шульженко — «Лев Толстой
на турнике» (вторая половина XX века).
«Веселит душу» карикатура из журнала ІЛРЕ (из коллек­
ции Л. М. Вольфа). Она стоит под рубрикой
«Толстой —состарившийся пижон»
Рабочий костюм для русского мужика (из кн.: Краснов,
Вольф, 1903).
«Толстой против науки»
Раздел представлен карикатурой Карла Штейна «На
прогулке в Москве» (и з кн.: Краснов, Вольф, 1903). Дого­
няющий писателя журналист спрашивает Толстого:
— А как вы думаете, Лев Николаевич, на счет открытия
профессора Мечникова касательно продолжительности жизни?
Л.Н. Толстой отвечает ему:
—Да еще нужна ли человечеству утроенная-т о жизнь?
[добавлю от себя: Толстой не был против науки, его
нельзя назвать мракобесом. Он понимал, что сам по себе
1. «Толстой в клетке курятника»
РабочШ костю.иъ л .ія русскаго .муЖика.
К.АРРИКАТУРА НА ГР . Л. Н . ТОЛ ­
СТОГОВЪамерик.анскомъ ЖУРНаЛЪ
«ире».
21

I. О достойном отношении к нашему гению
прогресс—дело неизбежное, но
его последствия могут быть са-
_______ __
___
_____
мыми непредсказуемыми, а по-
тому необходим нравственный
критерий при оценке деятель- И ^іЯ Ж яЮ Н Д
ности ученого. Но к карикатуре
ближе мысль Толстого о том, что
продолжительность жизни никчемной или жизни злодейской
никак нелбзя признать необходимой. Нужна ли человеку дру­
гая жизнь, если он не справился с той, которая у него уже есть
и которая проходит, а может, уже и прошла мимо —как у Ивана
Ильича, героя великой повести Толстого.]
«Толстой —совесть нации»
Таким видится писатель авторам интернет-сюжета на карти­
не Ильи Глазунова «Сто веков» или «Вечная Россия», 1988 г.
«ЗадачейИльиГлазунова,—гласит комментарий автора интернет-ма -
т е р иа ла, —было запечатлеть всю историю России в одной картине, а также
показать ее место в общем ходе истории.
Лев Толстой здесь (в правом нижнем углу) —один из тех, кто имел колос­
сальное влияние на современников и последователей.
22
открыту»Профессора
миковл,КАСАГМЬИѴ
должитільиости жиз.
км1'
«Я. Н.ТолсТоиі
"АА Ешс НУЭКНА-Л к
ЧЕло&фче<твУ угроед.*
НЯД-ТО Жм$и>»

1. «Толстой в клетке курятника»
На груди у него висит табличка “Непротивление", которая воспроизводит
один из главных принципов его религиозно-этическоіо учения —непротивление
злу насилием. Поднятый высоко вверх указательный палец намекает на спра­
ведливость этого принципа в условиях исторического процесса ХІХ-ХХ веков,
а также напоминает об исключительной роли Толстого в сохранении и про­
паганде религиозно-этических ценностей»1.
[добавлю от себя: на картине Глазунова «Сто веков» фигура
Толстого — своеобразный водораздел между Россией до- и
послереволюционной. На груди у него вместо креста и иконы
табличка с масонскими знаками и надписью: «Непротивление.
Ѵегііаз (Истина. —В.Р.)»/ Вряд ли это вполне совпадает с тем,
о чем можно сказать «совесть нации».
Известно, что многие современники писателя, да и сей­
час такие есть, считали его не только совестью нацией, но
и совестью всего человечества. Однако еще больше тех,
кто, с одной стороны, винил Толстого в призывах к бунтар­
ству и неповиновению властям, приведших к Октябрьской
революции, с другой —упрекал его в «гнусном непротив­
ленчестве», дряблости, мягкотелости, что сказалось, по их
убеждению, особым образом на настроениях и поведении
русской интеллигенции.
Зато на другом масштабном полотне-мистерии Ильи Глазу­
нова «Вклад народов СССР в мировую культуру и цивили­
зацию» (1980) образ Толстого более всех приближен к Христу,
хотя и стоит от него по левую сторону, тогда как Достоевский
и Пушкин с «вечной» Сонечкой и «милой» Татьяной располо­
жились в центре мистерии.
Оба образа —Христа и Толстого —«пребывают» в верхней
части центра картины, и смысл такого художественного р е­
шения обусловлен был, безусловно, колоссальным влиянием
Толстого на духовную и культурную жизнь всего человечества.
Ни одному деятелю науки, искусства, культуры не было дано
столько прижизненной славы, сколько Льву Толстому. Его лю-
1 НМр5://2еп .уапсІех.ги/тесІіа/аг2ата5/Іеѵ - ІоІ5Іоі-как-дегоі-роркиІІигу-
59с8е98сіа815ПсІс39Л*е270
23

I. О достойном отношении к нашему гению
били в разных уголках земли люди разных национальностей,
возрастов, убеждений.
В XX веке, пожалуй, только первый космонавт мира Юрий
Гагарин подобным образом влюбил в себя все человечество.]
«Толстой —идеолог», по мысли подготовившей материалы
для рубрики Анастасии Тульской (видимо, псевдоним), может
быть представлен инсталляцией Олега Кулика «Лев Толстой
и куры».
«ХудожникКулик, —читаем в сопутствующем разделу тексте, —призна­
ется. что творчество Толстого всегда восхищало его. Он решил использовать
образ писателя для рассказа о культурном наследии человечества, сочетающем
в себе “высокое" и "низкое". Поскольку Толстой ставил естественное выше
культурного, то место «высокого» отведено природным существам — курам.
Культура же (в лице писателя Толстого) помещена уровнем ниже.
Работа Кулика —это не попытка высмеять образ Толстого, а скорее же­
лание показать, как идеология писателя воспринимается теперь. По мнению
художника, главная метафора идеологии Толстого в современном представ­
лении —это его уход. Она разносится в среде морализаторской литературы
так же быстро, как происходят все процессы в жизни куриного сообщества.
Образ Толстого, а точнее его философия, фигурирует в инсталляции как способ
критики автором современного подхода к культурным процессам»1.
1
Ьир5://2еп.уапсІех.ги/тесІіа/аггата5/Іеѵ -іоІ5Іоі-как-дегоі-роркииигу-
59с8е98сІа815Шс39*ее270
24

1. «Толстой в клетке курятника»
Так думает автор интернет-
раздела.
Читателю будет интересна
и точка зрения самого худож­
ника. Приводим выдержки из
его исповеди относительно за­
мысла и результата содеянного.
Олег Кулик, автор инстал­
ляции: «Почему куры гадят
на голову классика? Лев Тол­
стой как зеркало русской ме­
тафизики».
(Выдержки из статьи авто­
ра инсталляции «Лев Толстой
и куры», купленной француз­
ским музеем г. Нанта.)
«<...>
я создал алтарь Толстого якобы
совершенно «наивно» (следуя толстов­
скому учению о приоритете есте­
ственности над культурой). И потому
место “высокого" отведено природному
элементу, курам, в то время как куль­
тура в лице самого писателя помещена
рангом ниже. <...>
Полученная композиция в своем роде—
барокко вверх тормашками, так как изо­
бражает не проекцию духовного начала на
материю, “которое обволакивает форму
и держит ее", а, напротив, как достаточ­
но выразительную проекциюматерии на
духовное начало. Так и возникает своего
рода какающая метафизика, буквально
“срань господня". < . . >
Но я предлагаю нам все же иную
дилемму, в которой нет, конечно, ни­
какого противопоставления «природы»

I. О достойном отношении к нашему гению
и «культуры», а есть культура и еще раз культура, производная от первой, и ее
могильщик-художник: «ты меня породила —я же тебя убью». <...>
Парадокс состоит в том, что последовательное и искреннее во­
площение популистской идеи полного равенства требѵет впоследствии
отказаться от авторских преимуществ, в том числе и на саму идею.
В первую очередь это требование относится ко ЛЬву Николаевичу Толстому,
а затем —в порядке преемственности всем наследникам «по прямой», кото­
рых, надо признаться, в современной постперестроечной России обнаружилось
невиданное множество.
В своем неутомимом натурфилософствовании, в бесконечных версиях до­
морощенной метафизики нынешние «наивные» философы, по существу, ничем не
отличаются от кур в моей инсталляции. Важно только сказать, что куриный
помет здесь —разговор не об идее, а лишь о некоем процессе производства,
имеющем отношение к какой-то изначальной идее.
Это матери я, идеей порожденная, но в дальней шем ею не ко нтро ­
ли р уем ая. Возвращаясь к вопросу о метафоричности, можно сказать, что
в отношении Льва Толстого самой полной метафорой его идеологии, выра­
зительным экслибрисом является известный уход самого художника из дома
и смерт ь в станц ион ной гряз и. А зако нным, теле сным и жизнеспособным
порождением ее — сов ре менн ая российск ая оккультно -лири ческ ая и м о ­
рализаторская литература. <...>
Инсталляция «Лев Толстой и куры» —абсолютно органичная, равная себе,
работа —без внутренней усмешки, тайной горечи или двусмысленности. Ско­
рее, ее следовало бы рассматривать в качестве модели или учебного пособия
по аналогии со схемой самогонного аппарата».
(См. сайт «Частный корреспондент» Ьпр://шпѵ.сЬавкаг. ги/р.ркр ?Ш=119).
*
Мысль высказана. И суть ее в том, что Толстой, будора­
жа своим творчеством и своим поведением все общество,
исповедовал принцип верховенства «естественного» по ­
ведения, совпадавшего с его мечтой «жить в крестьянской
избе, заниматься крестьянской работой», н ад культурой. Он
восстал против того мира культуры, в котором жил, и в пылу
«опрощения», жажды жить по-мужицки, сделал шаг в никуда,
уйдя из Ясной Поляны и умерев «в станционной грязи» (так
в статье у Кулика).
Представители растительной жизни (а их миллионы и мил­
лионы) отнеслись с особым пристрастием к призыву Толстого
жить по законам большинства и стали не только следовать им,
26

1. «Толстой в клетке курятника»
но и взяли власть в свои руки, посмели заниматься моральным
поучительством, сначала провозглашая, а потом насаждая
с помощью разного рода насилия лозунги всеобщего братства
и равенства. Толстой был одним из тех, кто сподвигнул людей-
животных на это действо, и они, как животные, воздали ему
должным образом.
Невежественный посыл породил отвратительные поступки.
Одним словом, «самогоноварение».
[Скажу от себя:
Автор инсталляции приписал Толстому изначально чуждую
ему мысль — о приоритете естества над культурой. Толстой,
ратуя за естественные, т.е. присущие собственно природе чело­
века, проявления, боролся против культа такой естественности,
которая, как правило, через эгоизм и своеволие приводила
к победе «власти тьмы» (плоти со всеми ее смертными грехами)
над духом. Втой же степени Толстой видел опасность в заносчи­
вости тех деятелей культуры, для которых народ был «быдло»,
«дрожащих тварей миллионы», неспособных возвыситься до
подлинных высот искусства и т.п. Как аристократ по происхож­
дению, воспитанию и духу Толстой был далек от плебейской
психологии с ее верноподданничеством, ложью, лицемерием,
подражательностью, примитивизмом восприятия и понимания
жизни, с ее фальшивостью и чрезмерной экзальтированностью
чувств, выпячиванием своей экстравагантности, вычурностью
манер поведения и самовыражения.
Толстого часто воспринимали и воспринимают как лич­
ность, склонную к созданию мифа о себе и вокруг себя. Некий
Монблан на фоне степей и болот. И. С. Тургенев сыронизиро-
вал по этому поводу: Толстой —это «80 тысяч лье вокруг себя
самого». Но к такому же самопроецирующему мифу можно
отнести и Пушкина с его Пророком-поэтом и Памятником,
вознесшимся выше Александрийского столпа. Когда у Толстого
спрашивали, кто в русской литературе особенно значим, он
называл Пушкина, Лермонтова, потом прибавляя «скажу без
ложной скромности: «ну, пожалуй, и себя». Но свое величие
они видели не в том, что, мол-де, я такой-растакой Пушкин,
27

а я такой-этакий Толстой, а в том, что пробуждали добрые
чувства в народе и служили ему верой и правдой. Более того,
каждый из них ратовал за «самостоянье человека», видя в че­
ловеке прежде всего его индивидуальную неповторимость
и ратуя за его духовное развитие. Финалы жизни обоих гениев
были связаны с мыслями о служении Богу, а не со звоном злата
и поисками славы.
Приоритет естественности над культурой так же страшен,
как и приоритет культуры над естественностью. Существуют
десятрі определений культуры, и некоторые из них справедли­
вы. Но, размышляя о культуре Толстого —человека, художника,
мудреца, —важно помнить, что она основывалась всегда на его
потребности жить в согласии с самим собой, окружающими
людьми и миром.
Естество и культура — это два плеча одного рычага при
условии, если они не враждую друг с другом. Соразмерность
этих начал в человеке, иногда «сопряжение» (слово Толсто),
а в идеале «гармония» —вот о чем мечтал Толстой и что было
составляющей его художественного кредо.
Измерять воздействие гения Толстого на историю и куль­
туру человечества —дело бесполезное. А морализаторов как
в жизни, так и в культуре —не счесть как много. И не только
в современной русской литературе, но и в западно-оккультной,
видящей только себя на вершине правды.
«Станционная грязь» к Толстому не прилипла, но многие из
бывших и нынешних мещан никак не могут из нее выбраться.
В самом Толстом естественность и культура всегда находили
дорогу к согласию, хотя давалось это не всегда легко и просто.
Среди его современников, как и среди некоторых представите­
лей последующих поколений, были такие, кто с уверенностью
в справедливости своего поступка с наслаждением вымазывал
сажей зеркало то ли «русской революции», то ли «русской ме­
тафизики».
Но Толстой, как ранее, так и теперь, остается самым читае­
мым писателем мира.]
I. О достойном отношении к нашему гению
28

1. «Толстой в клетке курятника»
НА САЙТЕ ЖУРНАЛА «АРЗАМАС» НЕОБЫЧАЙНО
ТАЛАНТЛИВЫЙ ПАНК-ЧЕЛОВЕК ЛЕВ ТОЛСТОЙ ПРЕД­
СТАЛ И В ДРУГИХ ИПОСТАСЯХ1. (Следующие материал ы
представляют собой изложение структуры сайта с небольшими
моими комментариями.)
В кино Толстой —
«жертва клеветы» (скандальный немой фильм Якова
Протазанова и Елизаветы Тиман «Уход великого старца», вы ­
шедший в 1912 г.)
[добавлю от себя: жертва клеветы сценариста Тенеромо —
псевдоним И. Б. Фейнермана, игравший скорее роль толстов-
ца-вегетарианца, о чем писал И. А. Бунин в «Освобождении
Толстого»];
«наставник и друг Индианы Джонса» (встреча сбежавшего
из дома мальчика и ушедшего из Ясной Поляны Толстого в филь­
ме «Молодой Индиана Джонс. Путешествие с отцом» (1996);
«сводящий с ума» (в фильме «Демон Льва Толстого» ре­
жиссера Марциса Баузе-Крастинса (2009) латвийский студент
сходит с ума при чтении педагогических работ Толстого);
[добавлю от себя: увы, такое возможно; в моей преподаватель­
ской практике был случай, когда психическое здоровье студентки
зависело от того, сможет ли она написать дипломную работу по
своеобразию повести Толстого «Крейцерова соната» или нет];
«муж Софьи Андреевны» (фильм режиссера Майкла Хофф­
мана (2009) о трагических событиях последнего года жизни
Льва Толстого, когда его старость была омрачена борьбой за
завещание между женой и его друзьями).
«предтеча Бориса Гребенщикова» (докум. фильм «БГ, Лев
Толстой» режиссера Виктора Тихомирова (2002).
В мѵзыке Толстой —
«фольклорный образ» (всем знакомая жалостливо-сати -
рическая песня «Вдеревне той, Ясной Поляне...», исполнявшая
в разных вариантах);
1 Ьир5://2еп.уапсІех.ги/тесИа/аг2ата5/Іеѵ - ІоІ5іоі-как-дегоі-роркиІіигу-
59с8е98сІа815Шс39Ъ>е270
29

« предтеча Ганди» (в первом акте —«Ферма Толстого. 1910».
оперы композитора Филипа Гласса «Сатьяграха» (1979 г.);
«чудный старик» (таким Толстой предстал в песне на стихи
Пророкова «Писателю», исполнявшейся группой «Вежливый
отказ»)
антитеза «плейбою» в гедонистической песне «Тоо МисЬ»
(2008), исполненной инди-панк -группой из Берлина ВопараПе.
В литературе Толстой —
«автор пространных рассуждений, которые можно про­
пустить» (Э. Хемигуэй)
[добавлю от себя: таких было и есть много, и не только
в литературных кругах, но и в среде читающей публики. Од­
нако есть и другая точка зрения. Так, например, В.И. Ленин
настаивал на том, чтобы издали каждое слово Толстого. Иван
Бунин в юности, мечтая переписать «Анну Каренину» и убрать
все длинноты, в старости, умирая, читал наизусть страницы из
«Анны Карениной» и плакал];
«благовеститель» (ироническая издевка Владимира Со­
рокина в футуристическом романе «Манарага» (2017);
«Железная Борода» (сатирическая фантасмагория Виктора
Пелевина роман «I» (2009), в котором рожденный дьявольской
силой Толстой ведет себя как не знающий никаких ограниче­
ний супермен, создавший рукопашный бой по типу непро­
тивления злу насилием...);
«эталон с косматой бородой» (творчество Толстого, об­
личающееся правдивостью и бесстрашием, по мнению Берна,
одного из героев романа Скотта Фицджеральда «По эту сторону
рая» (1920), могло бы стать эталоном значимости произведений
других писателей);
«русский бог» (в «Заметках» Максима Горького о Тол­
стом, написанных в 1919 г., рождается ощущение, что это
так и есть);
[добавлю от себя: Горький, вспоминая о том, как он видел
Толстого сидящим в одиночестве на берегу моря среди скал,
когда ветер раздувал его бороду, подумал, что, может быть,
только Толстому природа должна была даровать физическое
30
I. О достойном отношении к нашему гению

1. «Толстой в клетке курятника»
бессмертие. Свои же заметки он закончил словами: «Этот ч е­
ловек —богоподобен!»];
«сапожник» (известно, что Толстой овладел в совершенстве
сапожным мастерством, также известно и другое, что Толстой на­
писал большой трактат «О Шекспире», в ко тором резко отозвался
отворчестве британского драматурга; по этому поводу Владимир
Соловьев, русский философ и поэт, написал в 1897 г. злую эпи­
грамму «Некогда некто изрек «Сапоги суть выше Шекспира»);
«вегетарианец» (в стихотворении Владимира Маяковского
«Вегетарианцы», написанного в год столетней годовщины со
дня рождения Л. Н. Толстого в 1928 г., вегетарианцы-толстовцы,
пацифисты по убеждению, противопоставлены доблестным
бойцам Красной Армии).
Много и других определений, связанных с желанием
подчеркнуть особенность Толстого как человека, писателя,
философа, общественного деятеля и т.д. Их так много, что
только само их перечисление выглядит утомительным, не
говоря уж о смысловой составляющей.
Великие и менее великие писатели, представители разны х
сфер знаний высказывались о Толстом достаточно ярко, не ­
ординарно, одним слово, от души:
«Апостол добра и любви», «Друг угнетенных и обиженных»,
«Апостол мирных протестов», «Живая жизнь», «Толстой —аскет»,
«Певец своей жизни», «Совесть эпохи», «Хлюпик, юродствующий
во Христе», «Зеркало русской революции», «Зеркало русской
души», «Зеркало богоборчества», «Зеркало русских сомнений»,
«Зеркало русского масонства», «Зеркало сексуальной револю­
ции», «Зеркало ... блогосферы; русского общества; русской ...
метафизики; либерализма; ужаса; перестройки; шизофрении...»
Но вернемся к кинематографу.
В связи с памятной датой — 100 -лет ием со дня смерти Льва
Толстого — в зарубежной кинодокументалистике появилось
много фильмов. Активно работали в этой области киноре­
жиссеры Франции, Великобритании, Польши* Германии, Япо­
нии, Китая, Южной Кореи. Далеко не все фильмы дошли до
российского зрителя, хотя почти во всех активно участвовали
ЗІ

I. О достойном отношении к нашему гению
сотрудники толстовских музеев и российские специалисты
в области гуманитарных наук.
В 2011 г. на телеэкраны мира вышел двухсерийный до­
кументальный фильм ВВС «Страсти по Толстому» режис­
сера Руперта Эдвардса. Оператор Андрей Эрастов. Фильм
был переведен на русский язык и не раз транслировался по
российскому телевидению. Обе серии широко представлены
в Интернете.
Фильм сделан в форме путешествия телеведущего Алана
Энтоба по толстовским местам России. Первая серия названа
«В борьбе с самим собой», вторая —«В поисках счастья».
Алан Энтоб, декларируя гениальность Толстого как худож­
ника и мыслителя, моралиста своего времени, критика госу­
дарственного устройства, назвал его профессиональным сму­
тьяном, будоражившим совесть современников. Цель приезда
в Россию —уяснить, с чем связана неоднозначность оценок
личности Толстого, приведшая к бойкоту со стороны россий­
ского правительства столь важной памятной даты. В хроно­
логической последовательности выстраивались страницы
жизни писателя и зрительный ряд тех мест, которые были
связаны с его жизнью —от рождения до похорон. Постепен­
но выстраивалась и логика подачи материалов: признание
художественной гениальности писателя и констатация
порочности его личности. Отсюда и название фильма. Это
не страсти по Матфею, не евангелическое движение к истине.
Толстой —это страстная натура, «неиссякаемый поток не­
контролируемой энергии» (цитата из фильма). Вот каким
предстал русский писатель в фильме:
Он не получил должной любви в детстве, а потому сам не умел любить
и никогда никого по-настоящему не любил. Блудливый от природы, он
с 14 лет начал вести половую жизнь; «беспутный юноша» придавался утехам
с проститутками, прислугами и крестьянками. В молодости кутил, играл
в карты, много проигрывал, но долго не мог отказаться от этой страсти.
Как грубый мужик изнасиловал свою восемнадцатилетнюю жену, был с ней
холоден и угрюм, заточил ее в яснополянской крепости, превратил ее жизнь
в нескончаемую пытку, потом возненавидел весь женский род, завязал
32

1. «Толстой в клетке курятника»
любовь-дружбу с Чертковым и демонстративно за несколько дней до смерти
бежал из Ясной Поляны. Несчастная Софья Андреевна, родившая ему три­
надцать детей, оказавшаяся в тисках мужской тирании, была обречена на
одиночество и жила в атмосфере неприязненности и порицаний со стороны
горячо любимого ею мужа.
Причины «страстного», необузданного поведения Тол­
стого и его трагедии как личности авторы фильма увидели,
во-первых, в том, что он «не мог никого любить», во-вторых,
во «внутренней потребности дойти до крайности». В этом,
собственно, как они убеждали зрителя, и есть «суть русской
культуры, в ней нет места компромиссам», «все стремится
выйти за границы нормального». Таково мнение и зарубежного
литературоведа, чаще других появлявшегося на экране.
«Ненормальный» Толстой плох как муж, как отец, как фило­
соф и религиозный реформатор, но он гениален как художник.
А художник, видимо, и должен быть соткан из разного рода па­
радоксов и крайностей, постоянно пребывать в «бесконечном
океане добра и зла», изнывать в страстях и быть поверженным
этими страстями.
Побег из Ясной Поляны — художественное завершение
великой жизни, напомнившей современникам об извечном
конфликте между Королем Лиром и бессердечными людьми.
Борьба с самим собой не увенчалась успехом, мечта найти
зеленую палочку так и осталась мечтой. Но живут гениальные
произведения Толстого. Правда, и в суждении о них есть некая
нота высокомерия. Судите сами: «Юность» —«неиссякаемый
поток неконтролируемой энергии», «Война и мир» — роман
не о патриотизме, а о пацифизме (идеи пацифизма, «вечного
мира» есть в тексте произведения, но главная его мысль, как
утверждал сам Толстой, это «живое чувство патриотизма». —
В. Р.), «Анна Каренина» —«мрачный роман», «гнусная сказка».
«Воскресение» Толстой «написал, чтобы заработать деньги на
переезд духоборов» из России в Канаду...
В финале вынесли приговор Толстому устами британской
писательницы и переводчицы его произведений Розамунды
Бартлетт:
33

«Будучи закоренелым эгоцентристом, он свято верил, что постиг истину.
Удалось ли Толстому прочесть написанное на той (зеленой. —В. Р.) палочке,
мне кажется, нет. По крайней мере, самому ему секрет всемирного счастья
не открылся. Великий русский писатель всегда был не в ладах с миром. Он
очень часто находился в непримиримости, постоянно сеял смуту».
В заключительном слове двухсерийного фильма телеведу­
щим Аланом Энтобом была предпринята попытка скорректи­
ровать «страстные» оценки ученых, высказанные ими в адрес
«страстного» Толстого:
«Легче превозносить Толстого, величайшего из писателей, и игнорировать
Толстого-идеалиста, называя его философию чудачеством. Он был художником
до глубины своей души, но самая главная его проблема заключается в том,
что слишком многие из его идей о том, что, кроме любви, ничего не имеет
значения, что насилие порождаетнасилие, что никто не вправе распоряжаться
жизнью другого, остаются неудобные для нас, но неоспоримой истиной».
А теперь по сути. Утверждение британской писательницы,
что Толстой «свято верил, что он постиг истину», ошибочно.
Известно, что даже на смертном одре в нем не угасло желание
познать истину. Секрет всемирного счастья он нашел в дви ­
жении бессмертной души и христианском служении людям.
Никаким блудником он не был: до женитьбы (ему было 34 года)
у него было 4 -5 женщин, Софье Андреевне никогда не изменял.
Об этом-есть свидетельство самого писателя. Преподносить
мифы относительно четырнадцатилетнего мальчика в высшей
степени безнравственно, как и утверждать, что после севасто­
польской страды в Петербурге Толстой вел развратный образ
жизни, чуть ли не выходя от проституток.
У супругов Толстых была любовь, были годы счастливой
жизни, была постоянная тоска друг по другу в те моменты,
когда жизнь разводила их в разные стороны. И недопустимо
в фильме безапелляционно озвучивать слова об изнасилова­
нии восемнадцатилетней Софьи Андреевны ее собственным
мужем. Судить по весьма обрывочным впечатлениям от первой
ночи, высказанным героями по поводу столь пикантного со­
бытия, рискованно, если не сказать —бестактно.
I. О достойном отношении к нашему гению
34

1. «Толстой в клетке курятника»
Последняя книга писателя названа не «Путь к смерти»,
а «Путь жизни». Толстой изначально нравственный гений. На
это обратил внимание первый его критик Н. Г. Чернышевский,
назвав свойство его души и особенность его художественного
таланта «чистотой нравственного чувства».
В фильме принимали участие ученые разных стран. Но одни
из них являли собой источник информации, другие выступили
в роли интерпретаторов жизни и творчества писателя. Думаю,
что те, кто выступал в фильме от имени России, оказался в очень
трудном положении. Их в основном задействовали как инфор­
маторов, но не дали возможности принять участие в полемике
вокруг личности Толстого и сущности его творчества. Тенден­
циозность оказалась сильнее полифонического общения.
Конечно, фильмы такого рода наносят раны почитателям
творчества Толстого, но в отличие от бессмертного Толстого —
человека, художника, мыслителя —они однодневки.
Революции, войны, идеологии всегда были препятствием
на пути приобщения человека к миру Толстого. Не исчезли
они и сегодня.
Редко, кто вслед за Толстым спросит себя:
«Что я такое и какое мое отношение к бесконечному миру?
<...> как мне жйть, что считать всегда, при всех возможных ус­
ловиях, хорошим и что всегда и при всех возможных условиях
дурным» (38,68).
Человек, считал Толстой, не должен ослабевать в поисках от­
ветов на эти главные вопросы жизни. Каждому важно постоянно
думать о том, как вырваться из плена телесной зависимости на
простор духовного становления и развития, как «разумением
жизни» победить «лукавство ума», как поддержать в себе жела­
ние жить в согласии с природой, с самим собой и окружающими
людьми, как научиться жить свободно и самостоятельно, сохраняя
чувство собственного достоинства, не унижаясь ни перед кем.
Иногда складывается впечатление, что чем яростнее напад­
ки на Толстого, тем больше нигилизма в нас самих, тем слабее
наше противостояние злу, тем больше наша зависимость от
крикливого базара жизни.

2. О НАРОДЕ, КОТОРОМУ
«НУЖНА ОДНА, НАСТОЯЩАЯ,
ПОЛНАЯ, ПРОСТАЯ СВОБОДА»
(Лев Толстой)
«Копаясь в этих внутренностях в утробе народа, мучительно
видеть то унижение и развращение, до которого он доведен [...]
Да только перестаньте хоть на один год спаивать его, одурять
его, грабить и связывать его и посмотрите, что он сделает и как
он достигнет того благосостояния, о котором вы и мечтать не
смеете.
Уничтожьте выкупные платежи, ун и что жьте з емских на чальн и­
ков и розги, уни чт ожьте церковь государственную, дайте по лн ую
свободу веры, у ни чт ожьте обязательную воинскую повинность,
анабирайтевольных,есливамнужно, ѵничтожьтр.есливы
правительство и заботитесь о народе, водку, запретите —и по ­
смотрите. что будет с русским народом через 10 лет».
Лев Толстой (66,204)
Мало сделано для того, чтобы приблизить Толстого к духов­
ным потребностям сегодняшних поколений. Широко известна
лишь незначительная часть творчества гения. Было бы намного
меньше трагедий в жизни России, если бы императоры, к ко­
торым не раз обращался Толстой с предложениями о выходе
из социально-общественного тупика, прислушались бы к его
голосу, а политики и мировая общественность не проигнори­
ровали бы его Обращение к Стокгольмскому конгрессу мира
(1909), —тогда, может быть, не началась бы и Первая мировая
война. Эта мысль не раз звучала в устах выдающихся предста­
вителей культуры, науки не только России, но и мира.

По-другому могла бы сложиться жизнь русского крестьян­
ства, когда бы не невежество дореволюционных и советских
реформаторов, равно как и сторонников рыночной экономики,
презревших опыт и традиции земледельчества тысячелетней
России.
Толстой, будучи гражданином мира, любил Россию и русский
народ. Он при жизни считал себя «адвокатом стомиллионного
крестьянства». Таковым и был. Простые люди в разных концах
видели в нем заступника обездоленных и униженных. В. Ленин
был прав, когда называл его «идеологом патриархального» кре­
стьянства, но, к сожалению, недолюбливал само крестьянство.
Толстой, действительно, чувствовал, хорошо знал и уважал
трудовые и религиозные основы жизни русского народа. Как
и Достоевский, но по-своему верил в его высокое предназна­
чение.
«Русский народ, — писал он в статье “Конец века”, —прежде других
народов почувствовал главные причины бедствий христианского ч е­
ловечества наших времен, и потому именно среди него начинается тот
великий переворот, который предстоит всему человечеству и который
один может спасти его от его ненужных страданий» (36,276).
Судьба государства и судьба народа —подчас не одно и то
же. Когда навязывается мысль об имперской сущности русского
человека, душа протестует. Не по книгам и не по статьям рус­
ский человек учился культуре приятия иных национальных
традиций. Сама жизнь сталкивала его с людьми разных нацио­
нальностей, и никогда он не испытывал чувства вражды к ним,
напротив, душа его раскрывалась еще более в общении с ними.
«Везде, где только русские люди осаживались без вмешательства
правительства,—утверждал Толстой, —о ни устанавливали между собой
не насильническое, а свободное, основанное на взаимном согласии
мирское, с общинным владением землей управление, которое вполне
удовлетворяло требованиям мирного общежития. Такие общины за­
селили все восточные окраины России. Такие общины уходили в Среднюю
Азию, в Турцию <...> Правительство д л я русского н арода никогд а н е б ыл о
необходимостью, а всегда было тягостью» (36,261-262).
2. О народе, которому «нужна одна, настоящая, полная...
37

Встатье резко прозвучала критика властных структур и чет­
ко была обозначена позиция народа по отношению к власти:
«Русский н ар од всегда смотрел на власть не как н а благо, к которому
св ой ствен но стремиться каждому человеку, как см отри т на власть боль­
шинство евро пейс ки х народов (и как, к сожалению, смот рят уже некоторы е
и сп орчен ные люди русского народа), но смо трел на власть как на зло , от
которого челове к должен устраняться» (36,247).
Деспотизм, по убеждению Толстого, отступал перед мужицкой
верой в непобедимость христианской сущности жизни. Цель
у мужика, считал он, не столько в том. чтобы «жить трудами
рук своих, непосредственно», а в том, чтобы «жить по-Божьи.
творя любовь» (Толстой). «спасти душу», а это, далее утверждал
он. «можно всегда и везде».
Народная вера, христианская, п о сути, согласно Толстому,
держалась на крепкой основе здоровой земледельческой
жизни, при которой «легче всего исполнять волю Бога».
Русский крестьянин жил философией земли, помогавшей ему
поддерживать естественные, самобытные формы земледельче­
ской общины. Толстой связал с этим неповторимость истори­
ческого пути развития России,
и у него был целый ряд предло­
жений относительно земледель­
ческих преобразований в ней,
и все они выстраивались согласно
теории «единого земельного на­
лога» Генри Джорджа, американ­
ского политэкономиста.
Во времена Толстого Россия
по преимуществу была аграрной
страной, и правильное решение
земельного вопроса позволило
бы выйти из нищеты и социаль­
ного неравенства. Идея Генри
и кр ест ьян ин Прокоф ий Власов.
Джорджа заключалась в том,
1890. Фотогр аф Адамсон
чтобы отказаться от разного
I. О достойном отношении к нашему гению
38

2. О народе, которому «нужна одна, настоящая, полная.
рода налогов, включая налог на
труд (заработную плату), и вве­
сти «единый налог на землю».
Этот налог представлял собой
плату в общегосударственный
котел только одного (единого)
налога с земли, который учи­
тывал бы ее качество (на одних
урожайность выше, на других
ниже; одна земля хранит в своих
недрах несметные богатства, на
другой земле находятся фабрики
и заводы, а третья отдана под
пристань, базарную площадь
и т. д.) и доходность, получаемую
от деятельности на ней.
Оценив так всю землю, деньги эти, принадлежащие всему
обществу, Генри Джордж предлагал употребить на социальные
нужды. При таком налоге, полагал Джордж (и Толстой был
с ним согласен); земля попала бы в руки тех, кто сам работает
на ней, а не была бы в руках праздных владельцев; рабочие
люди из городов стали бы возвращаться в деревни, все вещи
в силу упразднения многих налогов были бы в два-три раза
дешевле. Свободный земледельческий труд породил бы новые
«настоящие», «полные» и «простые» формы свободы.
Если бы это произошло, то выглядело бы намного революци­
онней, чем Великая французская революция и Гражданская война
в США. Так считал сам Джордж, так думали некоторые крупные
экономисты начала XX в.
И Джорджа, и Толстого не хотели слушать потому, что их
воззрения открывали путь к бескровной революции, ведущей
к реальному равенству и реальному благоденствию.
Но владеющие капиталом и миром не собирались отказы­
ваться от своей огромной собственности — прежде всего на
землю. Толстой назвал эту собственность «великим грехом
человечества». Земля не подлежит торговле так же, как вода
39

I. О достойном отнбшении к нашему гению
я воздух. Каждый вправе на тот
кусок земли, который ему по
зубам. Всеобщее достояние —
земля — делится между людь­
ми, и через систему налогов
они несут ответственность за
ее сохранность и доходность.
Сегодня же земля — предмет
купли-продажи, и наш бедный
в прямом смысле народ опять
остался безземельным. Лучшие
земли скуплены, по существу,
за бесценок, а налоги с них
платят копеечные. Зато другие
налоги, как и кредиты, аховые.
Не о человеке и его счастье ду­
мают власть предержащие, а без
стыда и совести служат Мамоне.
Толстой, будучи уже всемирно известным писателем, на ­
писал статью «О голоде», прорвав блокаду молчания, и бросил
вызов бездействию царского правительства, скрывавшего от
мира ситуацию гибели от голода миллионов людей Централь­
ной России и Поволжья.
Толстой и его с оратни ки создали 212 столовых, в которых питались
9000 человек.
УТолстого есть статья «Стыдно». Ему, великому писателю,
было стыдно, а тем, кто грабил и потешался над простыми
людьми, не было и не будет стыдно. В «Солярисе», фильме
Арсения Тарковского, Крис Кельвин говорит: «Стыд — вот
чувство, которое спасет человечество».
Спасетли? И как долго нам ждать пробуждения этого чувства
в тех, кто привык торговать землей и совестью.
Почемуже в нашидни мы не вспоминаем земледельче­
ские статьи Толстого, не обращаемся к его видению тыся­
челетней ситуации? Ведь есть чему поучиться современным
40

экономистам у великих предшественников. Разве не актуальна
толстовская мысль:
«Если они (правители . — В. Р.) не дел ают этого, то единст ве нно е объяс­
нение этому то, что они боятся по старой привычке подражания Евро­
пе предпринять то, что еще нигде не сделано в Европе, забывая, что
условия, в которых находится русский народ, совершенно иные, чем
те, в которых находятся теперь западные народы, и что не навеки же
обречены русские люди подражать Европе, но д о л ж но ж е наступить и для
русского народа совершеннолетие, когда он может думать своим умом
и поступать со образно с своими условиями и свойствами» («Единствен­
ное во зможно е реше ние зе мельного во проса»; 36,289).
Прошло более века с того времени, когда писались эти
строки, а земельный вопрос в России так и не решен. Бедность
и нищета не исчезли. Не потому ли все это происходит, что
так и не дали истинной свободы народу (о необходимости
ее Толстой писал в XII главе «Свободы и свобода», статья
«Конец века»), а землю — крестьянам. К голосу Толстого не
прислушались.
На горизонте российской действительности в начале XX в.
появились новые кумиры. Одни Сбрасывали Толстого с корабля
современности, другие, будто похлопывая его по плечу, по ­
учали, как ему, доживавшему жизнь старцу, жить и мыслить.
«Вы, —упре кал Толстого Максим Горький, —да вн о остановились на
высоте Вашей идеи о спасительности личного совершенствования —они
(мужи ки . —В.Р.) ушли далеко вп ер ед по пути к сознанию своих человеческих
прав, Вы потеряли их и з виду, Вы не пон имаете их, и у Вас нет права говорить
о том, кто яв ляетс я их пр едстави телям и, но —это н е Вы, граф!»1
Оставим молодого писателя: он еще набирал силу, проходил
свои университеты. Важно другое. Горький выразил тенденцию
времени —через насилие и ненависть к угнетателям завоева­
ние права жить «не по-скотски, а по-человечески».
Встране шла первая революция. Еюбыли охвачены все слои
общества. Кое-кому казалось, что люди противоположных
2. О народе, которому «нужна одна, настоящая, полная...
1 Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. М ., 1978. Т. 2. С. 380 .
41

I. О достойном отношении к нашему гению
убеждений недостаточно актив­
но убивали друг друга. Обще­
ственное мнение дышало не­
примиримостью. И над всем
этим неслись слова о гуманизме,
подлинных символах веры, сво­
боде, демократии. Фраза запол­
няла журналы, газеты, митинги.
Большинство было уверено, что
цель оправдывает средство.
Мужик рвался к земле, про­
ливая ради этого свою и чужую
кровь, а ему обещали права.
Позже, в 1917-м, большевики
одним только лозунгом «Зем­
ля —крестьянам!» сумели пере­
вернуть всю Россию. В начале
века про землю будто забыли.
Более того, отчужденно смо­
трели на тех, кто о ней помнил.
«Вы, — писал Горький в неот­
правленном п ись ме к Толстому, —не
правы, когда говорите, что крестьянину
нужна только земля, здесь Вы противо-
Эскизные наброски И.Е. Репина речите Евангелию, которое считаете
«Л.Н. Толстой на пашне»
одним из источников чистой мудрости,
и «Л.Н. Толстой на косьбе». 1887 »це 0
едином жив будет человек”, —
сказано там, и Вы ведь сами знаете, что
русский народ, помимо обладания землей, хочет еще свободы мыслить и в е­
ровать, и Вы знаете, что за это Его ссылают в Сибирь, гонят вон из России...»1.
Конечно, Толстой все это знал. Но, обладая большим жиз­
ненным опытом, чем Горький, глубже чувствуя желание мужи­
ка, понимал и другое: земля —первооснова всего, она нужна
мужику как воздух, но и без него она оскудеет, превратится
1 Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями. М., 1978. Т. 2. С. 380 -381.
42

в пустыню. Земля — источник
поддержания и произрастания
духа, и только духовный человек
способен сохранить себя в мире
и для мира. Земля без нрав­
ственного отношения к ней —
мертвая зона, Богом забытый
край. Не просто земля и люди,
а земля и нравственно жи­
вущий на ней человек —так
и только так мыслил себе истин­
ную цивилизацию Лев Толстой.
Землей, как и воздухом, нельзя торговать.
Мужик не выдержал социально-экономических бурь, не вы­
держал потому, что так и не почувствовал себя на этой земле
хозяином. Разрыв с землей обернулся для него нравственной
катастрофой. Слом веры, вековых устоев жизни, привнесение
психологии временщика —все это от возвышения над мужи­
ком, от непонимания законов русской деревни.
Ошибся не граф, а те, кто слева и справа поучали графа.
2. О народе, которому «нужна одна, настоящая, полная...
Толстой и Горький в Ясной
Поляне. 1900,
Фотография С.А. Толстой

3. ХРИСТОС ПЕРЕД СУДОМ КАИАФЫ,
ИЛИ О БЕЗДНЕ НАСИЛИЯ
Переступить через Толстого *- дело не хитрое. С легкостью
это делали философы, политики, писатели, пастыри и прави­
тели, диктаторы и их жертвы. Ненависть к Толстому подчас
зоологическая, ибо сильно в человеке животное начало. Люди
мучились, отдавая себя во власть Купона, в руки отчаяния, про­
клинали судьбу, время, строй, страдали под колесами классовой
неприязни, истязали друг друга, брат убивал брата, одна война
сменяла другую, на более кровопролитную, ложь и лицемерие
порождали новые формы зла и жестокости. Но как только во ­
прос касался непротивления злу насилием, те же самые люди
находили тысячи причин для неприятия одной из главных
христианских заповедей. Духовное противостояние не терпит
суеты. Оно удел сильных и мудрых. Насилие проще: ударили тебя,
ответь тем же, а лучше ударь первым.
\
Рассуждая о всеобщем братстве и согласии, идеологи ре ­
волюционного преобразования мира утвердились в необхо­
димости насилия —таковыми были все великие революции.
Толстой, анализируя одну из них —первую русскую револю­
цию, писал в этой связи:
«Убиты тысячи людей, приведены в отчаяние, озлоблены, озверены
все русские люди. И все это ради чего? Все это ради того, что среди не­
большой кучки людей, едва ли одной десятитысячной всего народа, некото­
рые люди решили, что Для самого лучшего устройства русского государства
нужно продолжение той думы, которая заседала последнее время, другие,
что нужна другая дума с общей, тайной, равной и т. д ., третьи, что нужна
республика, четвертые —не простая, а социалистическая республика. И ради
этого вы возбуждаете междоусобную войну». («Обращение к русским людям.
К правительству, революционерам и народу»; 36,306 -307).
44

3. Христос перед судом Каиафы, или О бездне насилия
Толстой указал на причину варварского поведения участ­
ников «междоусобной бойни». Она кроется в «понижении
уровня общественной нравственности».
«.. .самые безнравственные части общества все больше и больше выступают
н ав ер х, и ус та н а в ли в а е тс я безнравственное общественное мнение, раз-
і решающее и даже одобряющее преступления, грабежи, разврат и даже
убийства [...] и героями времени становятся самые безнравственные
люди; Дантоны, Мараты, Наполеоны, Талейраны, Бисмарки» («Обращение
к русским людям. К правительству, революционерам и народу»; 36,308-309).
Действительно, протестное движение масс, как правило,
оказывалось в руках небольшой кучки безнравственно дей ­
ствующих людей, великих и малых инквизиторов, уверовавших
в непогрешимость избранных ими средств и целей —от лжи до
мирового пожара. Они реализовывали по полной программе
принцип, на которой указал Толстой в своей статье «О значе­
нии революции»:
«Старое рассуждение Каиафы: «Лучше погибнуть одному человеку, чем
’•всему народу, неопровержимо для таких людей. Как не убить не только одного
человека, но сотни, тысячи людей, если мы твердо уверены, что смерть этих
тысяч даст благо миллионам. Люди, не верящие в Бога и закон Его, не могут
рассуждать иначе. Такие люди живут, повинуясь только своим страстям,
\ своим рассуждениям и общественному внушению» (36,352).
Миллионы погибли, благо так и не наступило. Войны
и кровопролитие не исчезли. На сцене извечного театра наси­
лия произошла вновь перемена
декораций, грозящая гибелью
человечества.
Каиафа с Иудой не спешат
Iуступать место Христу.
К сожалению, пророческими
оказались слова Толстого о че ­
ловечестве, не способном стать
[■на путь христианского пере-
Маттиас Стом. Христос перед
устройства мира.
Каиафой. 1630
45

«В наше время, —писал он, —не может не быть ясно для всех мыслящих
людей то, что жизнь людей, — не одних русских людей, но всех наро­
дов христианского мира, с своей, все увеличивающейся нуждой бедных
и роскошью богатых, с своей б орьбой всех против всех, революционеров
против правительств, правительств против революционеров, порабощен­
ных народностей'против поработителей, борьбы государств между собой,
Запада с Востоком, с своими все растущими и поглощающими силы
народа вооружениями, своей утонченностью и развращенностью, — что
жизнь такая не может продолжаться, что жизнь христианских народов,
если она не изменится, неизбежно будет становиться все бедственнее
и бедственнее» («Закон насилия и закон любви»; 37,150).
И жизнь «не изменилась», да и не могла измениться, когда
«борьба всех против всех» не только не утихла, но проявилась
в чудовищных, варварских формах. Понимая силу власти тьмы,
Толстой предложил человечеству взять за основу жизни вместо
закона насилия закон любви.
«С самых древних времен, —обращался он к современникам, —и до на­
шего времени христианское поним ание жизни проявлялось и до сих
пор проявляется в русском народе самыми разнообразными и только
русскому народу свойственными чертами. Проявляется оно и в при­
знании братства и равенства всех людей каких бы ни было пород и на­
родов, и в полной веротерпимости, и не в осуждении преступников,
а в признании их несчастными; и в вошедшем в обычай в известные
дни испрашивания друг у друга прощения. («О значении русской ре­
волюции»; 36,337).
В начале XX в. вера эта была надломлена. Новый апостол
времени Максим Горький, сам всю жизнь мучившийся в по­
исках смысла жизни, назвав Толстого и Достоевского м е­
щанами, предложил сбросить их, как «мертвую ворону
с крыши». Еще не ведая, что ему предстоит пережить, он,
убежденный в своей правоте, разрушал созидавшееся веками
планетарное учение о всеединстве любви, воплощенное
в многовековом опыте человечества.
«Ожидаю, —признавался он, —что идолопоклонники закричат мне: “Как?
Толстой? Достоевский?” ...Я не знаю более злых врагов жизни, чем они.
Они хотят примирить мучителя и мученика и хотят оправдать себя
I. О достойном отношении к нашему гению
46

за близость к мучителям, за бес­
страстие свое к страданиям мира...
Мещанин любит иметь удобную об­
становку в своей душе. Когда в душе
его все разложено — душа мещанина
спокойна. Он —индивидуалист, это так
же верно, как нет козла без запаха»1.
То, что допускала логика сти­
ля, жизнь отвергла. Оказалось,
«козлов без запаха», действи­
тельно, нет, а вот мещан, лишен­
ных индивидуальности, спрессо­
ванных в кастовые прослойки,
объединенных групповым эго­
измом, в угоду которому они
будутуничтожать все и вся, ни на
мгновение не задумываясь о со­
деянном, великое множество.
Толстого били хлестко
со всех сторон. Юродивый
для правительства. Антихрист
и лжеучитель для Церкви. Диктатор для либералов. Аскет для
мещан и буржуа. «Никудышный мыслитель, раскаявшийся
дворянин, язычник, вознамерившийся стать христианином»
(Плеханов). «Человек, изгадивший чистые родники русской
жизни» (Бердяев), «хлюпик», «помещик, юродствующий во
Христе» (Ленин), бунтарь, «зеркало» русских революций.
«В первый раз живо почувствовал, — признавался Толстой
себе в дневнике, — случайность всего эт ого м ира. Зачем
я, такой ясный, простой, разумный, добрый, живу в этом з а ­
путанном, сложном, безумном, злом мире?Зачем?» (58,58).
Это написано в последний год жизни —26 мая 2010 г.
3. Христос перед судом Каиафы, или О бездне насилия
Репродукция с картины Н. Н. Ге.
Что есть истина? Христос и
Пилат. 1890. Толстой в своих
письмах высоко оценил
нравственную и художественную
ценность картины друга-
художника
1 Ф. М. Достоевский в русской критике. М., 1956. С. 388.
47

4. « ...НЕ НАВЕКИ ЖЕ ОБРЕЧЕНЫ
РУССКИЕ ЛЮДИ
ПОДРАЖАТЬ ЕВРОПЕ...»
Еще раз о патриотизме и космополитизме
Льва Толстого
Без своей Ясной Поляны я трудно могу представить себе Россию
и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны я, может быть, яснее
увижу общие законы, необходимые для моего отечества, но я не
буду до пристрастия любить его.
(«Лето в деревне»; 5,262)
Патриотизм как явление раздражал и раздражает тех, кто
по своим убеждениям близок «западникам», а для некоторых
из них даже само слово «патриотизм» воспринимается как
исчадие ада. Такая нетерпимость «последователей» толерант­
ности вызывает по меньшей мере удивление.
Они, обращаясь к критическим мыслям Толстого о патрио­
тизме, стремились обрести в нем союзника. Но вырванные из
контекста сочинений и жизни писателя мысли приобретали
однобокость, а главное, имели другую цель: не способство­
вали улучшению нравов в отечестве, а, напротив, загоняли
патриотов в угол, показывая, как они далеки от русского гения
и ничтожны в своих амбициях.
Есть смысл подробнее остановиться на вызывающей
споры концепции толстовского патриотизма. Важно не
только потому, что она сегодня в центре внимания, но и по­
тому, что с творчеством писателя знакомятся молодые люди —
школьники и студенты. От того, что они поймут в Толстом,
как актуализируют его поиски смысла жизни в своем
48

4. «...не навеки же обречены русские люди подражать Европе...»
сознании, может зависеть «приращение» или «неприращение»
их собственного духовного опыта.
Человек для Толстого не средство, а цель прогресса, ко ­
торый, согласно писателю, невозможен вне христианского
миропонимания. Исповедуя христианство, человек стремится
к всеобщему братству и единению, понимая при этом, что ни
один народ не обладает исключительностью.
Одним из препятствий на пути к единению народов Тол­
стой считая патриотизм. Сразу заметим, что знаменитая фраза
«Последнее прибежище негодяя — патриотизм» принадле­
ж ит н е Толстому, а политическому Деятелю XVIII в. англичанину
С. Джонсону и смысл ее заключался в том, что «не все пропало даже
для самого отъявленного негодяя, если в нем еще живо чувство
патриотизма». Афоризм Джонсона был помещен Толстым во вто­
ром томе «Круга чтения» (9 декабря) без комментариев.
Далее следовало бы признать, что все толстовские определе­
ния патриотизма позднего периода носят ярко выраженный
негативный характер. Как будто не он, а кто -то другой написал
слова: «живое чувство патриотизма». Но ведь именно этим чув­
ством наполнены страницы «Севастопольских рассказов», «Войны
и мира» и многие другие произведения писателя.
При этом рассуждающие об антипатриотизме Толстого умал­
чивают о том, что великий художник и мыслитель проецировал
свои мысли не только на Россию. Предмет его раздумий —все
народы и все государства.
«Все народы так называемого христианского мира доведены патрио­
тизмом до такого озверения, что не только те люди, которые поставлены
в необходимость убивать или быть убитыми, желают или радуются убийству, но
и люди, спокойно живущие в своих никем не угрожаемыхдомах в Европе, благо­
даря быстрым и легким сообщениям и прессе, все люди Европы иАмерики —при
гвсякой войне —находятся в положении зрителей в римском цирке и так же, как
и там, радуются убийству и так же кровожадно кричат: “РоШсе ѵегзо!” (по сути,
' убей его! —В. Р.)» (90,431; Толстой Л. Н. Патриотизм и правительство. 1900).
Для прекращения этого «Убей его», считал Толстой,
нужно, чтобы народы увидели в своих правительствах
49

I. О достойном отношении к нашему гению
разжигателей вражды и манипуляторов патриотическими
чувствами людей. Именно правительства виновны в том,
что патриотизм превратился в «чувство грубое, вредное,
стыдное и дурное, а главное —безнравственное».
Цитируемую статью о патриотизме Толстой заканчивал
словами, в которых, безусловно, заметен «грех» просвети­
тельства:
«Только бы л юди по няли, что они не сын ы каких-либо отечеств и пр а ­
вительств, а сыны Бога, и по тому не могут быть ни рабами , ни врага ми
других людей, и сами собой уничтожатся те безумные, ни на что уже не
нужные, оставши еся от древности губительные учреждения, на зы ва емые
пр авительствами, и все те страдан ия, насилия, у ниже ния и преступлени я,
которые он и несут с собой» (90,443).
Слова эти, как известно , не возымели массового воздействия
на людей.Да и одного понимания мало. Человечество далеко
ушло от просветительских иллюзий.
В своих сочинениях Толстой патриот измом часто назы ­
вал то, что соответствовало другим понятиям — таким,
как шовинизм, нацизм, фашизм, расизм, крайний национа­
лизм, национальная исключи­
тельность, богоизбранность.
Что же касается любви
к Отечеству, то она всегда
жила вдуше писателя. Онлю­
бил землю, на которой родился
и которая его кормила, любил
народ, крестьянских ребятишек,
русскую природу, русский язык,
русскую культуру, любил играть
не только в большой теннис, но
и в русские городки, гордился
своей родословной.
Его патриотизм проявился
в разносторонней обществен-
Лев Толстой. 1856. СПб.
ной деятельности - участник
Фотографи я с.л. Ле вицко го
обороны Севастополя, мировой
50

4. « .. .не навеки же обречены русские люди подражать Европе...»
посредник, педагог, адвокат уни­
женных и оскорбленных, философ,
публицист, призывавший людей
силой нравственных убеждений
бороться с пороками века, просве­
титель, создавший издательство
«Посредник» с целью приобщения
народа к духовной культуре.
Все это не противоречило
его христианскому миросозер­
цанию. Напротив, являло собой
многогранность его отношения
с миром.
Толстой выразил духовную
потребность русского челове­
ка жить в единении и согла­
сии со всеми народами мира.
Он, безусловно, был патриотом
Отечества и в то же время одним из выдающихся идеологов
пацифизма, но никогда не был космополитом. Будучи великим
художником, он воплотил национальное своеобразие русского
человека и характерные особенности, других народов и был
далек от того, чтобы кому-то доказывать, что он не только
гражданин мира, но и русский человек до мозга костей.
М. Е. Салтыков-Щедрин, чье сатирическое перо ножом про­
шлось по телу России, признавался:
; «Я знаю, есть люди, кото рые в скромны х мои х п иса ни ях усматривают не
только пагубный индиффере нти зм, но даже значительную долю злорадства,
в смысле п атр иот из ма. По совести объявляю, чт о это —самая нагл ая ложь.
Я уже не говорю о том, что обвин ение это очен ь тяжелое и даже гнусное,
но утверждаю положительно, что я всего мен ее в этом виноват. Я люблю
Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо,
кроме России»1.
1 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т. М.: Художественная литература, 1972.
т.із. с:зз2-ззз.
Лев Толстой н а открытии
н ародной библиотеки в дер евн е
Ясная Поляна. 31 ян в аря 1910 г.
Фотография В. Г. Черткова
51

В этом же ключе, думаю, надо воспринимать и мысли Тол­
стого о «грубом» и «вредном» патриотизме. Он во многих
письмах к иностранным гражданам напоминал о недопусти­
мости возвышения одной (любой!!!) нации над другой. Для
него каждый народ, как и каждый человек, —проявление Бога,
Высшего Разума.
Толстой много писал о тех недостатках России, кото­
рые указывали на жестокость правительства и униженное,
нищенское существование народа. Подобные недостатки он
отмечал и в других крупных (и не только крупных) странах.
Но при этом он не оставлял веры в возможность русского
народа обрести свое особое место в истории человечества:
«Не навеки же, — писал он, — обречены русские люди
подражать Европе, но должно же наступить и для русского
народа совершеннолетие, когда он м ожет думать своим
умом и поступать сообразно с своими условиями и свой­
ствами» («Единственное Возможное решение земельного
вопроса»; 36,289).
1900-е годы...
Апофеоз войны слышался на каждом перекрестке мировых
дорог. Первая мировая война была не за горами. Все духовные
силы Толстой бросил на борьбу против надвигающейся трагедии.
А в это время правительства всех стран усиленно готовили
свои народы к грядущим битвам и цинично использовали
патриотические чувства своих граждан. Этому и пытался
противостоять Толстой. Но современники как будто не слы­
шали его, их уши залило воском. Примечателен в этой связи
тот факт, что руководство Конгресса мира в Стокгольме (1909)
отказалось зачитать письмо Льва Толстого против войны, спе­
циально написанное для этого форума (об этом подробнее см.
в главе «Правда о войне и мире, и ли О безумии человечества»).
Вто же время тысячи писем к Толстому шли с разных концов
земли. Люди ехали из разных стран, чтобы повидать Толстого
и услышать его мнение о происходящем. Томас Манн полагал,
что, если бы Толстой был жив, Первая мировая война не на­
чалась бы. Таков был нравственный авторитет русского гения.
I. О достойном отношении к нашему гению

5. «ЭТИКА И ЭСТЕТИКА - ДВА ПЛЕЧА
ОДНОГО РЫЧАГА»
ВXXI в., как и в эпоху Толстого, по-прежнему человек явля­
ется не целью, а средством достижения цели, потребительство
ставится выше духовного, растет социальная разобщенность
в обществе; не устранены голод, нищета, насилие, кровопро­
литные войны, продолжается падение духовной культуры,
приумножаются пороки, через СМИ насаждаются страхи и ка­
тастрофическое кликушество.
В сложившейся ситуации необычайно актуальна кри­
тика Толстым современной ему действительности. Она
сегодня оказалась востребованной не только в России, но
и в зарубежных странах.
Меньший интерес у ныне живущего человечества вызывают
идеи писателя, связанные с выходом из социального тупика, но
именно они как раз и заслуживают особого внимания, именно
они давно входят в золотой фонд мировой мудрости.
[ Художник описал десятки ситуаций пробуждения
в человеке разума, проснувшегося среди чудовищ. Его ге­
рои, оказавшись на грани жизни и смерти, в так называемой
«пограничной ситуации», сиюминутной по сути, спонтанной,
пробуждаются к новой жизни и открывают для себя непре­
ходящие ценности бытийного существования.
Также спонтанно движется История государств и наро­
дов. Она не подвластна воле человека. Империи рождаются и ис­
чезают. Часто бывает так, что человек засыпает в одной стране,
а на утро оказывается жителем совсем другого государства.
Быстрые (или медленные) перемены в обществе каждый раз
убеждали Толстого в том, что человек не должен ставить
53

I. О достойном отношении к нашему гению
себя в зависимость от внешних обстоятельств, человеку
необходимо найти в себе самом ресурсы для раскрепощения
души и свободы выбора.
Толстому, как никакому другому писателю мира, удалось
«сиюминутное» связать с Божественной сущностью чело­
века, не уничтожимой ни временем, ни катаклизмами.
Толстой —художник с нравственны м забралом. Для него
важно было в каждом произведении «уяснить свою мысль,
верно ли я думаю...» (68,237). Но его произведения не являют
собой иллюстрации к той или иной мысли.
Свобода творчества была столь же священна для него,
как свобода жизни.
Толстой по типу восприятия и оценки жизни, по складу
характера —этический гений, сумевший найти для выражения
«чистоты нравственного чувства» адекватные формы в ис­
кусстве, и потому все его художественные произведения — э т о
этика художества.
«Если есть определенное внутреннее содержание, —писал он в письме
к Э. Мооду от 15 декабря 1899 г., —то оно найдет себе соответствующую
форму и большей частью бессознательно, т. е. тогда, когда не будешь думать
о форме, и когда форма эта не определяется словами» (72,270).
«Этика и эстетика —два плеча одного рычага». Так думал
Толстой и полагал, что ни одно из этих начал не должно до ­
минировать в художественном мире произведения. На первый
план выходило их органичное слияние. Удревних греков было
слово, которым они обозначали союз красоты и добра: калока-
гатия (хакдд —прекрасный и ауаѲод —хороший, добрый). Тол­
стой был носителем этого гармонического единства, которое
не укладывалось в границы причинно-следственных связей,
а являло собой неделимое целое, реализуемое непосредственно
через волю художника.
Он всегда оставался свободным гением.
Амплитуда колебания его личности была огромной, но ис­
точник ее находился внутри нее самой. Потому Толстой и не
примкнул ни к одному из общественных движений, ни
54

5. «Этика и эстетика - два плеча одного рычага»
к одной из партий, ни к одному из модных литературных
течений.
Декабристы и «Николай Палкин», славянофилы и западни­
ки, консерваторы илибералы , государственники и анархисты,
неоромантики и объективисты, сторонники войны и ее про­
тивники, высшие и низшие «касты», атеисты и Богоискатели,
великие и невеликие современники, предшественники, цари
и рабы — все они вошли в его Большую Вселенную.
Вней нашлось место малым и большим величинам. У каж­
дой были свои параметры движения, а он, великий творец
слова, находил для каждой из них свою орбиту и на Н ебосводе
своего творчества выводил свои звезды. Одни сверкали ярко,
щругие едва светились.
Сам же он, памятуя совет сибирского мужика, понимал, как
важно «не светиться, а быть светлым».
Он был выше сиюминутного, хотя оно было дорого ему
и помогало создавать художественные образы. Осознавая себя
частицей Целого, предпочитал временному вечное движение
к истине, ибо был убежден, что жить можно только настоя­
щим. Он особенно дорожил этой мыслью. Только в настоящем
55
1862

I. О достойном отношении к нашему гению
1895
1908
происходило соединение времен и судеб, в настоящем совер­
шался акт свободы и открывались врата творчества. С на­
стоящим связан «бесконечно малый м ом ен т свободы». Но
это малое, право на свободу выбора, постоянно напоминая
о себе, лежало в основе великих произведений и не менее
великих духовных открытий.
Среди них —педагогические идеи Толстого, вокруг ко­
торых до сих пор не затихают споры как в среде специалистов,
так и людей, далеких от теорий образования и воспитания.

6. О ПЕДАГОГИКЕ ДУХОВНОГО
РОСТА КАК НАЦИОНАЛЬНОМ
ПРОЕКТЕ ОБРАЗОВАНИЯ
И ВОСПИТАНИЯ В РОССИИ
«ВОСПИТАНИЕ СПАСЕТ МИР».
К этому выводу Толстой пришел за год до смерти,
добавив при этом, что это «САМЫЙ ДЛИННЫЙ,
НО ВЕРНЫЙ ПУТЬ»
Мысль о духовном просвещении народа и каждого чело­
века в отдельности не давала ему покоя с молодости. В 21 год,
в 1849-м, рн предпринял первую попытку обучения в Ясной
Поляне крестьянских детей. Через десять лет открыл школу в ро ­
довой
В.А. Фаворский. Иллюстрации к книге Л.Н. Толстого
«Рассказы о животных»
57

Поляна», в первой половине
семидесятых годов написал свои
замечательные, но до недавнего
времени забытые поколениями
«Азбуки», в «Книгах для чтения»,
адресованных детям и их роди­
телям, поместил около 600 со­
чиненных им рассказов и притч.
В истории педагогики его
имя стоит рядом с именем
Жан-Жака Руссо, но после Рус­
со. Педагогические суждения
Толстого якобы вторичны. Опыт
Толстого-педагога, утвержда­
лось в вузовских учебниках, не­
продуктивен для современного
образования и соотносим лишь
с уровнем развития крестьян­
ских детей, обучавшихся у Тол­
стого в яснополянской школе.
Но и по сравнению с Руссо Толстой сделал шаг вперед.
Разногласие с ним, и не только с ним, он обозначил при со­
поставлении своего «метода выводов из наблюдений»
и «метафизического метода» французского просветителя,
то есть метода головного, базирующегося на основе опреде­
ленной установки, навязанной ребенку сверху.
«Это история педагогии, — п ис ал Толстой в одной из первых своих пе­
дагогических работ, — которую я назову скорее историей образовательных
теорий воспитания, есть история стремлений человеческого ума от идеи
образования идеального человека к образованию известного человека. Этот
ход можно проследить со времени возобновления наук через Лютера, Бако,
Руссо, Комениуса, Песталоцци до новейшего времени» (8,383).
Эмиля, героя своего одноименного романа, Руссо создал по
«трафарету идеального человека», воспитанного в духе отстаи­
ваемой автором религии «естественного человека».
I. О достойном отношении к нашему гению
58
Лев Толстой. Брюссель. 1861.
Фотография И. Жерюзе

6. О педагогике духовного роста как национальном проекте...
Толстой, как ни любил Руссо, м етода его «лепки» личности
ученика по трафарету не принял, ибо понял, что здесь не учи­
тывалась индивидуальная природа ученика и особенности его
развития, но именно они, согласно его убеждению, должны
были стать основой обучения, гармонии развития личности.
«Воспитывая, образовывая, развивая, или как хотите действуя на ребен­
ка, —читаем в статье “Кому у кого учиться писать...”, —мы должны иметь
и имеем бессознательно одну цель: достигнуть наибольшей гармонии в смыс­
ле правды, красоты и добра. Ежели бы время не шло, ежели бы ребенок не
жил всеми своими сторонами, мы бы спокойно могли достигнуть этой гар­
монии, добавляя там, где нам кажется недостаточным, и убавляя там, где нам
кажется лишним. Но ребенок живет, каждая сторона его существа стремится
к развитию, перегоняя одна другую, и большей частью самое движение впе­
ред этих сторон его существа мы принимаем за цель и содействуем только
развитию, а не гармонии развития. В этом заключается вечная ошибка всех
педагогических теорий» (8,321).
—
I—
........
IIіII—411 ^^
Рисунок ученика яснополянской школы, на котором изображена игра
в перетягивание каната. Слева ученик нарисовал учителя Льва Николаевича,
а в правом верхнем углу выразил свое отношение к нему (1859-1860)
59

Толстой констатировал тот факт, что развитие личности ре­
бенка проходит неравномерно из-за доминирования вырвав­
шейся вперед одной из сторон образования, и это неизбежно
вело к разрушению гармонии развития личности ребенка.
К сожалению, по сей день педагогика не сумела овладеть
принципом соразмерности всех сторон развития и образо­
вани я личности каждого ученика. Вразные периоды, у разных
основателей педагогических систем на первый план выходила
та или иная идея. Даже там, где декларировалось комплексное
развитие ребенка (ѴѴаЫег-ЗсЪиІе, советская школа), практика
и теория были далеки от гармонии как педагогической це­
лесообразности. А в ряде педагогических систем нарочито
демонстрировался отказ от целостной гармонии развития
ребенка в пользу доминирующей идеи (развивающее обучение
с его акцентом на интеллектуализм).
Причиной тому был все тот же подход к образованию и вос­
питанию с позиции педагогического клише, когда педагогу
ясно, что и как должен знать ученик, каким он должен быть,
а ученик призван исполнять волю обучающего, соответствовать
педагогическим установкам учителя и системы в целом.
Важно и другое — провозглашенная Толстым идея нена­
сильственного обучения так и не стала доминирующей в сфере
образования и воспитания. Для великого яснополянского пе­
дагога каждая школа —это «эксперимент», «опыт в л аборато­
рии», имеющий смысл только тогда, когда в детях, учителях,
родителях есть дух свободы и любви.
В 1990 г. к педагогическому опыту Л.Н. Толстого обратилась
группа ученых, куда входили специалисты разных сфер зна­
ний. Обобщив его, взяли то лучшее, что есть в нем, и создали
концепцию современной «Школы Л.Н. Толстого», о которой
дети, учителя, родители могли бы сказать: это «Моя школа».
«Школа Л.Н. Толстого» —один из самых молодых и само­
бытных проектов российского образования, зародившийся
в середине 1990-х годов. В его основу была положена идея
«духовной педагогики». Название проекта указывало на осо­
бое значение для создателей эксперимента педагогических
I. О достойном отношении к нашему гению
60

открытий Толстого, его просветительских взглядов на сущность
жизни, понимания правды о мире и душе человека. Но авторы
проекта были далеки от слепого подражания и сохранили пол­
ную свободу в интерпретации толстовских идей, развивая их
в русле актуальных проблем образования рубежа XX—XXI вв.
и согласно собственным представлениям о школе.
В школах, работавших по педа гогич ес кой сис т еме Толстого —
Ремизова , свобода как системообразующая категория занимала
ведущее место..
Наверное, каждый человек желал бы учиться, работать, жить
не по принуждению, а по внутренней потребности, внутрен­
нему «хотению».
Но сила субъективных и объективных обстоятельств, как
правило, мешала и мешает этому, да и сама свобода являла
себя своенравно. Она, безотносительная к добру и злу, красоте
и безобразию, оказалась «водой без сосуда», растекавшейся
в разные стороны. Можно ли придать ей форму движения?
Ведь текут реки в своих берегах, имея свои повороты, глубины
и мели, широкие и узкие русла, плавность и быстроту движе­
ния. При общении взрослого и ребенка вступают в свои права
две свободы,}* здесь уже недостаточно интуиции, необходима
поддержка иного характера. На ней и сосредоточено было
внимание основателей эксперимента «Школа Л. Н. Толстого»
(«Моя школа»).
Три парадигмы составили основу образовательно-воспи ­
тательного процесса в толстовских школах.
Первая — это единство Разума (не путать с умом как
способностью к логическим операциям), Культуры чувства,
Самостоятельности.
Все три блока, представленные в таблице, образовали ту
модель педагогической парадигмы, которая легла в основу
духовного и физического становления и развития личности
ребенка, способствовала раскрытию его задатков и предна­
значения в жизни.
Все три основы духовной культуры человека тесно взаимос­
вязаны между собой.
6. О педагогике духовного роста как национальном проекте...
61

К О достойном отношении к нашему гению
Духовное и физическое развитие ребенка
как раскрытие его задатков и предназначения в жизни
(авторы: В.Б. Ремизов, И.В. Ежов)
РАЗУМ-
способность нрав­
ственно-целесообраз-
ного постижения и ис­
пользования знаний
о мире и душе человека
КУЛЬТУРАЧУВСТВА
как стремление к сво­
бодному единению
отдел ьн ого «Я» с окру­
жающим миром
САМОСТОЯТЕЛЬ­
НОСТЬ
как умение сделать
собственный выбор
Знание в контексте
взаимосвязи челове­
ка и мира
Вера.
Искренность
Способность выра­
ботки своего от­
ношения к действи-
тельности на уровне
суждения, принятия
решения и поступков
Общий интеллект —
гло бальное ос мыс ле ни е
мира и индивидуаль­
ная неповторимость
•
его познания
Справедливость.
Долг.
Ответственность
Способность
Т творчески трансфор­
мировать и использо­
вать опыт других
Вербальный
интеллект —
искусство в ладен и я
словом, умение вы­
ражать смысл постигае­
мой действительности
Доброжелательность.
Сопереживание.
Понимание иной жи з­
ненной позиции
Усилие вместо
насилия —
способ решения жиз­
ненных ситуаций
Способность пости­
гать единство в его
Решение проблем без
агрессии и причине­
Воспитание
и самовоспитание
противоречивости
и парадоксальности.
Сомнение как усло­
вие постановки и ре­
шения проблем
ния вреда другим.
Сотрудничество.
Ненасильственное
общение.
Жить по принципу
«Не навреди живому»
физической
культуры
Способность
планирования,
прогнозирования
Культура памяти.
Культура семьи
Искусство быть
самим собой.
Единство обще-
62

6. О педагогике духовного роста как национальном проекте...
Окончание табл.
деятельности.
Умение предвидеть
ошибки
человеческого, на ­
ционально-историче­
ского, индивидуаль­
но-неповторимого
Чувство прекрасного
как путь установления
гармонии
между человеком
и миром
Переход
от знания к самопо­
знанию, от развития
к саморазвитию
и нравственному со­
вершенствованию
Умение, сохраняя
свое и чужое достоин­
ство, служить обще­
полезному делу
Способность проти­
востоять явлениям,
разрушающим мир
человека.
Свобода выбора
во имя разумного
существования
Так, в установке на Самостоятельность не фиксируются
нравственные аспекты выбора человека. Ни один педагог не
возьмет на себя смелость сказать, что он воспитал личность,
способную сделать всегда правильный нравственный выбор.
В то же время предполагается, что у субъекта образования,
прошедшего через тернии Разума и пропедевтику Культуры
чувства, « умение сделать собственный выбор» так или ина ­
че будет связано с нравственным императивом. Отсутствие
«нравственных определителей» при словах «собственный вы­
бор» —свидетельство уважения к личности, которая реализует
свою свободу в ситуации вариативности выбора и для которой
очевидны возможные изъяны в догматических установках
нравственности.
Такой подход может вызвать разные толки. Слишком вы­
соко поставлена планка, считают одни. Другим кажется, что
это возможно, но относится к категории детей с развитым
интеллектом. Третьи не находят в таблице того, что выража­
ется на языке разрешений или запретов (да, да или нет, нет;
63

что сверх того —от лукавого). Одним словом, в идеале, мол, все
так, а в жизни все по-другому.
По-другому происходит в том случае, когда весь процесс
обучения выстраивается не от индивидуальности ребенка, а от
стандартов образования. Последние нужны, но не они суть
гуманной педагогики.
В каждом классе 25 человек, и все они разные. Отсюда
и подход к каждому должен быть свой, особый. В толстовской
школе это нашло свое выражение во второй парадигме, увя­
зывающей индивидуальность ребенка с проблемами социального
общения и партнерства.
Речь идет о триаде «Золотая голова, Золотое сердце,
Золотые руки»:
Действительно, в реальной жизни мы менее всего интере­
суемся тем, как человек учился в школе. Но мы благодарны
санитару за помощь, которую
он оказывает нам в период бо­
лезни, восхищаемся красотой
той или иной вещи, сделанной
руками мастера, понимаем важ­
ность многих специальностей,
требующих серьезных научных
знаний, благодарны людям ис­
кусства за ту радость, которую
они доставляют нам.
Почему же тогда в школе,
массовой школе, происходит
разделение детей на умных
и глупых, способных и неспо­
собных, злых и добрых, агрес­
сивных и равнодушных? Конеч­
но, все разные, но перед Богом
все равны!
С детства в ребенке шко­
ла, часто и семья, формируют
комплекс неполноценности.
I. О достойном отношении к нашему гению
толстовской ги мна зи и
No 4 символ три ады
«Золотая голова, Золотое сердце,
Золотые руки»
64

Взрослые (родители и педагоги) подчас бестактно, а порой
по-хамски ведут себя в общении с детьми, постоянно убивая
в них чувство достоинства. В итоге дети, вырастая, мало ори­
ентируются в вопросах чести и достоинства, но вполне пре­
успевают в негативных формах поведения.
Ребенок может не обладать способностями к усвоению ма­
тематических знаний, но это не дает право считать его изгоем.
Внем естьдругие достоинства. Они и должны стать основой
для доброжелательного общения между ним и окружающими
его людьми.
Умный не всегда поступает разумно. Человек, который не обладает хоро­
шими способностями к учебе, может проявлять чудеса мудрости и «разумения
жизни».
Щадящая педагогика выстраивается на понимании ин­
дивидуальной неповторимости каждого ребенка, на любви
к нему, независимо от его способностей и социального положе­
ния. Сдетства в классе ученики должны приобщаться к мысли
0 социальном партнерстве, зависимости друготдруга втех или
иных случаях жизни, проявлять чуткость, понимание, а если
необходимо, то и сострадание к рядом живущему.
Культуры чувства может быть больше в простом трудо­
вом человеке, нежели в академике или известном актере,
певце, знаменитом спортсмене и т. д .
Вторая парадигма педагогической системы толстовских
школ органично связана с первой, ибо первая не есть умоз­
рительная схема развития ребенка, а есть реальный путь к рас­
крытию возможностей человека с учетом того, что заложила
в него природа и что он сможет сначала с помощью наставни­
ков, а потом и самостоятельно развивать в себе.
Крайне обострилась в наши дни проблема взаимосвязи
1личности и общества. Судьба человека поставлена в зависи­
мость от тех или иных социальных институтов и социальных
[установок. Человеку навязываются различные по социальной
направленности клише —от фашизма до коммунизма, от аб­
солютной свободы Е§о до тюремных камер с изощренными
6. О педагогике духовного роста как национальном проекте...
65

пытками для тех, кто не разделяет «светлых идеалов» общества,
от космополитизма до нацизма и шовинизма и т. д.
Третья парадигма была призвана обратить внимание пе­
дагогов современной школы на разумные критерии подходов
к решению социально-функциональных проблем.
С точки зрения социума в любом человеке преломляются
три начала: род ов ое, социально-видовое, индив идуально-непо ­
втори мое .
Первое проявляет себя на уровне биологического родства
и общечеловеческих ценностей (вечных ценностей жизни).
Второе категория социальности человека довольна объ­
емна по содержанию. Здесь сказываются семейный уклад,
национально-исторические и культурные реалии и тради­
ции, вплоть до родовой клановости, религиозная идентич­
ность, профессиональные установки, классовость, партий­
ность и т. д.
Третье начало знаменует своеобразие отдельного «Я» со
всеми его «за» и «против».
НИ ОДНО ИЗ НИХ НЕ ДОЛЖНО ПРЕВАЛИРОВАТЬ
НАД ДРУГИМ.
Все они образуют единство, разрыв которого оборачивается
для человека, государства, человечества многими трагедиями.
Культ родового начала превращает человека в космополита,
первенствсг одной нации над другой рано или поздно ведет
к войне, выдвижение на первый план «Я» — путь к эгоизму
и вседозволенности. Только при условии единства этих трех на­
чал в образовательно-воспитательной сфере может протекать
нормально процесс социализации личности ребенка. Тогда
и соотношение между патриотическими и общечеловеческими
чувствами будет соразмерено и гармонично.
Единство трех парадигм [1. Разум, Культура чувства, Са­
мостоятельность — 2. Золотая голова, Золотые руки, Золотое
сердце —3. Родовое —Социально-видовое —Индивидуально­
неповторимое] — основа духовного роста и физического
совершенствования человека, дающая почувствовать
ему, что он действительно «подобие Бога», а государству
66
I. О достойном отношении к нашему гению

напоминает о его главной функции —служить не золотому
тельцу, а людям.
Национальная идея каждого государства, думающе­
го о Благе народа, находит свое выражение прежде всего
в приоритете педагогических установок, обеспечивающих
^нравственное и физическое здоровье нации. В любой
нормальной семье хотели бы видеть ребенка в духовном
и телесном здравии. Именно в этом вопросе сходятся прежде
всего интересы семьи и государства, исповедующего добро­
детельные принципы.
Рассматриваемая нами триада парадигм — это база для
создания атмосферы творчества и любви в школьном про­
странстве. Здесь каждый ученик имеет право на свободный
выбор, защиту собственйой точки зрения. Здесь не довлеет
слово и жест учителя над учениками. Здесь культура понима­
ния определяет культуру общения. Никто не стремится само­
утвердиться за счет другого. Равенство при индивидуальной
неповторимости (неравенстве) каждого участника события.
Со-понимание, со-чувствие, со-переживание, а при
необходимости и со-страдание становятся ведущими
компонентами диалога (полилога) в классе.
Г Все это не исключает ведущей роли Учителя, напротив, она безусловно
значима, но далека от диктата, беспрекословного подчинения воли ребенка
;воле взрослого. Мудрость старшего очень важна при общении учеников и на­
ставника, но для этого последний должен быть поистине мудр.
•
В отличие от Китая и стран
Запада Россия, пройдя через
триаду монархии (православие,
самодержавие, народность), из -
іуродованный социализм, как
известно, в 1990-е годы отка­
залась от идеологии вообще.
Сегодня заметны результаты
такого отказа. Они неутеши­
тельны. Ни год культуры, ни год
6. О педагогике духовного роста как национальном проекте...
Урок в начальном классе
толстовской гимназии No 3 г. Тулы.
Учитель Н.В. Триколич
67

I. О достойном отношении к нашему гению
литературы, ни год кино не могут стать фактором преодоления
кризиса.
Главное действо должно быть связано не с тематическими
мероприятиями года, не с увеличением часов на изучение
литературы в школе (это мало что изменит), а с тем, что при­
звано взорвать изнутри саму концепцию образования (от дет­
ского сада до вуза), —по в оротом к единству вышеуказанных
основ духовной и общекультурной ж изни школы, вуза,
родительского университета.
Константа есть в американце, она крепко сидит в китайце,
ее насильно активизируют в украинце. Но есть ли константа
в россиянине? Просматривается ли она сегодня в русском че­
ловеке? Каким он видит себя изнутри и со стороны? Какова
степень —и это самое главное! —глубины восприятия и по­
нимания мира ребенком, отроком, юношей?
Вся педагогическая система, получившая название «Школа
Л. Н. Толстого», а теперь «Моя школа», призвана была создать
условия для духовного и физического роста ребенка, связать его
жизнь с контекстом русской и мировой культуры, нравственно­
религиозных и философских исканий народа и человечества.
С этой целью в «толстовских школах» были созданы мета­
предметы —Русский язы к с основами риторики, Круг чтения,
Природа и труд, Чаша жизни, Познай себя, Этика жизни и др.1
1 (Подробнее об этом см.: Ремизо в В.Б . Уроки Толстого и школа культуры. М.: Про­
спект, 2019.360 с.

7. НЕСКУЧНОЕ ОБУЧЕНИЕ,
ИЛИ ОБ АКТУАЛИЗАЦИИ
ПРОЦЕССА ОБРАЗОВАНИЯ
И Когда-то Лев Толстой поставил перед собой задачу спустить
философию с неба на землю. Для этого нужно было научить­
ся говорить с мужиком о самом главном и самом сложном на
понятном ему языке —языке самой жизни. И Толстой взял
на себя миссию поиска такого языка.
і'і Подобное не метало бы сделать и с педагогической
наукой, которая часто ведет себя высокомерно по отношению
креалиям школьной жизни, навязывая ей свою логистику, под­
меняя проблематику самой жизни схоластикой теоретических
установок.
к ;Подобное происходит и с литературоведческой наукой.
Анализ текста в учебнике наводит скуку. А эта скука ударяет
бумерангом по произведению. Но главное, что сам анализ
(понятийный аппарат) подчас неадекватен содержанию про­
изведения.
( Уюности свои порывы и устремления, свой язык и свои
особые отношения с окружающими людьми и миром в целом.
На уроках литературы как раз и надо актуализировать по­
требности молодого сознания.
ш Учитель оказывается между субъектом и объектом обу­
чения, и от него зависит, как сложится система взаимосвязей
и сложится ли она вообще. Для того чтобы это свершилось,
важно понимать природу субъекта:
•{ слышать дыхание юности, видеть орбиту, по которой мчится
юное существо, актуализировать в данный отрезок време­
ни общение, выведя его на уровень инновации — совместного
69

I. О достойном отношении к нашему гению
открытия, совместного потрясения от захватывающих вы­
сот сотворчества.
Сам учитель пребывает между предшествующим и сиюми­
нутным опытом жизни. Каков этот предшествующий опыт?
Естьли в самом учителе бездна оттенков вкуса? Является ли он
носителем культуры памяти? Вкаком времени и пространстве
он себя ощущает? Как в нем уживаются сын отечества и все-
человек? Важна ли для него личность ученика или он мыслит
его ниже себя? Какова мера ответственности обоих участни­
ков этого процесса? Было ли сохранено чувство собственного
достоинства? Смогла ли устоять правда и искренность перед
натиском конъюнктурных соображений, перед ложью и ли­
цемерием?
Поиск ответов на эти вопросы предполагает диалоги на
уроках по различным предметам. Они разворачиваются
между учеником и учителем в актуальном споре о быте
к бытии. Диалог строится в данный момент времени и в опре­
деленном пространстве (в континууме) и основывается на
актуализации интересов личности каждого ученикаг его ро­
дителей и учителя.
Князь Андрей накануне Аустерлицкого сражения мечтает
о своем Тулоне, славе и подвиге, равном Наполеону. Ради этого
он готов принести в жертву родных и близких. Прежде чем
читать этот отрывок, не следует ли поразмыслить с учениками
над проблемой цели и средств ее достижения? Во имя дости­
жения своей мечты смог бы ученик переступить через барьер
дозволенного, есть л и границы у этого выбора? После таких
раздумий и опыт князя Андрея становится фактом жизни
личности ученика: он или принимает, или отторгает его.
Выскажу вполне очевидную мысль: актуализация как яв-.
ление нейтральна по отношению к нравственности. То,
что один считает для себя «горними высями», другой называет
суррогатом Бога. Кто-то актуализирует, в разных формах свое
стремление к злату и телесным наслаждениям, кто-то, не от­
казываясь от мирского, ставит свои материальные потребности
в зависимость от духовного Блага. Могут быть и другие точки
70

зрения на анализируемую проблему — их столько, «сколько
радиусов в круге» (Толстой).
Само понятие актуализации связано с наличием нрав­
ственно-эстетического и познавательного интереса каждого
из участников литературного (и не только литературного) диа­
лога (включая и родительские установки) или с отсутствием
у ребенка, а порой и его родителей такого интереса.
Так, истинное художество как воплощение жизненного
опыта создателя и его героев, соприкасаясь с опытом ныне жи­
вущих поколений, конкретно с опытом личности ученика (учи­
теля, родителя, друга и т. д.), по-разному актуализируется
в зависимости от особенностей субъекта восприятия, и потому
преподавание —это связь не только с культурно-историческим
аспектом, но и с запросами современной действительности,
а главное —с сегодняшней потребностью участников образо­
вательного процесса.
Сам субъект восприят ия объект а изучени я должен осмыслить
степень его актуальности прежде всего для себя самого.
Тогда и совершится процесс перехода от знания к само­
познанию, «к самостоянью человека» (Пушкин). Очевиден
факт, что, скажем, литература —это не только история куль­
туры, в «художестве запечатленное слово», но это прежде всего
духовная субстанция сосуществования людей в живом
диалоге, столкновение времен и нравов.
К Весь арсенал литературоведческой науки — это только
подспорье для глубокого прочтения текста в тех параметрах,
в которых мыслил художник (это, как правило, великие про­
блемы жизни и смерти, зла и несчастья, добра и радости, т. е.
то, что наиболее созвучно живой душе человека, тем более
школьника).
I Становление личности начинается с самоопределения
(кто я?) и с преодоления трудностей. Вхождение в мир новых
знаний — это огромный труд души, сопряженный с по­
стоянном усилием, преодолением лености, но это и один
из важнейших источников ее роста, ее радостного суще­
ствования. Важно избежать равнодушия в восприятии жизни,
7. Нескучное обучение, или Об актуализации процесса образования

I. О достойном отношении к нашему гению
создать условия для раскрытия личностного потенциала
ученика, чтобы он вслед за Борисом Пастернаком, знавшим
Л. Н. Толстого (его отец, друг писателя и иллюстратор его про­
изведений), мог сказать:
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Все время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, лю ­
бить,
Свершать открытья1...
Нет запретных тем для об­
щения, но есть разные уровни
общения —от житейски неза­
тейливой истории до гармонии
сфер Вселенной, от злободнев­
ного анекдота до эпопеи, от
конфронтации, непонимания до приятия «чужого сознания», до
«большого диалога» .
Культура берет на себя роль проводника образования. Чем
больше культуры в человеке, тем меньше в нем амбициозно­
сти, вычурности, заносчивости, высокомерия и тщеславия.
Простота общения дается человеку в радость и проистекает'из
Божественной установки равенства всех людей.
Учитель —это пророк, и мера его ответственности за
сказанное огромна. Если это происходит, то и ученик по ­
степенно подтягивается к учителю.
Борис Пастернак в Переделкине.
Октябрь 1958.
Фотография Джерри Кука
1 Пастернак Б. Избр. соч. В 2 т. Т. 1. М.: Худож. литература, 1985. с/422,423.
72

В заключение в качестве примера современного общения
на уроке обратимся к тому, как учитель готовится и организует
большой диало г (полилог) в классе.
Тема: «Справедливость как вечная ценность, или Диалог
с неформатным Иваном Ильиным»
Первое, что важно сделать, — это обратиться к личному
опыту. Насколько он сопряжен с категорией Справедливости.
Далее актуализируется культурно-историческая память. После
этого следует обращение к современным реалиям. Все идет
на уровне фактов и их субъективных интерпретаций, то есть
жизненных ситуаций, связанных «со мной» или с другими
людьми, жившими до меня или живущими в мою эпоху.
Мой опыт, опыт окружающих меня людей, народа, чело­
вечества.
Важно найти для учеников эпизоды, которые не оставили
бы их равнодушными. Предложить им самим поразмышлять
над тем, нужна ли справедливость, есть ли она в мире людей,
ст алкивались ли они с ней и с несправедливостью. Тема для
юности всегда актуальна. И пусть они спросят себя, устра­
ивает ли их определение справедливости в Своде церковных
ценностей:
«Справедливость, понимаемая как политическое
равноправие, честность судов, ответственность руково­
дителей, реализуемая как социальные гарантии, требующая
преодоления бедности и коррупции, предполагающая до­
стойное место для каждого человека в обществе и для всей
российской нации в системе международных отнощений.
Согласно этому принципу, распределение ценностей —ду­
ховных и материальных, созданных трудом людей, —должно
быть справедливым и заслуженным»1.
Безусловно, они обнаружат неполноту определения объема
по нят ия.
7. Нескучное обучение, или Об актуализации процесса образования
1 См. об этом: Н«р: // а й и а іс о т т е п і. г и /_гаггаЬоіаІ зѵосі ѵесНпусН гоззіузкісМ
ізеппозіеу.НітІ
73

Развернется поиск нужных смыслов.
Всобытие входит еще одно лицо — ИванАлександрович
Ильин, выдающийся философ и публицист. Он становится
соучастником диалога.
Его концепция справедливости для большинства из нас
непривычна и весьма оригинальна.
В основе явления лежит не стремление к равенству, а « н е­
одинаковое обхождение с неодинаковыми людьми».
«...Люди,—писал о н , —неравны, от
природы и неодинаковы ни телом, ни
душою, ни духом. <. ..> на свете вообще
невозможно найти двух одинаковых
людей <...> люди творят неодинаково
и создают неодинаковое и неравно­
ценное <...>
Людей — бесконечное множе­
ство; все они различны. <...> значит,
и обходиться с ними надо не одина­
ково — согласно их своеобразию...
Иначе возникнет несправедливость...
Итак, справедливость совсем не требует
равенства. Она требует предметно­
обоснованного неравенства.
Ребенка надо охранять и беречь;
это дает ему целый ряд справедливых
привилегий. Слабого надо щадить. Уставшему подобает снисхождение. Без­
вольному надо больше строгости. Честному и искреннему надо оказывать
больше доверия. С болтливым нужна осторожность. С одаренного человека
справедливо взыскивать больше. Герою подобают почести, на которые не-
герой не должен претендовать. И так —во всем и всегда...»1(здесь и далее
в цитатах курсив И. Ильина. —В . Р .) .
Каждая жизненная ситуация имеет свою особенность.
Запечатлеть такое многообразие ситуаций и судеб, считает
И. Ильин, способно только искусство.
I. О достойном отношении к нашему гению
1 Ильин И. А . Собр. соч. В10 т.Т. 3. М., 1994. С. 237,238.
74

7. Нескучное обучение, или Об актуализации процесса образования
«Поэтому, —убежден он, — справедливость есть искусство неравенства
(есть искусство живописать неравенство. —В. Р.)»1.
«. ..Справедливость есть начало художественное: она созерцает жизнь
сердцем, улавливает своеобразие каждого человека, старается оценить его
верно и обойтись с ним предметно. Она “внимательна ”, “бережна”, “социаль­
на”; она блюдет чувство меры; она склонна к состраданию, к деликатному
снисхождению и прощению. Она имеет много общего с “тактом ”. Она тесно
связана с чувством ответственности. Она по самому существу своему любов­
на: она родится от сердца и есть живое проявление любви.
Безумно искать справедливость, исходя из ненависти, ибо ненависть
завистлива, она ведет не к справедливости, а к всеобщему уравнению. < . .>
Люди будут осуществлять справедливость в жизни тогда, когда все или,
по крайней мере, очень многие станут ее живыми художниками и усвоят
искусство предм етного неравенства. < .. .> Справедливость не следует пред­
ставлять себе по схемам <...> Ибо она именно не “раз навсегда”, а живой
поток индивидуальных отступлений. Она не “для всех людей”, а для каждого
в особенности. Она не “повсюду”, а живет исключениями.
Справедливость нельзя найти ни в виде общих правил, ни в виде госу­
дарственных учреждений. Она не “система”, а жизнь. Ее нужно представлять
себе в виде потока живой и предметной любви к людям»1.
Иван Ильин мыслит справедливость как субстанциональ­
но художественное явление, которое, как и искусство, требует
индивидуального взгляда на предметный мир, созидается
любовью и особой чувствительностью к другому человеку. От­
сюда допустимость того, что и каждый человек может являть
собой художника жизни.
' Для кого-то из участвующих в диалоге сама мысль стать
художником жизни через реализацию своей индивиду­
альности и признание неповторимости другого в акте
справедливости может оказаться смыслом жизни, фунда­
ментальной основой существования на земле.
Диалог превращается в факт актуализации возможностей
и способностей личности, открывая ей новые просторы
для поиска новых смыслов и самовыражения. Произошло
это благодаря актуализации самой проблемы и через нее
1 Ильин И.А. Собр. соч. В 10 т.Т. 3. М
., 1994. С. 238.
2 Там же. С. 239.
75

I. О достойном отношении к нашему гению
актуализации текста, ставшего частью опыта ученика и учи­
теля.
Опыт жизни людей, опыт жизни участников диалога, акту­
ально звучащий текст и новизна в постановке проблемы —все
это действо и есть тот духовный континуум, который созида­
ется в настоящем, созидается непосредственно, спонтанно,
без морализаторства и тирании учителя, но с учетом тех
установок, которые заложены в трех парадигмах современной
«толстовской школы».

ЭТИКА ХУДОЖЕСТВА

8. «СИЛА ДЕТСТВА» В ДУХОВНОЙ
ПОЭТИКЕ ЛЬВА ТОЛСТОГО
Восстание против насилия и что вместо него
При всей сложности своего «Я», Толстой обладал одной о со ­
бенностью, которая позволила ему остаться самим собой, не
растерять того лучшего, что заложила в него природа. Имя этой
особенности —развивающееся постоянство, в основе которого
лежали дом инирующ ие стимулы творческой индивидуаль­
ности. Данные от рождения Толстому, по его собственному
признанию, «две лучшие добродетели» — «невинная веселост ь»
(радость мироощущения) и «беспредельная потребность любви»,
эти изначальные «побуждения в жизни», ни на минуту не уга­
сали в писателе, а, напротив, с годами зам етно окрепли и стали
фактом сознания и самосознания, образовав центр притяжения
его духовных исканий. Как бы ни было сильно столкновение
с реальной жизнью, центр оставался непоколебимым. Над
ним не властны были ни внешние обстоятельства, ни силы зла.
Он же все более втягивал в свою орбиту то лучшее, что есть
в человеке и окружающем его мире.
Размышляя в старости над проблемами свободного ,вос­
питания, Толстой обозначил свой взгляд, во многом просве­
тительский, на сущность ребенка:
«Мы думаем, что душа ребенка чистая доска, на которой можно написать
все, чтб хочешь. Но это неправда, у ребенка есть смутное представле­
ние о том, что есть то начало всего, та причина его существования,
та сила, во власти которой он находится, и он имеет то самое высокое,
неопределенное и невыразимое словами, но сознаваемое всем существом
представление об этом начале, которое свойственно разумным людям. <. ..>
У ребенка есть смутное и верное представление о цели этой жизни, ко­
торую он видит в счастии, достигаемом любовным общением людей. <...>
78

У всякого ребенка есть и сознание того, что обязанности человека очень
сложны и лежат в области нравственной» (72,265).
О любовном общении, открывшемся ему сдетства и предо­
пределившем его становление и развитие как личности гуман­
ной и положительной, он написал незадолго д о смерти в своих
«Воспоминаниях»:
«Впрочем, не только мать, но и все окружавшие мое детство лица —от
отца до кучеров —представляются мне исключительно хорошими людьми.
Вероятно, мое чистое детское любовное чувство, как яркий луч, от­
крывало мне в людях (они всегда есть) лучшие их свойства, и то, что
все люди эти казались мне исключительно хорошими, было гораздо больше
правды, чем то, когда я видел одни их недостатки» (34,349).
И далее, рассказывая о людях, которые имели на него осо­
бенное влияние в детские годы, там ж е, в «Воспоминаниях»,
в очерке о любимой тетеньке Т.А. Ергольской, сделал главное
свое признание:
«... еш е в детстве она научила меня духовному наслаждению любви.
Она не словами учила меня этому, а всем своим существом заражала меня
любовью. Я видел, чувствовал, как хорошо ей было любить, и понял счастье
любви» (34,366 -367).
Веру в изначально положительную природу человека, возмож­
ность любить и быть любимым, этот дар Бога, Толстой пронес
через всю жизнь. Выйдя из недр его собственного опыта, эта вера
стала для него предм етом постоянных глубоких раздумий, но
главное — придала смысл всей его деятельности, не раз быЛа
для него и его героев спасительным рычагом в минуты, когда,
казалось, «бесконечный океан добра и зла» вот-вот раздавит
и поглотит личность. Ее истоки восходили к самому раннему
детству.
«Когда же я начался? Когда начал жить? И почему мне радостно представ­
лять себя тогда, а бывало страшно, как и теперь страшно многим, представ­
л ять себя тогда, когда я опять вступлю в то состояние смерти, от которого не
будет воспоминаний, выразимых словами? Разве я не жил тогда, когда учился
смотреть, слушать, понимать, говорить, когда спал, сосал грудь и целовал
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
79

II. Этика художества
грудь, и смеялся, и радовал мою мать? Яжил и блаженно жил! Разве не тогда
я приобретал все то, чем я теперь живу, и приобретал так много, так быстро,
что во всю остальную жизнь я не приобрел и одной сотой того?1»
Что приобрел он в далекую пору детства? Почему так сла­
достно и восторженно пишет о нем, о мире переживаний ре­
бенка? Почему главной книгой своей жизни назовет «Азбуку»?
Что скрыто за мыслью, прозвучавшей в его Дневнике конца
1890-х гг.:
«...Человек в период своего детства делал сознательно дело Божие.
Пробудившись к сознанию, он делает его сознательно» (53,94).
Чем старше становился Толстой и по мере того, как крепло
его писательское перо, тем ближе он прдходил к христианско­
му истолкованию человеческой природы и сущности детской
души. В поздний период творчества он пошел за Христом
в понимании того, что такое ребенок и детство как пора че­
ловечества. В «Круг чтения» он включил мысли из Евангелия
от Матфея:
«И Иисус сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как
дети, не войдете в Царство Небесное. Итак, кто умалится, как это дитя, тот
и больше в Царстве Небесном. А кто соблазнит одного из малых сих,
верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный
жернов на шею и потопили его в глубине морской». Мф., гл. 8 , ст. 3 -4 ,6 (43,22).
«Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Тыутаил сие от мудрых
и разумных и открыл то младенцам! Ей, Отче! Ибо таково было Твое
благоволение». Мф., гл. 11, ст. 25-26 (43,22).
Что же, собственно, открыл младенцу Отец Небесный из
того, что скрыто подчас от нас, взрослых, но к чему особенно
чуток был Толстой?
Что значит «умалиться, как дитя», дабы обрести Царство
Небесное?
При ответах на подобные вопросы в «Соединении и переводе
четырех Евангелий» сказалась индивидуальная неповторимость
1 Бирюков П. Биография Л. Н.Толстого: в 2 кн. М.: Алгоритм, 2000. Кн. 1. С. 39.
80

автора этого сложного и многопланового сочинения. По-
толстовски зазвучала интерпретация третьего стиха XVIII главы
Евангелия от Матфея: «БУДЬТЕ КАК ДЕТИ...»
' «Слова же эти вовсе не чувствительные и туманные фразы, а очень опре­
деленные и ясные, строгие слова, такие же значительные, строгие и ясные
слова, как слова о том, что если не будете как бродяги, нищие, не войдете
в царство Бога. И так же часто повторено и то и другое, и так же выражено:
если не будете бродяги и не будете как дети, не войдете в царство Бога.
Что же значит быть как дети?
IV Быть глупым как дети, этого не мог сказать Иисус, увещевавший людей
к разумению. Быть слабым как дети, это ни к чему не нужно. Быть не злобным
как дети, это неправда, дети бывают очень злы. Быть готовым на все, любить
Бога и ближнего, —дети уже никак не могут, дети —самые эгоистические су­
щества. Так в чем же надо быть похожими на детей? Тем, которые скрали пять
заповедей Нагорной проповеди, никак нельзя угадать этого. Только тем, кто
понял эти заповеди, ответ самый простой и ясный. В пяти правилюс сказано:
1) Не сердиться и прощать обиды, сделать так, чтобы никто не имел гнева
на тебя, —дети делают это всегда, никто не сердится на детей.
- 2) Не блудить —дети не блудят.
Ь 3) Не клясться —дети не понимают, что такое клятва.
I 4) Не судить —они только боятся суда.
и 5) Не иметь врагов государственных —они и не понимают этого.
Г Так вот что значит бЫть как дети: не иметь веры в те людские учреж-
дения, которые породили зло —вражду, блуд, обещ ания, суды, насилие
и войны. У Матфея в главе XVIII, ст. 6 , тут же, после указания на то, что надо
быть как дети, чтобы войти в царство Бога, сказано: и горе тому, кто со-
[бдаазнит, обманет, введет во зло этих невинных. Только понимая это, можно
понять и значение слов: кто поймет, что такое ребенок по моему учению,
тот поймет все мое учение и волю отца. Понять надо то, что ребенок —это
кдуша Божия, сын Бога, только знающий Отца и не знающий еще за-
блуждений плоти; что все учение Иисуса состоит в том , чтобы не делать
зла, а ребенок еще не делает его» (24,575).
| Дети, размышлял далее Толстой, пребывают все в воле Бога,
[души их не разъединены с Отцом. Отсюда —«невинность и воз­
можность всякого совершенства».
«Благословенно детство, которое среди жестокости земли дает хоть
Немного неба, — писал Амиель.
—
Эти восемьдесят тысяч ежедневных
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
81

II. Этика художества
рождений, о которых говорит статистика, составляют как бы излияния не­
винности и свежести, которая борется не только против уничтожения рода,
но и против человеческой испорченности и всеобщего заражения грехом.
Все добрые чувства, вызываемые около колыбели и детства, составляют
одну из тайн великого Провидения; уничтожьте вы эту освежающую
росу, и вихрь эгоистических страстей как огнем высушит человеческое
общество. <. ..>
Благословенно детство за то благо, которое оно дает само, и за то
добро, которое оно производит, не зная и не желая этого, только за­
ставляя, позволяя себя любить. Только благодаря ему мы видим на земле
частичку рая» (42,23).
Таков гимн детству, написанный Амиелем и включенный
Толстым в «Круг чтения» . Таким всегда представлялось Детство
Толстому:
Из «Воспоминаний»:
«Вспоминая так свою жизнь, то есть рассматривая ее с точки зрения добра
и зла, которые я делал, я увидал, что моя жизнь распадается на четыре пери­
ода: 1) тот чудный, в особенности в сравнении с последующим, невинный,
радостный, поэтический период детства до 14 лет <...>» (34,347).
«Да, столько впереди интересного, важного, что хотелось бы рассказать,
а не могу оторваться от детства, яркого, нежного , поэтического, любовного,
таинственного детства. Вступая в жизнь, мы в детстве чувствуем, сознаем
всю ее удивительную таинственность, знаем, что жизнь не только то, что
Брат писателя Дмитрий Толстой
82
Брат писателя Сергей Толстой

8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
дают нам наши чувства, а потом стирается это истинное предчувствие или
послечувствие всей глубины жизни. Да, удивительное было время» (34,375).
«Перебирать все мои радостные детские воспоминания не стану, потому
что этому не будет конца и потому что мне они дороги и важны, а передать
их так, чтобы они показались важны посторонним, я не сумею.
Расскажу только про одно душевное состояние, которое я испытал не­
сколько раз в первом детстве и которое, я думаю, было важно, важнее многих
и многих чувств, испытанных после. Важно оно было потому, что это состо­
яние было первым опытом любви, не любви к кому-нибудь, а любви
к любви, любви к Богу, чувство, которое я впоследствии только редко
Испытывал, редко, но все-таки испытывал, благодаря тому, я думаю, что
след этот был проложен в первом детстве» (34,391).
«Идеал муравейных братьев, льнущих любовно друг к другу, только не под
двумя креслами, завешанными платками, а под всем небесным сводом всех
людей мира, остался для Меня тот же. И как я тогда верил, что есть та зеленая
палочка, на которой написано то, что должно уничтожить все зло в людях
и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет
она открыта людям и даст им то, что она обещает» (34,387).
Из повести «Детство»:
; «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!Как не любить, не
^лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают
мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений» (1,43).
«Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность
шюбви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может
*быть лучше того, коіда две лучшие добродетели —невинная веселость
IX беспредельная потребность любви —были единственными побуж­
дениями в жизни? Где те горячие молитвы? где лучший дар —те чистые
слезы умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти
(И навевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображению.
| Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце, что навеки
1отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспомина­
ния?» (1,45).
Начиная с признаний Толстого, относящихся к раннему
детству («Когда я стал помнить себя...»), легко, как видим, вы­
страивался целый ряд доказательств, подтверждающих мысль
о
том, что Толстой удивительно цельная натура в своем отно ­
шении к людям и миру. Эта цельность своими корнями уходила
83

II. Этика художества
ЯГ
ль'
®
сі.Лг*. іЛ^. ;'/& ,-, і'ги (.<с/иі {
010
ІІІИ
/+*УсЛ#1 . .
^4Р,
'С* ■€? *€.<€.*& $0+М4?*Л*4*^тМ*»'
*&+{+<А Д<»ѵМ» /»Г-У>5»^ і * / «///// У
^
«I';+&*&'■■'іЪіМ*.*' ***/? I*<*/<е,/<*€М& 4*(,*/*//<ж&
*
|||| і
\
'.
|1|1ЙІЯ
\^Прт\!ІI1і|||іщШІ|1| | 11 '' у»'
імірр|ші ■■■.'."
Ір
/// і&т-** *<*е/<4 |і|І||і л & ь-у+З.<*$у$'ѵѵ^и * у ^ /^ 4^ с
\
У*Ъ^*ы-*+^і>
/V*
'Ы$,
%>Щ///*
I
/•/МуАу Л^/?/
»/’<•■♦^
-<■ '/No$*■■ШІЩ. — - 4и*)г*гг<4*\'
'Щлг« ! л//^^//у^/ий»
і
***/*/„ж*
4*л<«і
*0*у*м‘М '*No ф й>иЦ
ІШШ
^ШІШіІшШ
Ьф/і*і4*4**а,ёі <ин^,Р , »/„/,,С.,и$ *м*г+Му
р|
(%Г7К/,1/гаг*< /«*-«*
/,<Г$1/ЫІНФ+Не^.л .
/
“ .Ѵ|Г
■** -/%-к^фЩ
РІІШ шШШі ШщШШШт
<іЬг*т> **,,; г*^.*+4Цк<ѵ ^ л _____>>V
*А'Л/< і«лѵ//к^
:■:■ {и/-*,? -ЛІ Д /
//л»/ і/.ѵ,
.. >.
..
,.
у
(
,.. ..
.
„>
•
"**♦Ц»^-4
МгаМ
...
ж
АМ
а ‘^Р*'г*
|Мр*
ЙЙ» у
<
Ц
*$***'
Автограф н ач а ла XV главы п ове сти Л.Н. Толстого «Детство»:
«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!»
в память рода, далекое детство, где пробудилась потребность
в любви и добродетели, откуда в поисках, счастья и согласия
с миром началась каждодневная борьба с собственными недо­
статками, обозначилось противостояние жестокости, насилию,
телесному эгоизму.
В Толстом рано проснулся подлинно нравственный ге­
ний. Его становление и развитие — от первых проблесков
84

самосознания (детских «мук отчаяния») до высоты мудрости,
запечатленной в последней книге «Путь жизни», проявившейся
в уходе и на смертном одре, — свидетельствовало о колос­
сальной силе воли, высоких энергетических возможностях
человеческого духа.
Толстой отрицал насилие как форму преобразования мира
и души человека, и вместо насилия предложил ввести в ор­
биту свободы выбора момент усилия. На зло легче ответить
злом, намного сложнее найти ненасильственный путь ответа.
Последнее предполагало внутреннюю культуру, мощ ь духов­
ных устремлений человека. Нужны недюжинные силы, чтобы
следовать заветам Христа, и, как считал Толстой, эти силы даны
человеку от рождения. Это дар Бога нам, смертным людям.
Первый дар —Силадетства, одно из трех начал или, как бы
Сказал Б.М. Эйхенбаум, один из трех стимулов художествен­
ного сознания Толстого. Два других можно определить как
Силу жизни и Силу любви. Все три особенности творческой
индивидуальности писателя еще предстоит раскрыть в их не­
повторимости, целостности, взаимосвязи биографического
и художественного начал, божеского и человеческого. Нужна
серьезная кропотливая работа, своего рода подвижническая де­
ятельность, направленная на уяснение художественной типо­
логии Толстого. Но уже сейчас, как рабочий вариант, в качестве
■оминанты каждого из этих начал предложу те определения,
которые исходили от самого Толстого и стали традиционными
|лише для понимания своеобразия его жизни и творчества.
I Сила детства — «первообраз гармонии», божественной по
івоей сути, «чистота нравственного чувства»; Сила жизни —
«энергия...проникнутая разумом»1(85,393), «диалектика души»;
1 Так, в письме к Н. Л. Озмидову, раскрывая суть своего трактата «0 жизни»,
вл с той писал: «Вопрос о единстве того разума, которого проявление мы видим вне
р б я в природе и который мы сознаем в себе, как закон своей жизни, который мы
Волжны исполнять для своего блага - там (в трактате «О жизни». -
В. Р.), я надеюсь,
■іложен хорошо. Закон единый, различие только в том, что там (в природе. -
В. Р.)
мы видим, как он исполняется, но исполняем не мы, а в себе мы не видим его, но
шл ж ны исполнять его для своего блага» (64,79).
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
85

Сила любви — «беспредельная потребность любви», путь «к све­
ту, к истине, к Богу» (63, 6), метафизика духа.
В центре внимания этой статьи —не целостное и всеобъ­
емлющее исследование того круга детских образов, детских
чувств и переживаний, которыми полны произведения Толсто­
го, а Сила детства как стимул его творчества, взятого в полном
объеме, — художественное, философское, педагогическое,
публицистическое, исповедально-личностное (дневники, за ­
метки, записные книжки, письма, воспоминания). При этом
подчеркну, что принципиально важны оба слова в опреде­
лении стимула —сила и детство.
Как человек и художник, Толстой вошел в мир с ярким,
мощным самоощущением, которое справедливо было на­
звано Н. Г. Чернышевским «чистотой нравственного чувства»,
и там, в начале пути, он запечатлел диалектику этого чувства,
проявившуюся в непосредственном и по-хорошему наивном
отношением к миру и людям.
В повести «Детство» потребность в нравственной чистоте
реализована и в теме, и в идее произведения, и в его художе­
ственной концепции. С годами этот художественно-психоло ­
гический «стимул» авторского восприятия мира и человека
собирался ручейками в мощную реку, став поистине одним из
определяющих мотивов толстовского творчества.
Мотив детства у Толстого — «первообраз гармонии», ис­
точник света, родник чистой любви. Чтобы осознать место
мотива детства, почувствовать его неустанное, подобно пульсу,
биение в живой ткани толстовских произведений, обратимся
к последнему роману Толстого.
Мотив берет свое начало на первой странице «Воскресения»,
проходит красной линией через весь повествовательный текст
и, обогащенный многими смыслами, в конце произведения
звучит по-новому и с особой силой. В финальной главе про­
изошло замыкание сводов великой архитектоники романа.
К начальным и промежуточным звеньям прибавилось з а ­
ключительное, менее всего напоминающее истину в последней
инст анц ии.
II. Этика художества
86

Впрологе «Воскресения» ра­
дуются весне растения, птицы,
насекомые и вместе с ними
дети. В ранней юности Не­
хлюдов пребывает в наивном
восторженном состоянии, по­
знает «всю красоту и важность
жизни и значительность дела,
предоставленного в ней чело­
веку», «не по чужим указаниям» ,
а самостоятельно. Сестра очень
любила Нехлюдова «мальчиком,
потом, перед самым своим за­
мужеством, они сошлись с ним
ючти как равные: она —двад-
іатилетняя девушка, он —пят -
адцатилетний мальчик. Она
гда была влюблена в его умер-
его друга Николеньку Иртене-
. Они оба любили Николеньку
любили в нем и себе то, что
чло в них хорошего и единя-
его всех людей» (32, 314).
н -Ярошенко,
г,
„
Всюду жизнь. 1888
«Белый, и розовый» маль-
ки сопровождают Нехлюдова по деревне, и ему «легче
'альчиками, чем с большими» (32,212). Страдания ни в чем
повинных детей убеждают Нехлюдова в бесчеловечной
ности общественного устройства. «Улыбка страдания» на
рческом личике ребенка в скуфеечке —символ обреченного
вымирание крестьянства. «Мальчик, спавший на жиже, вы ­
кавшей из парахи, положив голову на ногу арестанта <...>»
, 410) —свидетельство зла и насилия, совершаемых не только
1взрослыми, но и над детьми.
Эпитет «детский», повторяясь, становится у Толстого ка­
ртоном, выявляющим и выверяющим человечность и щ -
нность в героях романа. При выстраивании образа Катюши
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
87

Масловой писатель постоянно
акцентирует внимание чита­
теля на ее детском выражении
лица, детской улыбке, детском
взгляде, детской интонации.
Марья Павловна улыбается
«своей милой детской улыб­
кой». Симонсон смотрит на
Нехлюдова «с такой детской
нежностью, какой никак нельзя
было ожидать от этого мрачного
вида человека» (32,405). «Рыжая
арестантка плачет, как дети,
стеная и сопя носом и глотая соленые слезы» (32,116). Мальчик,
сидя в коляске рядом со своими богатыми родителями, при
виде арестантов испытывал жалость к закованным в кандалы
и обритым наголо людям и готов был расплакаться (см. 32,
332). Нехлюдов, осознав свою вину перед Масловой, думает:
«Да, увижу ее и буду просить ее простить меня. Да, буду
просить прощенья, как дети просят» (выделено мною.
—
В. Р .; 32,103).
Пройдя долгий и трудный путь «воскресения», герой не­
ожиданно для себя открывает смысл евангельских слов:
«Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном»
(выделено Л. Толстым. —В. Р.) .
«“Да, да, это так ”, —подумал он, вспоминая, как он испытал успокоение
и радость жи з ни то лько в той мере, в которой у малял себя» (32,440).
Возвращение к той чистоте нравственных чувств, которой
обладал человек в детстве, и для Нехлюдова, и для автора —
одно из условий пробуждения разума в личности. Но возвра­
щение к истокам происходит на более высокой ступени позна­
ния, где самая суть познанного близка, но не равносильна
мироощущению ребенка.
Собственно, Бог заговорил в Нехлюдове сразу после того,
как он узнал на суде в осужденной Катюшу Маслову. Позже
II. Этика художества
88

проснется в нем и память детства, и внутренняя потреб­
ность в служении людям, и тяга к любви и свету. Данный
ему от рождения источник добра, как бы это ни было трудно,
начнет пробивать себе дорогу к истинной жизни. Но только
в финале романа произойдет подлинное прозрение. Чтобы
понять суть переворота в душе героя, обратимся еще раз
к «Кругу чтения».
Толстой поставил перед читателем самый важный с его
точки зрения вопрос —«Отчего дети нравственно выше боль­
шинства людей?» и вполне определенно на него ответил:
I «Оттого, что разум их не извращен ни суевериями, ни соблазнами, ни
грехами. На пути к соверше нству у них ни чего н е стоит. Тогда как у взрослых
стоят грехи, собл азн ы и суеверия. Детям н адо только жить, взр ос лым надо
бороться» (42,23).
Оставшись наедине с мыслью об умалении, Нехлюдов понял
главное: восхождение по ступеням жизни —к правде, истине,
Богу —только обозначилось, и на этом пути его ждут немалые
испытания. Как дитя, он должен научиться прощать и не сер­
диться на людей, отказаться от многих грехов, суеверий, со­
блазнов, посмотреть на мир чистыми глазами ребенка. Роман
получился с открытым финалом:
I «С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь <...> Чем кон­
ч и т с я этот н ов ый пер иод его жи зни, покажет будущее» (32,445).
[ Воскресение — не состоявшийся, а вечно становящийся
процесс, оно всегда есть и всегда будет. Оно начало и про-
должение духовного совершенствования. Оно и возвращение
к изначальной Божественной сущности человеческой души,
не осознаваемой нами в детстве, но открывающейся нашему
разуму в страданиях и раздумьях о мире, и настоящее, устрем­
ленное к будущему —к недосягаемому идеалу.
[ Между Детством как золотой порой человечества и Ж из­
нью духа лежит пропасть Забвения (сон Разума порождает
тудовищ) — царство Мамона, царство злата, насилия, обмана
1(4самообмана.
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
89

Разъединение ребенка с Отцом, то есть отпадение его от
основ истинной жизни, происходит, как считал Толстой, «не
по Его (Божьей. — В. Р .) воле, а по воле людей».
Ребенок, пришедший в мир с изначальным чувством любви,
добра, красоты, «первообразом гармонии», с развитием в нем
телесного начала и под напором взрослых, навязывающих ему
свои правила и свою грубую игру, идет по накатанному до него
пути — «всегда так, везде так, все так» (Л. Толстой). Духовное
сначала уходит на второй план, а со временем искажается, за­
меняясь метафизикой лжи. В «бесконечном океане добра и зла»
торжествует слепая воля, превращая людей в живые трупы
и кидая их на подмостки пляшущей смерти.
В том, что происходит с миллионами детских душ, ви­
новаты взрослые. Пройдя через свой круг падения, они без­
жалостно, а часто и неосознанно обрекают рядом живущих
детей на бессмысленное существование, подсовывая им
мнимые ценности, маня их материальными благами, суля
им сладкую жизнь.
«А кто соблазнит одного и з малы х сихг верующих в мен я, то му лучше
было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его
в глубине морской» (Мф., XVIII, 6).
Так устроена жизнь, что взрослые изо дня в день соблаз­
няют миллионы невинных детских душ и менее всего
думают о последствиях.
Драматизм коллизии очевиден, но Толстой не видел в этом
трагической безысходнрсШ . Как светлый гений, он верил
в неистребимость добра, в возможность «просияния» разума
в человеке, полагал, что душа человека —частица Божествен­
ного и никому не подвластно истребить ее.
В пограничных ситуациях она пробуждается и через муки со­
вести возвращает человека к истинной жизни. Даже находясь
под прессом мирского зла, она обладает изначальной энергией,
силой, способной при определенных обстоятельствах взорвать
изнутри существо человека, обратить его к Богу и истине. Эта
Божественная сила дана человеку от рождения, как дана ему
II. Этика художества
90

в дар Богом потребность любить и способность к разумению
жизни. Эта сила есть в каждой детской душе.
Сила детства —часто употребляемое Толстым выраже­
ние. Оно встречается в дневниках, художественных и фило­
софских произведениях, в названии рассказа, написанного
Л. Толстым по мотивам поэтического произведения В. Гюго.
Рефлексия, связанная с этим словосочетанием, имеет одну
особенность. Внимание притягивает первое слово. Оно,
казалось бы, противоречит понятию детства, так как последнее
в нашем сознании связано с хрупкостью, незащищенностью,
слабостью. У Толстого, как видно из предыдущего анализа,
само понятие детство далеко не банально для понимания. Что
же касается словосочетания «сила детства», то оно тем более
нуждается в интерпретации.
Решение проблемы невозможно без учета влияния на
Толстого восточной традиции. Интерес к ней возник у писа­
теля еще в молодости, когда он жил и учился в Казани —в го ­
роде, где на перепутье сошлись дороги западной и восточной
цивилизаций, различные культурные и религиозные ценности.
В 1880-е гг. Толстой активно стал приобщаться к древнекитай-
:кой философии. Многое из того, что мучило его в эти годы,
оказалось созвучно мыслям Конфуция и Лао-цзы. Привлекали
режде всего их раздумья о силе и слабости —та близкая и по-
іятная Толстому диалектика взаимосвязи этих понятий, когда
Сила оказывалась часто проявлением слабости, а слабость обна-
вала свое могущество. ВДневнике 1884 г. он сделал запись:
«Учение середины Конфуция —удивительно. Все то же, что и Лаоцы —
сп олне ние закон а п рироды — это мудрость, это сила, это жизнь. И и с ­
полнение этого закона не имеет звука и запаха. Оно тогда —оно, когда оно
;росто, н ез ам етно , без уси ли я, и тогда оно могущественно. Не знаю, что
Ѵдет из этого моего занятия, но мне оно сделало много добра. Признак его
сть искрен ность —единство, н е дв ойственность. Он говорит: небо всегда
действует искренно» (49,66).
'
Исполнение закона природы протекает «просто, незаметно ,
без усилия», и тогда реализуется его мудрость, жизненность,
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
91

II. Этика художества
сила. Врассуждениях Толстого примечательна и другая особен­
ность: установление связи междутакими понятиями, как про­
стота, сила в значении усилия и искренность. Образ неба —это
метафора органичности мироздания, высокого и божествен­
ного в своей основе. Искренность —это естество и мудрость
в их первозданности, нерасщепленности, это, собственно, тот
«первообраз гармонии», о котором Толстой писал в связи слич­
ностью ребенка и детством. Идействительно, искренность как
«единство, не двойственность» — свойство, присущее прежде
всего детям. Проявляя себя без усилия, неся в себе потенциал
мудрости жизни, искренность в то же время обладает колос­
сальной силой воздействия на окружающих людей.
Вдневнике 1884 г. Толстой, размышляя о силе и слабости
как свойствах жизни, сослался на выписку из Лао-цзы:
«Крепость и сила спу тн и ки смерти. Гибкость и слабость спутники
жизни. Поэтому то, что сильно, то не побеждает.
Когда дерево стало крепко, его срубают. То, что сильно и велико, то
ничтожно, то, что гибко и слабо, то важно» (49,62).
Вэтой связи весьма примечательна и другая запись вДнев­
нике Толстого, сделанная им за год до смерти:
«Злоба происходит от бессилия, сказал Руссо. Как это верно!»
(57,136).
«Не в силеБог, а в правде» —одна из любимых пословиц
Толстого.
В письме к Е. М. Ещенко, касаясь проблемы пьянства на
Руси, Толстой затронул еще один важный аспект философии
ненасилия:
«Великое дело —любовь. Если нет любви, то смотрит брат на слабости
брата и не страдает за него и не наставляет его, а когда слабости и пороки
брата станут ему мешать жить, тогда начинает сердитьсяг браниться, на­
казывать. и только этим еще больше увеличиваются пороки брата. Если бы
больше было любви, все бы мы болели о слабостях и о пороках друг друга
и любовным советом и наставлением помогали бы друг другу. А то другой
заброшенный человек (много таких и из богатых и из бедных) век проживет
и брани, и угроз, и наказаний узнает много, а поучения от любви ни­
когда не услышит. А ласковое слово кость ломит» (64,316).
92

8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
' Брани, угроз, наказаний много, сострадания, милосердия,
соучастия, а главное, добрых слов — мало . Человеку погиба­
ющему недостает любви, врачующей его слабости, любви-
ласки как свидетельства бережного отношение к его судьбе,
любви без претензий, без насилия над другим существом,
тихой и бескорыстной1.
Именно в таком нравственно-психологическом подходе
художника и мыслителя к проблемам человеческого бытия кро­
ется разгадка той поэтической «формулы», той пронзительной
метафоры, которую Толстой использовал для названия одного
из своих поздних рассказов —«Сила детства».
5 «Детство, —цитирует Толстой в «Круге чтения» мысль Джона Рескина, —
часто держит в своих слабых пальцах истину, которую не могут удержать
взрослые люди своими мужественными руками и открытие которой со-
іргавляет гордость позднейших лет» (43,24).
!* Толстому ведома была и сила зла, разрушительная
в своей основе. Он видел ее власть над людьми, подчас без­
думно идущих на то, чтобы разломать, уничтожить, убить,
исовершающих все это в огромных масштабах, с проявлением
стервенелости, зверства. Но эта сила никогда, даже на стра­
ницах военной прозы, не получалау Толстого «правового
татуса» жизни.
■ В его художественной типологии первостепенна Сила
ожественная, она и только она предопределяет свободу вы-
ора. К раздумьям на эту тему Толстой обращался всю свою
изнь. Как пример тому —несколько мыслей из его Дневника
1890-х гг.:
[ «Свобода воли ведь есть действие Божественной силы в человеке»
52,50).
Г «Свобода воли, —пишет он,—есть не что иное, какта истинная,вечная,
Аожеская жизнь, которую мы можем получить, к которой мы можем приоб­
щиться в этой жизни. Как же доказывать ее? Это сам Бог в нас, действующий
1 Бессмысленно ругать пьяницу, алкоголика, к ак бессмысленно ругать тяжелоболь­
ного человека. Проявите к несчастным искреннюю христианскую любовь, пробудите
11 них истинную вёру, надежду на лучшую жизнь, и им легче будет бороться с недугом.
93

через нас. Я свободен, когда сливаюсь с Богом, а сливаюсь я с Богом, когда
подавляю в себе все, что препятствует любви, и когда отдаюсь ей» (53,49).
«Освободе воли —просто: человек свободен во всем духовном —в любви:
может любить и не любить, больше или меньше. Во всем остальном он не
свободен, следовательно, во всем матерьяльном. Человек может направить
и не направить свою силу на служение Богу. Вэтом одном (но это огромно)
он свободен: может везти или быть везомым» (53,230).
В финале «Войны и мира» свобода в понимании Толстого —
это бесконечно малый момент, мгновение выбора. В «Анне Ка­
рениной» свобода там, где герой менее всего зависим от плоти
и материального мира, и потому выбор героя далеко не всегда
свободен. Самоубийство Анны — акт воли, но не свободы, воли
слепой и роковой, по сути. Заключительные раздумья Левина —
это только самоощущение свободы духа, подступы к истинной
свободе.
В период работы над «Воскресением» свобода предстала как
форма проявления в человеке Божественного начала. Она
осознанный акт, и ее путь пролегал прежде всего через челове­
ческий разум.
Почти в каждом произведении Толстого в той или иной фор­
ме прозвучал гимн божественному в своем основании Разуму.
«Разум есть высшая духовная сила человека, есть частица Бога в нас,
и потому всякое покушение на заглушение его есть самый ужасный грех,
который не проходит даром» (68,245).
«<...> Каждый человек,—убежден Толстой, —обладает свободной, твор­
ческой, Божественной сидой. <...> . ..деятельность разума есть высшая
деятельность человека <...>. Добродетель и ее степени начинаются только
тогда, когда начинается разумная деятельность» (68,161).
Толстой проводил границу между умом и разумом, опре­
деляя первый как склонность к различного рода логическим
операциям, второй —как проявление Божественной мудрости,
нравственной целесообразности. Известно, человек умный
не всегда поступает и живет по разуму. Толстой еще в мо­
лодости заметил:
II. Этика художества
94

8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
«Чувства правды, красоты и добра независимы от степени разви­
тия» (8,321).
Но Разум, при всей его Божественности, не всесилен, когда
он ослабевает, то зовет на помощь сердце.
Святой дух в Евангелии предстал как некая спонтанная
Сила: Он веет повсюду. Для Толстого эта всепроникающая сила
не что иное, как любовь и разумение жизни. Толстой, как бы
его ни обвиняли критики, менее всего рационалист в философ­
ском понимании этого слова: ему важно не доказательство,
а чувствование того, что разумная любовь есть энергия
Iжизни, что от пылинки до Вселенной все наполнено ее
[дыханием. Он из раннего детства вынес убеждение, которому
не изменял никогда:
«<...> природе нашей свойственно не ненавидеть и обижать, а лю-
Д ить и боготворить друг друга» (66,383).
В этих словах сердцевина толстовской антропологии —его
детская» вера в то. что человек приходит в мир с чувством любви
\для любви. Можно сказать, что это нечто подобное категориче­
ск ом у императиву Канта. Но у Канта категорический императив
гь выражение идеи долженствования, тогда как у Толстого это
|Изначальный Божественный импульс, торжество доброй воли,
|ежащей в основании свободной природы человека, своего рода
(іаитие, извечное желание любить и быть любимым, «та Боже-
гвенная сущностьлюбви, которая составляет нашу душу» (53,10).
В естественном влечении людей друг к другу Толстой
«тайну Бога любви». Он мучился над ее разгадкой
Ьсю свою жизнь. Порой ему казалось, что разгадка проста, она
{рядом, но тут же возникал новый виток мысли, новый пово-
гоот чувств, предъявлявший свои требования к поиску истины,
[и тайна Всепроникающей Силылюбви вновь манила Толстого.
«Самым лучшим мне кажется то, чтобы жить немножко выше своей
Іовести, т. е. ставить себе задачей жизнь немножко получше, впереди той,
■которую ведешь, и постоянно в жизни достигать этого и опять ставить себе
цель впереди» (64,209).
95

И вновь (в который раз!) убеждаешься в том, что Толстой
отнюдь не рассудочен. Скорее он интуитивист в своем постиже­
нии этого таинственного, загадочного великого начала, которое
заложено Богом в человека и которое в каждом человеке имеет
«свою силу стремления к познанной истине» (66,84):
«<...> вся энергия жизни должна быть направлена на то, чтобы устра­
нить то, что мешает <...> любить людей, что есть то усилие, которым
берется Царство Божие внутри и вне себя» (66,273).
Посредством разумной (не головной!) любви «человек
разрушает пределы и делается беспредельным, движется
к своем у бессмертию и к своей бесконечности» , приближает
Царство Божие.
«Бессмертная душа не может удовлетвориться смертным, конечным де­
лом; ей нужно дело бесконечное и бессмертное, как она сама. <...> Ложное
понимание жизни в том, чтобы считать собою свою умирающую личность,
а не свою бессмертную душу» (52,155).
Разум и Любовь —две вза­
имопроникающие силы, обе
равно Божественны, из их союза
проистекают все добродетели.
В их равновесии и соразмер­
ности —путь к согласию и еди­
нению. Разум и Любовь даны от
рождения, они замысел Божий,
и нигде они так органично не
спаяны, как в детской душе.
«Во всех веках и у всех людей
ребенок представлялся образном
невинности, безгрешности, добра.
правды и красоты. Человек родится
совершенным <...> Родившись, чело­
век представляет собой первообраз
Лев Толстой с внучкой Таней.
гармонии, правды, красоты и добра»
1907. Фотография С.А. Толстой
322).
II. Этика художества
96

•
Написав эти слова в 1862 г., Толстой остался верен им до
конца жизни. Понятия разума и любви как проявления в че­
ловеке Божественных начал, свободы воли и силы духа в мире
Толстого тесно взаимосвязаны.
Это основа жизни, взятой в ее беспредельности и и з­
вечном движении. Именно жизни, а не сущего, где есть, как
считал Толстой, все: рождение и смерть, добро и зло, насилие
и кротость...
і Вот некоторые из многочисленных примеров, в которых
раскрывалась сущность жизни через наиболее дорогие тол­
стовскому сердцу понятия:
Из Записной книжки Толстого 1878 г.:
1 «Свобода есть сама жизнь» (48,349).
1: Из дневников и писем 1890-х гг.:
4 «Вчера так ясно было, что жизнь здесь есть не что иное, как проявление
здесь в этих формах наибольшего, Божеского совершенства» (53,124).
I «<..,> Любовь есть Бог, есть сама жизнь, т. е. то Божественное, что есть
■ человеке, и эта любовь, которая заключена в человеке, стремится расши­
риться. Вот это-то движение жизни мы и чувствуем в себе. И единствен­
ное средство для любвк проявлять и расширять себя есть правда» (69,197).
Г «Дает эту жизнь, т. е. объединяет все то, что составляет меня, любовь, т. е.
| люблю все то, что составляет меня и по времени и по пространству» (53,62).
«<...> Радость жизни есть необходимое условие любви к Богу» (88,253).
«<...> Разум, сознание не есть случайное одиночное явление, а что это
ь одна из учреждающих сил мира и высшая» (63,409).
Обладая духовной силой р а зу м а и Божественной силой любви,
еловек обладает и свободой выбора. Он может направить или
не направить свои усилия на служение Богу. Значит, есть мер а
нравственной ответственности перед судом действительно­
сти, перед судом времени и поколений.
Опору для нравственного поведения человека в мире Тол­
сто й видел в вере. Он много размышлял над тем, что есть сущ­
ность веры. Порой в отчаянии мог написать «Нет державы
В Боге». Но как великий мудрец мира, он знал твердо, что б ез
Веры (не слепой, а разумной) нельзя жить:
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
97

II. Этика художества
«<...> верить значит не то, чтобы доверять всему тому, что мне выдают
за истину о мире и Боге и т.п., а значит верить в то, что сила, произведшая
и пославшая меня в этот мир, есть сила благая и разумная» (65,33).
«Зачем вера, зачем Бог, Христос, учение истины, если можно не лю ­
бить. Да пропади все <.. .> вся моя земная жизнь. Если я должен разделиться
с любовью» (66,29).
Трагические, а для кого-то и кощунственные слова. Но
Толстой ведь и в самом деле так чувствовал, так видел и по­
нимал мир. Степень его восприимчивости окружающего, его
сострадательности крайне высока. Судите сами:
«Да, жить надо всегда так, как будто рядом в комнате
умирает любимый ребенок» (53,12).
Для обыденного сознания подобные настроения кажутся
запредельными, нечеловеческими. Однако в этом высказыва­
нии Толстого, как и в предыдущем, нет трагического отчаяния,
есть боль за рядом живущего и потребность верой и правдой
служить Богу и истине.
Благая сила должна вести к благой цели. Благая цель требу­
ет благих средств ее достижения. Казалось бы, все так просто
и ясно. Но именно эту проблему — цели и средств — челове­
чество в целом и человек в частности по сей день не смоли
решить. Поистине гордиев узел.
Толстой попытался его разрубить и предложил обществу
пойти по пути христианского непротивления злу насилием. Не
отвечать злом на зло. Вместо насилия употреблять усилие.
Гордыню укрощать смирением. Вхудожественной типологии
и педагогическом раследии Толстого место «наказания и на­
силия» заняло Усилие. Оно и есть главный способ решения
проблемы.
«УСИЛИЕ ВАЖНЕЕ ВСЕГО. ВСЯКОЕ МАЛЕНЬКОЕ УСИЛИЕ:
ПОБЕДИТЬ ЛЕНЬ, ЖАДНОСТЬ, ПОХОТЬ, ГНЕВ, УНЫНИЕ.
ЭТО ВАЖНЕЙШЕЕ ИЗ ВАЖНОГО, ЭТО ПРОЯВЛЕНИЕ БОГА
В Ж ИЗНИ-ЭТО КАРМА, РАСШИРЕНИЕ СВОЕГОЯ» (53,153).
Усилие изо дня в день совершает ребенок, открывая для себя
мир и отыскивая свое место в нем. Усилие совершает учитель,
чтобы отыскать путь любовного и гармоничного общения
98

с детьми. Усилием, а не мечом и пожаром в итоге решаются
Все спорные вопросы между народами, странами, людьми и их
верованиями, убеждениями.
«Вполне согласен с вами, —писал Толстой в одном из писем своему со­
временнику, —по двум главным пунктам: во-первых, что нравственность
должна быть основой прогресса, и, во-вторых, что нравственность истинна
Только тогда, когда она выражается в усилии установить органическое
■динство общества, как вы это называете, или—установить Царство Божие
на земле, как выражаю я то же самое <...> . ..это совершенно новый и более
возвышенный взгляд на социализм» (66,33).
( Критерий нравственности, защищаемый Толстым, настоль­
ко высок, что и сегодня для большинства людей он кажется
абсурдным. Но одно неоспоримо: нравственность не может
бытьпредметом купли-продажи. Толстойчасто напоминал
современникам то место из Евангелия, где Христос без каких-
либо колебаний утверждал:
[ «Но да будет слово ваше: да —да; нет, нет; что сверх этого,
іто от лукавого» (Мф. 5 ,37).
г Следуя примеру Христа, Толстой шел по пути нравственного
ригоризма в вопросах определения нравственного критерия
Жизни:
1 «Признание жизни каждого человека священной,—писал он в тракта-
к «Царство Божие внутри вас», —есть первое и единственное основание
[■сякой нравственности» (28,246).
I Толстой понимал, как далеко человечество от идеала. Бо­
р е е того, он меньше всего возлагал надежды на общественные
преобразования, видя слишком много препятствий на этом
иоприще. Но, веря в Божественную природу человека, он верил
и в возможность его каждодневных усилий в деле нравствен-
и о г о совершенствования, зная при этом, как долог и тернист
и у т ь к нравственному противостоянию.
«Все требования добра могут быть не посильны человеку, кроме одного,
которое всегда в его власти: исповедовать истину. Поднять 50 пудов, сдержаться
■ПТгнева, похоти, может быть, невозможно человеку, но не лгать он всегда
(Может. И потому в этом главное требование христианства» (52,122-123).
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
99

II. Этика художества
Раздумывая над сущностью человеческой природы (истоки
жизни) и проблемой идеала (цель жизни), Толстой пристально
всматривался в причины нравственного падения человека и со­
циальных трагедий. Ему казалось, что главная из них —власть
тела над духом, «власть тьмы».
В ребенке, по крайней мере, в раннем детстве, нет кон­
фликта между телесным и духовным, отсюда —гармоническая
уравновешенность.
«Смотрю, —писал Толстой, —на веселость, смелость, свободу, царствен­
ности молодых людей и еще больше детей. В нас, стариках, наши грехи
смирили нас, застлали ту Божескую силу, которая вложена в нас. Им же
нельзя не быть самоуверенными и свободными, они должны быть такими,
потому что носят в себе еще не загаженное жизнью Божественное начало —
все возможности» (53,51).
По мере того, как тело заявляет о себе, пробуждаются стра­
сти, «э гоизм сумасшествия», происходит забвение духовного,
и вся система воспитания и образования способствует этому.
«Ужасно то извращение разума, которому для своих личных целей под­
вергают власти детей во время их воспитания. Царство сознательного
матерьялизма объясняется только этим. Ребенку внушаются такие бессмыс­
лицы, что потом матерьялистическая ограниченность, ложное понимание,
не доведенное до своих обличающих неверность понимания выводов, пред­
ставляется огромным приобретением разума» (53,72). •
С годами наслаиваются грехи, соблазны, суеверия. Пред­
ставления о жизни перерастают, говоря словами Толстого,
в «метафизику лжи». Чтобы выйти из этого оцепенения,
надо разорвать цепи лжи, безбоязненно посмотреть прав­
де в глаза, поверить в возможность разумного и любовного
существования.
Рождение вдухе, второе рождение, совершается в муках,
как правило, в «пограничных ситуациях» —тяжелой болезни,
предчувствия смерти, утраты близкого человека, социальных
потрясений... И пробуждение разума неизбежно связано
с обращением к детству — с тем Божественным началом,
100

■NoШ
-
і которое дано человеку, но от которого под воздействием
I жестокой действительности осознанно или неосознанно он
| отрекается.
«Сила детства» в жизни и творчестве писателя —это мета -
[ фора изначального предназначения человека, проявляемого
►в любви добродетельной и бескорыстной, метафора невинно-
1 сти, искренности, непорочности, простоты, чистоты нравствен-
I
ного чувства, веры в добро. Как и любовь, сила детства «влечет
I к чистоте, к соблюдению и возвращению в себе Божественной
■ сущности» (64,287).
«Святость» и «чистота» —слова, наиболее емко передающие
В суть отношения Толстого к проблеме детства.
«Жизнь та, которая в нас, такое великое, святое дело, что только не нару-
В шать его святости, не мутить —быть как дети, —и жизнь будет плодотворна
I и удовлетворяющая» (70,201).
; «Чтоб приблизиться к идеалу совершенства (только в одном этом и состо-
I ит Смысл нашей жизни), надо держать перед собой истину в совершенной
К чистоте и не бояться всех своих отклонений от нее» (70,46).
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
Лев Толстой в Троицын день в Ясной Поляне. Фотография Т. Тапселя.
Из дневника Л.Н. Толстого 17 мая 1909 г: «Милые крошки девочки.
Такая же, как Танечка (внучка писателя. —В.Р.), Кандаурова».
[Нюша Кандаурова, к которой склонился Толстой, —дочь яснополянского,
крестьянина Ильи Ивановича Кандаурова]
101

II. Этика художества
«Чистоту—блюдите сами своими силами, а любовь давайте уже чистую
и свободную от всяких выгод» (70,117).
«Прежде чистота, потом сохранение других жизней. А то наша научная
холодная забота о сохранении жизней, при полном отсутствии, не говорю
любви, но первых требований нравственности —чистоты, благоволения.
Сохранить жизнь младенцев, больных, сумасшедших. Зачем? Незачем. Не
сохранять жизнь, а любить их, делать им добро» (52,22).
«Чистота, перенесение жизни в настоящий момент, отсутствие забот
о завтра, самосовершенствование —все это идеалы такие же, как совершен­
ный круг, совершенная прямая, которых нет в действительности, но которые
необходимы для приближения к ним» (65,245).
Чистота, искренность, прав­
дивость, естественность, про­
стота, наивность, хрупкость, д о ­
бро, нравственно-самобытное
отношение к изображаемому,
красота —все это н е только со ­
держательно значимо, фило­
софски осмысленно в мире
Толстого как свидетельство
Божественной сущности че­
ловека, как воспоминание
о будущем, но и имеет самое
непосредственное отношение
Ради внесения в сознание
читателя важности всех этих
категорий Толстой проделывал
грандиозную работу по рефор­
мации собственного стиля. Его поэтика несла на себе печать
страстного желания говорить с читателем на языке подлин­
ной человечности, исключающей какую-либо изысканность,
усложненность, вычурность, экзальтированность, сентимен­
тальность, композиционную закрученность, нарочитость,
придуманность. Здесь вспоминается поэтическая формула
А. Вознесенского из поэмы о Ленине —«прост как правда, как
материя —сложен».
102
Лев Толстой с внучкой Танечкой
Сухотиной. Ясная Поляна. 1909.
Фотография Т. Тапселя

Творчество позднего Толстого —это поэтика духа, «ду­
ховная поэтика». Каждый стилистический жест художника
философски обоснован, но не скован писательской догмой, ибо
за ним стояла «живая жизнь», «правда о мире и душе человека».
«Да, правил слишком много, и все помнить всегда нельзя. То же, что с под­
делкой под искусство. Правил слишком много, и все помнить нельзя. Надо,
чтобы шло изнутри. Руководилось бы чувством. Так же и в жизни» (53,157).
Для Толстого художественное произведение — своего рода
эксперимент, «опыт в лаборатории» (см. 5 2 ,78).
Художник давал о себе знать в искусстве сюжетосложения,
выстраивая одну за другой драматические коллизии, о бозна­
чая подчас «огненными штрихами» судьбы героев, вызывая
в читателе, как он сам признавался, «разгорание искры Божьей
любви» (52,123).
, Блистательный пример духовной поэтики Толстого —
рассказ «Сила детства» , написанный незадолго до смерти
и включенный в «Круг чтения». Сюжет заимствован у Виктора
Гюго, но переложение настолько свободное, что рассказ можно
смело отнести к опусу самого Толстого. Произведение неболь­
шое — всего на две с половиной страницы. По динамике оно
ближе к новелле, нежели к рассказу.
Действие рассказа разворачивается на глазах читателей.
В центре повествования — всего один эпизод «войны народа
против власти». Без всякой прелюдии Толстой вводит нас в суть
конфликта.
«Огромная толпа народа», ведя на казнь городового, который «еще утром
стрелял» по ней, разъяренно кричит:
«Убить!.. Застрелить!.. Сейчас застрелить мерзавца!..Убить!.. Горло пере­
резать убийце!.. Убить, убить» (42,31).
Толпа не только огромна, но и безлика. Она кричит муж­
скими и женскими голосами, в ней есть один, одна, другой,
третий, есть руководитель, неважно, кто конкретно, важно,
что все как один одержимы отмщением за ранее пролитую
кровь. При виде «не убранных» тел людей, убитых накануне
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
103

II. Этика художества
войсками, толпа еще более свирепеет, требуя немедленной
расправы над пленником.
Городовой, в свою очередь, тоже пропитан ненавистью, на
лице его «было выражение презрения и злобы к окружающим
его людям». По мере усиления криков свирепой толпы он не­
навидит ее еще более, чем она его.
Два изобразительных плана, пересекаясь, сходятся в фокусе
ненависти: бытовой и бытийный. Первый раскрывается через
конкретику описываемого, и она сама по себе вызывает ужас
в читателе: «горло перерезать убийце», гниющие тела убитых
накануне людей, взвизгивающие женские голоса (важно, что
именно женские) с призывом «убить, убить сейчас», с кон­
кретным указанием, кого перебить — шпионов, царей, попов
и «этих (как городовой. — В. Р .) мерзавцев. В этих точечных
обозначениях субъектов ненависти народа —своя боль и своя
правда. И без всяких объяснений понятна свирепость толпы,
увидевшей обезображенные мертвые тела рабочего люда и по­
нимающей, кто виновник всех ужасов жизни.
Сурово и сдержанно ведет себя пленник. У него своя прав­
да — правда служителя власти, знающего си лу этой власти.
Его мысли вполне конкретны и поразительны с точки зрения
психологической: нет отчаяния, ужаса, надрыва, раскаяния.
Напротив, как и в поведении, в мыслях царит уверенность
в том, что так и должно быть: убийца и его жертва меняются
местами, закон мести им еет свое основание. Пожимая плечами
и холодно улыбаясь, городовой принимает как должное про­
исходящее с ним:
«Что же делать! Не всегда сила на нашей стороне. Что же делать? Теперь
их власть. Умеретьтак умереть, видно, так надо» (выделено мною. —В. Р. ;42,31).
Одновременно с бытовым планом выстраивается
бытий н ый . Обобщенно названы субъекты повествования:
толпа, люди, человек, руководитель. Вся сюжетная ситуация
лишена какой-либо исторической привязки. Она в высшей
степени абстрагирована от конкретных деталей эпохи. Она
взята в ее родовой сущности —так, как это может быть во все
104

времена и в судьбе каждого народа. На этом бытийном уровне
звучат глаголы неопределенной формы «убить», «застрелить»,
«перебить», «по весить», обнажающие с удивительной откро­
венностью лицо человека-зверя. А рядом с этими возгласа­
ми —жертва-убийца. Только однажды кто-то из толпы назовет
его городовым. В повествовательном же тексте он не имеет
собственного имени. Изначально он назван человеком. У него
«■красивое, мужественное лицо».
«Человек этот, —ч ита ем в тексте рассказа, —высокий, прямой, шел твер­
дым шагом, высоко поднимая голову» (42,31).
В «Воскресении» есть потрясающий по силе описания и воз­
действия на читателя эпизод, связанный со смертью арестан­
тов, умирающ их на улице от палящего июльского зноя. Об
одном из них сказано:
І, «Нехлюдов между тем смотрел на мертвеца, которого теперь никто не
заслонял более, и лицо которого, прежде скрытое шапкой, было все видно.
<$..> Не говоря уже о том, что по лицу этому видно было, какие возмож-
ности духовной жизни были погублены в этом человеке, —по тонким
[костям рук и скованных ног и по сильным мышцам всех пропорциональных
членов видно было, какое это было прекрасное, сильное, ловкое человече­
ское животное <...> А между тем его заморили, и не только никто не жалел
его как человека, —никто не жалел его как напрасно погубленное рабочее
животное» (32,339-340).
•
Замучили, и никому не было жалко. Невостребованная
к ж изни красота, сила, ловкость.
В «Силе детства» та ж е самая постановка проблемы. Городо­
вой тоже носитель красоты и силы, с той лишь разницей, что
они уже изуродованы действительностью и ложным понима­
нием сути жизни. Отсюда его гордость и высокомерие перед
толпой, бравирование сложившейся ситуацией.
Замкнутый круг, когда ненависть порождает только
ненависть, одно убийство тянет за собой другое.
[ Казалось бы, ситуация извечная: сотни и тысячи людей уми­
рали, став жертвами разъяренной толпы. Ситуация трагически
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
105

II. Этика художества
безысходная. Сила «огромной толпы народа», доведенного
до отчаяния и крайнего ожесточения, должна была смести все
на своем пути, не говоря уже о попавшем к ней в плен и уже
связанном человеке. Ничто, казалось бы, не в состоянии
противостоять этой силе —силе мести толпы.
Но свершается чудо. Порождает его не гром небесный,
не Глас Божий, ни волшебство, а «голосок».
«—Батя! Батя! —всхлипывая, кричал шестилетний мальчик, втаскиваясь
в толпу, чтобы добраться до пленного» (42,32).
«Плачущий детский голосок», всхлипывание шестилетнего
мальчика, втаскивающегося в толпу, —все это признаки хруп­
кости, слабости, беззащитности, непорочности, невиновности
в происходящем, неожиданно напомнившего о себе естества.
Но именно перед этим маленьким ростком становящейся
жизни, «как перед силой», расступается толпа, пропуская
ребенка к отцу. Во всем этом нет никакого пафоса, никакой на­
думанности, авторской изобретательности. Есть правда жизни
в ее простоте и очевидности.
На глазах толпы разворачивается драма жизни.
Полусиротство мальчика, по­
терявшего мать.
Бережная любовь отца ксыну,
просящего не убивать его на
глазах ребенка и умаляющего
мальчика вернуться домой:
«—Знаешь Катюшу?
—Соседку? Как не знать.
—
Таквот, пойди к ней итам побудь.
Ая ... я приду» (42,33).
Прощание отца с сыном —
с этими скупыми авторскими
ремарками «и пленный спустил
с рук мальчика», «тогда пленный
взял опять мальчика на руки».
106
Чижов Матвей Афанасьевич.
Крестьянин в беде (на пепелище).
1873. ГТГ

Страданиедетского сердца, предчувствующего беду: «Батя!Что
они с тобой делают?», «Без тебя не пойду», «Они прибьюттебя».
Доверчивость, простота и наивность ребенка:
«Мальчик устарился на отца, нагнул головку на одну сторону, потом на
другую и задумался.
—
Иди, милый, я приду.
И ребенок послушался. Одна женщина вывела его из толпы» (42,33).
Реакция толпы на появление мальчика передана устами
одной женщины: «А какой миленький!» Но и это не способно
переломить чувство гнева. Начало диалога отца с сыном со­
провождается криками толпы: «Убить! Повесить! Застрелить
мерзавца!» По мере того, как развивается диалог, толпа стихает.
Она становится безмолвным свидетелем разворачивающейся
драмы, безмолвным, но не бездушным.
На ее глазах городовой преображается в любящего Отца,
в мужественного Человека, идущего на смерть, пусть еще не
понимающего своей вины перед народом, но ясно сознающего
всю меру ответственности за судьбу сына. Своей про сьбой
убивать его не в присутствии ребенка он поставил толпу
перед проблемой выбора, и она сделала первый шаг —одна
женщина увела мальчика, а потом и второй —отпустила отца
Ксыну.
I «Плачущий детский голосок», покачивающаяся с одной
Шороны на другую детская головка оказались сильнее нена­
висти и мести.
I Не сам по себе ребенок, а ребенок и отец сумели повер­
нуть толпу к Божескому решению. На глазах у всех предстало
[Детство во всей его чистоте и непорочности, Отцовство с его
[сдержанной любовью.
Реб е н о к , оказавшись в эпицентре события, всколыхнул
[родовую память, обратил каждого и з толпы («“Отпустить,
отпустить!” —загремела толпа») к тому лучшему, что есть
Ь человеке.
[ Ребенок не только спас отцужизнь, но и помог ему по-
чувствовать то сокровенное, что есть у него в душе.
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
107

II. Этика художества
Смятением отца заканчивается рассказ:
«И гордый, безжалостный человек, за минуту ненавидевший толпу, за­
рыдал, закрыл лицо руками и, как виноватый, выбежал из толпы, и никто
не остановил его» (42,33).
Но в этом смятении —признаки новой жизни, начало
преображения.
Читаешь рассказ и веришь, что разрушительная энергия по­
грязших в ненависти взрослых людей может быть побеждена
Силой детства.
Этой силой детства был наделен Толстой, есть эта сила в каж­
дом из нас. Такова, к счастью, человеческая природа, сохраня­
ющая в себе, вопреки всем искажениям, «Божеское» начало.
Толстой — нравственный гений. Только очень Предвзято
относящийся к нему человек не почувствует его страданий за
людей и силу его любви к миру и людям, его веры в добрую
природу человека.
«В людях, —писал он, —существует стремление к человеческой (выделено
Толстым. —В. Р.) жизни. <.. .> Вся история человечества —прогресс, в нем есть
только уяснение сознания человечности, как закона <...> Из этого я не
могу не сделать того вывода, что мое служение человечеству, исполнение
моей жизни (и вашей также) есть еще большее уяснение закона человеч­
ности для себя и для других людей <...>» (63, 354-355; из письма к В. Н.
Давыдову от 20 мая 1886 г.).
Всю жизнь Толстой раздумывал над сутью этой человечно­
сти и подчеркивал^, что она только тогда жива, когда в каждом
из нас не умирает «святое вечности зерно», не умирает память
детства, сознание того, что детская чистота восприятия мира
и людей —это не прошлое, а постоянно живущий в нас Боже­
ственный импульс. Важно только не заглушать его.
В письме Н. Н. Страхова кЛ. Н. Толстому, написанном после
14 апреля в 1876 г., есть такие слова:
«Как справедливо, что чем выше и благороднее душа, тем светлее
ее взгляд на мир, тем яснее она видит добро и красоту. <...> Вместо того
ужаса перед жизнью, который так хорошо выражает Шопенгауэр, вместо
108

той возможности страдания и гибели, которою мы окружены со всех сто­
рон и каждую минуту, Вы видите в мире Бога живого и чувствуете его
любовь»1.
Да, вот оно, драгоценное для нас признание Н. Н. Страхо­
вым того светлого начала, которое было в Толстом и о котором
незадолго д о смерти, обращаясь к юнош еству с поэтическим
завещ анием , писал сам Толстой:
«Верьте себе, выходящие из детства юноши и девушки, когда впервые
Поднимаются в душе вашей вопросы: кто я такое, зачем живу я и зачем
живут все окружающие меня люди? <...> Верьте тогда не себе, известной
личности, —Ване, Пете, Лизе, Маше, сыну, дочери царя, министра или рабо­
чего, купца или крестьянина, а себе, тому вечному, разумному и благому
началу, которое живет в каждом из нас и которое в первый раз пробуди­
лось в вас и задало вам эти важнейшие в мире вопросы и ищет и требует
Ширазрешения» (37, 63).
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого
1 Л.Н.Толпой и Н.Н.Страхов.Полн.собр.переписки: в 2 т.Оттава; М.,2003.Т. 1.
С 263.

9. ПРАВДА О ВОЙНЕ И МИРЕ,
ИЛИ О БЕЗУМИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА1
«Я не знаю никого, кто писал бы
о войне лучше Толстого...»
Эрнест Хемингуэй
В наши дни, когда вокруг
Крыма вновь сгустились тучи
и в который раз он стал пред­
метом политических игр, об­
ращение к прошлому помога­
ет восстановить историческую
правду, тем более, если она
предстала в произведениях ве­
ликого человека.
«Севастопольские рассказы»
Льва Толстого —это репортажи с места событий. Мы привыкли
видеть писателя в образе мудрого старца, писавшего свои ро­
маны под сенью яснополянских дерев, и плохо представляем
его молодым человеком, отважным офицером, прошедшим
по дорогам Крымской'войны, а перед этим несколько лет уча­
ствовавшим в военных событиях вечно неспокойного Кавказа.
Юный граф мог бы сделать блистательную военную карьеру.
Для этого были все основания, кроме одного —не умел под­
личать и вымогать чины, звания, награды.
Отъезд в апреле 1851 г. на Кавказ и желание «по­
ступить в военную службу» были вызваны внутренним
1 Послесловие к кн.: Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы / ил. А. Кокорина.
М.: Куликово Поле, 2011. С. 221-237.
110

9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
разломом —художество роилось в душе,
но еще не нашло для себя ни формы,
ни содержания; разочарованием в хо­
зяйственной деятельности — яснопо ­
лянские мужики оказались крепким
орешком и не поверили стремлениям
молодого барина изменить их жизнь
к лучшему; желанием быть рядом
с любимым братом Николаем, стать,
Каки он, офицером и помочь ему пре­
одолеть страсть к пьянству.
| И Кавказ вдохнул в молодого Толсто­
го новую жизнь.
«Мне кажется, что мысль поехать на Кавказ внушена мне свыше.
Я чувствую, что здесь я стал лучше (это еще не много, пот ому что я был очень
Iдурен), и я твердо увере н, что все, что может со м ной случиться здесь, будет
м н е на пользу, п отому что сам Бог этого хочет. Быть может, это слишком
смела я мысль, но я в этом убежден. По этому-то я пер еношу все невзгоды
и лишения физические <;..> как бы не чувствуя их, даже с некоторым на­
слаждени ем думая о счастии, котор ое мен я ожидает» (59,162).
Так он писал любимой тетеньке Т. А. Ергольской. И так оно
было в действительности. Толстой избрал для себя самый тяже­
лый путь продвижения по службе. Он стал волонтером, лицом,
добровольно поступившим на военную службу и в качестве
добровольца участвовавшим на протяжении нескольких ме­
сяцев в кавказских походах русской армии. Трудности и весь
драматизм ситуаций, вызванных этими походами, он описал
в рассказах «Набег» и «Рубка леса». В Тифлисе, сдав экзамены
іна юнкера, в начале января 1852 г. был зачислен на воинскую
Іуіужбу фейерверком 4-го класса в 20-ю полевую артиллерий­
скую бригаду (унтер-офицерское воинское звание и должность
в артиллерийских частях российской императорской армии).
По возвращении в станицу Старогладковскую он по-прежнему
жил достаточно скромно и уединенно.
111
Лев Толстой с братом
Николаем. 1851.
С дагерр оти па К. Мазера

«Со вре мени моего путе шестви я и пребыван ия в Тифлисе, —сообщает он
Т. Л. Ергольской, —мой образ жизни не изменился; я стараюсь заводи ть как
можно меньше знакомых и воздерживаться от интимности в тех знакомствах,
которые я уже сделал. К этому все привыкли , н икто не нав яз ыв ае тся, но,
наверное, я слыву чудаком и гордецом (курсив Л. Т. —В. Р.) <...>
Хотя, как я уже сказал, я оч ен ь да лек от того, чтобы веселиться, но я так
же дал ек от скуки, пото му чт о за нят, и, кр оме того, я вкушаю удовольствие
более сладостное, более в озв ышенн ое , че м то, которое могло бы мн е дать
общество, это удовлетворен ность, вы зва нн ая спокой ной совестью, само­
углублением и сознанием, что есть успехи, что во мн е пробуждаются добрые
и великодушные чувства. —Было вре мя, когда я гордился своим умом, своим
положени ем в свете, св ое й фамилией , но те перь я созн аю и чувствую, ежели
во мн е и есть что хорошего по ми лости Божьей, то только доброе сердце,
чуткое и любящее, которое богу угодно было да ть м не и со хра ни ть до сих
пор, и благодаря ему я исп ытываю тихи е радости и, ли шен ны й вс яких удо­
вольствий и всякого общества, не только удовлетворен своею жизнью, но
вре мен а ми и прямо счастлив» (59,177-178).
Жить в глуши, среди затерявшихся аулов Кавказа, посто­
янно находиться на краю смерти, видеть мучаемых тщесла­
вием и пьянствующих офицеров, страдания солдат, ощущать
жестокость войны, торжество зла и насилия и сознавать не­
совершенство человеческих отношений было невыносимо
трудно Толстому. Трудно прежде всего потому, что он от рож­
дения нес в себе данную ему Богом одну особенность — чистоту
нравственного чувства. Она, как бы ни складывались жизненные
обстоятельства, удерживала его от морального падения,. не
давала заглушить постоянно звучавший в нем голос совести.
Когда читаешь дневники Толстого, обращаешь внимание на
то, как мало он писал о своих художественных исканиях. Много
быта, внутренних переживаний. А о художестве вскользь: пишу,
мол, то-то и то -то . Но именно оно, художество, всецело
владело им. И у него, у художества, были свои владения
в душе Толстого. Оно жило и развивалось по своим законам.
Вокруг полыхала война, лилась человеческая кровь, люди нена­
видели друг друга, забывая о законе любви и согласия междусобой,
два мира —«людей природы» (руссоистский рай) и представите­
лей так называемого цивилизованного общества — разрушали
II. Этика художества
112

друг друга. Любимый брат — д ай тот пьющий, казак Епишка
хорош — и на охоте, и в разговорах, но еретик, безбожник. Сам
Толстой находил в себе немало пороков и среди них три стра­
сти: карточная игра, сладострастие и тщеславие. Редко, но
участвовал в кутежах. Все эт о вызывало в нем внутреннее со­
противление. Борьба с самим собой шла неустанная. Но глав­
ное — в нем уже жил художник, он все больше завладевал
всем его существом.
I' Ужасы войны и неприятие ее зазвучали в первых военных
рассказах кавказского цикла. Но что поразительно, именно
I это время Толстой работал над повестью «Детство» —одним
■ I ііі IIIіссветлых и нравственно чистых произведений миро-
И Й пмтрратѵры.
Армейские будни — это постоянная готовность встретить
ага, подготовка к походам, сами походы, опасные и изнури­
тельные. Артиллерия —один из самых трудных родов войск. От
Тудия далеко не убежишь. Всегда находишься под прицелом,
сам участвуешь в массовой бойне. Порой задаеш ь себе вопрос:
увал ли Толстой кого-то на войне. Думается, один на один
у "упцси поджигал, прицел рассчитывал, и снаряды несли
іерть где-то тамгвдалеке.Арядом гибли товарищи по орудию.
Кровавое и бессмысленное лицо войны Толстой распознал
істро. И как ему ни хотелось Получить офицерское звание, он
I выдержал и подал в отставку. Стало ясно, что его призвание
другом —в улучшении быта крестьян и литературной работе.
Уйти со службы по тем временам было не просто, и Толстой
одолжал тянуть лямку. В начале 1853 г. он участвовал в сра­
жениях против горцев, в артиллерийских делах на Качкалы-
т*ском хребте, после чего был представлен к производству
»прапорщики. Через год получил звание офицера, а вместе
цим и перевод в действующую Дунайскую армию. Он был
азначен уполномоченным по особым поручениям при управ-
Інии начальника артиллерийских войск и мог бы спокойно
Креждать события Крымской войны в штабной должности.
Участие в военных событиях; создание проектов о преоб-
цзовании российской армии, важности ее перевооружения,
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
113

об улучшении артиллерийского дела, издании журнала для
солдат; написание материалов для этого журнала, неустанная
работа над новыми сочинениями —это и многое другое от­
ступило перед надвигающейся трагедией в Севастополе. Все
тревожней были вести с театра Крымской войны.
«Много прожил я жизни в эти дни, —писал он 21 октября 1854 г. в своем
дневнике. —Дела в Севастополе все висят на волоске <...> Я опять мечтаю
ехать» (47,26).
Узнав ужасающие подробности Инкерманского сражения1,
Толстой 2 ноября 1854 г. в своем дневнике дал жесткую оцен­
ку случившемуся: «Дело предательское, возмутительное <...>
Ужасное убийство. Оно ляжет на душе многих» (47,26). А чуть
ниже этих слов Толстой, несмотря на боль поражения,
искренне писал об охватившем его чувстве патриотизма:
«Велика моральная сила русского народа. Много по­
литических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние
трудные для России минуты.
Чувство пылкой любви к о т­
ечеству, восставшее и вылив­
шееся из несчастий России,
оставит надолго след в ней. Те
люди, которые теперь жертву­
ют жизнью, будут гражданами
России и не забудут своей
жертвы. Они с большим до ­
стоинством и гордостью будут
принимать участие в делах
общественных, а энтузиазм,
возбужденный войной, оста­
вит навсегда в них характер
самопожертвования и благо-
Толстой —прапорщик. 1854
родства» (47, 26-27).
1 Позорное поражение русских войск, предпринявших наступление с целью вы­
нудить англо -французские войска снять осаду Севастополя.
II. Этика художества
114

9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
I Неоднократно молодой писатель, уже имевший успех
В читательской публике, обращался с просьбой перевести его
ВКрымскую армию и, наконец, получив долгожданное разре­
шение, 7 ноября 1854 г. приехал в осажденный город прикоман­
дированным к 3-й легкой батареи 14 артиллерийской бригады,
і Через две недели, осмотрев позиции сражающихся сторон,
ІТолстой пришел к выводу, что «Россия или должна пасть,
или совершенно преобразиться», ибо «все идет навыво­
рот» (47,30).
I И здесь, в Севастополе, как и на Кавказе, Толстой сумел
сохранить позицию стороннего наблюдателя. Не от трусости,
I, видимо, потому, что имел неприязнь к убийству себе подоб­
ных. Ведь он не побоялся провести полтора месяца на земле
[^го героического бастиона, когда в течение десяти дней шла
'ассированная бомбардировка города и 4-й бастион был на-
равлением главного удара противника. Именно он командо-
ал пятью орудиями в конце августа 1855 г. во время отступле-
ия русской армии, прикрывая солдат защитным огнем. Позже
письме к любимой тетеньке он рассказал о том, как плакал.
|ш я Севастополь в огне и развивающиеся французские флаги
в п бягтипнами- За героизм и редкоебесстрашие его награ­
дили орденом СвЯтой Анны
За храбрость» и медалями
За защ иту Севастополя».
I' Ему очень хотелось иметь
еоргиевский крест, и он два
аз а был представлен к награде,
о в первом случае подвели до-
менты, во втором —отказал-
я от креста в пользу солдата,
'онимая. что тому эта награда
респечивала в дальнейшем
д>едства к существованию.
С первого момента вступле­
ния на севастопольскую землю
Государственный музей
[ВТолстом заговорил не только
л -н -Толстого

II. Этика художества
журналист, повествующий с места событий, но и великий ху­
дожник. Подобно автору «Слова о полку Игореве», он воссоздал
бытийный и бытовой уровни жизни людей, втянутых в крова­
вые события. Подобно Вергилию, ведущему Данте через круги
Ада, Толстой ведет своего читателя через пристани и улицы,
дворцы и лазареты осажденного города. Нет блеска армий, нет
развивающихся знамен, полковой музыки и грохота барабанов,
нет гарцующих генералов, нет упоения битвой.
На страницы «Севастопольских рассказов» пришла другая
война —с оторванными частями тела, с невыносимым гниющим
запахом госпиталей, со стонами и криками от невыносимых
страданий, с мужественно умирающими и верящими в победу
русскими солдатами, с красивыми лицами и телами молодых ан­
гличан, обреченных через мгновение умереть или стать калеками.
Такой война предстала впервые в мировой литературе.
Это были репортажи с места событий. Писатель подобно
оператору то приближал камеру к человеку, то поднимался
вместе с ней в поднебесье и оттуда просматривал все простран­
ство мировой бойни. При чтении рассказов возникает эффект
присутствия. Он особенно дает о себе знать, когда читатель
знает не понаслышке, а зримо сам город.
«На набережн ой шумн о шев ел ятся толп ы серых солдат, че р н ы х матр осов
и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кри­
чат: сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие
ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее
большая площадь, на котор ой валяются ка ки е- то огр омны е брусья, пушечные
станки, спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики,
пехотные кбзлы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети,
купцы; ездят телеги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедут казак
и оф ицер верхом, ген ерал на дрожках. Направо улиц а загоро жена баррикадой,
на которой в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит
матрос, покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на
фронтоне, под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, —везде
вы видите неприятные следы военного лагеря» (4,4).
До Толстого никто так пристально не всматривался
в человека, брошенного в горнило войны.
116

9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
Анатолий Кокори н . Ил люстр аци я к «Севастоп ольским рассказам:
Л.Н. Толстого
Анатолий Кокорин. Портреты героев-севастопольцев
Лица солдат, их особое слово, их лишенное всякого позер-
ва поведение, их простота и естественность, их бесконечная
>брота и некричащее мужество, их бескорыстная любовь
|>одине, умение до последней капли крови служить ей —все
'о вош ло в м ировую литературу благодаря художественным
■крытиям Толстого.
«Посмотрите хоть н а этого фурштатского солдат ика , который ведет п ои ть
Кую-то гнедую тройку и так спокойно мурлцкает себе что-то под нос, что,
квидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для него и не
Іцествует, но что он исполняет свое дело, какое бы оно ни было —поить
ішадей или таскать орудия, —так же спокойно, и самоуверенно, и равно-
іііно, как бы все это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске. То же
іражение читаете вы и на лице этого офицера, который в безукоризненно

белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на
баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыль­
це бывшего Собрания, и в лице этой девицы, которая, боясь замочить свое
розовое платье, по камешкам перепрыгивает чрез улицу.
Да! вам непременно предстоит разочарование, ежели вы в первый раз
въезжаете в Севастополь. Напрасно вы будете искать хоть на одном лице сле­
дов суетливости, растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти,
решимости, —ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно запятых
будничным делом <...> вы увидите там защитников Севастополя, увидите там
ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие
душу зрелища» (4,4 -5).
Рядом с этим проявлением непосредственного, искренне­
го патриотизма простых людей — заносчивость, тщеславие,
равнодушие к чужому горю, карьеризм представителей свет­
ского общества, не всех, конечно, но многих. К сожалению, это
тоже типично, и это по сей день не ушло в прошлое. Обличение
верхов всегда боялась власть и послушная ей цензура.
Из второго рассказа «Севастополь в мае» при первой публи­
кации в «Современнике» (1855) были изъяты многие места, свя­
занные с критикой карьеристских и тщеславных устремлений
офицеров, для которых значимыми были не служение родине.
не чувство патриотизма, а приобретения наград и званий.
Таков уж был гений Толстого, что он безошибочно определял
истинное и ложное в жизни людей. Далеко не каждому большо­
му художнику удавалось пройти по острию ножа и сохранить
верность правде изображаемого, достичь психологической
достоверности в передач е чувств и мыслей героев. В «Севасто­
польских рассказах». Толстой присягнул правде как о дно м у из
важнейших принципов своего творчества:
«Где выражение зла, которого должно избегать? Где выражение добра,
которому должно подражать в этой повести? Кто злодей, кто герой ее? Все
хороши и все дурны.
Ни Калугин с своей блестящей храбростью (Ьгаѵоиге сіе ^епШ Ьо тте)
и тщеславием, двигателем всех поступков, ни Праскухин, пустой, безвредный
человек, хотя и павший на брани за веру, престол и отечество, ни Михайлов
с своей робостью и ограниченным взглядом, ни Пест—ребенок без твердых
убеждений и правил, не могут быть ни злодеями, ни героями повести.
II. Этика художества
118

к. Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого
старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет
прекрасен, —правда» (4,59).
[ Правда — один их важнейших принципов творчества Льва
Толстого, но не единственный.
к Толстому не безразлично, с каких высот описывается то
или иное событие. Ему необходимо было понять, где та точ­
ка отсчета, относительно которой выстраивается Космос
Художественного произведения.
в ‘Трудно быть всегда правдивым, в реальной жизни практи­
чески невозможно. Но сама правда — это скорее констатация
действительности, нежели концепция. Говорят, что истинное
кку сство предполагает отрешенность автора от изображаемо­
го. Жизнь является в нем как таковая, без каких-либо оценок,
рриятий и отторжений. Главное —мастерство формы, в которой
паковано безотносительно к симпатиям и антипатиям автора
одержание. Толстой никогда не придерживался подобной
установки вопроса.
г Все его творчество построено по принципу расширя­
ющейся Вселенной. Мир — «бесконечный океан добра
зла», но над ним стоит то, что Толстой называл разными
овами —Высший Разум, Провидение, Бог, Благая сила,
ожественное заложено изначально в мироощущение
еловека как безусловно нравственная сила. Толстой
сегда ощущал ее в себе. Она с детства звучала в его душе
правила его творчеством.
Уже в первом рассказе «Набег» она проявилась как мысль
Несовместимости войны с человеческим разумом и всей
ріовеческой природой:
«Большая часть неба покрылась длинными темно-серыми тучами; только
-где между ними блестели неяркие звезды. Месяц скрылся уже за близким
ризонтом черных гор, которые виднелись направо, и бросал на верхушки
к слабый и дрожащий полусвет, резко противоположный с непроницаемым
іраком, покрывавшим их подошвы. В воздухе было тепло и так тихо, что,
Ь зал о сь, ни одна травка, ни одно облачко не шевелились <...>
• Природа дышала примирительной красотой и силой.
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
119

Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим
неизмеримым звездным небом?Неужелиможет среди этой обаятельной
природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти
истребления себе подобных? Все недоброе в сердце человека должно бы, ка­
жется, исчезнуть в прикосновении с природой —этим непосредственнейшим
выражением красоты и добра» (3,28-29).
В «Севастопольских рассказах» все события и описания
разворачиваются как проявление «бесконечного океана добра
и зла». Но есть Высший Разум, есть Бог. Он указывал на должное
в человеке и мире. Свет, исходящий от него, был сильнее тьмы.
Подчас сама природа напоминала человеку о Высшем на­
чале жизни.
«Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад пол­
ных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми
членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от
траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей —
с проклятиями и молитвами на пересохших устах — ползали, ворочались
и стонали, —одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках,
на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а все так же, как
и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцаю­
щие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая
заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному
горизонту, и все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье
всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило» («Севастополь
в мае», рассуждение суть целиком содержание 14 главы; 4,58 -59).
Потребность в добре и красоте изначально дана каждому
человеку. Потому у Толстого ребенок —первообраз гармонии,
добра и красоты, а в героях Севастополя много света, любви,
веры. Однако этого мало, чтобы изменить мир к лучшему. Че­
ловечество погрязло в зле и насилии. Финал «Севастопольских
рассказов», за печатл евший август 1855 г., трагичен. Раскаяние,
стыд и злоба охватывают покидающих город солдат. «Все было
мертво, дико, ужасно, — но не тихо: все еще разрушалось»
(4,117).
А первый и з крымских рассказов Толстого «Севастополь
в декабре» был напечатан в журнале «Современник» двумя
II. Этика художества
120

месяцами раньше —в июне 1855 г. Описание госпиталя в рас­
сказе вызвало потрясение у читателей: повсюду валяющиеся
отрезанные руки и ноги, залитые кровью полы в палатах
и коридорах, нестерпимый запах от гниющих ран, повсюду
раздающиеся стоны и крики раненых и умирающих солдат.
ВЪк же страдали воюющие англичане, французы. Все уви­
денное и пережитое Толстым вызвало в нем немало вопро­
сов: почему так страшно устроен мир? Почему верующие
кристиане убивают друг друга? Где выход из создавшегося
положения? Задав себе эти вопросы, Толстой пришел к выво­
щу, что необходим о переустройство не только в государстве
И армии, но и в головах людей, человечеству нужна такая
религия, которая исключала бы братоубийственные войны
■ любое насилие в мире. Именно в этой трагической, почти
езысходной ситуации в сознании Толстого и возникла грац­
иозная идея — мысль вселенского масштаба. И он записал
е в своем дневнике в 1855 г.:
К «2 ,3 ,4 Марта. В эти дни я два раза по нескольку часов писал свой про-
кг о переформировании армии. Подвигается туго, но я не оставляю этой
ісли. Нынче я причащался. Вчера разговор о божественном и вере навел
ня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя
’особным посвятить жизнь. — Мысль эта —основание новой религии,
тветствующей развитию человечества, религии Христа, но очищен-
Ойот веры и таинственности, религии практической, не обещающей буду-
ее блаженство, но дающей блаженство на земле. —Привести эту мысль
исполнение я понимаю, что могут только поколения, сознательно
ботающие к этой цели. Одно поколение будет завещать мысль эту сле-
, щему и когда-нибудь фанатизм или разум приведут ее в исполнение,
йствовать сознательно к соединению людей с религией, вот основание
Ісли, которая, надеюсь, увлечет меня» (47,36—37).
Александр II, прочитав «Севастополь в декабре» , приказал
еревести рассказ на французский язык.
А. Ф. Писемский в письме кА. Н. Островскому от 26 июля
855 г. признавался, что при чтении рассказа «Севастополь
мае» «ужас овладевал, волосы становились дыбом от од-
ого воображения, что делается там. Статья написана до
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
121

такой степени безжалостно честно, что тяжело становится
читать»1.
По мнению редакции журнала «Отечественные записки»,
Толстой «не сказал ни одной восторженной фразы и заставил»
всех «восторгаться; описание его не изобилует восклицатель­
ными знаками — и, однако, вы удивляетесь на каждом шагу,
удивляетесь всем, начиная от матросов и солдат и кончая ко­
мандующими генералами»2.
О сдержанности и верности «такту действительности» тол­
стовского стиля спустя несколько десятилетий писал Томас Манн:
«Перечитывать его, вновь и вновь изумляясь проницательности этого
взгляда, острого, как у зверя, этой мощи безыскусственного резца, этой
пластике слова, проникнутой кристально чистым, чуждым какого-либо ми­
стического тумана рационализмом (как не вспомнить здесь снова о Гете !), —
значит уберечься от всех искушений изощренности и нездоровой игры
в искусстве, значит вернуться к изначальному, к здоровью, обрести здоровое,
изначальное в самом себе»3.
Спустя семь лет Толстой вновь обратился к теме войны
и мира, сделав ее предметом большого романа, но теперь не во­
йна, а бесконечно прекрасный и вечный мир, добытый в стра­
даниях и муках, одержал верх. Мир — это гармония, согласие,
любовь. Война —хаос и гибель всего живущего. Как смерть не
властна над жизнью, так война не властна над миром.
О путях движения человечества к вечному миру Толстой
размышлял на протяжении всей своей жизни.
«... м не, 80-летнему старику, всякую минуту ожидающему смерти, стыд­
но и преступно бы было не сказать всю истину, как я понимаю ее, истину,
которая, как я твердо верю, только одна может избавить человечество от не­
исчислимых претерпеваемых им бедствий, производимых войной» (38,124).
Этими словами писатель закончил свой доклад, приготов­
ленный им для конгресса мира в Стокгольме.
II. Этика художества
1 Писемский А. Ф . Материалы и исследования. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 82.
2 Отечественные записки.Журналистика. 1855.7 . Отд. IV. С. 65 -66 .
5 Манн Т. Художник и общество: Статьи и письма. М.: Радуга, 1986. С. 45.
122

9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
Шел 1909 г. Из-за семейных
ичин Толстой не смог поехать
конгресс. Организаторы фо-
ма не сочли нужным обна-
довать вслух мысли автора
евастопольских рассказов»
«Войны и мира» —они пока-
:ись им несвоевременны-
и и наивными, чудачеством
немирно признанного гения,
торому, кстати, перед этим не
іла вручена Нобелевская премия. Правда, о н сам отказался
нее, но ведь в этом случае можно было бы и не согласиться
просьбой Толстого. Протест Толстого против милитариза­
циичеловечества не был услышан. Через пять лет началась
ервая мировая война. Ее не было бы, если бы был жив Толстой,
к думал Томас Манн. XX век вступил на путь нескончаемого
овопролития, продолжающегося по сей день.
' «Преступно было бы не сказать всю истину... »
Что же это за истина, к которой Толстой шел всю свою
знь?
Нравственный гений Толстого изначально не приемлил
йны — во всех ее формах: она несла с собой неисчислимые
радания, хаос, зло, разлад, разорение.
' Толстому не занимать суровости при описании военных
!бытий. Но при этом он ни на минуту не забывал о живой жиз-
•, она всегда здесь, рядом со стонами, муками страдающих
умирающих людей, и она , как бы ни складывались события,
пне этой безумной пляски смерти, она всесильна.
Потребуются годы исканий и мучительных раздумий, пре-
е чем открылась правда о причинах войны и стал очевидным
ць спасения —путь движение человечества к миру.
Г«Люди вооруженные, грубые, жестокие, —писал Толстой в заметке “О го-
дарстве”, — грабят трудолюбивых, безобидных оседлых людей. Иногда
абят набегами —ограбят и уйдут, —иногда поселяются среди трудящихся
устраивают постоянный грабеж, т. е. отнимают часть их труда и пользуются
Л.Н. Толстой в рабочем
кабинете. Ясная Поляна. 1909.
Фотография В.Г. Черткова

II. Этика художества
им, ограждая себя оружием. Для более широкого распространения своего
грабежа и упрочения его они угрозами, а главное подкупом, а то и тем и дру­
гим вместе, из ограбляемых подбирают себе помощников в ограблении»
(38,291-292).
Насилию нет конца, оно переходило из века в век, из
одного тысячелетия в другое. Толстой увидел выход и з тра­
гической ситуации в создании новой философии жизни.
«Единение людей, —писал он незадолго до смерти участникам Славянско-
гр съезда в Софии,—то самое, во имя чего вы собрались, есть важнейшее дело
человечество, но в нем я вижу и смысл, и цель, и благо человеческой жизни.
Но для того, чтобы деятельность эта была благодетельна, нужно, чтобы она
была понимаема во всем (курсив Л. Т. —В. Р.) ее значении без умаления,
без ограничения, извращения. Так это по отношению всех важнейших
деятельностей человеческих, так это и по отношению религии, любви, слу­
жения человечеству, наѵки. искусства. Все до конца, до последних выводов,
как бы они ни были чужды или неприятны нам. Все или ничего» (38,175).
Толстой не сомневался в том, что соединение людей силь­
нее разъединения. Вопрос только в том, во имя чего, каких
жизненных ценностей люди должны объединяться, какие пути
развития они сочтут для себя главными, насколько они способ­
ны, объединившись, противостоять злу и насилию. Закон «не
отвечать злом на зло» казался Толстому единственным сред­
ством спасения от войн и насилия. Следование ему не означало
пассивности по отношению к злу, напротив, оно предполагало
мудрость сдержанности и мужество. Со зл о м надо и можно
бороться, но нехредствами зла, а средствами добра; тогда
зла в мире будет меньше.
Трагический опыт человечества в XX в. еще раз подтвердил
справедливость толстовского подхода к проблемам войны
и мира. Не бряцание оружием, не запугивание силой, ни бес­
конечная гонка вооружений, не однополярный мир власть
имущего, а создание на основе, разума общечеловеческой
системы безопасности жизни, разработка негіасильственных
путей развития мира, неустанное движение к идеалам добра
и справедливости. Эта работа должна совершаться изо дня
124

9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
вдень, и прежде всего в душе каждого человека. Нужно в корне
изменить общественное мнение в пользу добра, чтобы не на­
зывать гуманными акциями летящие на головы невинных лю­
дей бомбы. Нужно, чтобы в сознании человека и человечества
воцарилась мысль, что добро неизмеримо сильнее зла и оно
не должно достигаться жестокостью и насилием.
^ Сегодня еще более актуальны, чем когда-либо, слова Пьера
из «Войны и мира»:
«Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют
огромные последствия, —всегда просты. Вся моя мысль
в том, что ежели люди порочные связаны между собой
и составляют силу, то людям честным надо сделать то же
ІСамое» (12, 293-294).
I Художественные открытия Толстого в «Севастопольских рас­
сказах», приумноженные в романе «Война и мир», заложили
основы изображения войны и человека на войне в мировой
литературе. Гаршин, Станюкович, Мартен дю Гар, Анри Бар-
бюс, Шолохов, Симонов, Хемингуэй, Гроссман, Василь Быков,
Евстафьев и многие другие писатели, писавшие о войне, видели
в;Толстом своего учителя.
| «...Толстой, — писал Генрик Сенкевич, — показал миру,
что Россия —это удивительный, огромный и притом молодой
народ. В этом смысле патриотическая заслуга Толстого-мыс-
ілителя, надо сказать, неизмеримо велика. Для славы России,
вл я роста ее значения в мире духовном Толстой сделал
[гораздо больше, чем могли бы сделать сОтни обладателей
орденских лент, эполет и крестов. А ведь он отвергал па­
триотические чувства!»1
р Андре Моруа выделял четыре вершины мировой лите­
ратуры — Гомера, Шекспира, Бальзака, Толстого — и считал
рамой высокой среди них Льва Толстого. Ему вторил его со­
временник, автор гениального «Тйхого Дона» Михаил Шо­
лохов: «Лев Толстой навсегда останется в русской и мировой
г 1 Литературное наследство. Т. 75 . Кн. 1: Толстой и зарубежный мир. М.: Наука,
[1965. С. 108.
125

II. Этика художества
литературе величавой, недося­
гаемой вершиной»1.
Художников, иллюстриро­
вавших произведения Льва
Толстого, немало. Знаменитые
и менее знаменитые, современ­
ники писателя и те, кто пришел
после него. Но редко кому уда­
валось проникнуть в таинство
поэтического и философски
насыщенного мира Толстого,
проникнуться своеобразием
его образов, мыслей, чувств
и в то же время сохранить свою
самобытность, проявить себя
вполне свободным человеком, по-своему воспринимающим
и истолковывающим толстовский текст. Таким редким ма­
стером, безусловно, был Анатолий Владимирович Кокорин,
народный художник РСФСР, член-корреспондент Академии
художеств СССР.
Он родился в 1908 г., в год 80-летнего юбилея Л. Н. Толстого,
в г. Демидове Смоленской губернии.
Отец Кокорина учился в Петербургской академии художеств,
но по каким-то причинам (не под влиянием ли идей Льва
Толстого, Н. Н. Ге?) оставил столицу и поселился в провинци­
альной глуши —на Смоленщине, в г. Поречье. Скорая смерть
отца и матери, жизнь с 8 лет в семье тети —все это напоминает
сиротливое детство Толстого. Но оба художника, несмотря на
печальное детство, сумели сохранить и пронести через все
свое творчество жизнерадостное мироощущение, чувство веры
в неистребимость добра и правды.
Биография молодого Кокорина достойна пера романиста.
Где он только ни побывал —и в туманной Англии, и в послево­
енной Германии, став свидетелем борьбы между коммунистами
1 Из телеграммы в Музей Л. Н. Толстого, 1953 г.
126

Ибудущими фашистами, на Урале, Кавказе, в Перми, Магни-
огорске, Воронеже, на Днепре под Херсоном, в Средней Азии,
а Волге и Азовском море. Кем только ни работал! Но, начав
іПод влиянием отца рисовать с детства, он «заразился» этим
астолько, что избрал для себя принцип жизни — «ни дня
з рисунка». У него были сильные наставники —Д. С. Моор,
В. Герасимов, П. Я. Павлинов. Но молодой Кокорин понимал,
то при всей важности школы письма ее явно недостаточно,
тобы стать настоящим художником. Анатолий чувствовал, как
'а л о у него опыта, жизненных впечатлений, общения с людьми
азных возрастов и интересов.
Г «Я чувствовал, —пр изнавался он, —что м н е еще нужно очень
ногом у сам ому учиться у природы и у жизни»1.
Такие же признания мы находим в дневниках Льва Толстого.
1Роднит обоих художников и их участие в трагических со­
итиях войны. Один стал летописцем Севастополя, другой
печатлел в своих рисунках, в своем «Фронтовом дневнике»
ватку между добром и злом на фронтах Великой Отечествен-
ой. Пройдя по дорогам войны, они обрели художественную
релость, понимание смысла жизни, правдивый и глубокий
згляд на сущность человека, оказавшегося один на один со
мертью. Для обоих жизнь человека, с его радостями и печа­
ми, с его военными буднями, патриотическим настроем,
скорыстным служением Родине, яв лял а собой высшую цен-
ость. Вслед за Толстым художник Кокорин мог бы повторить
р слова: «А надо не ценить, а ставить выше всякой цены
ж дую жизнь человеческую».
К работе над иллюстрациями к «Севастопольским расска­
зам» Анатолий Владимирович Кокорин обратился в начале
950-х гг. Он уже был известным художником, автором живо-
исных полотен, Фронтового дневника, участником многих
іставок, несравненным мастером рисунка, к которому его
нуло все больше и больше. Жанр рисунка-дневника, так
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
1 См.: Хала ми нс кий Ю .Я . Анатолий Владимирович Кокорин. М.: Советский худож.,
1957. С. 10.

любимый им, помогал ему запечатлеть вечное в мгновении
жизни, живое и искреннее впечатление от увиденного и пере­
житого. Все это в духе Толстого, который неустанно пребывал
в движении к правде и истине. Дневники художника —это
прорыв от сиюминутного к бессмертному и вечному на­
чалу жизни.
Талант Кокорина проявился и в другом изобразительном
жанре — в жанре книжной иллюстрации. Сразу же после От­
ечественной войны в Гослитиздате ему предложили иллюстри­
ровать «Железный поток» А. С. Серафимовича.
«Я эту вещь, —так говорил А . В . Кокорин о романе Серафимовича, —очень
любил и сразу же дал согласие ее иллюстрировать. Мне близки раскаленная
земля, дброги характеры, движущиеся по всей книге. Я увидел, что это пере­
кликается с тем, что я непосредственно видел в эту войну»1.
Несколько лет жизни было отдано этой работе. Были не­
удачи, недовольство собой, но творческая одержимость темой
изображения побеждала и в итоге рождались великолепные
иллюстрации к роману Серафимовича. Кокорин один из тех
художников, который, подобно Толстому, избирая тему, работал
над ней с нарастающим интересом, много раз переделывал,
казалось бы, уже доведенный до совершенства рисунок. Почти
каждый сюжет рождался в муках и проходил через многие ва­
рианты. Здесь вспоминаются толстовские слова, сказанные им
в письме к издателю, упрекнувшему его в бесконечной правке
верстки: «Не марать так, как я мараю, я не могу, ибо марание
это идет в великую пользу».
Не просто давались иллюстрации к «Севастопольским рас­
сказам». Героем толстовских текстов была правда и герой этот,
по определению писателя, «прекрасен». Кокорин тоже всегда
стремился к правдивости и простоте. Эти свойства придают
его работам особую прелесть. Простота эта далека от примити­
визма и банальности. Простота эта, как говорил Андрей Белый
1 См.: Хала ми нс кий Ю .Я . Анатолий Владимирович Кокорин. М.: Советский худож.,
1957. С. 60.
II. Этика художества
128

о Толстом, подобна колодцу, где вода чистая и прозрачная,
а дна не видно: колодец глубокий. Но давалась эта глубина це­
ною огромного труда и уважением к живой действительности.
|}«Живая жизнь» в рисунках и зарисовках была созвучна слову
Писателя. Она брала свое начало не только в таланте художника,
но и в его личном жизненном опыте. Когда иссякал источник
вдохновения, когда ощущалась нехватка живого материала,
Кокорин отправлялся в поездки, в частности, на Кубань, где
встречался с простыми мужиками и бабами, рисовал их лица, вы­
разительные глаза, а потом превращал их в героев Севастополя.
К Потребность в правде была такова, что Кокорин подчас
своими руками воссоздавал историческую действительность
В ее деталях и подробностях. Чтобы быть точным, он отлил
медную пушку времен Севастопольской обороны. Чтобы быть
точным, Толстой совершил поездку на Бородинское поле, до
мельчайших подробностей изучив местность и связанный с ней
код битвы. Кокорин, как и Толстой, был мастер художествен­
ной детали. Им обоим было присуще чувство меры, искусство
иуть-чуть»: чуть недотянул —не искусство, чуть перетянул —
|ож е не искусство.
I Но главное, что сближает писателя и художника, кроется
содержании изображаемого, точнее сказать — в интерпре-
ации этого содержания.
К Как участники войны и прямые свидетели ее ужасов, они
снял и, кто главный герой события и на ком лежали все его
готы. И потому в центре их внимания —народ, русский сол-
Івт. Воссозданы десятки образов, и каждый выписан тщательно
с любовью, в каждом из них ощущаешь энергию жизни, веру
неистребимость добра, «живое чувство патриотизма». Это не
т квасной патриотизм, граничащий с кичливостью и высо-
Ьмерием, переходящим в национализм или шовинизм, а тот,
рторый берет свое начало в чувстве родины и бесконечной
«Юбви к ней, в чувстве свободы. Патриотизм такого рода со-
ряжен с пониманием родовой сущности человека.
Во время Шенграбенского сражения капитан Тушин, про ба­
тарею которого было забыто, ведя бой, создает фантастический
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества
129

II. Этика художества
мир. На мой вопрос старшеклассникам — почему Толстой
вводит в поэтику эпизода описание этого мира —было дано
24 ответа, и один из них был поразительно точен. Человек не
создан для войны, он поэт по природе, и потому даже в си­
туации трагической бойни в нем дает о себе знать «живая
жизнь», с ее неиссякаемой энергией добра и справедливости.
Вкокоринской иллюстрации «Солдат, читающий книгу»
та жемысль, что и у Толстого, —человеку присуща потреб­
ность в добре и свете, в нем горит, а с годами, если он не
калечит свою жизнь, разгорается свеча жизни. Подобного
сюжета нет в тексте Толстого, но Кокорин потому и большой
художник, что не механически идет за текстом, а схватывает
внутренний, глубинный смысл толстовского повествования.
Иллюстрации Кокорина и слово Толстого дополняют друг
друга. Это диалог во времени и в сущностном Космосе. Это
взаимопроникновение двух художественных сознаний. Это
встреча мастера с мастером, каждый из которых принадлежит
своей эпохе, но они едины в главном — в отрицании войны
как «противного всей человеческой природе события» и в ут­
верждении идеи мира и согласия между людьми. Пройдя по
дорогам войны, испытав все ее тяжести, страдания, они не
утратили веры в торжество добра над злом, в изначально свет­
лую и расположенную к гармонии, красоте и справедливости
природу человека.
Анатолий Кокори н. Ил люстр аци я к «Се ва стопол ьским р ассказ ам »
Л.Н . Толстого. Чи тающий солдат.

10. «СОВЕРШЕННОЙ СВОБОДЫ НЕТ» -
ЕСТЬ ВЕЧНЫЕ МУКИ...
Начало пути
«...с нынешнего дня я не только никогда не пойду смо­
треть этого, никогда не буду служить нигде никакому
правительству»
.
(слова из письма Толстого, ставшего очевидцем публичной
смертной казни в Париже и услышавшего восторженный рев
толпы при звуке падающей на голову осужденного гильотины;
60, 168).
«Свободен или Несвободен человек?»
Поиски молодым Толстым ответа на этот вопрос в разных
I сферах духовного знания не сразу увенчались успехом. Каза-
[лось, Кант, а вслед за ним Шопенгауэр создали предпосылки
I для положительного решения проблемы в пользу свободы, но
[Толстому казалось, что все приводимые ими доказательства
[имели уязвимость как в теоретическом, так и в практическом
[ плане. Их эфемерность стала особенно ощутимой, когда по
I Европе, чуть позже и по Америке прокатились волны со-
I циальных катастроф, перед лицом которых человек ощутил
| себя немощным и всецело пребывающим во власти слепой
I действительности.
Русская литература, быстро пройдя эпоху очарования
| романтизмом с его культом свободной и исключительной
I личности, в 40-е гг. XIX в. всецело была занята проблемой
I живописания жестокой социальной действительности, среды,
I «заевшей» человека и превратившей его в атрибут эпохи.

Молодой Толстой вступал в жизнь, когда думать и жить
по-старому (в русле религиозной традиции) было невозможно,
нарождающееся новое (вульгарный материализм и социально­
исторический детерминизм) для человека, ощутившего в себе
незаурядные стимулы духовного развития, отдавало глобальным
пессимизмом и пошлостью. В этой ситуации он выбрал путь
собственного поиска истины и поставил на первый план пробле­
м у свободы воли. Она заняла ведущее место в его жизни. Сней
связаны главные мотивы его творчества и духовного прозрения.
«Мысли мои о границах свободы и зависимости, —пи сал Лев Толстой
М. П. Погодину в марте 1868 г., — и мой взгляд на историю не случайный
парадокс, котор ый на минутку за ня л мен я. Мысли эти пл од всей умственн ой
работы моей жизни и составляют нераздельную часть того миросозерцания,
которо е Бог один зна ет, каки ми трудами и страдан и ями вырабо талось во мне
и дало мне совершенное спокойствие и счастье» (61,195).
Труды и страдания были, но принесли ли они совершенное
спокойствие и счастье?
«Свободен или несвободен человек, — читаем в одном из вариантов
“Войны и мира”, —вот страшный вопрос, который задает себе человечество
с самых различных сторон» (15,231).
Вдумаемся: вопрос задает писатель, который знал уже себе
цену. Роман «Война и мир», независимо от того, будет ли на­
писан эпилог или нет, уже приобрел черты русской мистерии,
вышел за пределы авторского «хотения». Но тем сильнее давало
о себе знать желание Толстого философски осознать созданный
им художественный мир.
Оно зародилось рано —с того момента, когда Т. А. Ерголь-
ская вдохнула в молодого человека веру в его художественное
предназначение. Ее переписка с молодым Львом стала началом
рождения его писательского таланта. Толстой вдруг почувство­
вал, что художество прекрасно, что оно одно, кажется, способно
принести славу и указать дорогу к бессмертию.
Слава и бессмертие пришли —трилогия, «Казаки», «Война
и мир»... Но вечный вопрос мучил и не давал покоя.
II. Этика художества
132

10. «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки.
Лев Толстой. 1851
Где она, свобода, если все
зависит от воли Бога, импера-
1тора, князя, графа, жандарма,
от игры страстей, оков цензора,
издателя, а рядом с богатством
, и роскошью — нищета и убо-
Iгость. Философия самосознания
и самоопределения не захотела
С этим мириться. Нужно было
открыть шлюзы для притока
[новой родниковой воды. Кто
подсказал Толстому обратиться
КШопенгауэру и Канту, остает-
і'и неизвестным. Видимо, такова
Івыла воля судьбы: нет ничего случайного в движении гения
і К истине.
«Мысли мои о границах свободы и зависимости, и мой взгляд на историю
ИИслучайный парадокс, который на минутку занял меня. Мысли эти плод всей
р и ственной работы моей жизни...» (61,195).
Вконце 1840-х гг. в многочисленных философских фрагмен­
тах Толстой рассуждал о необходимости как «бесконечной»,
кономерной деятельности, сотканной из многих противоре­
чий. Онбылубежден, что в материальном мире все пребывает
я ра внов еси и и потому положительные и отрицательные начала
в в ед ен ы к «нулю», образуют гармоничное единство (1, 231);
- ц юбод а же есть «неограниченная» (не имеющая границ) воля
1мыслящего субъекта, волевая установка человека, не зави­
ся щ а я от внешних обстоятельств. Но «неограниченность»
таг воспринималась им как произвол личности, ибо, полагал
■ ѵн, воля, реализуя себя через «желание желать» (а человек не
Шкслает себе зла), разумна и не являет собой зло и хаос. Од-
Іііі ко в столкновении с действительностью воля (желание
Человека), «в себе удовлетворенная», как факт свободы самосо-
інания, в жизненном пространстве не спосо бна реализовать
г'ффбя абсолютно.
і
133

II. Этика художества
Несмотря ни на что, желание достичь как можно большей
степени свободы заявляет о себе достаточно мощно. В силу
своей принадлежности к существу разумному оно, помимо
телесных запросов, проистекает из духовных потребностей.
Человек стремится к единству желаемого и сущего, «Я» —хоте ­
ния и реалий самой жизни, но момент сиюминутного бытия
часто оборачивался не единством, а столкновением, не редко
приводившим к трагическому исходу.
Противостояние ра зум н ой воли и дейс твительн ости, взятой
в ее неисчерпаемой и противоречивой целостности, —вот узел
художественного пространства, на котором разворачивались
судьбы героев Толстого раннего периода творчества. Процессу
художественного становления, протекавшему мучительно
сложно, суждено было пройти через несколько этапов.
Вчеловеке юный Толстой увидел два рода деятельности —
необходимую и свободную. Они нерасторжимо связаны, но
форм этой связи столько, сколько радиусов в круге. Воля, хотя
и свободна, сущностно «независима», не безгранична в своих
возможностях. Она вторична по отношению к материальной
субстанции (1, 234). «Необходимая деятельность» первична,
она дает «направление» воле (1,235).
«Совершенной свободы нет» (46, 240). Но есть вечные
муки, связанные с проблемой свободы выбора. И молодой
менательными для его творчества в пелом:
1) высшая необходимая сфера деятельности при ее разви­
тости предполагает свободное бытие индивидуального сознания,
совершенствующегося постепенно и последовательно; 2) бо­
гатство накопленных в процессе жизненного опыта «заклю­
чений» (слово Толстого) обусловливает свободу выбора; и чем
совершеннее приобретенная человеком способность мыслить
и чувствовать, тем больше его свобода и тем закономернее его
выбор (см. 1 ,235-236).
Речь шла о свободе духовно развитой личности и вариатив­
ности (опыт «заключений») в ыбор а у то го , у ко го совершенн ее
приобретенная способность мыслить и чувствовать, так как
134

я моменте действительности есть одновременно несколько
позможностей разрешения проблемно-жизненной ситуации.
Молодой Толстой волю личности, ее сво б оду не предста влял
пне единства с объективно и необходимо существующей дей­
ствительностью. Как бы ни был велик и талантлив человек,
он не способен реализовать себя вне связи «свободной и не­
обходимой деятельности» (Толстой).
Но Толстому важно было понять, как связаны между собой
.ѵпи две формы действительности, возможна ли гармония
между свободой воли и реальной средой, насколько сильна власть
рока над судьбой человека, как соотносятся два начала —
божеское и человеческое и как все эти вопросы соотносятся
Спроблемой зла и добра.
Восторженный поклонник Ж.-Ж. Руссо, Толстой-юноша
полагал, что природа, «живущая» по законам гармонического
мироустройства, порождает в человеке само ощущение гар­
моничной целостности. Но в отличие от Руссо Толстой лишил
природу Божественной одухотворенности. Природа в его
раннем творчестве являла собой торжество необходимости,
слепой воли. Она как «немыслящая субстанция» противо­
стояла духовной сущности человека. Природа виделась равно­
душной к рождению, жизни и смерти, добру и злу. Человек,
частица природы, сродни ей, но в нем есть и другое, заметно
отличающее его от нее, в нем есть душа, жаждущая бессмертия
и сомневающаяся в нем, желающая свободы и страдающая
от столкновения со слепой необходимостью. В человеке есть
самосознание своего «Я», своего хотения, своей воли.
И все же: возможна ли гармония между «свободной
и «необходимой деятельностью»?
Толстому, вступающему в жизнь, казалось, что это воз­
можно. Казалось реальным согласие между знанием того, что
необходимо делать, и знанием того, как себя вести в ситуации
опасности («Набег» — 1852), в ситуации юношеского восторга,
когда молодость, набирая силу, еще не теряет надежды со-
кранить и развить себя и окружающий мир («Детство» —1852,
«Отрочество» — 1854, «Юность» — 1857).
10. «Совершенной свободы нет» —есть вечные муки...
135

В «Набеге» (І852), первом законченном художественном
произведении Толстого, прозвучала идея о том, что обогащен­
ный жизненным опытом человек (капитан Хлопов и его сле­
дование представлению Платона о храбрости) даже в условиях
войны способен понять суть происходящего и сделать разумный
выбор во спасение собственной жизни.
Но уже в «Утре помещика» (1856) юношеское желание быть
нужным и полезным людям, некий экстаз свободы оказались
бессильными перед незыблемыми законами социального мира.
Герой, бросив университет ради служения людям, приехав в ро­
довое имение и приняв на себя обязательства сделать крестьян
счастливыми, вдруг обнаружил барьер между собой и народом,
столкнулся с бездной крестьянского непонимания, вызванно ­
го от части забитостью, отчасти отупением от каждодневных
тягот жизни, невозможностью осуществить задуманные им во
благо народа социальные преобразования. Жизнь до приезда
в деревню представлялась Нехлюдову подвластной его воле.
«Любовь, самоотвержение» казались ему «независимым от случая сча­
стьем», некой неоспоримой истиной, и потому будущность рисовалась ему
«полной наслаждений, разнообразной деятельности, блеска, успехов», веду­
щих его к «лучшему ...благу в м ире —к славе» (4,167).
Первые же столкновения среальной жизнью принесли с со­
бой муку, печаль, разочарование. Ожидаемый восторг сменили
стыд, отчаяние, уныние, растерянность перед давящей необ­
ходимостью.
Но ощущение внутренней свободы не умерло в герое, оно
затаилось глубоко в его подсознании, потому в полусне ему
виделось, что не он, а молодой и красивый крестьянский па­
рень Илюшка «свободно и легко летит все дальше и дальше»
(подчеркнуто мною. — В. Р.).
ВXXглаве рассказа воедино слились «картины из прошедшего
и будущего», «разнообразно перемешенные и нелепые образы»,
описание «раннего утра» и «ясного теплого вечера». Герой трогал
клавиши рояля, и ему казалось, что аккорды, часто «обыкновен­
ные до пошлости», доставляли ему «какое-то неопределенное,
II. Этика художества
136

10. «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки..,
грустное наслаждение», «что он слышит сотни мелодий, и хор,
иоркестр, сообразный с его гармонией» (4,165).
В «Набеге» писателю представлялось возможным един­
ство человека и мира, сообразуй только он, человек, свои
желания и поступки с ходом действительности. В «Утре
помещика» это единство было разрушено, вместо него
в сознании героя возникло ощущение трагической неразре-
іиенности жизненной ситуации, но сам а ситуация пока еще
не предстала фатальной. Герой остановился на распутье,
впереди жизнь, и есть маленькая надежда на то, что человек
способен обрести гармонию внутреннего и внешнего.
Середина 1850-х гг. (и это после первой сладости славы от
первых публикаций!) обернулась для Толстого муками совести,
в которых он ощутил себя не властным над действительностью
человеком. Тогда ему и пришла мысль о том, что ответа на все
проблемы жизни надо искать в религии.
«Мысль эта —гласила запись в его дневнике от 4 марта 1855 г., основание
новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа,
но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обеща­
ющей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле!» (47,37-38).
Прошло время, и религиозный экстаз забылся, его заслонила
реальная политическая ситуация в России и Европе, но главным
образом —внутренний кризис, охвативший Толстого в период
первого заграничного путешествия.
Впечатления от европейской цивилизации первоначально
пробудили в нем радостное ощущение жизни.
«Германия, которую я видел мельком, —писал он в письме к В. П. Боткину
10февраля 1857г., —произвела на меня сильное и приятное впечатление...»
(60,159).
Через несколько недель, 24 марта он сообщал Д. Я. Кол-
басину:
«Огромное количество Русских, шляющихся за границей, особенно
в Париже, мне кажется, обещает много хорошего в России в этом от­
ношении. Не говоря о людях, которых взгляд совершенно изменяется от
137

II. Этика художества
такого путешествия, нет такой дуби­
ны офицера, который возится здесь
с б... ми и в саГез, на которого не поде­
йствовало бы это чувство социаль­
ной свободы, которая составляет
главную прелесть здеш ней жизни
и о которой, не испытав е е, судить
невозможно» (60,166).
Втот же день Толстой по­
делился своими парижскими
впечатлениями и с В. П. Бот­
киным:
«Я живу все в Париже, вот скоро
два месяца и не предвижу того вре­
мени, когда этот город потеряет для
меня интерес и эта жизнь свою прелесть. Я круглая невежда; нигде я не
почувствовал этого так сильно, как здесь. Стало быть, уже за одно это
я могу быть доволен и счастлив моей жизнью тут; тем более, что здесь
тоже я чувствую, что это невежество не безнадежно. Потом наслаждения
искусствами, Лувр, Ѵегзаіііез, консерватория, квартеты, театры, лекции
в Со1Ге§е сіе Ргапзе и Сорбон, а главное социальной свободы, о которой
я в России не имел даже понятия, все это делает то, что я не раньше
2-х месяцев, времени, когда начнется курс на водах, уеду из Парижа...»
(60,167).
Но прошел только день, и Толстой, побывав на публич­
ной казни, в этом же письме к В. П. Боткину резко изменил
интонацию:
«Это я написал вчера, меня оторвали и нынче пишу совсем в другом на­
строении. Я имел глупость и жестокость ездить нынче утром смотреть
на казнь» (60,167).
Далее он передал свое состояние от увиденного. Сравнивая
смерть на войне со смертью от гильотины, пришел к заклю­
чениям, которые оказались определяющими для всей его
дальнейш ей жизни:
138
В.П. Боткин

10. «Совершенной свободы нет» — есть вечные муки.
«Там есть не разумная воля, но человеческое чувство страсти, а здесь
[ до тонкости доведенное спокойствие и удобство в убийстве и ничего ве-
личественного. Наглое, дерзкое желание исполнить справедливость, закон
і Бога. Справедливость, которая решается адвокатами, которые каждый,
[ основываясь на чести, религии и правде, говорят противуположное. С теми
I же формальностями убили короля, и Шенье, и республиканцев, и аристо-
[ кратов, и (забыл, как его зовут) господина, которого года два тому назад
I признали невинным в убийстве, за которое его убили. А толпа отвратитель-
Р пая, отец, который толкует дочери, каким искусным удобным механизмом
I ато делается, и т. п. Закон человеческий —вздор! Правда, что государство
есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для развращения
I граждан. А все-таки государства существуют и еще в таком несовершенном
I виде. И из этого порядка в социализм перейти они не могут. <...> Я же во
* всей этой отвратительной лжи вижу одну мерзость, зло и не хочу и не могу
I разбирать, где ее больше, где меньше. Я понимаю законы нравственные,
[ законы морали и религии, необязательные ни для кого, ведущие
I вперед и обещающие гармоническую будущность, я чувствую законы
I искусства, дающ ие счастие всегда; но политические законы для меня
I такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего. Это
I я почувствовал, понял и сознал нынче. <...> верно с нынешнего дня я не
К только никогда не пойду смотреть этого, никогда не буду служить ни-
I где никакому правительству» (60,168).
Эти слова были написаны 25 марта (6 апр. по н/с) 1857 г.
К в Париже. Они знаменовали собой рождение внутренне
К свободного от любых государственных и политических
I установок художника и мыслителя.
Сэтого дня началось великое и мученическое восхождение Тол-
| стого к ф илософии Пути жизни, его художественной цельности
!
| и художественному космизму. Почувствовав незащищенность
[ человека перед социальным молохом, он в этой зарубежной
поездке с трагической безысходностью воспринял конфликт
| между свободой воли и фатальной необходимостью. Ему пред-
I стоял долгий каждодневный процесс разбирательства в себе
I и окружающей действительности, поиск реш ения проблемы
{ свободы выбора.
Ситуация, в которой оказался Толстой 25 июня 1857 г.,
I перевернула в нем представление о мире и человеке.
139

«...Впечатления вчерашнего вечера в Люцерне, —писал он В.П. Боткину
26июня, —так сильно засело івмое воображенье, что, только выразив его
словами, я отделаюсь от него и что надеюсь оно на читателей подействует
хоть в сотую долю так, как на меня подействовало» (60,199).
Через два дня Толстой написал рассказ «Люцерн» — одно из
самых трагических своих произведений. Оно сродни, пожалуй,
только «Запискам сумасшедшего» (1884-1903 гг.).
Художник, уже получивший признание современников, р е з ­
ко изменил свою манеру повествования, взорвав изнутри
сложившиеся отношения с читателем: в ткань рассказа он
ввел большие пласты философско-публицистического текста.
Их позже эстетствующие критики назвали «шлаками», разру­
шающими гармонию произведения искусства.
Конфликт увидели многие, единство же д о сих пор остается
проблематичным, но оно есть, и об этом речь пойдет несколько
ниже.
Как бы ни были прекрасны впечатления от путешествия по
местам Ж.-Ж. Руссо, который был Богом, кумиром молодого
Толстого, все теперь явилось в новом свете — трагическом
и безысходном для человеческой свободы. Работая над «Лю­
церном », Толстой прощался со своей любовью к философии
руссоизма, но он сознательно шел на разрыв, понимая, что
правда жизни, правда самоощущения, психологической до ­
стоверности важнее и до ро же пристрастия юности.
Сравнение чернового письма к В. П. Боткину от 26 июня 1857 г.
с каноническим текстом рассказа указывало на то, как совершался
этот процесс размежевания с Руссо. И в письме, и в рассказе са­
мая художественная ситуация была воссоздана в духе контраста
цивилизации и нравственности, уравновешенной в себе природы
и уродующей ее деятельности человека. Вторжение городской
архитектуры нарушало первозданность пейзажа.
«Теперь, благодаря огромному наезду англичан, их потребностям, их вкусу,
и их деньгам, старый мост сломали и на его месте сделали цокольную, прямую,
как палка, набереясную; на набережной построили прямые четвероугольные
пятиэтажные дома; а перед домами в два ряда посадили липки, поставили
подпорки, а между липками, как водится, зеленые лавочки. Это — гулянье;
II. Этика художества
140

10. «Совершенной свободы нет» — есть вечные муки..
и тут взад и вперед ходят англичанки
п швейцарских соломенных шляпах
и англичане в прочных и удобных
одеждах и радуются своему произведе­
нию. Может быть, что эти набережные
и дома, и липки, и англичане — очень
хороши где-нибудь, но только не здесь,
среди этой странно величавой и вместе
с тем невыразимо гармонической и мяг­
кой природы» (5,4).
Вид из английского сада
В природе нет ничего повторяющегося, однообразного. Каж­
дый предмет, каждое существо живут согласно своим законам.
Природа — « несим ме трична» и «причудлива», и вм ес те с тем
псе в ней уравновешено, скреплено «единством и необходимо­
стью прекрасного». Общий закон природы —закон сопряжения
противоположных начал — не вызывал в душ е героя, князя
Нехлюдова, двойственных чувств, противоречивых оценок.
Но всеобщ ли он, универсален ли этот закон? Подчине­
но ли ему развитие социальной жизни людей? В письме
к В. П. Боткину и самом рассказе ответы на эти вопросы столь
различны, как детство и зрелость человеческой жизни.
Само различие начинается с описания впечатлений от пения
бедного тирольца.
В черновом письме:
«Все спутанные, невольные впечатления жизни вдруг получили для меня
ііначение. В душе моей как бы проснулось чувство наслаждения красотой
Илюбви. Вместо усталости, рассеянья, равнодушия, которые я испытывал,
я вдруг стал полон надежд, радостей жизни. Чего мне тужить? Как мог я быть
чем-то недоволен? Вот она красота, поэзия, которая обступает меня, вот
оно бесконечное будущее и свободная воля, которая может нести повсюду
и туда, где счастье. Все мое, все благо!..» (60,202-203).
В каноническом тексте рассказа выделенные выше сло­
ва отсутствуют. Почему? Да потому, что в художественном
произведении, написанном через 10-12 дней, Толстым
владела уже иная мысль —далекая от веры в будущее
и «свободную волю», ведущую к счастью.
141
Женева.

II. Этика художества
Фрагменты гостиничного номера,
в котором жил Л.Н. Толстой в июле 1857 г. 2010. Фото В.Б. Ремизова
После описания трагического
факта —
Толстой выстроил свои раз­
думья о цивилизации и спра­
ведливости в духе Руссо.
«На этих фактах, — утверждал
он в письме к другу, — можно по ­
строить историю цивилизации. Да,
вот она, цивилизация. Не смешной
вздор говорил Руссо в своей речи
о вреде цивилизации на нравы. <. ..> Возможен ли такой факт в деревне
Русской, Французской, Итальянской? Нет. <...> первобытное, ргіше заиііег
Люцерн. Гостиница
«ЗсЬѵѵеігегЬоГ» на берегу
Фирвальдштётского озера
«Седьмого июля 1857 года в Люцерне
перед отелем Швейцергофом, в котором
останавливаются самые богатые люди,
странствующий нищий певец в пр о­
должение получаса пел песни и играл на
гитаре. Около ста человек слушало его.
Певец три р а за просил всех дать ему
что-нибудь. Ни один человек не дал ему
ничего, и многие смеялись над ним» (5,23;
курсив. —Л. Т.) —
142

10. «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки.
(непосредственное. — франц. —В. Р.), чувство человека. — Его нет, и оно ис­
чезает по мере распространения цивилизации, т. е . корыстной, разумной,
Ьебялюбивой ассоциации людей, которую называют цивилизацией и которая
диаметральна противуположна ассоциации инстинктивной, любовной. Вот оно
и равенство республиканское. <.. .> Вот она и свобода. Человек изуродован, слаб,
стар. <...> Одно есть — всемирный дух, проникающий в каждого из нас, как
(Отдельную единицу, влагающий каждому бессознательное стремление к добру
и отвращение к злу, тот самый дух в дереве велит ему расти к солнцу и рас­
тению бросить листья к осени, вот только слушай этот голос чувства, совести,
Инстинкта, ума, назовите его как хотите, только этот голос не ошибается. И этот
голос говорит мне, что Тиролец прав, а что вы виноваты, и доказывать
кэтого нельзя и не нужно. Тот не человек, кому это нужно доказывать. И э то т
волос слышится яснее в положении того, что вы называете варварство,
чем в положении того, что вы называете цивилизацией» (60,211-212).
[ При чтении всего этого невольно возникал вопрос: по-
■ рму ситуации с тирольцем Толстой придал чрезвычайный
Ш ц іі и | Г Откуда такой взрыв негодования, откуда жесткость
ДіІРНПК?
Конечно, от повышенного чувства сострадания к талантли­
вому человеку, вынужденному влачить жалкое существования,
5т неприятия поведения тупой и жестокой толпы, от бессилия
ізменить что-либо в этом мире.
Надпись на двух языках гласит: «В память о великом русском писателе
Льве Николаевиче Толстом (1828 —1910), который останавливался
в этом городе в июле 1857 г. и написал новеллу «Люцерн». 2010. Фото
В.Б. Ремизова
143

II. Этика художества
Но есть и более существенный мотив раздражения
героя. Требовался большой жизненный опыт, чтобы понять
актуальность мысли Толстого не только для его современ­
ников, но и последующих поколений.
«Вот событие, которое историки нашего времени должны записать ог­
ненными неизгладимыми буквами. Это событие значительнее, серьезнее
и имеет глубочайший смысл, чем факты, записываемые в газетах
и историях. Что англичане убили еще тысячу китайцев за то, что китайцы
ничего не покупают на деньги, а их край поглощает звонкую монету, что
французы убили еще тысячу кабилов за то, что хлеб хорошо родится в Аф­
рике и что постоянная война полезна для формирования войск, что турец­
кий посланник в Неаполе не может быть жид, и что император Наполеон
гуляет пешком в РІошЬіёгез (Пломбьер. — В. Р.) и печатно уверяет народ,
что он царствует только по воле всего народа, —это все слова, скрывающие
или показывающие давно известное; но событие, происшедшее в Люцерне
7-го июля, мне кажется совершенно ново, странно и относится не к вечным
дурным сторонам человеческой природы, но к известной эпохе развития
общества. Это факт не для истории деяний людских, но для истории
прогресса и цивилизации» (5,23).
Так часто бывает, что люди поглощены общими проблемами
времени, глобальными заботами, мыслями о несправедливости
где-то там, в Китае, на краю света, а может, напротив, сосре­
доточились на больной лапке любимой собачки, не замечая
страданий рядом живущего. Позже, став великим писателем ,
Толстой выразил суть того, что он пережил в молодости, одной
фразой: «Легко любить все человечество, трудно любить
рядом живущего».
Так устроена жизнь многих людей, что, любя искусство, они
менее всего способны к сочувствию и состраданию, что для них
социальный статус, определяемый богатством деньгами, выше
законов нравственности.
«Вот она, странная судьба поэзии, —рассуждал я, успокоившись немно­
го. —Все любят, ищут ее, одну ее желают и ищут в жизни, и никто не признает
ее силы, никто не ценит этого лучшего блага мира, не ценит и не благодарит
тех, которые дают его людям. Спросите у кого хотите, у всех этих обитателей
Швейцергофа, что лучшее благо в мире? и все, или девяносто девять на сто,
144

приняв сардоническое выражение, скажут вам, что лучшее благо мира —
деньги. «Может быть, мысль эта вам не нравится и не сходится с вашими
возвышенными идеями,—скажет о н , —но что ж делать, ежели жизнь челове­
ческая так устроена, что одни деньги составляют счастье человека» (5,21).
Как в черновом наброске письма к В. П. Боткину, так и в рас­
сказе, рядом с фактом искусства воссоздан факт индивидуаль­
ного бунта — бунта молодого князя Нехлюдова против злой
и тупой толпы, бунта, оборачивающегося для героя фарсом
и ничтожным поражением. Оказалось, что ни сила искусства,
ни индивидуальный протест не смогли изменить хода со­
бытий.
Торжествовала злая необходимость. Она оказалась
сильнее доброй воли.
Для молодого Толстого, так нежно и тревожно воспри­
нимавшего мир и рядом живущих людей, трагедия бессилия
искусства и бессилия поступка (оказать реальную помощь
маленькому человеку) переросла в трагедию вселенскую,
охватившую собой все сферы жизни, предопределяющую судьбу
каждого человека. Отсюда катастрофизм художественного
сознания, растерянность перед торжествующим давящим на
человека неведением. Мир впервые предстал перед автором
«Люцерна» всепоглощающей бездной — «бесконечным океа ­
ном добра и зла», где человек —«ничтожный червяк, дерзко,
беззаконно пытающийся» понять суть происходящего.
«Несчастное, жалкое создание человек с своей потребностью положи­
тельных решений, брошенный в этот вечно движущийся, бесконечный океан
добра и зла, фактов, соображений и противоречий!» (5,24).
Всем этим океаном добра и зла управляет некое Божествен­
ное сознание. Оно всезнающее, всеобъемлющее, всепонимающее
и, быть может, всепрощающее. Необходимость абсолютна,
свобода человека призрачна, знания его лишь «воображаемы».
Вселенский п ессим и зм . Пройдет время, и им будут охваче­
ны Тургенев, Фет, Тютчев. Равнодушная природа, всепоглоща­
ющая, загадочная, вечно умирающая и воскресающая, а рядом
с ней —смертный с желанием бессмертия человек.
10. «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки...
145

II. Этика художества
Толстой осознал иллюзорность идеи «естественного
человека». Вего сознание вторглась новая эпоха —эпоха раз­
лома нравственных и религиозных ценностей, метафизики
своеволия. Человек оказался во власти мира и беспредельно
господствующего Провидения. Становится ясным, почему
из канонического текста произведения исчезли выделенные
в приведенном выше письме к В.П.Боткину слова —нет ника ­
кого «бесконечного будущего», нет «свободной воли», которая
может нести человека повсюду и «туда, где счастье».
Вместо «все мое» появился «ничтожный червяк» в «бес­
конечном океане добра и зла».
Враздумьях Толстого есть еще одна важная мысль, на кото ­
рой следовало бы особо остановить внимание, мысль, которая
прозвучала сначала в тексте чернового письма к В. П. Боткину,
потом окончательно оформилась в рассказе. Мысль о том, что
в каждом из нас, как и в дереве, тянущемся к солнцу, и в рас­
тении, сбрасывающем листву к осени, есть «всемирный
дух», «бессознательное стрем­
ление к добру и отвращение
к злу», «голос чувства, совести,
инстинкта, ума». В этом же
письме Толстой выразил мысль
о непогрешимости Всемирного
духа: «...назовите его как хоти ­
те, только этот голос не ошиба­
ется» (60,212).
В «Люцерне» «Всемирный
дух» предстал как властелин
над душой человека: он есть
в каждом из нас как «стремле­
ние к тому, что должно» и «ве­
лит» лю дям «бессознательно
жаться друг к другу».
И.К . Айвазовский.
ЭTM
РЭЗДУМЬЯ МОЛОДО-
Хаос. Сотворение мир а
го Толстого стали исходной
(фрагмент картины)
точкой
его
дальнейшего
146

миропознания, наиболее целостно представшего в эпилоге
«Войны и мира». В них нельзя не увидеть и предтечу ин­
тереса Толстого к онтологическим взглядам Шопенгауэра
и Канта: в одном случае зазвучал «голос чувства, совести,
инстинкта, ума», в другом — призыв к долженствованию
и состраданию, то есть признание некой силы, пребывающей
в себе самой и организующей жизнь.
Трагическое мироощущение, близкое к отчаянию, еще
долго не покидало Толстого —вплоть до начала работы над
«Войной и миром». В произведениях этого периода («Альберт»,ч
«Три смерти», «Семейное счастье», «Казаки», «Поликушка»)
оно дало о себе знать на уровне художественного воплощения
таких проблем, как столкновение быта и бытия в судьбе ху­
дожника, жизни и смерти, представлений о счастье мужчины
и женщины, цивилизации и естества человеческой природы,
совести и морали.
Финалы произведений указывали на тщетность человече­
ский усилий обрести гармонию внешнего и внутреннего, свободы
и необходимости, достичь настоящего счастья. Радость в жизни
героев оказывалась мимолетной, страдания беспредельными.
Действительность равнодушно взирала на искания человеком
счастья, согласия с самим собой и окружающим миром. Она
ока зывалась всевластным победителем в царс тве вечных закон ов
необходимости. Но, как бы ни было трудно и ни безнадежно,
толстовский герой продолжал свое движение к истине, искал
спасительную щель в завесе, закрывающей мироздание, чтобы
протиснуться сквозь нее к иному существованию, достойному
его «разумной» природы.
Дневники и письма этого периода жизни свидетельствовали
о той колоссальной борьбе, которую предпринял Толстой ради
выхода из тисков слепой необходимости. Последняя буквально
обступала его со всех сторон. Одно разочарование следовало за
другим, одно жизненное потрясение сменяло другое.
Через месяц после написания «Люцерна», 18 августа 1857 г.,
Толстой, возвратившись в Россию, сообщил двоюродной тетке
А. А. Толстой:
10. «Совершенной свободы нет» — есть вечные муки...
147

II. Этика художества
«В Петербурге, в Москве все что-то
кричат, негодуют, ожидают чего-то,
а в глуши тоже происходит патри­
архальное варварство, воровство
и беззаконие. Поверите ли, что, при­
ехав в Россию, я долго боролся с чув­
ством отвращения к родине и теперь
только начинаю привыкать ко всем
ужасам, которые составляют вечную
обстановку нашей жизни. <...> в Рос­
сии жизнь постоянный, вечный труд
и борьба с своими чувствами» (60,222).
В другом письме к В. П. Бот­
кину и И. С. Тургеневу от 21 ок­
тября — 1 ноября 1857 г. он
с грустью заметил:
А.А. Толстая. Конец 1860-х
<(уж не раз мне случддось в жизни
натыкаться на тяжелую действительность и выбирать, карабкаться вверх
по этой грязи или идти в обход, и всегда я выбирал обход: философия (не
изучаемая, а своя нелепая, вытекающая из настоящей душевной потребно­
сти), религия такая же и искусство, последнее время, вот были мои обходы.
Я попробовал, и теперь тоже, сказать себе, что я поэт и что мне есть другая
деятельность, и махнуть на все рукой; но в этот раз <...> я не мог, как прежде
бывало, вспорхнуть над жизнью, и с ужасом увидал, что вся э та тяжелая,
нелепая и нечестная действительность не случайность, не досадное при­
ключение именно со мной одним, а необходимый закон жизни. Грустно мне
было расстаться с мечтой о спокойном и честном счастии, без путаницы,
труда, ошибок, начинаний, раскаяний, недовольства собой и другими; но
я, слава Богу, искренно убедился в том, что спокойствие и чистота, которую
мы ищем в жизни, не про нас; что одно законное счастие есть честный
труд и преодоленное препятствие» (60,232-233).
Все острее давали о себе знать мотивы одиночества, старе­
ния, жизненной неустроенности.
«...опять лень, тоска и грусть. Все кажется вздор, —писал Толстой 16 ав­
густа 1857 г., —Идеал недостижим, уж я погубил себя. Работа, маленькая
репутация, деньги. К чему? Материальное наслаждение тоже к чему. Скоро
148

ночь вечНая. Мне все кажется, что
я скоро умру» (47,8).
,
Возник внутренний кон­
фликт в понимании жизни
и смерти. Казалось, вот оно —
решение проблемы: признай
два начала бытия как данность
и, не сопротивляясь им, а следуя
естеству, живи тихо и мирно,
неси свой жизненный крест
(«Три смерти»).
Но не прошло и полгода, как
Душа тридцатилетнего Толстого
взорвалась изнутри, вспыхнув
■огнем негодования против того, что еще недавно казалось
неизбежным.
Ьі, «Читал ли ты переписку Станкевича? —вопрошал Толстой друга молодо­
сти Б. Н. Чичерина. —Боже мой! что это за прелесть. Вот человек, которого
[Ялюбил бы, как себя. <...> Больно читать его —слишком правда, убийственно
Грустная правда. Вот где ешь его кровь и тело. И зачем? за что? мучалось,
радовалось и тщетно желало такое милое, чудное существо. <...> ничем,
[кроме грустью и ужасом, нельзя ответить на этот зачем? Тот же зачем звучит
и в моей душе на все лучшее, что в ней есть; и это лучшее мне тем, не скажу
шороже, а больнее. Понимаешь ли ты меня, мой друг?» (60,272-273).
[' Все лучшее в душе Толстого не затихало даже тогда, когда
[удары судьбы особ енно были к нему несправедливы. Чистота
нравственного чувства защищала его от озлобления, мизантро­
пии, безысходного пессимизма. Она была его главной сущно­
стью, поэзией сердца, загораясь то «огненными штрихами», то
рихой радостью от ощущения, что есть «в природе, в воздухе,
во всем надежда, будущность и прелестная будущность».
» «Бабушка! Весна! —обращался писатель к А. А. Толстой. —Отлично жить
на свете хорошим людям; даже и таким, как я, хорошо бывает. <...> Иногда
Ошибаешься и думаешь, что не одну природу ждет будущность счастья,
а и тебя тоже; и хорошо бывает. <...> Все старое прочь, все условия света, всю
10. «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки...
149

II. Этика художества
лень, весь эгоизм, все пороки, все запутанные, неясные привязанности, все
сожеленья, даже раскаянье —все прочь! —Грустно вспомнить, сколько раз
я тщетно делывал то же самое, как кухарка по субботам, —а все радуюсь
своему обману, и иногда серьезно верю в новый цвет и жду его» (60,259).
Но за этими обманом и верой стояла неуверенность в даль­
нейшей судьбе. Хозяйственная деятельность в деревне не ла­
дилась, к «литературным занятиям» он, как сам признавался,
«кажется, окончательно охладел». Двойственное отношение
Толстого к своему художественному дару и связанным с ним
трудом —черта для него субстанциональная. Сомнения, скеп­
тицизм наступали тогда, когда в нем жажда познания
сущности мира и человека наталкивалась на злую необхо­
димость, невозможность метафизического, религиозного
разрешения той или иной проблемы жизни, на кризис жан­
рового мышления.
В конце 1850-х гг. все это дало о себе знать, и кризис, если
бы не была найдена особая сфера деятельности, мог бы затя­
нуться на многие годы. Такой сферой преломления духовных
исканий Толстого этого периода стала школа, поним аемая им
как изначальная и вечная для живущего на земле человека
форма существования, связи с окружающим м иром и окру­
жающими людьми.
Примечательно, что мысль о создании школы появилась
у Толстого на пятый день после окончания работы над «Лю­
церном».
«Главное, —писал он в дневнике 23 июля 1857 г. —сильно, явно пришло
мне в голову завести у себя школу в деревне для всего околотка и целая де­
ятельность в этом роде. Главное, вечная деятельность» (47,147).
Как бы ни был велик трагизм в «Люцерне», подспудно в Тол­
стом жила потребность найти выход из трагического состояния.
Отсюда встречающиеся в дневнике этих дней признания:
«Надо быть смелым, а то ничего не скажешь, кроме грациозного,
а мне много нужно сказать нового и дельного» (47,142); «Неужели слезы
8еЬп8исЬі (страстное желание, тоска. — В. Р.), которыми я часто плачу,
150

пропадут с годами. Я боюсь замечать это за собой. Надо понатужиться
к характерной, порядочной жизни» (47,144).
Судьба нищего музыканта, талантливого человека, уже тогда
поставила перед Толстым проблему народного просвещения,
проблему образования нравов. Как спасти «тонущих... Пуш­
киных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых», которые
«кишат в каждой школе»? Вот проблема, на которой Толстой
решил сосредоточить все свои силы.
Спасение от тоски было н айдено. ВЯсной Поляне Толстой
создал на свои деньги школу для крестьянских детей.
Проблемы свободы воли приобрели новое жизненное
пространство в мире образования и воспитания.
10. «Совершенной свободы нет» - е сть вечные муки...

11. «я помню свой голос...».
НЕТ, ОН НЕ РУССО...
От народной педагогики к эпосу «Войны и мира».
В поисках художественной целесообразности
На рубеже 18 50 -1860-х гг. Лев Толстой обозначил свои под­
ходы к решению проблемы образования в России. Они проте­
кали в русле концептуально важных философских обобщений,
выработанных предшествующими эпохами.
Как будто аксиомой прозвучала мысль Толстого о том, что
«все педагогически-философские теории имеют целью и за­
дачей образование добродетельных людей» (8,8).
Но это на первый взгляд. На самом же деле, по мысли Тол­
стого, «...несмотря на все теории, упадок и процветание
добродетели не зависят от образования» и при существова­
нии «тысячи различных, самых странных, ни на чем не осно­
ванных теорий, как Руссо, Песталоцци, Фребель и т. д.», сотни
педагогических направлений «никто не знает, что ложь, что
правда» (8,9).
«Все они, —писал Толстой в статье “О народном образовании”, —н ач и ­
н а я о т Платона и до Канта, стремятся к одному —освободить шкалу от
исторических уз, тяготеющих над ней, хотятугадать то, что нужно человеку,
и на этих, более или менее верно угаданных потребностях строят свою новую
школу. <...> Каждый шаг философии педагогики вперед состоит только
в том, чтобы освобождать школу от мысли обучения молодых поколе­
ний тому, что старые поколения считали наукою, к мысли обучения
тому, что лежит в потребностях молодых поколений.
Одна эта общая и вместе с тем противоречащая сама себе мысль чув­
ствуется во всей истории педагогики, — общая потому, что все требуют
большей меры свободы школ, противоречащая потому, что каждый
152

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо..
предписывает законы, основанные на своей теории, и тем самым
стесняет свободу» (8,10).
Толстой указал на тот замкну­
тый круг, в котором пребывала
философия педагогики: с одной
стороны, желание (потребность)
свободы, с другой — жесткие
теоретические установки, стес­
няющие ее развитие. Выход из
тупика он увидел в эмпириче­
ской педагогике, формирующей
свой язык, адекватный природе
ребенка и его опыту, его не­
посредственным жизненным
наблюдениям и впечатлениям.
«Абстрактная педагогия, —убеж­
дал он, —хочет разложить человече­
скую способность знания и учения на
воображаемые величины и руково­
дится ими. Эмпирическая педагогия
берет это знание как факт, изучает раз­
личные степени, отыскивает вопросы
каждой степени и отвечает на каждый»
(«О задачах педагогии» —8,384). .
Опыт стал альфой и оме­
гой толстовской школы. Но
это не означало, что Толстой
лишал педагогику «большого»
философского дыхания. Напро­
тив, он понимал, как важен ме­
тафизический подход к пробле­
мам образования и воспитания.
Во время второго путешествия
за границу, находясь в Йене, он
сделал запись в своем дневнике:

«Германия одна выработала педагогию из философии. Реформация фил о­
софи и. Англия, Франц ия, Амери ка подражали» (15 апрел я 1861 г. —4 8 ,33).
Чуть позже в связи с критическим разбором идей Песталоц-
ци Толстой заметил:
«Песталоцци вовсе н е был фи лософ ом, как Руссо, Кант и Шеллинг, —он
был только хороший учитель» (8,247).
Отсутствие философского взгляда на проблему взаимосвязи
человека и мира как раз и привели, по убеждению Толстого,
к ряду серьезных педагогических ошибок.
Не против философии педагогики восставал писатель, а про­
тив диктата теоретических установок, давящих на ученика
и учителя, против самого способа получения знаний, когда оно
рождалось не в муках общения, не в результате совместного
опыта, а из рассудочного, подчас холодного мышления, стано­
вясь его орудием, приходило, навязывалось извне. В этой связи
история педагогики рассматривалась Толстым как «история
стремлений человеческого ума от идеи образования идеально­
го человека к образованию известного человека» («О задачах
педагогии»).
Предлагая другой путь педагогического общения, Толстой
писал:
«Не философскими откровениями в наше время может подвинуться на­
ука педагогика, но терпеливыми иупорными повсеместными выводами. Не
философом-воспитателем и о ткры ва те лем н о вой педагоги че ской те ори и
должен быть каждый преподаватель, но добросовестным и трудо­
любивым наблюдателем, в изв естн ой с теп е ни ум еющи м сообщать свои
наблюдения» (8,371).
В статье о народном образовании эта мысль прозвучала
с еще большей силой:
«Только когда опыт будет основанием школы, только тогда, когда
каждая школа будет, т ак ска зать, педагогической лабораторией, только
тогда школа не отстанет от всеобщего прогресса, и опыт будет в со­
стоянии положить твердые основания для науки образования» (8, 16;
«О народном образовании»).
II. Этика художества
154

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо..
Толстой изменил вектор образования: вместо традицион­
ного движения знания от учителя кученику он предложил свой
путь —от опыта ученика к опыту учителя и к новому знанию.
Такой взгляд на проблему стал возможным благодаря вере
в изначально добродетельную природу человека, в большей
степени, как полагал Толстой, расположенную кположительному
восприятию мира и живому, человечному, по сути, общению.
«Человек, —читаем в статье “Кому у кого учиться писать...” —родится
сов ершенным —есть великое слово, сказанн ое Руссо, и слово это, как камень,
ос та нется тв ердым и истинным. Родившись, человек представляет собой
первообраз гармонии, правды, красоты и добра. Но каждый час в жизни грозит
нарушением этой гармонии, и каждый последующий шаг, и каждый п осле­
дующий час гро зи т н овым н аруше нием и не да е т надежды восстан овл ени я
н арушен ной гар мон ии » (8,322).
Родившийся ребенок близок «к растению, к животному,
к природе», во все века и у всех людей он образец «невинности,
безгрешности, добра, правды и красоты». Воспитание, среда,
вся атмосфера взросления «стирают» в ребенке его индиви­
дуальность, неповторимость, потребность в добродетельном
служении людям —«воспитание портит, а не исправляет лю­
дей». И далее следовало заключение:
«Чем больше испорчен ребенок, тем меньше его воспитывать, тем
больше нужно ему свободы» (8,323).
«Первообраз гармонии» реализует себя через свободное вос­
питание —это ли не свидетельство влияния на Толстого идей
Руссо? Собственно, так воспринимали и по сей день оценивали
ученые толстовскую педагогику.
Общность воззрений двух великих мыслителей — Руссо
и Толстого —очевидна, менее заметно различие, но именно оно
особенно важно для понимания своеобразия духовных открытий
Толстого .
Центром педагогической системы Ж.-Ж. Руссо явилась и д ея
с во б о ды . Философское обоснование этой идеи нашло свое
место в концепции мира и человека, которую Руссо наиб о л ее
155

II. Этика художества
подробно изложил в «Ис­
поведи савойского викария»
(роман «Эмиль, или О вос­
питании»).
Мир вне человека существу­
ет объективно, он материален.
«Я совершенно так же уверен
в существовании Вселенной,
как в своем собственном»1. Раз­
мышляя о происхождении мира,
Руссо пришел к выводу, что
некая «воля двигает Вселенной
и одушевляет природу». Этот
вывод стал «первым членом»,
первым догматом его веры.
Сомневаясь в том, что «пас­
сивная и мертвая материя» может производить живые, чувству­
ющие, разумные существа, отрицая слепую случайность в этом
явлении, самую возможность того, чтобы «немыслящее могло
произвести существа, одаренные мышлением», Руссо пришел
к заключению, что мир «управляется могущественною и му­
дрою волею». Существо, двигающее Вселенной, проявляющее
волю и мощь, дающее всему порядок, несущее «идею благости»,
и есть Бог. Божественная субстанция изначально свободна,
о на сама из себя творит. Все, порождаемое ею, есть следствие,
а он а первопричина. Она сама по себе свободна, а созданная
ею природа (материя)', хотя и порождена по воле Всевышнего,
всецело покорна законам необходимости и являет собой
гармонию части и целого.
В отличие от природы человек — существо одновременно
материальное, а потому зависимое, и духовное, обладающее
свободой выбора. Но главная особенность человека —его социаль­
ность. место в общественной системе координат.
1 РуссоЖ.-Ж. Педагогические сочинения: в 2 т. Эмиль, или 0 воспитании. М., 1981.
Т. 1. С. 320.
Гравированный Геданом
портрет Жан-Жака Руссо
156

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо.
«Ни одно материальное существо, —писал Руссо, —не бывает активным
само по себе, а я —активен . Сколько бы ни оспаривали меня, я чувствую это,
и это говорящее во мне чувство сильнее доводов разума, его опровергающих.
Я имею тело, на которое действуют другие и которое действует на других:
это взаимное действие не подлежит сомнению; но воля моя не зависит от
моих чувств; я соглашаюсь или противлюсь, я уступаю или бываю победи­
телем —мне совершенно ясно говорит сознание, когда делаю, что захотел
сделать, и когда я лишь уступаю своим страстям. Я всегда властен желать,
но не всегда имею силу исполнить желание. <...> я раб в силу своих
пороков и свободен в силу угрызения совести...»1.
Руссо, противопоставив плоть и дух, подчеркнул напря­
женность борьбы этих двух начал в человеке и как художник
обозначал разные формы этой борьбы. Проблема плотского
и духовного заняла одно нз центральных мест в жизни
Толстого, а в его творчестве получила куда большую тра­
гическую окраску, нежели у Руссо.
Источником для метафизических раздумий молодого рус­
ского писателя стала и проблема «естественного человека» —
главная в воззрениях Руссо.
Что значит для философа культ «естественного человека»?
Что стоит за его призывом к человеку «развитой» цивили­
зации возвратиться в лоно природы?
Насколько совместимы идея обращения к естеству и идея
неустанного нравственного совершенствования?
И, наконец, главное —откуда в человеке сознание свободы
и какова зависимость человека от воли Всевышнего?
Во-первых, «естественный человек» Руссо —это не всегда
«дитя природы». «Естественный человек» Руссо вполне мог
нести в себе лучшие знания эпохи (достаточно вспомнить
Эмиля, чтобы понять суть проблемы).
Во-вторых, Руссо вовсе не умалял человеческого разума, на­
против, он видел в нем возможность неиссякаемого развития
и движения к идеалу, гармонии чувственного и рационального.
1 РуссоЖ . - Ж . Педагогические сочинения: в 2 т.Эмиль,или О воспитании. М., 1981.
Т. 1. С. 333.
157

II. Этика художества
«Естественный человек» у Руссо —это носитель «есте­
ственной религии», чуждой предрассудков и заблуждений,
основанной на искреннем чувстве и разумном осознании
несовершенства общественной жизни.
«Существовать для нас, —замеч ал Руссо,—знач ит чувствовать; чувстви­
тельность наша, бесспорно, предшествует нашему разумению, и чувства
мы получили раньше наших идей. <...> они прирожденны”. У человека как
индивидуума прирожденными являются “любовь к себе, опасение боли,
ужас перед смертью, стремление к благополучию”. Человеку же как существу
общественному от рождения присущ “импульс совести” —нравственное
отношение «к самому себе и к своим ближним»1.
Характеризуя главную суть своих убеждений, Руссо обра­
тился к современникам с такими словами:
«В моем веровании вы видите лишь естественную религию, —странно,
что людям нужна еще какая-то другая!Да и есть ли нужда в другой религии?
В чем моя вина, ежели я служу Богу согласно тому свету, которым он озарил
мой ум, согласно чувствам, которые он внушил моему сердцу? <...> Самые
высокие представления о Божестве дает нам наш собственный разум. При­
глядитесь к зрелищу природы, прислушайтесь к внутреннему г о л о с у : цеѵжто
Бог еше не все открыл нашим глазам, нашей совести, нашему разуму? Что
же нового могут сказать нам люди? Их откровения только порочат Бога, на­
деляя его человеческими страстями. <...> Мне говорят: дабы научить людей
служить Богу, как Он того хочет, нужно откровение. В доказательство при­
водится разобщенность самых причудливых культов, ими учрежденных;
и никто не видит, что сама разобщенность эта происходит от различного
толкования откровений. Едва только народы догадались заставить Бога
говорить, как каждый заставил Его говорить на своем языке и говорить то,
что данному народу хочется услышать. Но ежели бы слово Божие люди
слушали в сердце своем, на свете никогда не было бы больше одной
религии. Нужна единая религия, я в этом положительно убежден»2.
Два пути, как полагал Руссо, способны были привести
к религии спасения:
1 Руссо Ж.-Ж. П едаго гич еские сочинения: в 2 т. Эмиль, или О воспитании. М ., 1981.
Т.1.С. 346.
2 Там же.
158

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо.
в одном случае, если человеческая природа не искажена
и пребывает в совершенствовании заложенного Богом нрав­
ственного начала;
в другом —если произошел отпад от первооснов Божествен­
ной сущности, исцеление болезни виделось в пробуждении
внутреннего голоса совести, возвращении к первородству
бытия, дабы восстановить разумное существование.
Именно таким образом человек мог бы стать на истинный
путь жизни, стремясь соединить чувство и разум для понима­
ния Божественной воли и обоснованности ее императивов.
Следуя именно этой жизненной установке, человек обретал
единение с природой и окружающими его людьми. На этом
пути обозначался нравственный прогресс и становилось воз­
можным противостояние бездушной цивилизации.
Далее следовал вопрос: почему одни люди стремятся
к нравственному преображению, а другие «спокойно» пребы­
вают в зле и пороках?
Руссо отвечал на этот вопрос в русле сложившейся рели­
гиозной традиции. Бог создал душу человека «по своему об­
разу», дабы человек «мог быть свободен, добр и счастлив»1,
но Бог предоставил человеку право на свободу выбора. «Если
человек активен и свободен, —писал Руссо, —то он действует
сам от себя; все, что он свободно делает, не входит в систему,
установленную Провидением, и не может быть вменяемо
Провидению»2.
Бог предоставил право человеку быть независимым в своих
жизненных устремлениях: он мог бы избрать путь совершен­
ствования, идти от одной вершины духа к другой или прожить
в состоянии растительного существования, став, возм ож но ,
жестоким насильником, тираном для окружающих его людей.
Как бы там ни было, в человеке энергия физического и ду­
ховного развития неиссякаема, и она фатально по своей сути,
1
РуссоЖ.-Ж. Педагогическиесочинения:в2т.Эмиль,или 0 воспитании.М ., 1981.
Т.1.С.353 -354.
•
3 Там же. С. 334.
159

II. Этика художества
а это означало, что путь к первобытному состоянию «дикаря»
навсегда отрезан.
Человек пребывает в постоянном свободном движении.
Оно, движение, его роковое предназначение. Оно причина его
отпадения от мира естественной природы, его высокомерия.
Само по себе это движение не имеет никаких нравственных
ориентиров. В этом смысле оно есть свобода без берегов
и границ.
Свобода Бога иная. Она — изначальна по сути (перво­
толчок мироздания), абсолютно независима и, безусловно,
положительна, всеблагая, несущая в себе только добро
и красоту сила.
А свобода человека отягощена двойственностью его при­
роды —физической и духовной. Первая —связана с царством
необходимости и потому часто пребывает во власти матери­
альной, телесной стихии. Вторая — духовное «Я» человека —
свободна, она частица Божественной воли. Человек оказался
в ситуации выбора, а значит, и возможности решения проблемы
добра и зла. Противоречие порождало борьбу, исход которой за­
канчивался либо моральным падением, либо возвышением духа.
Ситуация выбора у Руссо была сопряжена с идеей нрав­
ственного совершенствования, что неизбежно сказывалось
на преодолении духовного кризиса.
В неустанном движении к благу человек подчас ослабевал,
но рядом с ним всегда был союзник, могущий его Поддержать
в нелегкой борьбе, —это природа, хранительница Божествен­
ной одухотворенности. В ней сокрыт источник духовного
обновления, возвращения человека к красоте и гармонии.
Природа —подсказка Бога для человека. Но природа не
человек. Она не мыслящая субстанция.
Она дае т вдохновение, но не дает ответов.
Воскресшее и обновленное чувство в поисках опоры
зовет на подмогу разум.
Человек свободен, однако этой свободой, дарованной ему
Богом, он далеко не всегда мог нравственно распорядиться.
Лучший союзник в «самостоянье человека» — природа. Ее
160

11. «Я помню свой голос...» . Нет, он не Руссо.,
гармония —это гармония неких
высших таинственных сфер, не
осознаваемых до конца и явля­
емых как акт Творения, потому
акт Божественный. Соединение
с природой —основа для нрав­
ственного развития. Совершен­
ство также бесконечно, ибо не­
досягаемо совершенство Бога.
Не назад к природе, не вперед
з а природой, но только в союзе
с природой можно прийти к п о ­
ниманию зам ысла Провидения
и его воли, к ощущению в своей
душе откр ове ни я Всевышнего,
_____ _____________
___
а через это к осознанию правед- ШШШШШШШШШШ&яШШШ
„а
„
-
___
___
_
Памятник Ж. -Ж. Руссо в Женеве.
ной, достойной чело века жизни.
Гравюра хіх в
«Естественная религия»
Руссо — религия единой для всех Божественной воли, пр из ы­
вающей человека жить в согласии с природой и всем и людьми,
религия единения части и целого, религия свободы духа.
Чтобы эта религия стала основой человеческой жизни, необ­
ходима была новая «метода» воспитания свободного человека.
Руссо создал такую м ет оду и нйзвал ее «методой природы».
Влияние идей Руссо на Толстого — факт общеизвестный.
Русский писатель сам об этом неоднократно говорил. Приме­
чательно его высказывание в старости:
«Руссо не отдавали должного; не ценили благородства его
мыслей, порицали его на все лады. Я прочел всего Руссо, все
двадцать томов, включая «Словарь музыки». Я более чем вос­
хищался им, я боготворил его. В пятнадцать лет я носил на шее
медальон с его портретом вместо нательного креста. Многие его
страницы так близки мне, что мне кажется, я их написал сам»1.
1 Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2 т. Т. 2. М., 1978. С. 268.
161

II. Этика художества
Это и ряд .других восторженных признаний послужили
основанием для максимального сближения взглядов Руссо
и Толстого. В науке сложился даже стереотип сравнительного
анализа:
«все ми ро воззрение Толстого —и его нравственная доктрина, и его отно­
шение к религии, природе, и эстетические взгляды, и политические установ­
лени я —является воспроизведением и дальнейшим раз витием идей Руссо»1.
О сходстве воззрений двух мыслителей написано много,
о различиях сказано вскользь. На наиболее существенное
расхождение указал сам Толстой.
«Меня, — писал он в дневнике
1905 г., —сравнивают с Руссо. Я мно­
го обязан Руссо и люблю его, но есть
большая разница. Разница та, что
Руссо отрицает всякую цивилиза­
цию. я же —лжехристианскую. То,
что называют ци вил изацией, есть рост
человечества. Рост необходим <...> Но
сук или силы жизни, растущие в суку,
неправы, вредны, если они поглощают
всю силу роста. Это с нашей лжециви-
лизацией» (55,145).
Ш
Восторженное восприятие
^•ч » Толстым идей Руссо даже в мо-
■«■■■■■■■■ИИИИИИИИИ лодости, не говоря о зрелом
Памятник Ж-Ж Руссо в Женеве.
пепиопе жични гогепгтвпкяло
2009. Фотография В. Б. Ремизова пеРи0Де ЖИЗНИ, соседствовало
с неустанным стремлением Тол­
стого взвесить все за и против, внутренней полемичностью,
и все это нередко приводило к серьезным расхождениям.
Толстому с юности хорошо были известны как трактаты, так
и романы Руссо. В старости он признавался, что с 14до 20 лет
среди произведений, произведших на него впечатление, были
и произведения Руссо: «Исповедь» и «Эмиль» -ѵ
«огромное»,
1 Цит. по кн.: Розанов М. Н. Руссо иТолстой.Л., 1928. С .4.
162

11. «Я помню свой голос...» . Нет, он не Руссо.
«Новая Элоиза» — «очень большое». Сохранились философ-
1ские замечания молодого Толстого, писанные им между 1847
и 1852 гг. на речи Ж.-Ж.Руссо.
Читая «Рассуждение о науках и искусствах», он серьезно за­
думывался над руссоистской концепцией человека —каков он,
человек, по своей природе? добр? зол? или то и другое? От чего
зависят его поступки —от воспитания или природы? Толстому
претили уничижительные характеристики, даваемые француз­
ским мыслителем современному человеку. Находя, что у Руссо
«начало зла первенствует в душе человека», Толстой считал
саму теорию Руссо «несправедливой» (1,222). Неприятие
вызвала и знаменитая мысль Руссо о том, что науки и искус-
, ств а всегда во все времена пагубно влияли на нравственность
человека. Но главное «возражение» вызывал тезис Руссо
«чем ближе к природе, тем лучше». Толстой в этой связи
писал: «...чем менее развиты способности человека, тем более
ограничена его свобода и наоборот» (1,221).
Споря далее с автором «Рассуждений...», Толстой ут­
верждал, что если бы рушились науки, искусства, то рушились
бы и добродетели, что науки и искусства имели как дурное, так
и хорошее влияние, что выводить многие пороки из науки,
как это делал Руссо, значит совершать одну ошибку за другой.
Находил Толстой и свидетельство далеко не гум анной п о­
зиции философа, увидевшего главное зло наук в расстройстве
воинской дисциплины, уменьшении воинских качеств. В этой
связи Толстой недоуменно вопрошал: «...но для чего людям
добродетельны м воинские качества?» За этим вопросом сле­
довало весьма существенное возражение: народы воевали еще
тогда, когда науки и искусства еще не было.
Противоречий в трактате Руссо Толстой обнаружил немало,
и он не мог не задуматься над причиной их возникновения.
Она виделась ему в том, что Руссо, «сознав свою неспособ­
ность для решения важных вопросов из начал разума», хотел
«решить философские вопросы исторически», но уровень ра з­
вития истории как науки, по мысли Толстого, был слишком
низким и не позволял выйти на рубежи серьезных философских
163

обобщений (история —«наука побочная», «у нее нет приличной
цели» — 1,222).
Не вдаваясь в анализ последнего суждения Толстого (из него
с годами позже разовьется особая историческая концепция),
отметим присутствие конфликтности в восприятии моло­
дым русским писателем основных социальных идей Руссо.
Эта конфликтность дала о себе знать и при чтении
романа «Эмиль» в 1852 г. В дневниковой записи от 29 июня
Толстой дал ему такую оценку:
«Прочел “РгоГеззіоп ё е Соі йи Ѵісаій ЗаѵоуагсГ. Он а нап ол не на пр от ив ор ечи­
ям и , н е яс н ы ми —отвлеченны ми ме ст ам и и необыкновен ны ми красотами. Все,
что я почерпнул из нее, это убеждение в небессмертии души» (46,127-128).
Общее и различное во взглядах Руссо и Толстого становится
явным даже при беглом их сопоставлении. Так, Толстому были
близки люди, жившие в согласии с природой, занимавшиеся тру­
довой и серьезной деятельностью, но далеко не всегда совпадав­
шие с руссоистской концепцией «естественного человека». Можно
увидеть родство между Руссо и Толстым в трактовке отношения
человека к Божественному началу мироздания (на это указыва­
ет отрывок из «Исповеди савойского викария» под названием
«Откровение и разум», помещенный Толстым во Итоме «Круга
чтения»). Но было бы ошибкой сводить теологию Толстого лишь
к постулатам Руссо —они один из многочисленных источников
религиозного миросозерцания русского гения. Различие между
«естественной религией» Руссо и религией Толстого возрастало
с годами; общим остался исходный м о мен т —понимание Бога
как разумения жизни и нравственного миропорядка, а человека
как существа, верящего в то, что разумно. К такому заключению
Толстой пришел на рубеже 1870-1880-х гг.
Полемично во многих случаях и отношение Толстого к пе­
дагогическим идеям великого предшественника. Но прежде
обратимся к очень важной мысли Толстого. Рассуждая о цели
образования как «деятельности человека, имеющей своим
основанием потребность к равенству и неизменный закон
движения вперед образования», Толстой писал:
II. Этика художества
164

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо.
«Деятельность образовывающегося, как бы, где бы и чему бы он ни учился
(даже если бы он один читал книгиУвсегда заключается только в том, чтобы
усвоить себе образ, форму или содержание мысли того человека или техдкь
дей. которых он считает знающими больше себя. Как с ко р о о н . п о знанию.
уравнивается го своими образователями. как скоро он не считает своих
образователей выше себя по знанию, —так деятельность образования, со
стороны образовывающегося, невольно прекращается, и никакие ус л о в и я
не могут его заставить продолжать ее» (8,350).
Думается, что в этих словах Толстой выразил вполне опре­
деленно свою позицию по отношению к чужомузнанию и чу­
ж ому тексту. На каком-то этапе текст становится своим через
усвоение его образа, формы, содержания мысли, но по мере ов­
ладения им наступает период «снятого» знания, а вместе с этим
и потребность самостоятельного «движения вперед». То же
самое происходило с Толстым, когда он, пережив юношеские
восторги от сочинений Руссо, сохранил память о них на всю
жизнь, но, пройдя ученичество и не желая быть рабом чужой
идеи, поднялся на свою собственную высоту познания.
Педагогические разногласия мыслителей очевидны
при сопоставлении Толстым его «метода выводов из на­
блюдений» с «метафизическим методом» Руссо, то есть
методом головным, содержащим в основе ту или иную
философскую установку, навязываемую ребенку сверху.
«Это история педагогии, —писал Толстой в одной из первых своих пе­
дагогических работ, —которую я назову скорее историей образовательных
теорий воспитания, есть история стремлений человеческого ума от идеи об­
разования идеального человека к образованию известного человека. Этот ход
і можно проследить со времени возобновления наук через Лютера, Бако, Руссо,
Комениуса, Песталоцци до новейшего времени» (8,383).
Эмиль у Руссо развивался по замыслу воспитателя, на него
волею творца-педагога был надет трафарет «идеального чело­
века», который должен был являть собой образец руссоистских
религиозных представлений о «естественном человеке».
Толстой даже в ранний период педагогической деятель­
ности отрицал подобный подход, считая, что дело учителя
165

II. Этика художества
образовывать (давать знания) ученика, а не воспитывать, так
как воспитание «есть принудительное, насильственное воз­
действие одного лица на другое с целью образовать такого
человека, который нам кажется хорошим...» (8,215).
Толстовский «метод выводов из наблюдений» объек­
тивно был направлен против уставной, часто схоластической
и рутинной по своей направленности, педагогики и был при­
зван освободить «образовывающего и образовывающегося»
от насилия, канонов и всевозможных «обязательных» пра­
вил обучения, тех или иных идеологических клише. Именно
в этом ядро свободной педагогики Толстого.
Поставив культ знаний (образования) на первое место и от­
казав воспитанию в его правах, Толстой совершил переворот
в педагогической науке, кото­
рый только в середине XX в. стал
очевиден специалистам.
Сам Толстой в поздний пе­
риод творчества отошел от про­
тивопоставления образования
воспитанию. «И воспитание,
и образование, — утверждал он
в1909г.вписьмекВ.Ф.Бул­
гакову, — нераздельны. Нельзя
воспитывать, не передавая зна­
ния, всякое ж знание действует
воспитательно» (38,62). Но ряд
крупных педагогов XX в. пойдут на опознанный разрыв двух,
казалось бы, неделимых сфер педагогической деятельности. Во
многом это было связано со стремлением уйти от унитарных
и тоталитарных идеологий, безжалостно обрекавших многие
поколения на трагедию безволия и холопства.
Здесь же важно отметить, что идея свободной педагоги­
ки у Толстого не была зажата в тиски метафизики. Отсюда,
может быть, и непроясненность толстовской педагогической
системы в целом, ее кажущаяся фрагментарность. Но именно
кажущ аяся. На самом деле педагогика Толстого структурно
Прижизненные издания
педаг оги ч ески х трудов
Л. Н. Толстого

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо.
организована и далеко не так анархична, как порой ее
представляли и представляют критики.
Побывав во многих странах Европы и познакомившись
с существующими «методами образования и воспитания», Тол­
стой не мог не увидеть, как педагогические клише разрушали
в ребенке «первообраз гармонии», лишали его чувства свободы
и радости, отнимали у него счастливое детство.
Не ища в это время философского обоснования концепции
свободы, он задался целью поставить «опыт в лаборато­
рии» —создать благоприятные условия для становления, как
он говорил, «сотворения» личности ребенка, физически
и нравственно здоровой. Он сумел обнаружить серьезную
ошибку, совершаемую педагогикой.
«Воспитывая, образовывая, развивая, или как хотите действуя на ребен­
ка, —читаем мы в его статье “Комуу когоучиться писать...”, —мы должны
иметь и имеем бессознательно одну цель: достигнуть наибольшей гармонии
в смысле правды, красоты и добра. Ежели бы время не шло, ежели бы ребенок
не жил всеми своими сторонами, мы бы спокойно могли достигнуть этой
гармонии, добавляя там, где нам кажется недостаточным, и убавляя там, где
нам кажется лишним. Но ребенок живет, каждая сторона его существа
стремится к развитию, перегоняя одна другую, и большей частью
самое движение вперед этих сторон его существа мы принимаем за
цель и содействуем только развитию, а не гармонии развития. В этом
заключается вечная ошибка всех педагогических теорий» (8,321).
Гармония как педагогическая целесообразность — таков
главный пафос свободной педагогики Толстого. Не развитие
само по себе, не культ знания или воспитания, а со ра зм ер­
ность всех сторон развития и образования личности каж­
дого ученика. В этом контексте идея свободной педагогики
наполнялась живым дыханием.
У Толстого в школе каждый ребенок был неповторим, о б ­
ладал только ему присущими задатками, способностями,
возможностями, у каждого ребенка были свои потребности,
интересы, мотивы деятельности.
^
167

II. Этика художества
Физическое и духовное взросление ребенка всегда
протекает индивидуально, и потому трафарет к нему не
приложим.
Общение с учеником выстраивалось на основе его личност­
ной неповторимости с целью поддержания в нем гармонии
развития —«природного стремления». Свобода становилась
при этом «главным критериумом образования».
Демонстрируя в педагогическом общении с детьми раз­
личны е сферы свободной деятельности, Толстой постепенно
уходил от ощущения железной поступи фатальной необходи-
..
^ мости. Опыт учителя укреплял
его веру в свободную духовную
сущность человека.
Педагогика помогла Толсто­
му отыскать новые пути в об­
ласти собственно философского
и художественного постижения
мира.
Как философ он стал на путь
разработки теории формиро­
вания понятия в сознании ре­
бенка, тем самым приближаясь
к «решению важных вопросов
из начал разума».
Как художник, он открыл для
себя делый ряд особых форм
и приемов выражения автор­
ского сознания в произведении.
Педагогический класс Тол­
стого — это звучание раз­
личных голосов в оркестре,
исполняющем симфонию на
свободную тему, но, как лю­
бая талантливая импровизация,
она скрывала за\ собой опыт
и мастерство создателя, имела
Л.Н. Толстой и Н.Н. Гусев
раздают книги издательства
«Посредник» крестьянским
детям Ясной Поляны. 1908.
Фотография А. Л. Толстой
ж
НИИ..
■■■у 11 іі Мк&Ш*
Л.Н. Толстой с тульскими
школьниками идет
купаться на речку Воронку.
Ясная Поляна. Июнь 1907.
Фотография В.Г. Черткова
168

11. «Я помню свой голос...». Нет, он не Руссо..
Бывшие ученики Л.Н. Толстого под «деревом бедных».
Слева направо: Ореховы, муж и жена, Семен Резунов, Данила Козлов,
Тарас Фоканов, Иван Фролков с женой (?). Ясная Поляна. 1903.
Фотография П.А. Сергеенко
изначальный замысел, предпо­
лагающий результат построе­
ния. И Толстой в этом действе,
как и дети, был одновремен­
но и композитор, и дирижер,
и исполнитель. Пусть мышление
Достоевского подобно поли­
фоний Баха. Мышление Тол­
стого в «Войне и мире» сродни
симфоническим откровениям
Моцарта, дерзнувш его соеди­
нить в последней своей сим­
фонии «Юпитер» фугу и форму
сонатного аллегро. Слушаешь
эту симфонию Моцарта — и не
замечаешь, как одно растворя­
ется в другом. Читаешь «Войну
Л.Н. Толстой с крестьянскими
детьми. Ясная Поляна. 1905.
Фотография П.И. Бирюкова
169

II. Этика художества
и мир» — и ощущаешь, как в неделимой Вселенной сущего
одно царства жизни сосуществует с другим, идет непрестанная
борьба между жизнью и смертью, как временное становится
вечным, а, казалось бы, то , что вечно, кратковременным.
Художественная многомерность Толстого, альфа и омега
его независимого и постоянно пребывающего в поиске эстети­
ческого мышления, —э то единство многообразия, соприкосно­
вение различных точек зрения, хорал из множества голосов
и инструментов, звучащих одновременно и в то же время не
утрачивающих своей индивидуальной неповторимости. Такова
партитура «Войны и мира». К ее созданию Толстой шел через
многие испытания духа и через поиск форм его воплощения.
Педагогические штудии в становлении моцартианского
симфонизма Толстого—этого уникального художественного
феномена в прозе —сыграли особую роль.
Вот описание только одного из вечеров жизни яснопо­
лянской школы. Оно немногословно, но за каждым словом
учеников и учителя — особый голос живого общения, не кон­
фликтующий, а вопрошающий и жаждущий самораскрытия.
Только что была рассказана печальная история Хаджи-Мурата,
после чего началась увлекательная беседа Толстого с детьми:
«Я кончил рассказ тем, что окруженный обрек запел песню и потом
сам бросился на кинжал. Все молчали. “Зачем же он песню запел, когда его
окружили?” —спросил Семка. “Ведь тебе сказывали —умирать собрался!” —
отвечал огорченно Федька. “Я думаю, что молитву он запел!” — прибавил
Пронька. Все согласились Федька остановился вдруг: “А как, вы говорили,
вашу тетку зарезали? —спросил он — ему мало еще было страхов. — Рас­
скажи! Расскажи!” Я им рассказал еще раз эту страшную историю убийства
графини Толстой, и они молча стояли вокруг меня, глядя мне в лицо. “По­
пался молодец!” —сказал Семка. “То-то страшно ему было ночью ходить, как
она зарезанная лежала, —сказал Федька, —я бы убежал!” —и он все дальше
забирал себе в руку мои два пальца. Мы остановились в роще, за гумнами,
под самым краем деревни. Семка поднял хворостину из снегу и бил ею по
морозному стволу липы. Иней сыпался с сучьев на шапку, и звук одиноко
раздавался по лесу. “Лев Николаевич, — сказал Федька (я думал он опять
о графине), —для чего учиться пению7 Я часто думаю, право, —зач ем петь?”»
170

11. «Я помню свой голос...» . Нет, он не Руссо..
Как он перескочил от ужаса убийства на этот вопрос, Бог его знает, но
по всему, по звуку голоса, по серьезности, с которой он добивался ответа,
по молчанию интереса других двух, чувствовалась самая живая и законная
связь этого вопроса с предыдущим разговором. Была ли эта связь в том, что
он отвечал на мое объяснение возможности преступления необразованием
(я говорил им это), или в том, что он поверял себя, переносясь в душу убийцы
и вспоминая свое любимое дело (у него чудесный голос и огромный талант
к музыке), или связь состояла в том, что он чувствовал, что теперь время
искренней беседы, и поднялись в его душе все вопросы, требующие раз­
решения, —только вопрос его не удивил никого из нас. “А зачем рисование,
зачем хорошо писать?” —сказал я, решительно не зная, как объяснить ему,
для чего искусство. “Зачем рисование?” —повторил он задумчиво. Он именно
спрашивал: зачем искусство? Я не смел и не умел объяснить. “Зачем рисо­
вание? —сказал Семка. —Нарисуешь все, всякую вещь по ней сделаешь!” —
“Нет, это черчение, —сказал Федька, —зач ем фигуры рисовать?” —Здоровая
натура Семки не затруднилась. “Зачем палка? Зачем липа?” —сказал он, все
постукивая по липе. “Ну да, зачем липа?” —сказал я. “Стропила сделать”, —
отвечал Семка. “А еще, летом зачем, покуда она не срублена?” —“Да ни за
чем”. —“Нет, в самом деле, —упорно допрашивал Федька, —зачем растет
липа?” И мы стали говорить о том, что не все есть польза, а есть красота и что
искусство есть красота, и мы поняли другдруга, и Федька совсем понял, зачем
липа растет и зачем петь. Пронька согласился с нами, но он понимал более
красоту нравственную—добро. Семка понимал своим большим умом, но не
признавал красоты без пользы. Он сомневался, как это часто бывает с людьми
большого ума, чувствующими, что искусство есть сила, но не чувствующими
в своей душе потребности этой силы; он так же, как они, хотел умом прий­
ти к искусству и пытался- зажечь в себе этот огонь. “Будем петь завтра Иже,
я помню свой голос”. У него верный слух, но нет вкуса, изящества в пении.
Федька же совершенно понимал, что липа хороша в листьях, и летом хорошо
смотреть на нее, и больше ничего не надо. Пронька понимал, что жалко ее
срубить, потому что она тоже живая: “Ведь это все равно что кровь, когда
из березы сок пьем”. Семка хотя и не говорил, но, видимо, думал, что мало
в ней проку, когда она трухлявая. Мне странно повторить, что мы говорили
тогда, но я помню, мы переговорили, как мне кажется, все, что сказать можно
о пользе, о красоте пластической и нравственной» (8,45-47).
У каждого мальчика есть своя точка зрения, есть она и у ав­
тора описания. Все пребывало в поиске, и нет довлеющей силы,
которая могла бы заявить о себе как об истине в последней
инстанции. Так же выстраивается голосоведение и в «Войне
171

и мире». Народы реализуют каждый по-своему свою судьбу;
герои идут по дорогам жизни, пересекающимся где-то в про­
странстве, но каждая из них находит свою колею, свое продол­
жение в неизмеримом и невидимом Духовном Космосе; каж­
дый из развивающихся духовно героев мог бы о себе сказать
словами Семки: «Я помню свой голос»; природа, населенная
мириадами существ, живых и мертвых частиц, являет собой
пример единения неповторимостей — все это целокупность
особенного и единичного.
В худржественной стихии «Войны и мира» найдут свое от­
ражение многие идеи, выстраданные ранним Толстым. К ним
присоединятся новые кардинальные проблемы, возникшие
в результате титанического пбиска Толстым истины и осно­
вательного изучения им двух эпох —прошлой и настоящей.
Восхождение Толстого к эпическому восприятию и ото­
бражению жизни совершалось во многом под воздействием
эпического сознания художников предшествующих эпох (Го­
мер, Кольцов, Гоголь), логики общественных тревог писателя,
выполнявшего в этот период жизни миссию мирового по­
средника, но главным образом —под воздействием народной
педагогики, построенной на принципах свободы волеизъявления
и сора зм ернос ти различных (как ра зумных, та к и стихийных)
сф ер жизни, пребывающих в гар монии всеобщего и единичного,
целого и части, взаимопроникающих и сохраняющих свою н еп о­
втори мость.
Осознание основ педагогической целесообразности
и соразмерности позволило Толстому подойти к понима­
нию важности идеи художественной целесообразности как
принципа архитектоники романа «Война и мир». Ядром
художественной антропологии Толстого стал взгляд на
человека как на неповторимую личность, имеющую «свой
голос», свое место в ж изни и право на свободу выбора.
II. Этика художества

12. «ИЛИ Я СУМАСШЕДШИЙ,
ИЛИ Я ОТКРЫЛ НОВУЮ ИСТИНУ»
О работе над эпилогом «Войны и мира»
и полемике Толстого с Кантом
и Ш опенгауэром
В художественной стихии «Войны и мира» нашли свое от­
ражение многие идеи, выстраданные ранним Толстым, к ним
присоединились новые, возникшие в результате титаниче­
ского поиска Толстым истины и основательного изучения им,
прежде всего по книжным источникам, двух эпох —прошлой
и настоящей.
' Своеобразным итогом, вобравшим в себя смысл философ­
ско-эстетических исканий 1860-х гг., стал философский эпилог
романа с его центральной идеей свободы и необходимости.
Изучение текста «Войны и мира» дает основание говорить
о большом влиянии на писателя идей эпохи Просвещения и ряда
современных Толстому учений. Б. М. Эйхенбаум, размышляя
о творчестве Толстого этого периода, уделил особое внимание
анализу взаимосвязи раздумий писателя и социальных идей Пру­
дона, математически оформленного языка С. С.Урусова1и оставил
вне поля зрения (видимо, из -за идеологических мотивов эпохи)
один из важных факторов духовной эволюции Толстого —фило­
софско-исторический контекст идей Шопенгауэра и Канта.
Вконце 1860-х гг. начался особый период в жизни Толстого:
он ощутил в себе потребность уйти от «философской теории
бессознательности» (48, 12) и стать на путь выработки соб­
ственного научного подхода к действительности и знаниям
1 Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой: Книга вторая: 60 -е годы. М.; Л., 1931.
173

II. Этика художества
о ней. Путь этот, в силу отсут­
ствия у Толстого академическо­
го философского образования,
оказался тернистым и нетради­
ционным.
Все, что читал Толстой в обла­
сти философии до 1869 г., было
ему необычайно близко по ха­
рактеру и стилю изложения.
Руссо, Вейсс, Платон, Монтень
и др. мыслители, говорившие
на «беллетристическом» языке,
были понятны и по тем или
иным проблемам одобряемы
и неодобряемы молодым Толстым. Открыв же для чтения
Канта, Толстой понял, что его сочинения требуют совершенно
иного к себе отношения, иного уровня философской культуры.
Подтверждение этой мысли —во фрагменте воспоминаний А.
Г. Русанова (1895), сына друга писателя Гавриилы Андреевича
Русанова.
На сообщение сына о том, что отец «теперь все занимается
философией», Толстой спросил:
«“Любопытно, с како го конца он принял ся з а философ ию?” — “Он ч и ­
тае т Сп инозу и Канта”. На что Толстой ве сьма св оеобразно отреагировал:
“...в философии, я думаю, надо начинать с Шопенгауэра. Он освещает
и объясняет Канта, а без этого трудно обломать “Критику разума ”. Я теперь
сам перечи тыв аю Шопенгауэра и восхищаюсь. Помню, как я ч ит ал его до
своего пер ело ма и пр еклон ял ся перед ни м. Ведь, чтобы вполне понять
философа, надо на время отрешиться от своего и вполне слиться с ним.
Теперь я разбираюсь в Шопенгуэре, и сколько у н его есть вечно истинного,
нар яду с заблуждени ям и”»1.
Спустядва месяца Толстой вновь возвратился к мысли о том,
что знакомство с Кантом «легче начинать с Шопенгауэра».
1 Русанов Г.А ., Русанов А. Г. Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом. Воронеж,
1972. С. 156.
-^
174

В письме к Г. А. Русанову он
писал:
«Со мн ой та к было. Я читал Канта
и почти не понял, и пон ял его только
тогда, когда стал чи та ть и, особенно,
п еречи тыва ть Шопенгауэра, которым
я одно вр е мя оч ень увлекался» (69,24).
Сочинения Шопенгауэра ока­
зались для Толстого своеобраз­
ным путеводителем по миру
Канта, таким путеводителем,
к которому он был одно время
настолько привязан, что по ­
рой отождествлял терминологию
двух философов («Кант ... приходит к признанию ІпіеНі^іЫе
ААШІе» — 15, 245). К сожалению, изданий шопенгауэровских
произведений, ставших для Толстого настольной книгой
в шестидесятые-семидесятые годы, в яснополянской библио­
теке нет. В ней хранятся книги с произведениями Шопенгауэра
более позднего периода. Издание же Канта «Критика чистого
разума» на французском языке1, которое Толстой читал и на
страницах которого оставил много пометок, сохранилось и по
сей день находится в ЯБП.
Можно говорить о четырёх основных «встречах» рус­
ского писателя и немецкого философа Канта.
Первая, как свидетельствовал сам Толстой, состоялась
в 1869 г. благодаря подсказке Шопенгауэра. В этот период
автор «Войны и мира», мучаясь в поисках ответа на во­
прос о сущности свободы воли, обратился к кантианской
гносеологии, которая показалась ему настолько убедитель­
ной, что он признал ее и следовал ей (не без колебаний!)
до конца жизни. Постепенно зазвучали в душе Толстого
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
1 Капі I. Сгіііяие сіе Іа гаіхоп. РагіБ. 1835-1836. В яснополянской библиотеке
писателя хр ан ятся д ва том а э то го сочин ен ия, второй том сод ержит много по ме то к
Л.Н . Толстого.
175

II. Этика художества
и поставленные Кантом онтологические проблемы. От­
звуками этой «первой встречи» стали напряженный фило­
софский диалог Толстого со Н. Н. Страховым о трех великих
вопросах бытия человека и мира и непосредственное об­
ращение к онтологии Канта в связи с решением проблемы
доказательства Бога.
Вторая «встреча» с Кантом произошла в 1887 г., ко гда
Толстой, впервые прочитав «Критику практического разума»
и перечитав «Критику чистого разума», понял, что Кант наи­
более близкий ему по духу мыслитель. В ЯПБ, хранятся уже
упомянутое французское издание «Критики чистого разума»
и немецкое издание «Критики практического разума»1с по­
метками Толстого. Именно в этот год произошло подлинное
открытие Толстым всей глубины нравственной философии
Канта. С этого момента Кант стал «вечным спутником» Льва
Толстого, его незримым собеседником вдиалоге о мире и душе
человека.
В 1900 г. судьба даровала Толстому еще одну неожидан­
ную — «третью встречу» — с Кантом. Она представляла со­
бой чтение книг о Канте историка философии Куно Фишера2.
Встатье К. Фишера имеются пометки Л.Толстого. Сохранилось
письмо К. Фишера к Льву Толстому.
«Четвертая встреча» была ознаменована открытием
великой книги Канта «Религия в пределах только разума»3.
Немецкое издание этого сочинения Канта хранится в ЯБТ
и свидетельствует о том, как тщательно Толстой вчитывался
в каждую строку великого предшественника.
1 Ка пі I. Кгііік сіег ргасІізсНеп Ѵегпипй. Вегііп: СеЬгисІег Сгипегі: 1869 (?); К апі I.
Кгііік сіег ргас*і5сИеп Ѵегпипй. Вегііп: І_ . Неітап, 1869. В книгах имеются пометки
Л. Н. Толстого.
2 Фишер К. История новой философии. Т. 4. Иммануил Кант и его учение. Ч. I .
СПб., 1901. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей-метафизике, могущей воз­
никнуть в смысле науки. Приложение: Куно-Ф ишер. Критика Кантовской фило­
софии. М., 1889.
1 Ка пі I. Эег Кеіідіоп іппегЬаІЬ сіег Сгепгеп сіег Ыоззеп ѴегпипЛ. Ьеіргід: РИіІір
Кесіа т ]ип., [1882 ?]. В книге имеются многочисленные пометки л . Н.Толстого.
176

12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
«Читал Канта: Религия в пределах только разума, —пи са л он в дневнике
26 мар та 1909 г. —Очень близко мне. Нынче ч ит ал то же. Как я счастлив, что
«Очень близко»... Но не настолько, чтобы говорить о тож­
дестве взглядов или об их максимальном приближении. Как
и в предшествующие периоды знакомства с Кантом, Толстой
в конце пути остался верен своему принципу чтения —от сли ­
яния с философом к размежеванию и поиску того, что роднит,
и того, что составляет суть индивидуально-неповторимого
постиж ения жизни.
В данной главе речь пойдет о первых серьезных опытах обще­
ния Толстого с идеями немецкого философа.
«Рукописи эпилога, з а исключением первой его части, —пи сал Н. С. Роди­
он ов в “Опи сание рукописей и корректур, относящих ся к “Войне и миру”, —
чрезвычайно сложны. В одной и той же рукописи Толстой, как видно, воз­
вращался к и ст орико-ф илософ ским рассужден иям н а ту ил и иную те му п о
нескольку раз, каждый р аз вн ос я все новые и н ов ые и спра влен ия. Работа
н ад эпи логом вз яла около года напряже нно го труда, с к онц а 1868 до октября
1869 г.» (16,195).
В апреле 1869 г. 'Толстой, приглашая А. А. Фета посетить
Ясную Поляну, между тем заметил:
«У нас все благополучно, и по тому жду вас с радостью и с ШопеНгауером»
(61,215).
Фет, боготворивший Шопенгауэра, позже переведший на рус­
ский язы к главный его труд, не сумел приехать к Толстому в гости.
10 мая этого же года Лев Николаевич отослал другу письмо,
в котором поблагодарил его за прочтение высланной ранее
^рукописи, содержащей один из вариантов философской части
эпилога:
«Участие ваше к мо ему эпило гу ме ня тронуло».
Что и почему тронуло Толстого —неизвестно , так как письмо
не сохранилось. В этом же письме он с огорчением сообщил
о чтении эпилога профессору философии Киевской духовной
177

II. Этика художества
академии и Московского универ­
ситета П. Д. Юркевичу:
«Яделал планы приехать к вам и делаю
еще, но до сих пор вот не был. 6-й том,
который я думал кончить 4 месяца тому
назад, до сих пор, хотя весь давно на­
бран, —не кончен» (61,219).
Издательский вариант 6-го
тома «Войны и мира» заканчи­
вался второй (последней) частью
эпилога.
«...я читал, и он на мои речи ничего
не сказал мне, кроме отрывка из своей
лекции».
Однако “холодная” реакция
профессора не только не расстро­
ила писателя, но, напротив, про­
будила в нем уверенность в соб­
ственной правоте:
«Главное же, — писал он Фету, — по-
/дЮ /г
чему я не бо<юсь?>, потому, что то,
что я написал, особенно в эпилоге, не
:
выдумано мной, а выворочено с болью
П.Д. Юркевич
аз моей утробы. Еще поддержка то, что
Шопенгауер в своей ѴѴШе’ говорит, под­
ходя с другой стороны, то же, что я ”» (61,216-217).
Убедила в собственной правоте и в то же время заставила
задуматься о необходимости дальнейшей работы над пробле­
мой свободы воли.
В конце лета, 30 августа, Тол­
стой сообщал Фету, что работа над
эпилогом продолжается:
Афанасий Фет. 1860-е гг.
178
1
« й іе ѴѴеИаІ5М11е ипсі Ѵогвіеііипд» («Мир
как воля и представление»)

Она мучила Толстого, не да­
вала ему покоя. В окончатель­
ном варианте том, включающий
эпилог, вышел лишь в середине
октября 1869 г. Как бы ни торо­
пили издатели, Толстой не мог
дать согласие на публикацию,
если чувствовал, что не выразил
свою мысль должным обра­
зом. Над философской частью
эпилога он работал вдумчиво
и вдохновенно, о чем писал
Фету в августовском письме:
«Знаете ли, что было для меня
нынешнее лето? — Неперестающий
восторг перед Шопенгауэром и ряд
духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его
сочинения и читал и читаю (прочел и Канта), и, верно, ни один студент в свой
курс не учился так много и столь многого не узнал, как я в нынешнее лето.
Не знаю, переменю ли я когда мнение, но теперь я уверен, что Шопенга­
уэр —гениальнейший из людей.
Вы говорили, что он так себе кое-что писал о философских предметах.
Как кое-что?
Это весь мир в невероятно ясном и красивом отражении. Я начал перево­
дить его. Не возьметесь ли и вы за перевод его?
Мы бы издали вместе. Читая его, мне непостижимо, каким образом может
оставаться имя его неизвестно. Объяснение только одно,—то самое, которое
он так часто повторяет, что, кроме идиотов, на свете почти никого нет.
Жду вас с нетерпением к себе. Иногда душит неудовлетворенная потреб­
ность в родственной натуре, как ваша, чтобы высказать все накопившееся»
(61,219).
Нигде во второй части эпилога канонического текста «Войны
и мира» Толстой не упомянул имен Шопенгауэра и Канта, как,
впрочем, и многих других философов. Таков был его замысел :
не утомлять читателей ссылками и полемикой, дать собствен­
ное представление о проблеме.
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
179

II. Этика художества
«...но высказанное мною здесь, без цитат и ссылок, в эпилоге рома­
на, —писал Толстой в одном из вариантов эпилога, —н е есть минутная
фантазия мысли, а есть неизбежный для меня вывод семилетних тру­
дов, которые я не властен был не сделать, и потому, несмотря на убеждение
мое в том, что только весьма малое число читателей разделит мой взгляд,
я должен сказать еще несколько слов...» (15,238).
Зато в вариантах к роману эти имена встречаются достаточно
часто. Следы ученичества, заявленные Толстым в письме к Фету
(«ни один студент в свой курс не учился так много и столь много не узнал,
как я в ньйгешнее лето» —август 1869 г.),
при сопоставлении вариантов эпилога, весьма ощутимы.
От варианта к варианту Толстой, стремясь более заметно
обозначить собственную позицию, все активнее подключал
к своим раздумьям о свободе и необходимости мысли Шопенга­
уэра и Канта.
Так, в вар. No 312 (нумерация опубликованных рукописей
предложена Т. Н. Волковой и Н. С. Родионовым) Толстой указал
на «свое разреш ение» проблемы свободы и необходимости
у «Спинозы, Канта, Шеллинга, Шопенгауэра». Писатель, пока
не раскрывая сути «своего», ограничился весьма важным по­
лемическим наблюдением:
«В истории этого вопроса замечательно то, что все многосторонние
мыслители, решавшие этот вопрос, тем большую метафизическую величину
относили к неизвестному, чем полнее они отрицали свободу человека. Таково
божество для богословия, ЗиЬзІапііа для Спинозы, сіаз Оіп§ ап $ісЬ для Канта,
йег ітеИідіЫе \Ѵі11е' у Шопенгауэра» (15,224-225).
В следующем варианте (No 313), указав на то, что
«философы: Гоббес, Спиноза, Юм, Вольтер, Кант отрицают свободу и вновь
признают ее» (15,225-226),
Толстой более подробно остановился на рассуждениях о сво­
боде воли Шопенгауэра.
1 Вещь в себе; умопостигаемая воля (нем.)
180
V

«Последний великий мыслитель этот, —писал он, —победоносно доказав
с точки зрения разума отсутствие свободы, в объяснение сущности жизни
признает волю мыслимую, весьма близкое понятие к сознанию той свободы,
отсутствие которой он доказывал.
Кроме того, в лучшем произведении этого великого мыслителя встреча­
ется довод, который он сам приводит против себя.
“Бег ипЪеГап^епе (рЫІояорЫзсН гоЬе) МепзсЬ1, —говорит он после силы
всех своих доводов, —все-таки скажет: “а я все-таки знаю, что могу сделать
все, что хочу”. И этот простой довод <...> остается нерушимым и служит
основанием всех тех философов: Фихте, Шеллинга, даже Гегеля, которые
противуположно ему решают вопрос» (15,226).
Толстой пришел к убеждению, что философами
«вопрос не решен», «вопрос этот отложен», «в наше самоуверенное
время вопрос этот кажется не только отложенным, но непонятым»
(15,227).
Пытаясь его решить, Толстой обратился к гносеологии Канта.
Этот путь, как уже было отмечено, подсказал ему Шопенгауэр,
который в своем трактате «Свобода воли», выражая отношение
к данному Кантом «объяснению об отношении между эмпириче­
ским и умопостигаемым (интеллигибельным) характером и о со­
единяемости свободы с необходимостью», во сторженно писал:
«Оно (объяснение.
— В. Р.) принадлежит к прекраснейшим и глубоко-
мысленейшим произведениям, созданным этим великим умом, да и во­
обще когда-либо человеком. <...> Это, истолкованное Кантом, отношение
эмпирического характера к умопостигаемому вполне основывается на том
же, что составляет основную черту всей его философии, именно на различии
явления от вещи самой в себе.
По его учению, строгая эмпирическая необходимость поступков
существует совместно с их трансцендентальной свободою, точно так
же, как и совершенная эмпирическая реальность опытного мира ря­
дом сего трансцендентальной идеальностью (здесь идалее разрядка
А. Шопенгауэра. —В. Р.). Именно, эмпирический характер, да и весь человек,
как предмет опыта, есть просто явление, а потому связан с формами всякого
явления — с временем, пространством и причинностью, и подчинен его
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
1 Свободный от предрассудков (философски необразованный) человек (нем.)
181

II. Этика художества
законам; напротив того, независимое от этих форм, а потому неподчинен­
ное никакому различению времени, пребывающее и непременное условие
и основание всего этого явления есть—умо по стигаемый (интеллигибель­
ный) характер, т. е. его воля как вещь сама по себе, которой (воле), в таком
качестве, непременно подобает абсолютная свобода, т. е. независимость от
закона причинности (как простой формы явлений). Но свобода эта т р а н с ­
цендентальная, т. е. она не проступает в явлении, но существует лишь
постольку, поскольку мы абстрагируем (отвлекаемся мысленно) от явления
и всех его форм, чтобы достигнуть того, что вне всякого времени, мыслимо
само по себе как внутренняя сущность человека»1.
Итак, согласно Шопенгауэру, человек независимо от эмпи­
рического существования, в котором он всецело подчинен за­
конам материального мира, абстрактно может мыслить свободу
как нечто независимое само по себе, по сути, как «вещь в себе».
Толстому была близка шопенгауэровская трактовка кан­
тианской проблемы соотношения между чувственным созер­
цанием и рассудочно-разумном познанием. Вслед за Кантом
Толстой признал границу между явлением и вещью в себе.
Несмотря на некоторые колебания, в своих философских рас­
суждениях он остался верен мысли, что пространство, время,
причинно-следственные дефиниции суть априорные формы
созерцания и рассудка. Вот некоторые из многочисленных
примеров, подтверждающие этот вывод:
12 ма р та 1870 г.: «Даже форма, которой представляются человеку явле­
ния мира, не формы мира, а формы ума, выражаемые логикой, математикой.
Что значит то, когда мы говорим, что небесные тела движутся по эллипсам
(закон Кеплера). Разве это значит, что они так движутся? Это значит только
то, что мне представляются они в движенье, и время, и пространство, и эл­
липсисы только формы моего ума, мои представления» (48,117).
3 октября 1897 г.: «Я верю и, скорее, знаю несомненно, что весь мате-
рьяльный мир есть произведение моих пяти чувств и все законы матерьяль-
ного мира —это законы отношений моих чувств между собою. Вся наука, все
наше знание —это выводы из различных отношений наших чувств между
собою...» (88,56).
1 Шопенгауэр А. Свобода воли и Основы морали. СПб., 1Й&7. С. 100-101.
182

2 ноября 1898 г.: «Под ногами морозная твердая земля, кругом огром­
ные деревья, над головой пасмурное небо, тело свое чувствую, чувствую
боль головы, занят мыслями о “Воскресении”, а между тем я знаю, чувствую
всем существом, что и крепкая морозная земля, и деревья, и небо, и мое
тело, и мои мысли —что все это только произведение моих пяти чувств, мое
представление —мир, построенный мной, потому что таково мое отделение
от мира, какое есть» (53,211).
10 мар та 1910 г.: «...материя не только не такое основное и вечное на­
чало жизни, как дух, но что материя вовсе не существует сама по себе, а есть
только наше представление» (81,136).
Безусловно, в приведенных фрагментах дневников и писем
Толстого заметно влияние кантианской гносеологии, однако
границы ее изначально всегда были очерчены.
Триада Канта выглядела таким образом: пространство,
время являются априорными формами созерцания, они всеце­
ло пребывают в чувственно-воспринимаемом мире, образуют
эмпирический опыт человека (трансцендентальная эстетика);
понятия, категории принадлежат к сфере рассудочного со­
знания (трансцендентальная логика); идеи и принципы —это
результат действия чистого (спекулятивного) разума (транс­
цендентальная диалектика). Ни
созерцание, ни рассудок, ни
спекулятивный разум не в со­
стоянии проникнуть в сущность
вещей: «Оіп^ ап бісЬ» остается
непроницаемой.
Шопенгауэру ж е казалось, -
что он сумел взорвать грани­
цы непроницаемости кан­
товской «вещи в себе» и в не­
ведомом для Канта «квадрате»
увидеть торжество слепой,
хаотической, не знающей на
своем пути препятствий воли
к жизни. Она, эта воля, ничем
не обусловлена, кроме своего
собственного хотения — «хочу
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»

II. Этика художества
хотеть», как говорил немецкий
философ.
В том же духе размышлял
и Толстой в молодости: «хочу
хотеть»; эта потребность каж­
дого человека была значима
для писателя, она мучила его,
была предметом, как известно,
его ранних философских со­
чинений, но она далеко отстоя­
ла от шопенгауэровской «воли
к жизни», несущей в себе ген
мирового хаоса.
Толстой оставил в стороне
кантианское деление разума на три составляющие. Ему было
достаточно того, что Разум , обладая априорными формами вос­
приятия мира (пространство, время, причинность), вполне соот­
ветствовал универсальной платформе мышления, позволяющей
всем людям воспринимать действительность как необходимость.
Другой составляющей природы человека являлось созна­
ние. Оно воспринималось как внутренняя сущность человека —
то, о чем сам человек мог сказать:
«...я сознаю себя свободным и потому знаю, что человек свободен»
(15,249).
Как видим, сознание в этом истолковании равнозначно со­
держанию нашего «Я», есть проявление субстанциональности
индивидуально-неповторимого.
Одним словом, дух («вещь в себе») сам по себе свободен, его
материальная оболочка нет.
В трактовке проблемы «свободы воли», да н ной Шопенгауэ­
ром, содержалась еще одна мысль, воспринятая Толстым через
чтение указанного трактата и работы Шопенгауэра «Основы
морали» . Мысль эта о том, что Кант не смог «примирить» сво­
бодную и необходимую деятельности. Он, мол-де, так и остался
на уровне антиномического мышления. >
184

Однако позиция Канта в этом вопросе была куда слож­
нее, нежели это казалось Шопенгауэру и Толстому.
Вдевятом разделе «Антиномии чистого разума» в IV главе
«Объяснение космологической идеи свободы в связи со всеоб­
щей естественной необходимостью» Кант пришел к заключе­
нию, что «свобода может иметь отношение к совершенно иному
родуусловий, чем естественная необходимость, и поэтому закон
этой необходимости не влияет на свободу, стал о быть, и то
и другое могут существовать независимо друг от друга и не
препятствуя друг другу»1.
Крайне важно обратить внимание на то, что за признанием
независимости друг от друга свободы и необходимости после­
до ва ло признание Кантом другого источника знания — нёл
посредственного сознания.
[Спекулятивный разум (чистый, теоретический, рассужда­
ющий, не обремененный опытом, практикой жизни), согласно
пояснению Канта, в отличие от порядка вещей, как они пред­
ставлены в явлении,
«совершенно спонтанно создает себе собственный порядок, исходя из
идей, приспособляя к ним эмпирические условия и сообразно им объявляя необхо­
димыми даже такие поступки, которые все же не совершались и, быть может,
не будут совершены, но в отношении всех этих поступков разум предполагает,
что он может содержать их причину, так как в противном случае он не ожидал
бы от своих идей действий в опыте»2.
*
; * Чтобы мысль стала понятной, Кант,, нарушив присущую
ему нелюбовь к примерам, обратился к жизненному факту.
Философ проанализировал ситуацию с человеком, который
«внес известное замешательство в общество», злостно солгав.
Кант указал на эмпирические, жизненные мотивы , приведшие
субъекта к этой ситуации. Среди них — дурное воспитание,
плохое общество, злобность природы данного индивидуума,
ряд других побудительных причин. Однако размыш лял далее
1 Кант И. Критика чистого разума / пер. Н. Лосского. М., 1994. С. 340.
2 Там же. С. 336.
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
185

II. Этика художества
Кант, человеку не ставится все это в упрек, напротив, исследу­
емый поступок рассматривается
«как совершенно не обусловленный предыдущим состоянием, ка к будто
этот человек начал им некоторый ряд следствий совершенно самопроизвольно.
Упрек за поступок основывается на законе разума, причем разум рассматрива­
ется как причина, которая могла и должна была определить поведение человека
иначе, независимо от всех названных эмпирических условий. < . .. > Поступок
приписывается умопостигаемому характеру человека; теперь в тот момент,
когда он лжет, вина целиком лежит на нем; стало быть, несмотря на все
эмпирические условия поступка, разум был совершенно свободен, и по­
ступок должен считаться только следствием упущения со стороны разума»1.]
Таким образом, ложь спекулятивного разума, противо­
речащая «эмпирическим поступкам», указывала на то, что
«разум был совершенно свободен».
Понимая неоднозначность описываемой ситуации, Кант
все же остался верен себе и «ариаднову нить» отдал в руки
умопостигаемого разума, закрепив за ним автономию по
отношению к ходу естественной необходимости, признал за
н им безусловное превосходство.
Читая Канта в конце 60-х гг. и находясь под сильным воз­
действием Шопенгауэра, Толстой не разумом, а нутром почув­
ствовал ту сложность, которая была присуща Канту в раздумьях
о свободе и необходимости и которая нашла свое отражение
в «Критике чистого разума». Здесь на помощь ему пришло
его художественное чутье, оно помогло ему выйт и из
лабиринта кантовских сцеплений. Уже в варианте No 313
наметился этот путь.
«Сточки зрения разума, —размышлял Толстой, —свободы нет и не может
быть, с точки зрения сознания нет и не может быть необходимости. (...) Без
законов, управляющих деятельностью людей, немыслима жизнь человече­
ства. При законах немыслима свобода, а я сознаю ее» (15,228).
Такова, по Толстому, метафизика проблемы, что в отли­
чие от самосознания, не мыслящего себя вне свободы,
1 Кант И. Критика чистого разума / пер. Н. Лосского. М., 1994 . С. 339.
186

12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
жизненная практика живет по другим законам, и люди,
хотя и не могут их объяснить, ощущают на себе их влияние:
«Не решая вопрос о том, абсолютно ли свободно каждое действие человека
или абсолютно необходимо, история рассматривает и те и другие, наблюдая
большую или меньшую степень представляющейся свободы» (15,228).
Но подобный половинчатый взгляд на проблему свободы
и необходимости не устраивал писателя: он не способствовал
решению проблемы роли личности в истории, да и пониманию
смысла жизни любого другого человека, и Толстой, напрягая
все свои силы, продолжил поиск, подключая к нему Канта
и Шопенгауэра.
«В области философии, то есть в области чистого мышления, —писал
Толстой, —Кант в тезе и антитезе 3-й антиномии и в разрешении космологи­
ческой идеи свободы в соединении с общей и естественной необходимостью,
и Шопенгауэр в его “РгеізсЬгій иЬег йіе РгеіЬеіІ йез ѴѴіНеп” и "ѴѴеІІ аііз ѴѴіІІе
ипсі Ѵог5Іе11и倫,' сказали, как мне кажется, последнее слово философии
в постановлении и разрешении вопроса.
Доказав неотразимо с точки зрения
разума закон причинности или необ­
ходимости, Кант по тому же пути раз­
ума приходит к признанию ІпіеШ§іЫе
Ѵ
ШІе (теркин Шопенгауэра, а не Канта;
терминологическая ошибка Толстого,
которую он в дальнейшем сам и за­
метил.
— В.Р.)} который, в противу-
положность воли чувственной, не
подлежит закону причинности и м о ­
жет существовать наравне с общим
законом необходимости.
То есть Кант путем мышления
пришел к необходимости признания
другого источника знания — неп о ­
средственного сознания, которое он
признает предметом трансцендент­
ного мышления, чистым разумом или
Деплер Готлиб.
Иммануил Кант.
1791
1 «Сочинение о свободе воли» и «Мир как воля и представление».
187

Оіп§ ап зісЬ, которое в его философии сливается с этим трансцендентным
понятием разума. Шопенгауэр, по нашему мнению, величайший мыслитель
нынешнего века и единственный прямой наследник великих мыслителей
новой философии: Декарта, Спинозы, Локка, Канта <...> сложным путем
мышления приходит к признанию источника непосредственного знания —
того самого Оіп^ ап зісЬ, который х-м остался у Канта или понимался как
чистый разум, и источник этого знания видит в непосредственном сознании
воли —Бег ѴѴіІІе г и т ЬеЪеп1, который в сущности так же, как и разум Канта
и ОІП8 ап 8ісН, есть не что иное , как непосредственное сознание, <...>
которое во всей его силе и ясности лежит в душе каждого, самого ди­
кого человека, то самое сознание, против которого в своей РгеізсЬгій иЬег
<ііе РгеісЬеіІ сіез \Ѵі11еп Шопенгауэр неоднократно в осстает и беспрестанно
возвращается» (15,245-246; вариант No 313).
Само сознание восстает и возвращается...
Против чего же оно восстает и к чему возвращается?
Толстой четко указал на точку отсчета: «непосредствен­
ное сознание».
«Философия Канта, —писал он, —приводит к сознанию постигаемой
воли и философия Шопенгауэра к воле к жизни, которую мы чувствуем
в самих себе и которая составляет метафизическую основу всего существу­
ющего» (15,247).
То, что «мы чувствуем в самих себе», это и есть «непо­
средственное сознание». Оно представляет собой свобод­
ную сущность человека. Продолжив свои размышления по
этому поводу, Толстой внес поправку в суждения великих
предшественников:
«Философы: Кант, Шопенгауэр опровергают понятие свободы, но оба
признают сознание воли. Но в с мысле м ет аф и зи че ском
пон ятие воли
и свободы не суть ли одно и то же?» (15,247).
И далее Толстой указал тупик, в котором, по его мнению ,
оказались философы на уровне метафизических штудий:
«Если... воля несвободна, то этим самым мы говорим только, что воля ,
по сущности своей свободная, —о граничена» (15,247).
II. Этика художества
1 Воля к жизни.
188

Такого рода суждение Толстой находил ошибочным, ибо
«кроме метафизических доводов разума сознание свободы доказы ва­
ется опытом» (15,247).
Естественно, что Толстой, как художник, проникш ий в тай ­
ны сознания и подсознания человека, пристально изучавший
мотивы поведения людейгимел свой ответ на сложившуюся
ситуацию и ему было чтб сказать.
«Ямогу сделать все, что хочу», —говорит каждый человек,
потому что чувствует, и это сознание до такой степени необ­
ходимо, что жизнь человеческая без него немыслима. Если бы
человек перестал на мгновение сознавать свою свободу, он
перестал бы жить. Опыт говорит то же самое» (15,247).
Идалее Толстой четко обозначил свою точку зрения на
суть проблемы:
«Сознание свободы получается человеком другим путем, чем рассуж­
дение, и не подлежит действию разума, как то признают мыслители (Гкак
то чувствует величайший и ничтожнейший по душевным силам человек»
(15,247).
«Рассуждения, доказывающие закон необходимости, основанные на
Самых различных воззрениях: на всемогуществе и всеведении Бога-творца,
на изучении характера человека, на статистике преступлений, на изуче­
нии физиологии, на сравнении человека с животным, на изучении общих
законов движения человечества —приводят все к одному и тому же выводу,
\закону необходимости, управляющему человечеством» (15,248).
«В противность этому характерурассуждений, доказывающих необхо­
димость, рассуждения, доказывающие свобдду, не имеют смысла закона
и не имеют всегда одинаковой достоверности» (15,248).
Свобода спонтанна, это воля субъекта, его «хотение»,
'«желание»; необходимость —объективный закон, «управ-
Iляющий человечеством». Несмотря на действие закона необ­
ходимости, герои Толстого часто отдавались сиюминутному
и ч асто неосознанному чувству свободы.
В них верх брало «непосредственное сознание».
Именно такой подход соответствовал всем духовным
поискам писателя, начиная с юности. Интерес к проблеме
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
189

II. Этика художества
взаимосвязи свободы и необходимости всегда был велик, но
в связи с написанием «Войны и мира» он приобрел пр инци­
пиально новый смысл: метафизическое объяснение поступков
героев в контексте исторических мистерий, окаймленных
кометой 1812 г.
В текстовых «проработках» проблемы свободы и необхо­
димости, не вошедших в канонический текст эпилога «Войны
и мира», нель зя было не почувствовать страстную натуру Тол­
стого, отыскивавшего хоть малейшую возможность призна­
ния свободного существования человека, чтобы вырваться
из пут роковой необходимости.
Казалось, ситуация ясна: вопрос практически нерешаем.
Но именно эта нерешаемость не устраивала Толстого, и он
(в который раз!), не теряя надежды, вновь и вновь возвращался
к метафизике Канта и Шопенгауэра, пытаясь отыскать у них
ответ на'извечный вопрос: есть ли она, свобода?
Он вновь и вновь обращался к анализу третьей а нти­
номии Канта о необходимости и свободе и в конце концов
сформулировал ее для себя таким образом:
«Все в мире имеет причину, и потому каждое действие человека должно
иметь причину, говорит первое рассуждение. Я сознаю себя свободным,
я человек, и потому все, что есть человек, свободно, говорит второе рас­
суждение» (15,248).
Размышляя далее об этих исключающих друг друга суждени­
ях, Толстой сделал вывод, который, как казалось ему, указывал
на выход из тупиковой ситуации: категория свободы тесно
связана с категорией времени.
Он поставил проблему интерпретации свободы в зависимость
от степени отдаленности изучаемого события, от той реальной
даты, когда оно происходило:
«...достоверность свободы человека зависима отусловий времени» (15,249).
«Чем понятнее (чем больше изучаем. —В. Р.) нам связь человека с внеш­
ним миром вообще, тем недостовернее его свобода, экономическая, госу­
дарственная, религиозная, общечеловеческая связь его с внешним миром,
чем яснее она нам, тем недостовернее его свобода. На этом основании
190

строится невменяемость (никто, мол д е, не виноват. —В.Р.) всех действий,
совершаемых на войне или в революцию, невменяемость, особенно живо
выражаемая общественным мнением. Проявление свободы человека нару­
шает все законы мира. Чем меньше видимая связь человека с миром, тем
полнее представляется свобода, и наоборот.
Рассматривая человека в близком прошедшем, мы будем иметь наи­
большую достоверность его свободы» (15,249-250).
Мысль о необходимости связать свободу с категорией вре­
мени в вариантах эпилога появилась довольно быстро.
Свобода — дар человеку как существу непосредственно
сознающему (созерцающему) себя самого, но этот дар огра­
ничен бесконечно малым отрезком времени —сиюминутной
возможностью выбора, возникающего прежде всего потому,
что сама необходимость таит в настоящем моменте вре­
мени многомерность решения ситуации, многомерность
«заключений» (Толстой возвратился к своей излюбленной
мысли молодости)1, а во-вторых, потому, что она коренится
в сущности духовной природы человека.
«Бесконечно малый момент свободы во времени есть
душа в жизни» —вот та мысль, которая защитила Тол­
стого от отчаяния, космического пессимизма, восточного
фатализма, к которому, несмотря на отдельные мимолетные
колебания, он никогда не был склонен.
Признание за человеком сиюминутного зова свободы
и возможности сиюминутного выбора в настоящий момент
времени открывало путь к жизни души, а вместе с этим делало
необозримым пространство нравственных исканий. Человек
из жалкого червяка превращался в «таинственную неизме­
римость», в существо, способное к неустанному поиску исти­
ны, наделенное внутренним источником развития, разумно
и сердечно воспринимающее и оценивающее мир, мыслящее
себя как часть целого, как одна из миллионов воль великого
движения истории.
1 См. статью в этой книге: «Совершенной свободы нет» - есть вечные муки...
Начало пути».
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
191

«И если каждый поступок человека представляется произведением
свободной воли, подлежащей закону необходимости, то каждый поступок
человека есть непостижимая тайна. Таковою и признает жизнь человека
богословие и метафизика» (15,300). Таковой видел жизнь и Толстой-худож-
ник.
Но в этих словах Толстого не возвышение художника над
мыслителем, а обретение некой великой художественной
установки, согласно которой художество, богословие, мета ­
физика суть одно, если они устремлены к человеку и служат
пониманию его сущности.
***
Для Толстого художника-мыслителя Свобода —это пре­
жде всего свобода наедине с собой. Все, что следует за актом
выбора, индивидуального творения, этого великого действа
личности, считал он, находится вне власти человека и стано­
вится фактом событийного ряда, пребывает в пространстве,
времени, подчиняется причинно-следственным отношениям.
Ситуация «встречи» одной воли с другой становится
родовой и изначально непредсказуемой. Т е м . более это
ощутимо в логике исторического события, где миллионы воль,
сливаясь воедино, образуют равнодействующую линию истори­
ческого процесса.
Есть воля художника, а значит, есть и свобода выбора;
сам выбор не безграничен: потенциально в нем может быть
несколько мотиваций, но все же ядро его составляет та духов­
ная сущность' художника, которая изначальна свободна
и неповторима. Так, в Толстом проявилась власть незримых
законов искусства. Свобода творчества соединилась с им ­
перативами художественного чутья и художественной
культуры. В качестве примера — размышление Толстого
над сущностью образов Кутузова, Милорадовича, Наполеона,
Александра I.
Отрицая принцип субъективного произвола в искусстве
(«искусство есть сусальное золото, которым можно позоло­
тить что хочешь»), Толстой не позволял себе разнузданного
II. Этика художества
192

В волюнтаризма и в то же время избегал догматических уста-
■ новок, привычных для обитателей социума. У него и Анна
■ Каренина вытворяла порой «неизвестно что», и Кутузов вел
щ себя совсем не так, как того требовал канон читающей публики.
«Искусство же имеет свои законы,—писал о н . —И если я художник, и если
К Кутузов изображен мной хорошо, то это не потому, что мне так захотелось
В (я тут ни при чем), а потому, что фигура эта имеет условия художественные,
і ■ а другие нет. Іе йеГеі1, как говорят французы, сделать художественную фигуру,
В а не смешную из Ростопчина или Милорадовича. На что много любителей
В Наполеона, а не один поэт еще не сделал из него образа; и никогда не сде-
Н [ лает» (15,242).
В И в другом месте:
■
( «Наполеон, бессильный и униженный на своем острове, мечтает и пере-
11 дает потомству свои писанья о том благе, которое он сделал бы для человече-
К ства, если бы у него была власть. Александр, стоящий на вершине возможной
В власти, с отвращением и сознанием бессилия этой власти отворачивается
I К от нее и приходит к отрешению от земного, к смирению личности и ищет
К успокоения только в Вечности» (вар. No 330; 15,263).
Своя мера свободы есть и у читателя, к которому автор
К обращался постоянно в вариантах романа. Ряд мыслей Толстого
I по этому поводу прозвучали в его статье «Несколько слов, по по-
■ воду книги «Война и мир» (1868). Читательское восприятие во
К многом субъективно, а значит, в немалой степени и свободно2.
Но наиболее свободно «Я» Толстого прозвучало тогда,
I когда речь зашла о новом понимании сущности истории.
«Или я сумасшедший, или я открыл новую истину.
I Я верю в то, что я открыл новую истину. В этом убеждении
I подтверждает меня то независимое от меня мучительное
I и радостное упорство и волнение, с которым я работал в про-
I дсшжение семи лет, шаг за шагом открывая то, что я считаю
I истиной» (15,242).
«...или я открыл новую истину...»
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
1 Я ручаюсь, что нельзя.
1 См. об этом: Ищук Г. Н. Лев Толстой. Диалог с читателем. М., 1984.
193

О какой истине идет речь?
Итоговый текст «Войны и мира» стал результатом семилет­
ней работы Толстого. Если проанализировать роман с точки
зрения авторской позиции, то станет очевидным процесс ду­
ховной динамики роста не только главных героев произведе­
ния, но и сознания повествователя. «Оно» свободная движущаяся
субстанция, и пока никому не удавалось проследить концеп­
туальные изменения в повествовательном тексте романа, во
многом определяемые диалектикой развития толстовского
миросозерцания 60-х гг. От первых глав «Войны и мира» до
философских раздумий эпилога —это не просто семь лет жизни
и творчества Толстого, а семь лет, помноженных на дни, часы,
минуты.
Переворотов, интерпретаций, оттенков, лежащих в основе
взгляда на те или иные события, великое множество, но и они
не отменили главного лейтмотива романа:
Мал временной отрезок свободы, но в этой малости бес­
конечность духовных возможностей человека, Вселенная
смыслов, бессмертие Промысла, игра миллионов воль. Вот
та «новая истина», то главное открытие, к которому пришел
Толстой в процессе раздумий о свободе воли и необходимости.
Так свободен л и чел овек? Свободен —и пот ому Кутузов
велик как спаситель Отечества, а Наполеон смешон и жалок
в силу своей жестокости, противоречащей добру и справед­
ливости; духовное «Я» князя Андрея1сильнее законов инди­
видуализма, а бессмертная душа Пьера разрывает социальную
ограниченность и оковы плена; мужик свободен поднять
«дубину народной войны», «и, не спрашивая ничьих вкусов
и правил», гвоздить «французов до тех пор, пока не погибнет
все нашествие»; иногда поднимающееся до гласа Божьего слово
II. Этика художества
1 Примечатель но ,что печатная редакция I тома II части «Войны и мира» (в ж. «Рус­
ский Вестник») содержала характеристи ку читательских ин тересов гордого и у м но го
князя Андрея: «Философия <...> была для него одним из тех пьедестало в гордости, на
которые он любил стано виться перед другими людьми». И далее: «Он взял последнее,
лежавшее у него на столе, до половины разрезанное, сочинение Канта и принялся
читать. Но мысль его была далеко, и беспрестанно представлялась ему любимая
мечта, - зна мя Арко льс ко го моста» (12,449).
194

повествователя — акт свободного волеизъявления не только
писателя, но и всех людей, населяющих эту огромную землю.
Свободен... но не настолько, чтобы чувствовать себя хо­
зяином мира, его Властелином. У свободы свои берега и гра­
ницы. Она неотъемлемая часть духовного Космоса. Вместе
с необходимостью они образуют два основания, из которых
складывается все миросозерцание человека, —непостижимую
сущность жизни (сознание свободы) и законы, определя­
ющие мир (разум, проникающий в тайны необходимости).
В отличие от Канта Толстой не видел в реальном бытии
человека и человечества антиномии между свободой и необ­
ходимостью. В этой связи в одном из вариантов эпилога писал:
«Сознание говорит: я свободен. Разум говорит: я подлежу законам. Со­
глашение этих противуречий кажется невозможным, и вместе с тем про-
тивуречие это происходит не от ошибки мышления, как то говорит Кант,
ибо сознание не может подлежать ошибкам мышления» (15,251; вариант
No 323).
Толстой поставил сознание и «мышление» (установление
разумом законов необходимости) по разные стороны баррикад
и в итоговом тексте эпилога с еще большей определенностью
указанна их принципиальное различие.
'
«Для того, чтобы понимать, наблюдать, умозаключать, человек должен
прежде сознавать себя живущим,—гласит текст из VIII главы II части эпило­
га. —Живущим человек знает себя не иначе, как хотящим, то есть знает
свою волю. Волю же свою, составляющую сущность его жизни, человек со­
знает и не может сознавать иначе, как свободною. <...> Вы говорите: я не
свободен. А я поднял руку и опустил руку. Всякий понимает, что этот нелоги­
ческий ответ есть неопровержимое доказательство свободы. Ответ этот есть
выражение сознания, не подлежащего разуму» (12,323-324).
В свободе много таинственного, непредсказуемого, но
именно она наиболее близка и понятна человеку:
«Представить себе человека, не имеющего свободы, нельзя иначе, как
лишенным жизни» (12,324).
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
195

И. Этика художества
Свобода всегда субъективна и содержательна, тогда как
необходимость явл яет собой лишь объективную форму,
в которой пребывает свобода.
«Разум выражает законы необходимости, —писал Толстой в эпилоге. —
Сознание выражает сущность свободы. <...> Свобода есть то, что рассматри­
вается. Необходимость есть то, что рассматривает. Свобода есть содержание.
Необходимость есть форма. <...> Вне этих двух взаимно определяющихся
в соединении своем, —как форма с содержанием, — понятий невозможно
никакое представление жизни. Все, что мы знаем о жизни людей, есть
только известное отношение свободы к необходимости, то есть сознания
к законам разума. <...> Всякое знание есть только подведение сущности
жизни под законы разума. <...> сущность силы свободы составляет содер­
жание истории. Но точно так же, как предмет всякой науки есть проявление
этой неизвестной сущности жизни, сама же эта сущность может быть только
предметом метафизики, —точно так же проявление силы свободы людей
в пространстве, времени и зависимости от причин составляет предмет исто­
рии; сама же свобода есть предмет метафизики» (12,336-337).
Свобода — содержание духовной сущности человека,
необходимость —форма, в которую обличено это содер­
жание. Совершив свободный акт, человек при осмыслении
его использует априорные формы разума, тем самым
переходя из царства свободы в царство необходимости.
Втолстовской интерпретации сознание—м ощная сила жизни в самом субъ­
екте, самосознающая воля, необходимость—действительность, освоенная по
априорным законам разума. В реальном событийном ряду есть ощущаемая
или не ощущаемая нами зависимость, которая познается постепенно или
остается вечной тайной для человека. Толстой был убежден, что там, где
заявляет о себе познание, умирает свобода.
Свобода, как наша духовная сущность, которую м ы сознаем
непосредственно в себе, наталкивается на миллионы других
воль, и потому через свободу выбора, совершенный поступок,
входя в бесконечный ряд событий, вступает в соприкоснове­
ние с другими волями, перестает быть предметом свободы
индивидуума и становится фактом взаимодействия не­
скольких сознаний, которое находит свое выражение в той
или иной форме необходимости.
196

12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
Андрей Николаев. Разговор Пьера с Андреем
на п ар оме о смысле жизни
Чтобы разгадать ,законы необходимости, надо отойти на
Определенное временное расстояние и взглянуть на событие
объективным взглядом, то есть найти фокус сходящихся кру­
гозоров самих участников событий и соотнести его с точкой
зрения обозревателя (исследователя), пребывающего в м омент
изучения в другом временном измерении. Только в этом случае
восторжествует тезис: чем больше познаеш ь законы необхо­
димости, тем меньше ощущение свободы. В моменте сверше-
ния^истории, т. е . происходящем сейчас, есть сиюминутность
выбора, а, стало быть, есть и свобода, а сама свобода есть не
что иное, как дар Божий, не имеющий ограничений ни во
времени, н и в пространстве, не в причинно-следственных
установлений.
■ Такова логика раздумий Льва Толстого во второй части эп и­
лога «Войны и мира».
***
Ксередине октября 1869 г. автор «Войны и мира» закончил
работу над последними корректурами шестого тома и сразу же
после этого в письме к Фету от 21 октября сделал признание:
«Для меня тепер ь са мо е мертвое время: н е думаю и не пишу и чувствую
себя приятно глупым» (61,17).
197

Но и в это, как казалось Толстому, «мертвое время», быть
может, по инерции, но скорее в силу особенности своего гения,
он продолжал раздумывать над проблемой философского и ху­
дожественного постижения сущности жизни, стремился понять
специфику каждого из этих видов деятельности человека, суть
художественного творчества в сравнении с наукой.
Проблема волновала его с юности. «Общение» с Шопенгауэ­
ром и Кантом придало его раздумьям ощутимый философский
импульс. Изучая понятийный аппарат великих предшествен­
ников и современников, Толстой поставил перед собой зада­
чу —выработать свой язык мудрости, свой инструмента­
рий познания жизни, который был бы созвучен мыслям
и чувствам каждого человека. Надо было перевести сложные
философские термины и установки на язы к земного общения.
Одним словом, спустить философию на грешную землю,
как бы очеловечить ее.
Напомним исходный момент в толстовской критике Канта: «...сознание
не может подлежать ошибкам мышления» (сознание, т. е . самоощущение
жизни. —В. Р.).
Сознание само по себе, оно автономно . Дополнение к этой
мысли — запись Толстого на отдельных листах, сделанная
3 февраля 1870 г.:
«Система, философская система, кроме ошибок мышления, несет
в себе ошибки системы. В какую форму ни укладывай свои мысли, для
того, кто действительно поймет их, мысли эти будут выражением только
нового миросозерцания философа» (т.е. самого философа, создателя
системы. —В. Р.; 48,344).
Процесс чтения настоящей философской литературы тре­
бовал колоссального напряжения. Понимание приходило не
сразу, оно, как правило, было связано с трудностями воспри­
ятия и поиском ключей, помогающих проникнуть в «чужую»
философскую систему, преодолеть «загадочный», глубоко
индивидуальный метаязык чужого сознания, в особенности,
если оно системно организовано.
II. Этика художества
198

«Даже у больших мыслителей, оставивших системы,—полагал Толстой, —
читатель, для того чтобы ассимилировать себе существенное писателя,
с трудом разрывает систему и разорванные куски, относя их к человеку, берет
себе. —Таков Платон, Декарт, Спиноза, Кант. —Шопенгауэр говорит, что его
система есть круг (он говорит свод), чтобы понять который, надо пройти его
несколько раз» (48,345).
Толпа же, как считал Толстой, «любит систему». Она хочет
«поймать всю истину, и так как не может понять ее, то охотно верит»
(48,345).
Отсюда, видимо, и явления массового психоза, проявляе­
мого по отношению к тому или иному гению, так называемый
эффект моды.
Боясь попасть во власть такого психоза и стать зависимым
от него, а вследствие этого утратить и свое индивидуальное
мироощущение, Толстой предпочитал в одном случае позицию
критика, подчас строгого, бескомпромиссного, в другом —ни ­
спровергателя авторитетов, в третьем случае, когда чужой текст
проник в душу, стал фактом собственной рефлексии, позицию
восторженного почитателя и пропагандиста близких ему по
уму и сердцу идей. Каким бы ни было отношение Толстого
к чужому тексту, оно всегда искренно, а там, где искренность,
там ес^ь место непосредственности восприятия, личностным
оценкам, поиску собственных форм самовыражения.
Об одной из таких форм Толстой писал в связи с проблемой
системного и «точечного», сиюминутного, мышления, фор­
мулируя при этом свой принцип философского «общения»
с читателями и с самим собой:
«Для того, чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори ис­
кренно, а чтобы говорить искренно, говори так, как мысль приходила
тебе» (48,344).
Именно такой подход к раздумьям о жизни мы находим
в дневниках, письмах, афористике Льва Толстого.
В них понятия разума, ума, истины, добра, красоты, про­
странства, времени, движения, сущего и должного осмысливались
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»

II. Этика художества
и переосмысливались многократно, и перемены часто означа­
ли новизну содержания в понимании главных проблем смысла
жизни, предназначения искусства, философии, бытия человека
и его отношение к Богу. И все же, несмотря на все изменения,
происходившие в миросозерцании Толстого, логика его раздумий
имела всегда нечто устойчивое, некий стержень, вокруг которого
разворачивалась вся гамма поисков.
В записях, отмеченных тем же числом —3 февраля 1870 г.,
содержится еще одна мысль, которая со временем перейдет
в устойчивое убеждение Толстого-читателя, — мысль о том,
что в любом произведении проглядывает прежде всего
характер создателя, душа автора.
«У слабых мыслителей, Гегель, Сошіп, — полагал Толстой, — разорвав
систему, приходишь в непосредственное сношение с пустым человеком, от
которого нечего взять» (48,345).
Через 22 года в письме к Н. Н. Страхову, касаясь этой про­
блемы, Толстой высказался с еще большей определенностью:
«Не только в художественных, но в научных философских сочинениях, как
быон (автор.—В.Р.) ни старалсябыть объективен—пускай Кант, пускай Спино­
за ,—мы видим, я вижудушу только, ум, характер человека пишущего» (66,332).
Будучи твердо убежденным в этой мысли, Толстой порой
доходил до курьезов.
«Если бы Кант и Спиноза не курили, —писал он в статье “Для чего люди
одурманиваются” (1890),—то, вероятно, “Критика чистого разума”не была бы
написана таким ненужно непонятным языком и Этика Спинозы не была бы об­
лечена внесвойственную ей форму математического сочинения и т. п.» (27,547).
Отдыхая после титанического семилетнего труда, ощущая
себя «приятно глупым», Толстой в начале 1870 г. с жадностью
набросился на чтение художественной литературы. В январе-
феврале месяцах он прочитал Аристофана, Мольера, Шекспира,
Гете, Пушкина, Гоголя... Записные книжки и письма Толстого,
дневники С. А. Толстой этого периода полны лаконичных
и необычайно продуктивных с точки зрения интерпретации
200

законов искусства оценок, даваемых автором «Войны и мира».
В этих оценках, как и в других раздумьях писателя, сказалась
философская высота, набранная Толстым в период работы над
романом и, в особенности, над второй частью эпилога.
Именно в этот период закладывались те метафизические
основы и тот философский стержень, которые в дальнейшем
проявились с большей очевидностью при воззрениях Толстого
на сущность жизни, специфику науки, религии, искусства. Пер­
вый серьезный опыт приобщения к философии Канта, пусть
и не совсем самостоятельный —в большей степени через ин­
терпретацию Шопенгауэра, помогал автору «Войны и мира»
выйти на путь поиска своего философского языка, своего
места в раздумьях современников о мире и душе человека.
Вэтой связи показателен период жизни на рубеже 1860-
1870-х гг., когда была закончена работа над «Войной и миром».
Усталость физическая и духовная давала о себе знать, но она
не была всевластна над душой писателя, в которой не угасала
потребность уяснить в свободном полете внутренних раздумий,
«непричесанных мыслей», суть открытого и пережитого в про­
цессе художественного и философского творчества.
Далеко не просто уяснить процесс рождения и станов­
ления толстовской мысли: прежде чем стать опорой фило­
софского трактата, критической статьи, она пульсировала в от­
дельных высказываниях, в тех или иных письмах, дневниковых
записях, проникала в художественную ткань произведений,
и с каждым разом ее владения расширялись, четче очерчива­
лись ее границы. Происходило это потому, что мысль Толстого
всегда развивалась в определенном русле, она как бы изна­
чальна была запрограммирована самой природой толстовского
гения, в основе которого нравственный посыл —«чистота нрав­
ственного чувства». Подтверждение сказанному, позволяющее
яснее осознать суть толстовского метода «говорить искренно
. . . т ак, как мысль приходила тебе», содержится в проблематике
дневниковых записей начала 70-х гг., хранящих следы воспо­
минаний Толстого от недавнего продолжительного общения
с сочинениями Шопенгауэра и Канта.
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
201

21 февраля 1870 г. Толстой сделал запись, в которой указал
на начало нового витка в решении мучительных вопросов по­
знания и самосознания:
«Разум выражает законы необходимости, т. е. самого себя. Сущность
выразима только искусством, тоже сущностью. И потому не бывает
разумного искусства» (48,112).
Вприведенных словах нельзя не заметить того водоразде­
ла, который Толстой провел между наукой и искусством.
При этом то, что роднило их (кантианская парадигма: явле­
ние —вещь в себе), не вызывало в нем сомнения, более того
оно как раз и побуждало его искать специфику каждого из
видов деятельности. Наука и искусство, философия и религия,
индивидуальное и всеобщее, нравственность и прогресс —все
теперь для Толстого оказалось стянутым в один узел, представ­
лявшийся ему порой гордиевым, порой легко разрубаемым.
Как в 50-е гг., так и теперь он верил в возможность приоткрыть
тайну познания, но он еще не знал того, какие испытания
и разочарования, взлеты и падения будут подстерегать его на
тернистом пути постижения истины. Как бы там ни было, но
именно на рубеже 1860-1870-х гг. были заложены основы
фундамента миросозерцания позднего Льва Толстого.
Научное знание, базировавшееся на признании того,
«что движение, пространство, время, материя, формы движения —круг,
шар, линия, точки —все только в нас» (48,117),
есть, по мысли Толстого, не что иное, как приложение че­
ловеческого ума к предмету изучения.
Толстой был убежден, что любой ученый, описывая явле­
ния мира, подводит их под законы, которые диктует ему его
собственный разум, но сущность материального мира (по-
кантиански, «вещь в себе») остается для него непостижимой.
«Все, что нам нужнее всего знать, —с горечью констатировал Толстой, —
все, что составляет самую сущность предмета, выражается всегда несоизме­
римыми величинами. Законы красоты—среднее и крайнее отношение —не­
выразимы нашими числами. <...>представление наше о круге неверно. Ионо
II. Этика художества
202

всегда неверно. Ни круга, ни шара нет. Круг и шар выражают вечность,
т. е. слабость, недостаточность нашего ума» (48,117-118).
Толстой, видя предел в умственной деятельности человека,
упрекал и художников, и естественников в том, что они в «гро­
маде книг» не могут отыскать главной, которая открыла бы
им суть взаимоотношения человека и мира, расшифровала бы
гносеологию познания и тем самым помогла бы преодолеть
гордость ума. Такой главной книгой Толстой считал «Критику
чистого разума»:
«Естественники решают философские метафизические задачи, а если бы
они прочли Канта, вся работа их не имела бы места. А они прочли кипы
книг, но не попали н а настоящую» (48,118).
По мысли Толстого, гносеология Канта указывала на то, что
научно-естественный метод, как собственно и философский,
малопродуктивен в плане познания сущности жизни. В этой
связи примечательно его рассуждение:
«История новой философии. Декарт отвергает все сильно, верно, и вновь
воздвигает произвольно, мечтательно. Спиноза делает то же. Кант то же.
Шопенгауэр то же. Но зачем воздвигать? Работа мысли приводит к тщете
мысли. Возвращаться к мысли не нужно. <.. .> Мысль требует чисел, линий,
симметрии, движения в пространстве и времени и этим сама убивает себя.
' Что делает химия, физика, астрономия, в особенности моднейшая —зо о ­
логия? Она подводит все под свои требования симметрии, непрерывности —
круга и приходит к мысли, а сущность предмета оставляется» (48,118).
9
Такая постановка проблемы позволяла Толстому объ­
яснить то, что он позже назвал «суеверием», — ложным
учением, оправдывающим человеческие грехи и соблазны
(«Путь жизни», 1910). Не желая быть пророком в этом вопросе,
Толстой предопределил многие заблуждения века грядущего,
когда стало возможным оправдание общественного зла, сексу­
ального разгула, насилия над личностью, лицемерия свободы,
предательства веры, измена Отечеству, грубое порабощение
«слабых», разнузданное обогащение «сильных». К суевериям
он отнес государство, церковь, науку. Сама ситуация «суеверия»
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
203

(ложности) генетически связана с неверным представлением
человека о своих возможностях в сфере познания мира, ког­
да ему кажется, что мир таков, каков он есть, и он видит его
в сущностных проявлениях. С точки зрения Толстого, испо­
ведующего в этом вопросе кантианство, м ир и его сущности,
объективные в своей основе, скрыты от нас непроницаемой
завесой, и человек может видеть и понимать только то, что
позволяют ему границы созерцания и рассудка.
«Даже форма, которой представляются человеку явления мира, —писал
Толстой 12 марта 1870 г., —не формы мира, а формы ума, выражаемые ло­
гикой, математикой» (48,117).
Если занять позицию Толстого, то становится понятным,
каким образом он объяснял многочисленные «заблуждения»
ученых . Подведение законов ума под сущность жизни,
должным образом не закрепленное философским обосно­
ванием, рождало ощущение некой верховности умственного
знания и приводило к амбициозности, признанию всесилия
возможностей человека, а в конечном итоге к вседозволен­
ности.
В этой связи примечательна мысль Толстого, высказанная
им еще в 1870 г.:
«Вера в прогресс есть неверие или непонимание великого Бога и ве­
рование в маленького. —Они формулируют прогресс так, чтобы движение
всего, т. е. сущность жизни, направлялась к целям, им желательным —
или понятным. Нет законов, кроме тех, которые ведут нас к приятному и по­
нятному. Нет Бога, кроме нашего желания.
— Идолопоклонство одно
и то же. Всегда было и будет» (48,121).
Приобщение іс гносеологии Канта, в которой интеллекту­
альное познание им еет свои границы, способно, как полагал
Толстой, предостеречь ученого от учености и высокомерия
и в то же время поставить перед ним проблемы интерпре­
тации (коль ум не всесилен) и общественной значимости
знания, если таковое не исчерпывается только сферой созер­
цания и рассудка.
II. Этика художества
204

Кантианство Толстого в вопросах гносеологии объясняло
многие «парадоксы», связанные с интерпретацией им значе­
ния науки и места ученого в общественной жизни. До сих пор
не изжито м нение, что Толстой им ел нигилистический взгляд
на науку, по сей день продолжаются иронические укоры в его
адрес —мол -де, не понимал ее роли, гонитель прогресса, одним
словом, патриархальный дикарь.
Толстой никогда не отрицал важности научного
знания и прогресса, но он прекрасно понимал, насколько
опасно знание, не имеющее нравственных ориентиров, «неоче-
ловеченное» личностью ученого, насколько опасен «прогресс»,
когда в жертву ему приносится хотя бы одна человеческая
жизнь. Вполне закономерно, что в раздумьях Толстого
в одной упряжке оказались идеи прогресса, средств его
достижения и признание неповторимости, ценности
каждого человека.
«...Глядя на все то, что в матерьяльном отношении сделали люди, я не
могу допустить, что все это они сделали по ошибке» (69,169).
Толстой не подвергал сомнению важности научного пр о­
гресса. Так, в.письме к П. В. Веригину от 14 октября 1896 г. он
вполне четко определил свою позицию:
*
і
«...человечество, перейдя от каменного периода к медному, железному
и потом дойдя до теперешнего своего матерьяльного положения, никак не
могло ошибаться, а следовало неизменному закону совершеннолетия, и что
вернуться ему назад не то что нежелательно, но так же невозможно, как
сделаться опять обезьяною» (69,171).
Вслед за Кантом Толстой зашишал мысль о том тчто великая
и добродетельная цель, которая одна должна лежать в основе
науки и прогресса, никогда не может быть оправданием зла
и насилия, она не достигается дурными средствами.
«.. .Нидля каких самых важных и нужных предметов —как сошник, коса, —
писал Толстой в том же письме к П. В. Веригину, —не может и не должна быть
погублена не только жизнь, но не может быть нарушено счастье ни одного
самого кажущегося ничтожным человека...» (69,170).
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
205

Незадолго до смерти Толстой в специальной статье «О науке.
Ответ крестьянину» (1909), в этом своеобразном завещании
XX в., вновь обратился к проблеме истинного и ложного зна­
ния, как и раньше, связав ее с кантианской гносеологией. Не
вдаваясь в подробности классификации наук, Толстой отметил
их главный методологический недостаток:
«...исследуя явления, происходящие в мире неодушевленном и в мире
растительном и животном, “науки” эти строят все свои исследования на
невер ном положении о том, что все то, что представляется человеку
известным образом, действительно существует так, как оно ему пред­
ставляется. Положение же это <...> неверно. Совершенно произвольно и не ­
верно это положение потому, что для всякого существа, одаренного другими
чувствами <„.> мир будет совершенно иной» (38,140).
Но и при допущении материалистического взгляда на дей­
ствительность (в конце концов это воля ученого) проблема
пограничного знания, считал Толстой, не исчезает, ибо
«все явления этого мира представляются человеку не иначе, как в бес­
конечном времени и беско нечном пространстве, и потому как причины,
так и последствия каждого явления, а также и отношения каждого предмета
к окружающим его предметам никогда не могут быть действительно по­
стигнуты» (38,140-141).
Вырванные из контекста, оба приведенных фрагмента
могут служить поводом к любого рода интерпретациям —от
субъективного идеализма до колебаний между идеализмом
и материализмом. Но Толстого менее всего волновал основ­
ной вопрос философии. Душа его болела за подлинность зна­
ний, которые делали бы человека свободным и счастливым.
Толстой мог спокойно сказать «все эти науки», но это
не означало, что он был против науки. Это свидетель­
ствовало лишь о высоком критерии, предъявляемом
к настоящему знанию.
В статье Толстой воссоздал образы ученых, профанирующих
на науке, корыстно использующих ее, а рядом с этим обосновал
новый тип ученого, которому принадлежит будущее.
II. Этика художества
206

Воснове исповедания истинного служителя науки лежит культ
«Знания того, что нужно делать всякому человеку для того, чтобы как
можно лучше прожить в этом мире тот короткий срок жизни, который
определ ен ему Богом, судьбой, законами природы —как хотите» (38,135).
Служение великой идее добра, а не холопское прислужничество
авторитетам; бескорыстие истины, но не кормушка для него­
дяев; прикосновение к красоте мироздания, но не потворство, не
говоря уже о соучастии, безобразию. Как гимн науке прозвучали
заключительные слова толстовской статьи:
«Атакая истинная и свободная, непокупаемая и непродава­
емая наука, которой учатся люди не для дипломов, а только
для того, чтобы познать истину, и которой обучают люди не
за деньги, а только для того, чтобы людям-братьям передать
то, что знают, такая наука всегда была и есть, и научиться этой
науке можно всегда...» (38,149).
Наука истинная и свободная, путь к которой лежит через
нравственный выбор человека, через бесконечно малый момент
свободы, малый, но приносящий с собой веру в неистребимость
внутреннего, духовного поиска, никогда не только не отрицалась
Толстым, но, напротив, защищалась им от любых лживых и хан­
жеских притязаний на нечто непогрешимое, от любого науко­
образия, за которым стоит нищета духа, лукавство дьявола,
«торжество» своевольного эго.
В отличие от науки искусство —«другое орудие». Одно оно
9
«не знает ни условий времени, ни пространства, ни движения, — одно
искусство, всегда враждебное симметрии — кругу (в д ан но м случае круг
воспринимался Толстым как знак априорных форм созерцания и рассудка. —
В. Р.), дает сущность» (48,118).
Искусство разговаривает с человеком на языке вечности,
и язык этот менее всего рассудочен. «Другим орудием»,
заметно отличающимся от науки, выражающим не форму
мышления, а сущность и имеющим дело с вечностью, считал
искусство и Шопенгауэр. Толстому в этот период хорошо были
знакомы эстетические воззрения автора «Свободы воли», чего
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
207

II. Этика художества
нельзя сказать о знании им эстетики Канта. Имя Шопенгауэра
соседствовало рядом с размышлениями писателя о сущности
искусства и предназначении художника, но искренне и непо­
средственно выраженные в дневниковой форме высказыва­
ния Толстого свидетельствовали в большей степени о само ­
стоятельности духовных поисков, нежели об интерпретации
чужих мыслей, хотя влияние их, безусловно, было.
Шопенгауэр, обнаружив общее между учениями Канта
«о формах, ограничивающих познание индивида явлениями»,
и Платона «об идеях, познание которых совершенно исключает
такие формы», пришел к заключению:
только искусство «воспроизводит постигнутые чистым созерцанием
вечные идеи, существенное и постоянное во всех явлениях мира», то, «что
существует вне и независимо от всяких отношений, единственную подлинную
сущность мира, истинное содержание его явлений, не подверженное никакому
изменению и поэтому во все времена познаваемое с одинаковой истинно­
стью, — словом, идеи (курсив Шопенгауэра. — В. Р .) , которые представляют
собой непосредственную и адекватною объективность вещи в себе, воли»1.
Эстетическое созерцание идеи, «вещи в себе», было возмож­
ным только потому, что гений, обладая такой способностью,
становился на путь «полного забвения собственной личности
и ее интересов».
«Гениальность, —полагал Шопенгауэр, —есть не что иное,
как полнейшая объективность, т. е. объективное направление
духа в противоположность субъективному, которое обращено
к собственной личности, т. е. воле. Поэтому гениальность —это
способность пребывать в чистом созерцании, теряться в нем
и освобождать познание, существующее первоначально только
для служения воле, избавлять его от этого служения, т. е. со ­
вершенно упускать из вида свои интересы, свои желания
и цели, полностью отрешаться на время от своей лич­
ности, оставаясь только чистым познающим субъектом,
ясным оком мира...» 2(курсив А. Шопенгауэра. —В. Р .) .
1 Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 5 т. М., 1992.Т. 1. С. 198.
2 Там же. С. 199.
208

В отличие от гения обыкновенный человек зависим от
мотивов воли, своих желаний, страстей, надежд и страхов,
он всегда конкретен в своих действиях и является носителем
эмпирического (рождающегося в опыте) характера. Характер
человека, по Шопенгауэру, «первоначален, неизменен и не­
объясним». При всей родовой общности с другими людьми
каждый человек глубоко индивидуален, и любое его деяние
складывается из данного ему природой характера и мотива
(причины, определяющей направление воли). Обыкновенный
человек пребывает в вечном кольце необходимости.
Гений искусства —и только он —свободен, он разрыва­
ет кольцо неизбежности, чтобы возвыситься до созерцания
величественных идей. Под влиянием внешнего повода или
внутреннего настроения
он выключает себя “из бесконечного потока желаний”, переходит границу
“рабского служения воле”, сбрасывает с себя “унизительное иго воли"
и начинает воспринимать вещи (мир) «независимо от их связи с волей,
т. е. созерцает их бескорыстно, без субъективности, чисто объективно,
всецело погружаясь в них, поскольку они суть представления, а не мотивы”.
Благодаря этому гений достигает “покоя”, “безболезненного состояния, ко­
торое Эпикур славил как высшее благо и состояние богов»1.
Однако «блаженство безвольного созерцания» , этого
экстаза свободы, оборачивается для гения «забвением
собственного я в качестве индивида». Сознание гения воз­
вышается теперь
«до чистого, безвольного, вневременного, независимого от всяких от­
ношений субъекта познания»2.
Индивидуальность, субъективность, в акте х удоже­
ственного творчества уступает место всеобщему и объ­
ективно внеличностному, родовому.
Вразмышлениях Толстого, как и в сочинениях Шопенгауэра,
тоже присутствовало противопоставление толпы художнику.
1 Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 5 т. М., 1992. Т. 1. С. 207.
2 Там же. С. 209.
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
209

«Всякое произведение искусства, —писал Толстой 16 марта 1870 г., —есть
проявление красоты, воздвигнутое художником на недоступной массе
высоте, для общего созерцания. Видеть все произведение может только
тот, кто стоит выше его —художник высший. Видеть с одной стороны, но
с правильной точки зрения —только художник равный. Все же могут, идя
за своими обычными делами и подняв голову, видеть стоящее над ними
произведение. Снизу оно представляется им не только неправильным, но
и непонятным» (48,119).
Однако это противопоставление не абсолютно. Между чита­
телем и художником Толстой поставил «посредников» —кри­
тиков, призванных объяснять толпе «что хорошо и что дурно»,
посильно истолковать произведение. Но очень скоро Толстой
отказался от услуг посредников, так как пришел к заключению,
что писатель сам должен искать путь к читателю, доби­
ваясь простоты, ясности, искренности, правдивости, но
главное — адекватности произведения восприятию той
или иной категории читателей.
В мартовской записной книжке (No 4) 1870 г. Толстой, по ­
ставив проблему соотношения рационального и бессознатель­
ного, на какое-то время сблизился не только с Шопенгауэром,,
но и с Шеллингом, направив острие своих раздумий против
гегелевского культа разума.
«Все, что разумно, —утверждал он, —то бессильно. Все, что безумно,
то творчески-производительно. <.. .> Но что это значит? <...> Это значит —
другими словами, что то, что и есть сама сущность жизни, непостижимо раз­
умом, а постижимо разумом ничто —самый разум. —Возьмитесь разумом за
религию, за христианство, и ничего не останется, останется разум, а религия
выскользнет с своими неразумными противуречиями. То же с любовью,
с поэзией, с историей» (48,122).
И да лее Толстой высказал мысль, которая со временем
стала ведущей во всех его размышлениях о сущности
жизни и формах ее осмысления:
«Но если я понимаю недостаточность моего разума для постигновения
'(так у Толстого. — В. Р.) сущности, то чем же я понимаю то, что есть сама
сущность с своими законами? Чем?»
II. Этика художества
210

12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
И далее следовал ответ:
«Сознанием себя — части непостижимого целого. Признанием
Бога. —Заповедь Христа: люби Бога и ближнего, —была всегда непонятна
для меня в первой половине —люби Бога. Теперь я понимаю. Люби Бога —
значит, люби себя, люби в себе то, что есть Бог, т. е. все, что в тебе неразумно
(разумное есть признак дьявола)» (48,122).
Несколькими днями раньше Толстой, размышляя о мысли,
достигшей высших границ понимания, заметил:
«Но и дойдя д о высших границ, она (мысль. — В.Р.) только служит
чувству, сердцу, чему-то живому. <.. .> Чувство переносит ум то на одну,
то на другую точку зрения, а уму только представляется» (48,122; курсив
Л.Н. Толстого. —В. Р.).
Толстой не раз делал акцент на важности чувственной
сферы мировосприятия.
Известно, что многие исследователи творчества писателя
видят в нем рационального, головного гения, сознательно,
особенно в поздний период жизни, ставшего на путь разру­
шения искусства как гармонического целого и пережившего
трагедию творчества. Это разрушение с точки зрения ряда
критиков и исследователей, обернулось для Толстого догма­
тизмом, диктатурой авторской воли, тоталитаризмом
в искусстве, шлаковой коростой художественного текста.
Однако подобные утверждения далеки от реальности.
Ни в теории искусства, ни в своей художественной прак­
тике Толстой не был сторонником чисто рациональной
эстетики: «не бывает разумного (читай рационального.
—
В. Р.) искусства». Употребление Толстым слов «разум», «ум»
в противовес словам «безумно», «чувство», «дьявол» носит
контекстуальный характер, определяемый скрытой полемикой
с Гегелем. В большинстве случаев писатель был достаточно
корректен при употреблении слов «разум» и «ум».
В поздний период творчества у Толстого сложилась (лишь
отчасти под воздействием философии Канта) иерархия по­
нятий ум и разум.
211

«...Разум и ум —Ѵ е т и пй и Ѵегзіапсі —суть два совершенно различные
свойства <...> —читаем в письме Л. Н. Толстого кМ. О. Меньшикову от 8 сен­
тября 1895 года. —Ум есть способность понимать и соображать жизненные,
мирс кие условия, разум же есть Божественная сила души, открывающая ей
ее отношение к миру и к Богу» (68,161).
Разум нужен человеку для проверки «всех житейских дел»
(52,28).
В письме к В. Ф. Максимову от 13 июля 1895 г. писатель под­
черкнул важность власти разума над ним:
«...причиной моего решения будет всегда только мой разум, и по­
т ому следовать мож но не т ому и другому учению, а т ол ьк о св оему разуму»
(68,119).
Однако разум не стал для художника единственным прово­
дником истины. Вне связи с искренним и глубоким чувством
Разум, считал Толстой, утрачивал свою «священность», и по ­
тому мысль о всемогуществе разума представлялась писателю
«большим забвением».
«Большое заб лу жд ен ие думать , что разум человека со вершен и может
открыть е му все. Разум человека так же слаб и ничтожен в сравнении с тем,
что есть...» (53 ,355; курсив Л. Н. Толстого. —В. Р.).
«Есть» — это сущее, взятая во всей полноте действитель­
ность, «бесконечный океан добра и зла». Но в этом «есть»
таится и другой поворот мысли: невозможность сведения
всего многообразия жизни только к разумным категориям
и оценкам.
«Совершенно ясно, что выгод нее все делать сообща .. . <. . .> Сделано так,
чтобы разум видел и не мог до стигнуть и потр ебовал бы на помощ ь сердце»
(53,354).
Истинные чувства и разум, по Толстому, проистекают из
одного источника:
«Есть дух, живущий в нашем теле, проходящий через него и, как через
призму, проходя чере з него, ра здробл яющийся на то, что мы назы ваем ра з­
умом, чувством, верою и т. п.» (53,36).
II. Этика художества
212

В искусстве писатель уловил особую связь между чувством
и разумом. Втрактате «Что такое искусство?», размышляя над
отличием художественного творчества от науки, он пришел
к выводу, что
«наука истинная изучает и вводит в сознание людей те истины,
знания, которые люд ьми изве стного времени и общества считаются самы­
ми важными», «искусство же переводит эти истины из области знания
в область чувства» (30,186).
Толстой часто работал в атмосфере сопряжения рациональных
и конкретно-чувственных форм художественного миропознания.
Он понимал, что у каждой формы имеется свое содержание и свои
функции. Чувство —проводник глубоко индивидуального, часто
неповторимого, таинственного . Оно переменчиво и только тогда
становится устойчивым и всеобщим, когда согласуется с «раз­
умением жизни». Такая закономерность вполне естественна, так
как именно разум, по утверждению Толстого,
«у всех один, и только разу м соед иняет люд ей и не меш ае т проявлению
свойственной людям любви друг к другу» (72,528).
В эстетическом трактате Толстой поставил вопрос о таком
искусстве, которое было бы способно вызывать в людях'«со­
знание одинаковости их положения» по. отношению к идее
братства и единения. Разум и чувства, несмотря на все их
различие, равновеликие и взаимодополняющие начала, ле ­
жащие в осно ве челдвеческой природы.
Как видим, при изначальной схожести взглядов Толстой
в своих размышлениях об искусстве пошел иной дорогой,
нежели Шопенгауэр, а тем более Кант. Толстой строил свои
миры, стоя прочно на земной основе, и через земное постигал
высшую правду неба, бессмертную душу. Не созерцание чистых
идей, не отрешенность от конкретного бытия, стало быть,
и конкретных чувств, страстей, мотивов поведения, а убеж­
денность в том, что человек есть часть целого, что стихия
искусства — это все сущее, со всеми за и против, это то, что
Толстой назвал одним емким словом «Есть».
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
213

II. Этика художества
В этом «Есть» царствовала особая диалектика должного
и сущего, правды и лжи, разума и чувства, свободы и необходи­
мости, ее нельзя было свести к тем или иным идеям и схемам,
она срабатывала не на уровне «Шопенгауерского контраста»
(48, 97), а представляла собой сопряжение всех начал жизни
в данный момент1. Так в чем ж е суть этого сопряжения?
ИЗ «ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ No 4» Л. Н. ТОЛСТОГО
«Я купаюсь. Лошадь привязана и глядит на меня, когда я выплыл из ку­
пальни. Знает ли она, что это я, —тот я, который приехал на ней?»
Так необычно начинается первая из четырех записей, сде­
ланных Толстым в течение одного дня — 21 июля 1870 г. Не­
о жиданно и ее продолжение:
«Кант говорит, что пространство, время —суть формы нашего мышления.
Но, кроме пространства и времени, есть форма нашего мышления — инди­
видуальность. Для меня лошадь, я, козявка, суть индивидуумы, потому что
я сам вижу себя индивидуумом, но так ли лошадь? Кроме того, то, что я вижу
индивидуумом, часто ошибочно, как пчела —(она часть), или как дерево (оно
агломерация индивидуальной почки)» (48,126).
На первый взгляд, рассуждение Толстого мало чем отличает­
ся от кантианского, тем более, если учесть, что далее в записях
встречается утверждение о наших заблуждениях, которые вы­
званы спецификой нашего мышления, —«мир разумный есть
наше представление» (48,128).
В действительности же расхождение между Толстым
и Кантом принципиальное: последний м енее всего за ­
думывался над проблемой «сиюминутного» восприятия
«козявки» и «червяка», Толстой же прежде всего как ху­
дожник наделил живым, воспринимающ им по-своему
мир оком каждое существо, дав ему право на автоном­
ность, индивидуальность івйдения мира, а стало быть,
1 Почти как у Мартина Хайдеггера, не скрывавшего влияния на него повести
Толстого «Смерть Ивана Ильича».
214

и существования в этом месте и в это время. (И это не
удивительно, если вспомнить, что к этому времени уже была
создана первая редакция «Холстомера».)
Расхождения между Толстым и Кантом обозначились
и в сфере понимания самой сущности объекта.
«Все теории философии (новой от Картезиуса) носят
ошибку, состоящую в том, что признают одно сознание
себя индивидуума (так называемого субъекта), тогда как
сознание — именно сознание всего мира, так называе­
мого объекта, также несом ненно. — Человек сознает себя,
как весь мир, неиндивидуально, и сознает себя, как человека
индивидуума. Из этого строится все» (48,127).
Для Толстого мир — саморазвивающаяся, живущая сама
по себе, но, главное, самосознающая непосредственно себя
субстанция, распадающаяся (если взять это высказывание
в контексте с другими, типа «сложность червяка для человека
мы не понимаем») на миллионы самостоятельно «сознающих»
субъектов. Многомирие восприятий, «сознаний». В этой связи
Толстой и заметил:
«В ряду существ нет градаций —есть бесконечность, т. е . неизвестность,
а существа, как мы, обреченные на индивидуальность, не могут видеть ничего
иначе, как шаром и кругом, которого мы центр. Отнимите индивидуальность,
и мы все» (48,128).
И®!®|
йРнР
Новая истина Толстого —это возможность соединить сво­
боду воли живущих на земле людей с движением титанических
плит исторической эпохи.
Реальный м ир предстает одухотворенным, населенным
мириадами живых существ, с их непознаваемой таинствен­
ностью, неповторимостью, с их собственной логикой жизни
и в то же время с их сопричастностью Целому. Человек
смотрит на него только со своей точки зрения, а призм
преломления «сознаний» бесконечно много, и они далеки от
того, чтобы сойтись в одном фокусе.
Даже Шопенгауэр, наделивший всех и все универсальной
волей, не решился «очеловечить» животное царство. Толстой
12. «Или я сумасшедший, или я открыл новую истину»
215

II. Этика художества
же до конца своих дней оставался верен поэтической концеп­
ции мира, в котором человек не «царь тварей», а такая же
индивидуальность, как и все другие существа, населяющие
Землю.
В контексте вышеприведенных дневниковых записей Тол­
стого индивидуальность синонимична индивидууму. Речь идет
о человеке как существе родовом, и потому индивидуальность
была представлена здесь как родовая противоположность дру­
гим индивидуумам.
Двумя страницами раньше в записях, относящихся к апрелю
месяцу 1870 г., размышляя о различии понятий «история-на­
ука» и «история-искусство», Толстой поставил вопрос о не­
повторимости как феномене художественного творчества,
обусловленном законами многомерной жизни. Неповтори­
мость и индивидуальность оказались в одном ряду раздумий
писателя.
Идя по такому пути понимания всего живого, Толстой
признал за каждым живым существом право на свободу и не­
повторимость существования, за каждым человеком право
на самовыражение, бесконечно малый момент свободного
проявления личностного, индивидуального «сознания». И это
позволило человеку, художнику, мыслителю отойти от жестких
философских установок Канта и Шопенгауэра и создать свой
художественный мир, населенный таинственными неповто­
римыми существами.
Независимость (раскрепощенность) восприятия чужой идеи,
чужого слова, богатство предметно-изобразительного видения
окружающей действительности, свободная форма раздумий
(«отдаваться течению мыслей») лежали в основе создания
Толстым «живой жизни» Земли и Космоса. Но одновременно
с этим писатель думал о создании таких основ жизни, которые
на доступном языке для широкого круга людей раскрывали
бы смысл существования каждого человека, приобщали бы
его к мудрости поколений разных времен и разных народов.

13. «...ЧТО ТАКОЕ МОЯ ЖИЗНЬ,
ЧТО Я ТАКОЕ?»
Диалог с Кантом и Н. Страховым
Август 1875 г. Вотуже несколько месяцев читающая публика
России следила, затаив дыхание, за рождением нового романа
Л. Н. Толстого (опубликовано чуть более трети), и мало кто
знал, что у автора «Анны Карениной» нет ни сил, ни желания
продолжать так успешно начатое им дело.
Зато заметно активизирова­
лась работа писателя в области
философских штудий. Об этом
свидетельствуют дошедшие до
нас фрагменты задуманных во
второй половине 1875 г., но не ре­
ализованных полностью тракта­
тов: «О будущей жизни вне вре­
мени и пространства»', «О душе
и жизни ее вне известной и по­
нятной нам жизни», «Означении
христианской религии», «Опре­
деление религии-веры».
Характеризуя этот период
творчества автора «Анны Ка­
рениной», Н. Н. Гусев в книге
«Лев Николаевич Толстой: Ма­
териалы к биографии с 1870 по
1881 год» писал:
Портрет писателя, созданный
в Ясной Поляне (фрагмент). 1873.
Начало работы над романом
«Анна Каренина»
Муки и сомнения семьдесят пятого года.
На пути к финалу «Анны Карениной»

«Рассказав себе самому о своих исканиях, борьбе, отчаянии и определив
направление, в котором он надеялся найти выход, Толстой почувствовал
себя несколько успокоенным. Он попробовал приняться за продолжение
«Анны Карениной», но скоро почувствовал себя неготовым к этой работе»1.
Б. М. Эйхенбаум объяснял остановку Толстого в работе над
романом отсутствием «энергии заблуждения» (выражение
Толстого):
«Роман был начат без “подмостков” — “в ... нестрогом стиле”; именно
поэтому он через некоторое время стал казаться Толстому “ужасно против­
ным”, “скучным и пошлым”. Для настоящей работы ему нужно сознание, что
он делает открытие, что он развязывает главный узел жизни, что он уясняет
людям нечто совершенно новое и совершенно необходимое. <...> Ему долж­
но казаться, что “сорок веков смотрят на него с высоты этих пирамид и что
“весь мир погибнет”, если он остановится. В этом —основной, органический
стимул его работы, ее подлинная героика»2.
Проблема обозначена верно. Но только отчасти. Возникал
вопрос: что в большей степени волновало Толстого —судьба
человечества, писательское тщеславие, непроясненность сти­
ля или нерешенность для себя самого того, без чего нет жизни,
нет подлинного искусства, отсутствие в себе самом мотива,
который давал бы художнику прилив свежего воздуха, будил
бы в нем неустанную тоску по освещенной вдохновением орга­
низующей идее?
«Что такое «Война и мир?» Поставив этот вопрос перед со­
временными ему читателями, Толстой так ответил на него:
«Это не роман, еще менее Поэма, еще менее историческая хроника. Война
и мир есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно
выразилось» (16,7).
Определение жанровой формы пришло к Толстому двумя
годами позже —это «история-искусство». Форма эта, как по ­
л агал Толстой,
II. Этика художества
1 Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1870 по 1881 год.
М., 1963. С. 2.
2 Эйхенбаум 5. М . Лев Толстой. Семидесятые годы. Л ., 1974. С. 139.
218

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
«...как и всякое искусство, идет не в ширь, а в глубь, и предмет ее может
быть описание жизни всей Европы и описание месяца жизни одного мужика
в XVI веке» (48,126).
Философия жизни приобрела черты жанровой формы суста­
новкой на свободу вымысла и зависимость от законов реаль­
ного мира, на единство частного опыта человека и общих для
всех исторических закономерностей, вечного и временного,
разумного и эмоционального, части и целого, родового, на­
ционально-исторического и индивидуально-неповторимого.
Взаимопересекаются и дополняют друг друга пласты
«трактатности» и «художественности», сопрягаются разные
точки зрения на одно и то же событие (смерть графа Безухова,
спор в Богучарове, Бородино глазами Пьера и Наполеона...),
пребывают в диалектическом единстве художественные
философемы (война и мир, добро и зло, телесное и духовное,
внешнее и внутреннее, добродетели и пороки...), эпическое
и лирическое и т. д.
Новое художественное мышление заявило о себе в полный
голос, и это было настоящее художественное мышление с крепкой
философской основой. Не случайно в записях семидесятого года
сразу же после раздумий об определении «история-искусство»
последовало признание Толстого в уважении к истинной, с его
точки зрения, философии:
I
«Шопенгауэр необходим для того, ч^обы дать понятие о свойствах з а­
бытого нами настоящего мышления. —Забытого особенно благодаря Фихте,
Шеллингу, Гегелю периода упадка. Мы не знали и забыли те приемы Платона,
Декарта, Спинозы, Канта, тружеников независимых, страшных по своей ото­
рванности и глубине. А у нас их свели в рамки истррии философии (рядом
с Соизіп, как П[етр] плохой солдат для ранжира)» (48,126).
Какие свойства «забытого», «настоящего» мышления имел
в виду Толстой, можно только догадываться, но важен сам факт
постановки проблемы, важно то внимание к философской фор­
ме мышления, которое все более и более давало о себе знать
в творчестве писателя. Сильна была власть искусства над Тол­
стым, но ему уже были тесны его границы. Ему представлялось
219

важным связать воедино собственно художество, философский
поиск и историческую конкретику.
«Соединение этих двух противуречий (субъекта и объекта),—утверждал
Толстой в одном из вариантов эпилога “Войны и мира”, —составляет нераз­
решенный узел метафизики; для истории же соединение этих противуречий
должно существовать в действительности <...> На опыте же мы видим, что
ум человеческий понимает их» (15,300).
В реальной практике Толстого-писателя искусство стало
объединяющим началом для всех форм отражения действи­
тельности.
То, что Толстому казалось вполне органичным, вызывало не­
доумение у читателей-современников, да и сегодня оно имеет
место быть. Читателей много, и все они разные, их желания
нельзя не учитывать, но не настолько, чтобы отказываться
от авторской воли и угождать публике.
«Я художник, и вся жизнь моя проходит в том, чтобы ис­
кать красоту» (15,241) —такова творческая позиция Толстого
рубежа 1860-1870-х гг., таковой она была в предшествующие
периоды жизни, таковой она останется еще на протяжении
нескольких лет, вплоть до окончания работы над «Анной Ка­
рениной».
Однако наряду с этим заявит о себе и потребность искренно
и непосредственно отдаваться свободному течению мысли,
не сдерживаемой условностями художественного творчества.
С годами эта потребность возрастала, в конце семидесятых —
начале восьмидесятых она стала доминирующей и оказалась
в русле поисков Толстым форм ее выражения, а в последующие
десятилетия философский способ осознания жизни предстал
как особый способ миропостижения, то конфликтующий, то
дополняющий художество, то растворяющийся в нем.
Толстого всегда волновала проблема специфики воплощения
мысли в искусстве и философии. «Читая логического, матерьяльно-
го Прудона» 13 мая 1857 г., он сделал вполне определенный вывод:
«...мне ясны были его ошибки, как и ему ошибки идеалистов. Сколько раз
видишь свою бессильностъума —всегда выражающуюся односторонностью,
II. Этика художества
220

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
а еще лучше видишь эту односторонность в прошедших мыслителях и де­
ятелях, особенно когда они дополняют друг друга. От этого любовь, соеди­
няющая в одно все эти взгляды, и есть единственный непогрешимый закон
человечества» (47,208-209).
На языке Толстого этого периода творчества любовь —сущ­
ность искусства, универсального и всеобъемлющего в своих
возможностях, ум — как проявление философского мыш ле­
ния —свидетельство односторонности и бессилия. В январском
дневнике 1858 г. примечательна следующая запись:
«Дома с Чичериным. Философия вся и его —враг жизни поэзии. Чем спра­
ведливее, тем общее, и тем холоднее, чем ложнее, тем слаще [?]. Я не поли­
тический человек, 1000 раз говорю себе» (48,4).
Голая рассудочность пугала Толстого. Он был готов скорее
отдаться «философской теории бессознательности» (48, 12),
нежели погрузиться в «эквилибристику» «чистого» мышления.
«Человек, —писал он с горечью и иронией, обобщая, быть может, соб­
ственный опыт, —жалеет о недостатке своего развития, любит мышление, но
оно тяжело ему. В середине отвлеченной беседы, которую он сам завел, он
говорит: надо будет купить что-нибудь» (1 января 1859 г.; 48,78).
И все же, несмотря ни на что, осознать и воплотить новую
мысль как в искусстве, так и в науке, в том числе и филосо­
фии, стало для Толстого сверхзадачей творческой жизни духа.
В нем, образно говоря, постоянно бил источник внутреннего
преображения: «...у меня всегда есть целый мир мыслей» (62,
279), «...работа моя состоит в том, чтобы высказать свои мысли,
заставив их полюбить, всем» (62,486). Рядом с этим желанием
было и сознание того, что «мысль может быть доведена дй бес­
конечного могущества...» (64,157) и может быть использована
как в благостных, так и в корыстных целях. Отсюда в раздумьях
Толстого наряду с возвеличиванием мысли возникло чувство
колоссальной ответственности перед живущими и предшеству­
ющими поколениями. В этой связи уже в поздние годы он на­
помнил своим друзьям опыт пифагорейцев, которые, прежде
чем сказать слово, должны были пять лет молчать. В письме
221

к В. Г. Черткову от 13 февраля 1887 г., давая советы их общему
знакомом у Н. Н. Иванову, Толстой заметил:
«Надо, чтобы он выучился задерживать в себе мысли с тем, чтобы они
перерабатывались, чтобы из 1000 мыслей избиралась одна, и потому эта
одна мысль из 1000 мест, в которые она может быть помещена, находила бы
наконец одно свойственное ей место» (86,27).
Толстой ощущал всю сложность движения мысли к идеалу
и твердо знал: если мысль достигла своей высоты, субстанци­
онально заявила о себе как духовное «Я» человека, стала «не
правилом, а сущностью мышления, позиции», то она непобе­
дима, она факт духовной свободы. И в этом случае, полагал он,
«мысль же есть та сила, которая движет жизнью и моей, и всего че­
ло вечества. И потому несерьезно обращаться с мыслью есть грех большой,
и “ѵегЬісЫе” (убийство словом.
— В. Р.) не меньше грех, чем “Ьотісійе”»
(убийствочеловека. —В. Р.; 65,120).
Потребность разреш ить мысль была для Толстого неот­
вратимой:
«Думаю, что писать надо, во-
первых, только тогда, когда мысль,
которую хочется выразить, так неот­
вязчива, что она до тех пор, пока, как
умеешь, не выразишь ее, не отстанет от
тебя» (78,218).
Он считал, что мысль, запе­
чатленная в слове, даже самая
богатая мысль, утрачивала свою
значимость, если не находила
достойной оправы.
«Мысль хорошая, но она не
выражена художественно» (64,
281) — так он отреагировал
на повесть молодого писателя
С. Т. Семенова и посовето­
вал ему ее уничтожить. Можно
II. Этика художества
222

13. «. ..что такое моя жизнь, что я такое?»
привести много примеров, когда Толстой отрицательно отзы­
вался о сочинениях философского характера.
Муки же слова, через которые проходил сам писатель в поис­
ках выражения основной мысли, хорошо известны науке. И все
же далеко не всегда удавалось исследователям показать драму
рождения мысли, ее перехода из одного качества в другое, ее
вызревание как художественной философемы. Толстому нужна
была мысль, двигающая им самим, всем человечеством, мысль,
если не пророческая, то проповедническая, организующая
в целое весь художественный текст.
Для, Толстого мысль в произведении искусства — это образ,
картина, действо, ситуация, характер. В произведении она
живет не сама по себе, а всегда опосредована тысячами нитей
и связей, всецело подчинена закону «сцепления», она —части ­
ца художественного универсума.
«Само же сцепление, —полагал он, —составлено не мыслью. .. а чем-то
другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак
нельзя; а можно только посредственно —словами описывая образы, действия,
Положения» (62,269).
«Чем-то другим» — это и есть та тайна, за которой стоит
природа творческого вдохновения, некое «внеземное» по ­
буждение к поиску форм самовыражения. Это внутреннее
«томление духа», не объяснимое на языке научных понятий,
оно пребывает вне сферы постигаемого. Более того, Толстой
неоднократно указывал на то, что на уровне интерпретации
главная мысль художественного произведения теряет свою
многозначность и всеохватность:
«Если же бы я хотел сказать словами все то, что имел в виду выразить
романом, то я должен бы был написать роман тот самый, который я написал,
сначала» (62,269).
В целостности восприятия и осмысления художественного
текста, в «лабиринте сцеплений», в сопряжении «всего и вся» не
так-то просто отыскать организующую идею (идеи) авторской
воли, принципы построения произведения.
223

II. Этика художества
Даже такому тонкому и глу­
бокому ценителю искусства,
каким был С. А. Рачинский, не
удалось распознать взаимосвя­
занности двух сюжетных узлов
романа «Анна Каренина». Ему
казалось, что в произведении
«развиваются рядом, и разви­
ваются великолепно, две темы,
ничем не связанные».
Эта мысль, как известно ,
была сразу отторгнута Толстым:
«Суждение ваше об “Анне Карени­
ной” мне кажется неверно. Я горжусь,
напротив, архитектурой —своды све­
дены так, что нельзя и заметить, где
замок. И об этом я более всего старался.
Связь постройки сделана не на фабуле
и не на отношениях (знакомстве) лиц,
а на внутренней связи. Поверьте, что это не нежелание принять осуждение —
особенно от вас, мнения которого всегда слишком снисходительно; но боюсь,
что, пробежав роман, вы не заметили его внутреннего содержания»(62,377).
«Внутренняя связь», «внутреннее содержание» — это на
языке Толстого не что иное, как «мысль художественная», не
подвластная логическим определениям. Это «ум сердца»», со­
стояние жара души.
«Поэзия есть огонь, загорающийся в душе человека, — писал он в октябре
1870 г. —Огонь этот жжет, греет и освещает. Есть люди, которые чувствуют
жар, другие теплоту, третьи видят только свет, четвертые и света не видят.
<...> Но настоящий поэт сам невольно и с страданьем горит и жжет других.
И в этом все дело» (48,129).
Напрашивается аналогия с пушкинским «Пророком», и дело
даже не в том, что и в стихотворении звучит призыв: «глаголом жги
сердца людей», а в том , как у Пушкина, так и у Толстого истинный
художник, даже одержимый «духовной жаждой», имея «вещие
224
С. А. Рачинский —педагог-
просветитель

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
зеницы», внявш ий «неба содроганье», «и горний ангелов полет,
и гад морских подводный ход, и дольной лозы прозябанье», отка­
завшийся от празднословия и лукавства, вобравший жало мудрое
змеи, рождается к жизни только тогда, когда «Божий глас» воззвал
его к жизни, заложил в него императив служения Богу и людям.
Божественный, полный чистоты нравственного чувства
импульс авторской воли в Толстом чувствовали многие из со­
временников. В ноябре 1875 г. Н. Н. Страхов, желая воодушевить
Толстого на продолжение романа, писал ему:
«...мне хочется сказать, как я понимаю Вас, какое высокое значение
имёет для меня тот нравственный дух, которым все у Вас проникнуто. Вы
не моралист, Вы истинный художник; но нравственное созерцание всегда
отзывается в художественных произведениях, и я с изумлением и радостью
вникаю в Ваши образы, следя за этим миросозерцанием. Может быть, я скажу
Вам то, что Вы сами не сознаете. Отвлеченные нравственные правила всегда
узки и односторонни, и в Ваших созданиях выражается гораздо больше, чем
кто-нибудь (даже Вы сами) можете формулировать отвлеченным языком»1.
Письмо Н. Н. Страхова пришло к Толстому в то время, когда
душа писателя не была расположена к художеству, когда в ней
приугас огонь поэзии, когда импульс Божественной авторской
воли ослаб, а главное —не просматривалась идея «внутреннего
содержания» романа. Дело не в развертывании сюжета (здесь
все обстояло благополучно), а в неясности того, для чего писать
роман далее, что следовало бы сказать современникам. Проблема
неоформившегося лейтмотива произведения все острее заявляла
о себе. Надо мысль разрешить, а мысль еще не выпестовывалась,
она только на по дходе—сердце пока не греет, разум не освещает.
В начале лета 1875 г. Толстой именно как художник по­
чувствовал внутренний кризис и 25 августа сообщил об этом
А. А. Фету:
«Я два месяца не пачкал рук чернилами и сердца мыслями, те пе рь же
берусь з а скучную, пошлую “Каренину ” с одним желанием поскорее опростать
себе место —досуг для других занятий, но только не педагогических, кото­
рые люблю, но хочу бросить. Они слишком много берут времени» (62,199).
1 Переписка Л. Н.Толстого с Н. Н. Страховым. 1870 -1894 . СПб., 1914. С. 68 -69 .
225

II. Этика художества
Днем раньше в письме к Н. Н. Страхову он в том же ключе
рассуждал о работе над романом и также указывал на по­
требность высвободить время «не для педагогических, а для
других, более забирающих... занятий», имея в виду работу над
задуманным им религиозно-философским сочинением. Почти
полгода Толстой отдаст себя этому замыслу.
Идея написания философско-религиозной книги давно
запала в его душу. В этой связи примечательны февральские
записи 1874 г.:
«Есть’язык философии, я им не буду говорить. Ябуду говорить язы­
ком простым [...] Философский язык выдуман для противудействия
возражению. Возражений я не боюсь. Яищу. Яне принадлежу ни к ка­
кому лагерю. И прошу читателей не принадлежать. —Это первое условие
для философии.... Проживя под 50 лет, я убедился, что земная жизнь ничего
не дает, и тот умный человек, который вглядится в земную жизнь серьезно,
труды, страх, упреки, борьба —зачем? —ради сумасшествия, тот сейчас за­
стрелится, и Гартман и Шопенгауэр прав. Но Шопенгауэр давал чувствовать,
что есть что-то, отчего он не застрелился. Вот это что-то есть задача моей
книги. Чем мы живем? —Религия» (курсив Толстого. —В. Р.; 48,347).
Философские беседы с В.С. Соловьевым, проходившие в мае
1875 г. в Ясной Поляне, еще более укрепили писателя в желании
обратиться к жанру философско-
религиозного сочинения.
«Мое знакомство с философом Со­
ловьевым, —писал он Н. Н. Страхову 24
августа 1875 г., —очень много дало мне
нового, очень расшевелило во мне фи­
лософские дрожжи и много утвердило
и уяснило мне мои самые нужные для
остатка жизни и смерти мысли, которые
для меня так утешительны, что если бы
я имел время и умел, я бы постарался
предать и другим» (62,197).
Его
волновали
мысли
о книге религиозного содержания.
О работе над вторым романом он

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
по-прежнему думал с отвращением. В середине октября, так и не
начав писать продолжения «Анны Карениной», в письме к М. Н.
Каткову заявил, что желает лишь одного — «как можно скорее
кончить роман», но не может этого обещать, так как «продол­
жение зависит от не зависящей» от него «способности к работе»
(62,207). А Афанасию Фету признался, что он «только надеется»
«приняться за работу». Объясняя другу причины художественного
кризиса, Толстой указал на тяжелое состояние души, вызванное
болевнями и смертью близких ему людей, суетой жизни («страх,
ужас, смерть, веселье детей, еда, суета доктора, фальшь, смерть,
ужас» —62,216), но главный акцент сделал на другом:
«Страшная вещь наша работа. Кроме нас, никто этого не знает.
Для того, чтобы работать, нужно, чтобы выросли под ногами подмостки.
И эти подмостки зависят не от тебя. Если станешь работать без подмо­
сток, только потратишь матерьял и завалишь без толку такие стены,
которых и продолжать нельзя. Особенно это чувствуется, когда работа
начата. Все кажется: отчего же не продолжать? Хвать-похвать, не достают
руки, и сидишь дожидаешься. Так и сидел я. Теперь, кажется, подросли под­
мостки и засучиваю рука ва » (62,220).
Но подмостки оказались неготовыми. Выстраивание ро­
манного остова затягивалось,
и связано это было прежде всего
с неразрешенностью для Толсто­
го волнующих его философских
проблем жизни.
Буд'го оборвалась >ариад-
нова нить творчества, словно
в песок ушел лейтмотив романа.
«Семейная мысль», которую
он так любил, перестала ра­
довать. И вместо того, чтобы
продолжать работу над «Ан­
ной Карениной, он обратился
к философским размышлениям
с надеждой таким путем выйти
из внутреннего кризиса.
л.н . толстой. Ш 4

«Я начал писать то, о чем я вам говорил, —сообщал он Н. Н. Страхову, —
и надеюсь, судя по началу, что я буду писать это долго и не издам, и не разо­
чаруюсь» (62,210-211).
Речь шла о философском сочинении, в котором главная
тема — тщета жизни и необходимость религии. Большая
часть оригинала до нас не дошла. Сохранился лишь ряд фраг­
ментов, один из которых напечатан в 17 томе под заглавием
«О значении христианской религии», другой —вошел составной
частью в письмо Л. Н. Толстого к Н. Н. Страхову от 30 ноября
1875 г. Жанр этого письма был определен самим писателем —это
«вроде предисловия к ...философскому сочинению» (62,219).
Письмо явилось своеобразным ответом на проблемы, постав­
ленные русским философом и критиком перед писателем. «Из
трех главных вопросов, —размышлял Н. Н. Страхов, —которые
указывает Кант в Критике Чистого Разума: 1, что я могу знать?
2, что я должен делать? 3, чего мне следует надеяться?—я считаю
самым важным второй.
Как бы ни были решены первый и третий, и хотя бы я совсем
не умел их решить, второй я должен отвечать сейчас же, он
один неотложен и существенно
необходим. <...> Но посмотрите,
какой это страшный вопрос. Кто
и когда может иметь на него
полный ответ?»1
Письмо друга «поразило»
Толстого, ибо «спрашивало то
самое», что волновало и его
в это время.
« Различие между мною
и вами, —отвечал он Н. Н. Стра­
хову, — только внешнее. Для
всякого мыслящего человека
все три вопроса нераздельно
1 Переписка Л.Н.Толстого с Н.Н.Стра­
ховым. 1870 -1894. СПб., 1914. С. 68-69.
II. Этика художества
228

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
связаны в один — что такое
моя жизнь, что я такое? <...>
достаточно отворить одну из
дверей, чтобы проникнуть в то,
что заключается за всеми тремя
вопросами» (62,219-220).
Свое раздумье над вторым
вопросом Канта — «что я дол­
жен делать?» — Толстой назвал
«изложением метода», указав на
принципиальное различие науч­
ного и философского осмысления
действительности.
Общий научный метод, с его
точки зрения, призван был «по­
правлять первобытные простейшие понятия слушателя», давая
им «новые определения» и тем самым фиксируя последние от­
крытия и результаты науки. Всякая наука, считал о н ,«обобщает
только одну сторону явлений», не заботясь «о согласии других
сторон явлений с выведенными ею данными». В науке понятия
изменяются, наполняясь каждый раз новым содержанием.
Основные понятия философии, согласно убеждению Толстого,
«никогда не могут изменяться и не изменялись с тех пор, как
мы знаем человечество —ни у дикого, ни у мудреца» (62,222).
Они одинаковы во все времена, и предмет философии —«душа,
жизнй}мысль, радость и т. д.» На самой высшей ступени фило­
софского знания" «ни одно из тех основных понятий, из которых
слагается философское знание, не может быть изменено, иначе
} понимаемо, иначе определено»; «к философии научный при­
ем поправления и переопределения тех понятий, из которых
состоит наука, неприложим» (62,222 -223).
Философский метод дает универсальное знание омире и душе
, человека. Рассуждая в этом ключе, Толстой писал:
«жизнь, как деятельность организма, может быть предметом физиологии,
как явление в государстве —предметом права, истории, как ряд химических
С процессов —химии, как ряд физических явлений —физики; но жизнь, как
229

предмет философии, есть жизнь во всей ее цельности, т. е. то, что все живущее
знает о себе. Итак, если в изложении наук необходимо избрание одной сторо­
ны явлений и отстранение всех других, то по сущности предмета философии
этот прием неприложим к ней» (62,223),
«Жизнь во всей ее цельности» — в этом суждении не трудно
увидеть указание самого писателя на то, что составляло основу его
эстетических и философских воззрений. Специфика философского
метода та же, что и в искусстве, —в г армоничном соответствии
универсальных понятий (жизнь, смерть, добро, любовь, воля,
красота, радость и т. д.), каждое из которых самостоятельно, неза ­
висимо от другого такого же синтетического понятия, неизменно
по сути, лиш ено однобокости, однозначности и способно целостно
выразить и философскую, и эстетическую сущность жизни.
«Убедительность наук» Толстой связывал с логикой и выво­
дами, «убедительность философии» видел в «гармоничности».
При этом он обратил внимание на то, что «под гармоничным
соединением» разумеется «только наилучшее соединение ос­
новных понятий, характеризующих смысл жизни и вбирающих
в себя «все отрасли знаний».
«Философия в личном смысле, —к такому заключению пришел Толстой, —
есть знание, дающее наилучшие возможные ответы на вопросы о значении
человеческой жизни и смерти. В общем смысле это есть соединение в одно
согласное целое всех тех основ человеческих знаний, которые не могут полу­
чить логических объяснений» (62,225).
Быть может, потому он и тяготел к мудрости евангельских
притч, античной и восточной философии, что находил в ней,
мудрости, понятия, передающие через слово в равной степени
как в искусстве, так и в философии сущность самой жизни.
Н. Н. Страхов поддержал Толстого в вопросе разграничения
научного и философского методов. Частная наука, как бы она ни
претендовала на поиск синтеза, имеет дело с анализом. «Фило­
софия, —писал Н. Н. Страхов, —неизбежно требует синтеза»1.
II. Этика художества
1 Переписка Л. Н.Толстого с Н. Н. Страховым. 18 7 0 -1894 . СПб., 1914. С. 71.
230

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
В письме от 30 ноября 1875 г. Толстой, обратившись кон­
кретно к сути трех вопросов Канта, подчеркнул эффективность
философского метода при их рассмотрении:
«Основная мысль та, что всякое (и мое поэтому) философское воззрение,
вынесенное из жизни, есть круг или шар, у которого нет конца, середины
и начала, самого главного или неглавного, а все начало, все середина, все
одинаково важно или нужно, и что убедительность и правда этого воззре­
ния зависит от его внутреннего согласия, гармоничности, и что я, желая
выразить это воззрение, сделаю безразлично, если начну с ответа на тот
самый второй вопрос Канта о том, что я должен делать, который зани­
мает вас; хотя в моем плане этот вопрос этики представляется мне одним
из последних» (62,225).
Далее Толстой перед собой и другом поставил вопрос,
который, казалось бы, уводил в сторону от 2-го вопроса Кан­
та —«Что такое хотеть жить?». Однако категории «хотения»
и «долженствования» оказались крепко взаимосвязаны.
«Что такое хотеть жить? Это любить себя. Хотеть умереть—это не любить
себя, не себя любить —что одно и то же. Если бы было ясно для вас, как ясно
для меня, что любить, желать и жить —одно и то же, то я прямо сказал бы,
что в детстве мы желаем для себя, живем в себя, любим себя, а в старости
живем не для себя, желаем вне себя, любим не себя, и что жизнь есть толь­
ко переход из любви к себе, т. е. из жизни личной, т. е. этой, к любви не себя,
т. е. к жизни общей, т. е. не этой, и потому на вопрос, что я должен делать,
я отв етил бы: люби ть не себя, т. е. каждый момент сомнения я разрешал
бы тем,«чтобы выбирать то, где я удовлетворяю любви не к себе» (62,226).
>
Комментируя эти рассуждения с точки зрения философского
метода, Толстой писал:
«Я говорю, что любить, хотеть (желать, воля) и жить одно и то же и, вме­
сте с тем, не одно и то же. Это —одно из применений философского метода,
который не употребляет логических выводов, а убеждает правильностью со­
единений, понятий. —Я не могу сказать, что я живу только потому, что я хочу,
и что я хочу потому, что я люблю, и не могу сказать, что люблю потому, что
живу, и живу потому, что хочу. Или что хочу потому, что люблю и т. д. Я не
могу и могу все это сказать. Перестановка не прибавляет убедительности.
Но убедительность лежит в сопоставлении этих понятий.
231

Говоря философским жаргоном, имеющим только полемическую цель, я бы
сказал: желать есть понятие времени, ибо можно желать только того, что будет.
Жить — понятие пространства. Когда мы говорим: живет, жизнь, мы
думаем только о пространстве, охватываемом жизнью.
Любить —понятие причины, ибо можно желать только того, что любишь,
и жить только потому, что любишь. Но я не в этом кладу убедительность,
а в гармоничности сопоставления не только этих, но и всех других
философских понятий» (62,229).
Могут показаться скучными и малопродуктивными при­
веденные рассуждения писателя. Но все станет на место, когда
прояснится причина, побудившая Толстого к подобным рассуж­
дениям. Большинство людей живут, не осознавая смысла своего
существования. Наука однобока, то есть связана с определен­
ным объектом исследования, искусство метафорично, в образах
и символах, академическая философия понятна узкому кругу
людей. Остается та область духовной деятельности человека,
которая настраивает на поиск гармонически связанных уни­
версалий жизни, — философия мудрости жизни. У нее свой
понятийный аппарат, свой банк всеобще значимых понятий.
Нужен поиск этих понятий, их определение, их мотивация для
включения в философию пути жизни.
Для Толстого специфика философского м етода заклю ­
чалась в гармоничном соответствии, составлении уни­
версальныхг синтетических понятий (жизнь, смерть, добро,
любовь, воля, красота, радость и т. д.), каждое из которых само­
стоятельно, независимо от другого такого же синтетического
понятия способно целостно выразить философскую сущность.
Таковой была корневая мысль не дошедшей до нас первой
философской книги Толстого.
Что же касается содержания ответов на великие вопросы
Канта, то оно важно не только с точки зрения демонстрации
Толстым его философского метода, но и с точки зрения по­
нимания философско-эстетических основ миросозерцания
писателя в период, когда он остановился на перепутье дорог, не
желая продолжать работу над «Анной Карениной», и оказался
в ситуации духовного кризиса.
II. Этика художества
232

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
По заданию Павла Михайловича
Третьякова Иван Николаевич Крам­
ской в 1873 г. приехал в Ясную Поля­
ну с целью написать портрет автора
«Войны и мира» . Толстой согласился
позировать при условии, что будет
написано два портрета —один для
Ясной Поляны, другой. — для гале­
реи. Крамской создал два портрета,
блйзкие по характеру изображения,
но имеющие различия.
В зале, где Толстой позировал
художнику, между н им и постоянно
шли оживленные разговоры, порой
переходящие в споры.
Темы были ^амые разные: о смыс­
ле жизни, сущности искусства, о том,
как воплощать в живописи образ
Христа, о «божестве и вдохновении».
По окончании работы над портретом
писателя художник подарил ему
фотографию с только что созданной
им картины «Христос в пустыне».
Она оказалась созвучной настро­
ению Льва Толстого, мучительно
искавшего ответы на вопросы о Бо­
жественном Провидении и смысле
жизні; каждого человека.
И.Н. Крамской.
Автопортрет. 1874
И.Н. Крамской.
Христос в пустыне. 1873
Ощущение старости, пред­
чувствие смерти, отчаяние
от одиночества, неразделенности своих исканий, недо­
статочность «семейного счастья» порождали внутреннее
желание найти ответ на самый главный для него во­
прос —на что можно надеяться? есть ли бессмертие души
или Нет?
«...Проникнуть в тайну того, что значит та жизнь, которую я прожил,
и еще большую тайну того, что ожидает меня там, в том месте, к которому
я невольно стремлюсь» (62,227).
233

II. Этика художества
В конце декабря 1875 г. в течение трех дней Толстой рабо­
тал над философским фрагментом «О душе и жизни ее вне
известной и понятной нам жизни», в котором поставил про­
блему взаимосвязи живого и неживого, органического и не­
органического. Он всегда проявлял большой интерес к этой
проблеме, однако наиболее интенсивно стал раздумывать над
ней, читая в 1872 г. книгу Н. Н. Страхова «Мир как целое» (СПб.,
1872). Книга пр оизвела на него «сильное действие», особенно
4 глава —в ней, считал Толстой, «прекрасно проведено поня­
тие организма из совершенствования» и дается «гениальное
определение основ деления на неорганическое, органическое
и животное». Но, видимо, «гениального определения» оказа­
лось недостаточно, и через три года Толстой вновь обратился
к рассмотрению проблемы живого и мертвого, органического
и неорганического, он оформил ее в трактатной форме, напо­
минающей стиль философской части эпилога «Войны и мира».
Но если метафизическая часть эпилога романа стала итогом
многолетнего размышления о сущности свободы и необходи­
мости, пройдя через горнило сомнений, через пахоту фило­
софских и исторических «учений», через мучительный поиск
Толстым своей философской терминологии, отточенного, без
всяких излишеств, слога, то раздумья «О душе и жизни...» явили
собой некий океан живой, неукротимо пульсирующей мысли,
где на первом плане не сама мысль, а то, чувство, которое ведет
ее. Это чувство — доминанта духовного состояния Толстого
семидесятых годов, когда ему стало ясно, что никакие науки
не дадут ответа на главный вопрос —для чего человек пришел
в этот мир и что ждет его после смерти?
«Какие бы ни были открыты законы, управляющие миром неорганиче­
ским и миром органическим, для мыслителя они не представляют никакого
значения, пока не определено различие, ибо в нем весь вопрос. Законы эти
могут быть полезны для целей частной науки —физики, химии, ботаники,
зоологии, но для философии они не могут иметь значения, потому что сущ­
ность философского вопроса одна: чтб есть жизнь, чтб есть смерть?только
названа другими словами. Мне же хотят ответить на этот вопрос, допустив
деление на живое и мертвое, как данное»(17,343).
234

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
«Как данное» — без существенных определений, без ана­
лиза, без сомнения, без осмысления связи отдельного «Я»
с вечностью, бессмертием, некой независимостью от слепой
и всепоглощающей материи —такое «данное» для Толстого
было неприемлемо. Оно перечеркивало таинственную сущ­
ность человеческой жизни.
Во многом и остановка работы над «Анной Карениной»
была вызвана нерешенностью главного вопроса бытия —что
есть жизнь, что ждет каждого из нас после смерти? Ведь не
случайно в августе 1875 г. Толстой писал брату, С. Н. Толстому,
что «пора умирать» (62,198).
В сочинении «О душе и жизни...», не отрицая научного по­
знания мира, Толстой между тем понимал его ограниченность
и бесперспективность для решения проблемы человеческого
существования:
«Весьма вероятно, что законы, по которым видоизменяется все неживое
и все живое, совершенно верно определены теориями новейших исследо­
вателей; но даже если бы эти законы были несомненно доказаны, если бы
наука шла 100 веков по этому направлению, вопрос о том, что составляет
различие между живым и неживым, остался бы не разрешенным. Ибо он не
составляет цели исследования, а принят, как данное» (17,343).
Гений Толстого предугадывал появление эры позитивистов,
неопозитивистов, материалистов всех цветов радуги, когда
главные вопросы сущности жизни будут вынесены за скобки
основных и бытийных вопросов философии. Для «позитиви­
стов и большинства новых людей» «этих вопросов нет», «их не
нужно знать», «они бесполезны» , «это пр аздная метафизика»
(17, 344). К сожалению, Толстой оказался прав не только Но
отношению к современным ему ученым, но и к ряду исследова­
телей последующих поколений, с их непроясненностью, подчас
индифферентностью, подчас озлобленностью к вопросам
нравственного бытия человека.
«Какие же это бесполезные, ненужные, праздные для живого человека
вопросы? —спрашивал он современного читателя и уверенно отвечал. —
Это вопросы о том, что есть жизнь и что есть смерть, о том, что такое
235

II. Этика художества
совершается с каждым из нас, когда мы чувствуем свою жизнь, мыслим,
желаем, радуемся, страдаем, и что нас ждет там, куда мы все идем и куда
уходят на наших глазах люди, которые составляют для нас всю радость, весь
смысл жизни. <...> Философы новой школы, за увлечением спора, открытий
в области своей науки, и за тупостью мысли, не видали, что это не только не
праздные вопросы, но что это единственные, основные вопросы, которые
когда-либо делает себе человек, что все те (огромной заслуги) научные от­
крытия, которые сделали те самые люди, которые так думают, <открытия>
в области химии, физики, биологии, физиологии, зоологии, имеют смысл
только потому, что они только яснее ставят эти вопросы» (17,344).
Ошибку современных ученых Толстой увидел в пороч­
ности избранного ими метода исследования — «логического,
основанного на опытах, мышления». «Материалисты, —писал
он, —хотят подвести под законы этого мышления то, что мы
знаем не путем мышления, именно —жизнь» (17,350).
По сей день духовные субстанции подводятся под м ате­
риалистические клише, а подчас просто игнорируются и вы­
тесняются культом законов человеческой природы, якобы
абсолютных по своей сути.
«Материализм, — писал Толстой, — хочет опытом узнать душу (курсив
Толстого. —В. Р.), сущность жизни индивидуумов. Опыт несомненен при
наблюдении движений других животных и меня самого посредством орудия
чувств (зрения, слуха). Но опыта над чувствами, ощущением нельзя делать.
Внутренний опыт ев*ъ сопігасіісііо іп афеСТо (противоречие в определении. —
В. Р.) <...> Для внутреннего познавания не может быть опыта (имеется в виду
возможность многовариативного отношения субъекта к факту действитель­
ности, многомерность психологической рефлексии. —В. Р.). Следовательно,
ощущение есть совершений противуположное опыту орудие познавания.
Это-то орудие познавания есть душа человека...» (17,350).
Никакие законы, единящие органические и неорганические
явления, не способны передать то, что называется сущностью
жизни.
«Прежде всякого мышления, первое что мы знаем —это то, что мы живем,
что мы составляем объединенную часть мира, которую мы чувствуем, как
себя, и знаем иначе, чем все другое, <не умом и не опытом,> знаем, несо­
мненно. Не знаю, в какой степени точно выражение Декарта: я мыслю, потому
236

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
я живу; но знаю, что, если я скажу: я знаю несомненно одно прежде всего себя:
то, что я живу, —то это не может быть не точно» (17,351).
Толстой в единстве самосознания видел источник целост­
ности, объединяющей восприятия мира и отношения к нему,
являющей собой свидетельство силы жизни, не поддающейся
никакому научному обоснованию. Это нечто подобное воле
к жизни Шопенгауэра, но это не воля к жизни, а это сама
жизнь, которую ощущает каждый в себе и которая одна не
требует никаких доказательств в своей реальности, ибо дана
изначально каждому живому существу. И как не прояснена для
ученых суть электричества, так не прояснена суть той силы,
которая лежит в основе всякой жизни, тем более жизни духовной.
Внешний мир, как и наше тело, подвластен материальным
законам —их можно познавать, ими можно пользоваться во
благо или во' вред человечеству, но они есть и доступны на­
шему разуму.
Внутренний мир «есть сознание своего объединения от всего
остального мира» (17,351), который можно, познавая анализи­
ровать, подразделять на различные элементы, отвлекать их друг
от друга и т. д. Внутренний мир не расчленим на составные части
с точки зрения самосознания: «Я» есть «Я» —и другого такого
«Я» не было и не будет. Мое материальное временно и уничто-
жимо, рано или поздно оно превратится в «мертвое вещество».
А что остается? «Тело» как материальный остаток жизни. «По­
томство» как следствие реальной Лизни. «Следы воздействия на
другиХ людей» как духовная память ушедшей жизни.
Этим рассуждением Толстой закончил свое философское
сочинение и, понимая малоутешительность финала, сделал
запись:
«Все же это не объединено и непонятно мне» (17,352).
Заявленная Толстым в названии тема оборвалась на полпути,
но иного и не могло быть. Духовный поиск, открывавший границы
вневременного существования души, только набирал свою вы­
соту. С каждым днем становилась все очевиднее необходимость
расшифровки общих установок проблемы смысла жизни, а вместе
с ней и осознание того, что неуничтожимо смертью и несет с собой
237

II. Этика художества
веру в бессмертие. Попытка выйти из кризиса путем философско­
го решения бытийных вопросов на данном этапе оказалась по­
ловинчатой.Леса к собственно философскомумирозданию только
начинали выстраиваться, а перед тем была расчищена территория
духовного пространства, на котором в скором времени должна
была разыграться великая драма жизни.
Н. Н. Страхову казалось главным ответить на второй во­
прос Канта — что делать? Толстого эт а проблема не м огла
не волновать, но он заглядывал вслед за Кантом далее —во
имя чего жить и работать, где та изначальная сущность
предназначения человека, которая поможет преодолеть
страх смерти и приобщиться к бессмертию?
«...жизнь есть только переход из любви ксебе, т. е. из жизни личной,
т. е. этой, к любви не себя, т. е. к жизни общей...»
Вот она — исходная идея жизни, неистребимая основа духов­
ного поиска. Ориентир был найден, можно было продолжать
работу/ над романом.
Две великих судьбы — Анны
и Левина, как две разлетающиеся
в разные стороны кометы. Каж­
дая имеет свою траекторию по­
лета, только одна летит в ничто,
предвещая недоброе, подчиняясь
чему-то «огромному, неумоли­
мому»; другая, подобно раду­
ге после дождя, огибая Землю,
устремляется в вечно манящий
Космос, к неугасающйм звездам.
«И свеча, при которой она читала
исполненную тревог, обманов, горя
и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем
когда-нибудь, светом, осветила ей все
Зреет Верейский. Репродукция
то, что прежде было во мраке, затреща-
иллюстрации к роману
ла, стала меркнуть и навсегда потухла»
«Анна Каренина»
(19,348). Таков финал VII части романа.
238

13. « ...что такое моя жизнь, что я такое?»
Восьмая часть, начиная с VIII главы, —это н е фрагменты от­
дельных раздумий о жизни, смерти, бессмертии, а методология
духовного поиска. Это путь от незнания к откровению. Путь,
который прошел сам Толстой в эти несколько месяцев 1875 г.
«Стой минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый
раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их,
убеждения, которые незаметно для него, в период от двадцати до тридцати
четырёх лет, заменили его детские и юношеские верования,—он ужаснулся не
столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего,
зачем и что она такое. <...> Левин не переставал чувствовать этот страх за свое
незнание. <...> Невольно, бессознательно для себя, он теперь во всякой книге,
во всяком разговоре, во всяком человеке искал отношения к этим вопросам
и разрешения их. <...> В последнее время в Москве и в деревне, убедившись,
что в материалистах он не найдет ответа, он перечитал и вновь прочел и Пла­
тона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауэра, тех философов,
которые не материалистически объясняли жизнь. Мысли казались ему плодот­
ворны, когда он или читал или сйм придумывал опровержения против других
учений, в особенности против материалистического; но как только он читал
или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то
же. Следуя данному определению неясных слов, как дух, воля, свобода, субстан­
ция, нарочно вдаваясь в ту ловушку слов, которую ставили ему философы или
он сам себе, он начинал как будто что-то понимать. Но стоило забыть искус­
ственный ход мысли <...> вся эта искусственная постройка заваливалась, как
карточный дом <...> Одно время, читая Шопенгауэра, он подставил на место
его воли —любовь, и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился
от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни
взгляйул на нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой» (19,367-369).
То же самое состояние испытывал Левин и при чтении бого­
словских сочинений Хомякова —
«он разочаровался и в хомяковском учении о церкви, и это здание рас­
сыпалось таким же прахом, как и философские постройки» (19,370).
Но рядом с «негреющей одеждой» философских и богослов­
ских раздумий шла большая и трудная жизнь.
«Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он живет, он не находил
ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об
239

этом, он как будто знал и что он такое идля чего он живет, потому что твердо
и определенно действовал и жил» (19,370).
И далее была воссоздана панорама будничной жизни героя,
ничем не примечательная внешне, полная каждодневных забот,
хозяйственных нужд, семейных страданий, то радостного, то б ез­
радостного общения с окружающими людьми. Рядом текла вели­
кая река жизни. Как только он отдавался ее течению, то чувствовал
«в душе своей присутствие непогрешимого судьи, решавшего, который
из двух поступков лучше и который хуже; и как только он поступал не так,
как надо, он тотчас же чувствовал это» (19,373).
Колоссальна амплитуда колебаний чувств и мыслей героя:
от ощущения собственного ничтожества («пузырек-организм,
и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот — я, за­
копают худую и старую бабу Матрену, и Федора подавальщика
с его курчавой, полную мякиной бородой и прорванной на
белом плече рубашкой закопают, «и главное, не только их за ­
копают, но меня закопают, и ничего не останется») до признания
«своей особенной, определенной дороги в жизни», до желания де­
лать «добро для всех, для человечества, для России, для губернии,
для всей деревни».
Поистине вселенская скорбь от одиночества на миру, с одной
стороны, а с другой —вселенское чувство тоски по осмысленной
жизни, по Божественному началу в себе и мире. Кому-то скучно
читать размышления Левина, скучной, однообразной пред­
ставляется его жизнь, с извечными хозяйственными заботами,
расчетами, неурядицами. Точно так же немало было упреков
и в адрес Толстого-землепашца, печника, сапожника. Пожалуй,
и было бы скучно, если за всем этим не открывалась тайна жизни,
исподволь постигаемая, постоянно манящая и в трудах праведных
открывающаяся. Как бы невзначай Левин, общаясь с Федором,
узнал о Фоканыче, живущем для души и помнящим Бога.
«Я ничего не открыл, —признается себе герой. —Я только узнал то, что
я знаю. Я понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но
теперь дает мне жизнь. Я освободился от обмана, я узнал хозяина» (19,378).
II. Этика художества
240

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
Прежде Левину казалось, что
в его теле, «в теле этой травы
и этой букашки» все соверша­
ется по «физическим, химиче ­
ским, физиологическим зако­
нам обмена материи», что все
подчинено законам развития,
«бесконечному развитию и борь­
бе». Теперь же, после разговора
с Федором, пришла «вера в Бога,
в добро как единственное назна­
чение человека». На земле живет
постоянно проявляющееся
«чудо, состоящее в том, чтобы воз­
можно было бы каждому вместе с мил­
лионами разнообразнейших людей,
мудрецов и юродивых, детей и стари­
ков —со всеми, с мужиком, с Львовым, с Кити, с нищими и царями, понимать
несомненно одно и то же и слагать ту жизнь души, для которой одной стоит
жить и которую одну мы ценим» (19,380).
Все эти мысли Левина разворачиваются в контексте лич­
ностного мироповедения. Ощущение общей идеи жизни
перестраивает все миросозерцание героя. Разные люди
и судьбы проходят перед его глазами, но теперь ему стало ясно,
как выстраивать отношения с ними, как жить в мире и согла­
сии; в споре о славянском патриотизме вдруг с очевидностью
предстала несовместимость войны и мира, как бы ни спра­
ведлива была война со стороны болгар и русских; охвативший
ужас при мысли потерять в грозе семью сменился чувством
радости («Живы? Целы? Слава Богу!»); жаркий день уступил
место налетевшей грозе, наступающей ночи, разорванному
на две половины ночному небу.
«Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям
и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине
его Млечный путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не
241
Орест Верейский. Репродукция
иллюстрации к роману
«Анна Каренина»

только Млечный путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала
молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на
тех же местах. <...>
Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати
высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души
и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и рас­
каиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду
молиться, —но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что
может случиться со мной, каждая минута ее —не только не бессмысленна,
как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен
вложить в нее!» (19,397-399).
Два финала в одном романе, а по сути —один большой фи­
нал, с вселенской картиной, где жизнь и смерть —два крыла
одного плеча; но жизнь, когда она освещена общей идеей добра
и Бога, неизмеримо сильнее смерти.
У каждого героя своя судьба, и каждый реализует только
ему присущее право на выбор, тем самым подтверждая одну
из кардинальных мыслей Толстого: «сознание свободы доказы­
вается опытом» (15,247). И опыт этот безотносителен к добру
и злу, счастью и горю, к истине и лжи. Только через волю, осоз ­
нанное бытие его носителя он, опыт, обретает нравственное
или безнравственное значение. Жизнь имеет «несомненный
смысл добра», который сам человек «властен вложить в нее».
Нет власти над ней —хаос и смерть...
Большинство исследователей трактовали «левинский» фи­
нал в кантианском смысле, в духе любимых и часто цитируе­
мых Толстым на протяжении многих лет творчества слов. Он
особо выделил их в «Пути жизни»: «Философ Кант говорил, что
две вещи больше всего удивляют его. Одно: это звезды на небе,
а другое: это закон добра в душе человека» (45,38).
Но, думается, в финале «Анны Карениной», несмотря на
внешнее сходство заключительных размышлений Левина
в VIII части с кантианской мыслью, господствует иная жиз­
ненная, художественно воплощенная правда.
Герои —и Анна, и Левин —предстают здесь не рабами внеш­
него мира и его торжествующей необходимости, а вершителями
II. Этика художества
242

13. «...что такое моя жизнь, что я такое?»
своей судьбы. Они совершают акт свободного волеизъявления,
и сам выбор становится свидетельством силы и могущества
человека, его способности ценою в одном случае смерти, в дру­
гом — духовных страданий и откровений восстановить утра­
ченную связь между необходимостью и свободой. Там же, где есть
Божественная потребность делать добро окружающим людям,
вопреки кантианской антитезы рождается гармония человека
и мира.
СЛевиным Толстой пришел к мысли о том, что жить надо для
души, для Бога, что равнозначно идее служения людям. Но что
значит жить для себя и для Бога, жить не абстракциями, а изо
дня в день наполнять свое существо конкретными мыслями
и делами, это еще предстояло решать Толстому, решать наеди­
не с собой и духовными Учителями жизни. Главные открытия
были впереди. Все яснее осознавался переход от «Анны Каре­
ниной» к «Исповеди», трактатам «В чем моя вера?», «Так что
же нам делать?», «О жизни», к народным рассказам, повестям
«Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник».

14. ЧЕРЕЗ СТРАДАНИЯ
К «РОЖДЕНИЮ ДУХОМ»
Универсалии вечных ценност ей жизни
и загадка финала романа «Воскресение»
«...после многих сомнений и страданий, я остался опять один
с своим сердцем и с таинственной книгою пред собой».
Лев Толстой о чтении «Евангелия»
(Из трактата «В чем моя вера?»)
Споры вокруг заключительной главы ром ана Л. Н. Толстого
«Воскресение» продолжаются по сей день. На вопрос «Кто же
воскрес в романе?» существует более десятка ответов. Ни одно
из произведений Толстого не
подвергалось такой жесткой кри­
тике, часто сравнимой с хулой,
какой подвергся последний ро­
ман «Воскресение». Критика шла
и справа, и слева.
Высказал свое отноше­
ние к этому произведению
и А. П. Чехов. Восторженно
оценив деятельность и твор­
чество Толстого в целом, он
указал на неудачный финал
«Воскресения». Письмо критику
и публицисту М. О. Меньшикову
было написано им 28 января
1900 г. — в период тяжелой бо­
лезни Толстого, находившегося
Л.Н. Толстой и А.П. Чехов
в Гаспре. 1901. Фото С.А. Толстой

14. Через страдания к «рождению духом»
в Крыму на лечении. Чехов имел
возможность видеть писателя
И подолгу общаться с ним.
«Я боюсь смерти Толстого, —писал
он, —если бы он умер, то у меня в жизни
образовалось бы большое пустое место.
Во-первых, я ни одного человека не
люблн) так, как его; я человек неверу­
ющий, но из всех вер считаю наиболее
близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литера­
туре есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что
ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за
всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на
литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него
громадный, и, рока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошля-
чество, наглое и слезливое, всякие шаршавые, озлобленные самолюбия
будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный автори­
тет способен держать на известной высоте так называемые литературные
настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша,
в которой трудно было бы разобраться.
Чтобы кончить о Толстом, скажу еще о "Воскресении’’, которое я читал
не урывками, не по частям, а прочел все сразу, залпом. Это замечательное
художественное произведение. Самое неинтересное —это все, что гово­
рится Об отношениях Нехлюдова к Катюше, и самое интересное —князья,
генералы, тетушки, мужйки, арестанты, смотрители. Сцену у генерала, ко­
менданта Петропавловской крепости, спирита, я читал с замиранием духа —
так харошо! А ш-ше Корчагина в кресле, а мужик, муж Федосьи! Этот мужик
называет свою бабу “ухватистой”. Вот именно у Толстого перо ухватистое.
Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом. Писать, писать,
а потом взять и свалить все на текст из евангелия, —это уж очень і^о-
богословски. Решать все текстом из евангелия —это так же произвольно,
как делить арестантов на пять разрядов. Почему на пять, а не на десять? По­
чему текст из евангелия, а не из корана? Надо сначала заставить уверовать
в евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать все текстами»1.
Ряд работ ученых содержал иной взгляд на финальную главу
«Воскресения». Так, В. Г. Одиноков, анализируя «трактатный
1 Чехов А. П. Поли. собр. соч.: 30 т. Письма. М.-, 18 80 . Т. 27. С. 22.
245

II. Этика художества
остов» романа, пришел к выводу об объединяющей функции
идеи «всепрощения», указывающей на единственно возмож­
ный, с точки зрения Толстого, путь возрождения. Эта идея, по
убеждению исследователя, связала воедино систему эпиграфов,
основную часть и финал повествования.
«Толстой, —писал он, —“благословил” мысли Нехлюдова, почерпнутые
из Евангелия. С точки зрения структуры трактата все стало на свои места
(курсив автора. —В. Р .). Никакого продолжения уже не требовалось. Нужно
было ставить точку. И Толстой ее поставил»1.
Е. Н. Купреяновой казалось, что
«евангельская конповка “Воскресения” <...> не противоречит обличительной
правде романа, а только... формулирует ту идейно-эстетическую “генерализа­
цию”, из которой и редуцируется вся обличительная концепция романа...»2.
Сказано замысловато (по-эзоповски: в силу особенностей
советской эпохи), но, по сути, понятно —евангельский взгляд
на действительность определил социально-обличительный
характер сюжета романа.
В каждой из существующих точек зрения доля истины до ­
ведена до крайности, и потому только скрупулезный анализ
последней главы в ее соотнесенности с предшествующим пове­
ствованием позволит избежать этих крайностей. Важно понять,
как заключительные размышления Нехлюдова связаны с худо­
жественной системой романа в целом, разумными посылами
автора при изображении действительности, важно разгадать
т а й ну одного из принципов композиции, который использовал
писатель, — таинство «сцепления» (название, данное принципу
композиции самим Толстым) как искусство «стягивания в один
узел» родственных элементов художественного мира.
Мотивы романа —зла и добра, детства, неповторимости
и ценности каждого человека, вины и стыда, прощения
и всепрощения —сходятся в последней главе. Воплощенные
1 Одинокое В. Г. Л. Н .Толстой-х удожник. Новос ибирск, 1967. С. 175 .
2 Купреянова Е. Н. Эстетика Л. Н. Толстого. М
.; Л., 1966. С. 280.
246

14. Через страдания к «рождению духом»
в художественной ткани произведения1, они постоянно давали
о себе знать и с каждым разом наполнялись новым смыслом.
В заключительной же главе произошло замыкание сводов
архитектоники «Воскресения».
Мотивы, несущие социально-историческое и индивидуаль­
но-личностное содержание, обрели христианское звучание,
предстали как универсалии вечных ценностей жизни.
«Воскресению» наряду с другими формами построения мате­
риала присуща полярность. На одном полюсе сосредоточивалось
все то, что отражало разгул зла и эгоистических сил сущего, на
другом (полюсе добра) исподволь шел процесс объединения луч­
ших начал жизни. К каждому из полюсов «Воскресения» сходи­
лись определенные образно-тематические линии, родственные
по своей направленности, — мотивы произведения. У каждого
мотива свое место в романе, и принцип «сцепления» (собирание
родственных материалов в один узел) придавал каждому мотиву
устойчивость и содержательную целенаправленность, выпукло
обозначал стратегию и тактику авторской воли.
«Нынче утром —воскресенье, —писал Л.Н. Толстой Д. А. Литошенко 7 фев­
раля 1899 г., —я вышел погулять: идут одни к обедне, другие в трактир, третьи
толкуют о прошедшей и будущей работе, дворники, городовые, извозчики при
!;1 1 Роман состоит из проблем ны х сю жетных ситуаций. В их число входят и семь
встреч Нехлюдова и Катюши Масловой.
.
Сюжетная ситуация - относительно законче нный эпизод художественного дей­
ствия, Содержащий в своей основе проблему к а к предмет ав торского исследования,
соотносимый с сюжето м в целом и потому являющийся одним из звеньев в развитии
событийного ряда и конфликта произведения , предполагающий выявленность харак­
теров героев и персонажей, а так же отношений ме жду ними.
»
В пределах сю же тной ситуации и сюжета в целом художественные элементы
взаимосвязаны - композиционно организованы: одни из них тяготеют друг к другу по
п ри нципу родства (всцепление» - так у Толстого), другие пребывают 8 антитетических
отношения х (контраст), третьи, резко отличаясь друг от друга , м ежду тем образуют
единство («сопряжение» - т а ку Толстого), иногда готовое взорваться изнутри, иногда
относительно устойчивое. Есть и другие композиционные принципы - ассоциативной
связи и параллелизма в его различных формах.
В «Воскресении» доминируют не только контраст, ка к это утверждается во всех
работах по поэтике романа, но и два других принципа композиции: сцепление и сопряжение.
Искусное сочетание и х позволило Толстому воссоздать диалектику жизни, процессы со­
зидания, разрушения и воскресения личности героев, построить архитектонику романа.
247

II. Этика художества
исполнении своих обязанностей. Так
ясно, что все они поглощены своими
делами, так все скипели в один слож­
но переплетенный узел, что не только
изменить им свою жизнь, но подумать
о том, чем должна быть жизнь челове­
ческая, им некогда, почти невозможно.
Для того, чтобы им одуматься, нужно
разорвать им те сцепления, которые
их стянули в один узел. А сцепление
это — эгоизм, вера в эгоизм» (72 ,57).
Начало заключительной гла­
вы —это признание героем тор­
жества всего того страшного зла,
«которое он видел и узнал за это
время и в особенности нынче, в этой
ужасной тюрьме, все это зло, погубив­
шее и милого Крыльцова, торжествова­
ло, царствовало, и не виделось никакой
возможности не только победить его,
но даже понять, как победить его.
В воображении его восстали эти запертые в зараженном воздухе сотни
и тысячи опозоренных людей, запираемые равнодушными генералами, про­
курорами, смотрителями, вспоминался странный, обличающий начальство
свободный старик, признаваемый сумасшедшим, и среди трупов прекрасное
мертвое восковое лицо в озлоблении умершего Крыльцова» (32,439).
На полюсе зла сконцентрировались порочные стороны
телесной и социальной жизни человека и человечества. Зло
и эгоизм охватили все уровни общественных отношений. Ужа­
сен и эгоизм личности. Особенно «отвратительна животность
зверя в человеке». Это признание Нехлюдова, прозвучавшее
как пророчество XX веку, оказалось в одном ряду раздумий
о торжестве зла и смерти1.
1 Подробнее об этом см.: Ремизов В. Б. Роман Л. Н. Толстого «Воскресение»: Кон­
цепция ж изни и формы ее воплощения. (Глава первая. Концепция положительных
и отрицательных начал жизни. Основные мотивы романа). Воронеж, 1986. С. 15 -45 .
Репродукция с иллюстрации
Л.О. Пастернака к роману
«Воскресение»
В арестантской клетке.
Конец XIX - начало XX века.
Фотография
248

14. Чере з страдания к «рождению духом»
Фотографии конца XIX —начала XX века
Общественная столовая
во время голода
Нижегородские босяки
Бурлаки мужчины и женщины на Волге
Репродукции с иллюстраций Л.О. Пастернака к роману Л.Н. Толстого
«Воскресение». Князь Нехлюдов в родовом поместье Кузминское

Сумасшедшая, бедная, многострадальная страна, где
нет места ни весне, ни счастью, где все и все против самой
сущности жизни.
Во время этапирования арестантов умирают здоровые,
сильные люди. Но спит извозчик, прохожие под напором
городового расходятся, конвойные и врачи равнодушны
к гибели своих собратьев.
Эта сцена увидена глазами не только Нехлюдова, но и гла­
зами мальчика, потрясенного, в отличие от девочки, сценой
смерти сйгистощения и тридцатиградусной жары, как уже было
сообщено читателю, невинного Крыльцова. В толпе особо были
приметны глаза сумасшедшего человека, раздавленного тра­
гическими обстоятельствами, не могущего в них разобраться
и лишь «вопросительно улыбающегося».
II. Этика художества
Репродукции с иллюстраций Л.О. Пастернака
к роману Л.Н. Толстого «Воскресение»
«Ведь они все против меня и через своих медиумов мучают,
тер за ют меня», — подобно Поприщину, жаловался Не хлюдову
сумасшедший.
Действие зла кажется безграничным. Но в романе по­
беждает другая мысль.
Убежденный в том, что «добро неизмеримо сильнее добра»,
что «воскресение» человека и человечества неизбежно, Толстой
предложил герою и читателю тот массив мыслей и поступков,
который должен был откликнуться в их душе и обратить ее
к евангельским заповедям Христа-
250

14. Через страдания к «рождению духом»
Другой полюс «бесконечного океана добра и зла» сконцен­
трировал вокруг себя все то, что указывало на неисчерпаемость
форм проявления лучших начал жизни.
1. Мотив детства. Уже в раннем творчестве Толстой худо­
жественно запечатлел диалектику детской души с ее «чистотой
нравственных чувств», с ее первыми, робкими противоречиями,
с ее непосредственным и наивным отношением к миру и окру­
жающим людям. В последующих произведениях тема детства
уступила место другим сложным и важным темам, но осталась
на правах мотива детства, созвучного светлым и чистым
истокам жизни, самой природе Человека1.
2. Важен и мотив неповторимости и ценности каждой
человеческой жизни. Именно в период написания последнего
романа Толстой в 1896 г. сделал примечательную запись в своем
дневнике:
,
«А надо ценить каждую жизнь человеческую, не ценить,
а ставить ее выше всякой цены, и делать усовершенствова­
ния так, чтоб жизни не гибли, не портились, и прекращать
всякое усовершенствование, если оно вредит жизни челове­
ческой» (53,120).
От рождения у каждого ребенка есть нечто свое, отличающее
его от других людей:
«Человек всякий живет только затем, чтобы проявить свою и нди ­
видуальность» (52,45).
Но неразумное «воспитание», торжествующее вокруг зл о
и лицемерие, считал Толстой, уничтожали индивидуальную н е ­
повторимость, стирали «все». Процесс обезличивания подры ­
вал живую основу общения. Оно становилось «механическим»
и равнодушным.
В «Воскресении» одни герои предстали в идейном охвате
автора как индивидуально-неповторимые личности, в ни х
немало таинственного и загадочного, есть потребность в ду­
ховном преображении; другие —будто окаменелые истуканы,
чуждые состраданию и милосердию.
1 См. статью в этой книге «Сила детства в духовной поэтике Льва Толстого».
251

II. Этика художества
«Все дело в том, —рассуждал Нехлюдов, —что люди думают, что есть по­
ложения, в которых можно обращаться с человеком без любви... С вещами
можно обращаться без любви... но с людьми нельзя...» (32,352).
Вопрос о неповторимости и ценности каждого человека
Толстой связал с раздумьями о целях прогресса и средствах
его достижения.
•
«...Глядя на все то, что в матерьяльном отношении сделали люди, я не
могу допустить, что все это они сделали «по ошибке» (69,169).
Писатель не подвергал сомнению необходимость матери­
ального прогресса: «...прогресс этот есть неизбежный рост»
(69,171).
Гравюрный портрет
Петра Веригина - лидера
духоборческой общины. 1901. Лев
Толстой весь свой внушительный
гонорар за роман «Воскресение»’
передал духоборам, которые во
избежание гонений и арестов
были вынуждены переехать из
России в Канаду
252
В письме к П. В. Веригину
от 14 октября 1896 г. этот тезис
прозвучал с еще большей убе­
дительностью :
«...Человечество, перейдя от камен­
ного периода к медному, железному
и потом дойдя до теперешнего своего
матерьяльного положения, — пишет
он, — никак не могло ошибаться,
а следовало неизбежному закону со­
вершенствования, и что вернуться ему
назад не то что нежелательно, но также
невозможно, как сделаться опять обе­
зьяною...» (69,171).
Толстой, как бы о том ни пи­
сали исследователи его творче­
ства, не был врагом прогресса,
но он понимал его иначе. Улуч­
шение материальных условий
существования лишь одно из
условий развития гармоничной
личности и ее движения к брат­
ству и единению.

14. Через страдания к «рождению духом»
Смысл жизни человеческой представлялся писателю
«только в благе всех людей» (69,170), а благо мыслилось им
как приоритет духовного над материальным. Не царство злата
и Мамоны, а царство Божье в душе и на земле. Идобродетель­
ные цели предполагали добрые средства их достижения.
«Неправильно в нашей жизни ...то, что средство поставлено целью, что то,
что должно быть целью —благо ближнего —поставлено средством.
Ни
для каких самых важных и нужных предметов —как сошник, коса, не может
и не должна быть погублена не только жизнь, но не может быть нарушено
счастье ни одного самого кажущегося ничтожным человека...» (69,170).
Никто не вправе ради идеи, как бы она ни была величествен­
на, принести в жертву ей человеческую жизнь. Многогранную
деятельность человека, прогресс, его цель и средства —все это
Толстой воспринимал только через призму нравственных
критериев.
«Человеколюбие» —это та высота развитого сознания,
с которой обозревалось все м ногообразие жизни и утверждался
смысл существования всех людей —он состоял «в приближении
к идеальной, то есть к совершенной разумности и любви»
(66,341)
В произведениях Л. Толстого
идея
авторского понимани
ствительности, легла в
Оценки судеб героев,
противоречий жизни.
зование особых идейно
ственных акцентов пс
писателю сосредоточит]
ние читателя на мысля
назначении, неповтоі
и ценностности челов*
акценты о н расставиі
в философско-публиЕ
СКИХ отступлениях, диалогах
Л.Н . Толстой . 1902
253
>, ядро
:я дей-
основу
анализа
Исполь-
художе-
зволяло
>внима-
і о пред-
'им ости
’.ка . Эти
[ везде:
истиче-

II. Этика художества
и внутренних монологах героев, несобственно-прямой речи,
притчах и постулатах, сценах и описаниях.
Каждый из таких акцентов стал связующим звеном в разви­
тии авторской логики изображаемого. Ему присуща своя доля
новизны содержания. Несмотря на авторскую волю, само по
себе содержание изображаемого обладало несомненной суверен­
ностью, т. е. не всецело пребывало в тисках авторских уста­
новок. Возникал диалог между писателем и описываемой
им действительностью.
Все акценты, подобно притокам большой реки, «укладыва­
лись» в русло большого повествования, а оно, подобно реке,
неизбежно вело главных героев Нехлюдова и Катюшу (а вместе
с ними читателя) к духовным высотам Евангелия.
Так уже в первых главах в сознании Нехлюдова возникла
мысль о б исключительности, неповторимости и суверенности
каждой личности. На су де герой почувствовал в Масловой
«ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каж­
дое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым»
(32,32).
В юности и Нехлюдов был особенным, неповторимым
и загадочным юношей. Но потом принял установку на жизнь
от «друга» Шенбока: «Все так, всегда так, в езде так» —и п ре­
вратился в обывателя. «Среда заела».
Исключительность и неповторимость его и Катюши Масловой
оказались во власти жестокой действительности, апофеоза без­
духовного существования, и это привело к торжеству эгоизма,
неспособности противостоять злу и насилию (см. 32,122 -124).
Но роман велик тем, что в нем не только содержалось
жесткая правда о страданиях героев, разрывающих оковы
леденящего зла, но и обозначались пути их духовного пре­
ображении, обретения каждым из них своего неповторимого
голоса в этом жестоком мире. •
Маслова думала о том, что не позволит Нехлюдову
«духовно воспользоваться ею... не позволит ему сделать ее предметом
своего великодушия» (32,245).
254

14. Через страдания к «рождению духом»
Когда же она поняла,
«что Симонсон считает ее необыкновенной, отличающейся от всех
женщиной, имеющей особенные высокие нравственные свойства», в ней
пробудилось стремление «не обмануть его», «всеми силами вызвать в себе
самые лучшие свойства, какие только она могла себе представить» (32,
370-371).
Свои проблемы на пути обретения достойного существова­
ния были у Нехлюдова. С трудом он преодолевал свою барскую,
аристократическую спесь.
При встрече с Масловой, «оговоренной» в «шашнях с фель­
дшером», он испытал «чувство оскорбленной гордости»:
«Он, человек света, за которого за счастье сочла бы выйти всякая девушка
высшего круга, предложил себя мужем этой женщине, и она не могла подо­
ждать и завела шашни с фельдшером», —думал он, с ненавистью глядя на
нее» (32,307).
Обязательство жениться на Масловой «в минуты слабости»
казалось Нехлюдову «тяжелым и странным».
Он с горечью осознал, что
«предложение Симонсона разрушило исключительность его поступка,
уменьшало в глазах своих и чужих людей цену жертвы, которую он при­
носил» (32,406).
Как бы ни было трудно, но герой начал внутреннюю борьбу
с гор^іней. Он раскаялся в несправедливости своих оценок
относительно «шашней Масловой», отказался от отрицатель­
ных суждений в адрес политических заключенных. Принял на
себя крест защитника невинно осужденных. В нем появилось
сострадание к людям, и оно помогло ему понять смысл про­
исходящего.
«Нехлюдов между тем смотрел на мертвеца, которого теперь никто не
заслонял более, и лицо которого, прежде скрытое шапкой, было все видно.
<...> Не говоря уже о том, что по лицу этому видно было, какие возможности
духовной жизни были погублены в этом человеке, —по тонким костям рук
и скованных ног и по сильным мышцам всех пропорциональных членов
255

видно было, какое это было прекрасное, сильное, ловкое человеческое
животное... А между тем его заморили, и не только никто не жалел его как
человека, —никто не жалел его как напрасно погубленное рабочее животное»
(32,339 -340).
Однако в ситуации выбора Масловой самолюбие героя
оказалось сильней его разума: как же это так, что она смогла
предпочесть Симонсона ему?
В отличие от Нехлюдова читателю уже ясен общий
пафос авторского повествования. У каждого человека есть
правотребовать от других соблюдения суверенитета его лич­
ности. Но и он должен видеть в другом человеке личность,
имеющую те же права и обязанности. Равенство в этом слу­
чае — неотъемлемый принцип жизни, путь не к мнимой,
а настоящей свободе.
«...Не может быть того, чтобы мы, люди нашего вр ем ени,—писал Толстой
в философском трактате, — с наш им . . . сознанием достоинства человека,
равенства людей, с нашей потребностью мирного общения и единения
народов, действительно жили бы так, чтобы всякая наша радость, всякое
удобство оплачивалось бы страданиями, жизнями наших братий...» (28,277).
Нехлюдов же, герой последней главы, опять на распутье.
Вдуше его возник страшный вопрос:
«прежний вопрос о том, он ли, Нехлюдов, сумасшедший или сумасшедшие
люди, считающие себя разумными и делающие все это, с новой силой восстал
перед ним и требовал ответа» (32,439).
И далее произошло то, что вызвало негодование Чехова.
«Устав ходить и думать, он сел на диван перед ламцой и машинально
открыл данное ему на память англичанином Евангелие, которое он, вы­
бирая то, что было в карманах, бросил на стол. “Говорят, там разрешение
всего”, —подумал он и, открыв Евангелие, начал читать там , где открылось.
Матфея гл. XVIII» (32,440-441).
На глазах читателя свершилось чудо?
Да нет. Внимательный читатель был подготовлен к подоб­
ному сюжетному повороту.
II. Этика художества
256

14. Через страдания к «рождению духом»
Подобная встреча с Евангелием имела мест в жизни
самого писателя, и эта встреча с Вечной книгой изменило
всю его дальнейшую жизнь. Вот как об этом написал сам
Толстой в трактате «В чем моя вера?» (1883-1884):
«И вот, после многих, многих тщетных исканий, изучений того, что
было писано об этом в доказательство Божественности этого учения и в до­
казательство небожественности его, после многих сомнений и страданий,
я остался опять один с своим сердцем и с таинственной книгою пред
собой. Я не могдать ей того смысла, который давали другие, и не мог при­
дать иного, и не мог отказаться от нее. И только изверившись одинаково
и во всё толкования ученой критики, и во все толкования ученого бого­
словия, л откинув их все, по слову Христа: если не примете меня, как дети,
не войдете в Царствие Божие... я понял вдруг то, чего не понимал прежде.
Я понял не тем, что я как-нибудь искусно, глубокомысленно переставлял,
сличал, перетолковывал; напротив, все открылось мне тем, что я забыл все
толкования. Место, которое было для меня ключом всего, было место из
VглавыМатфея, стих 39-й: “Вам сказано: око за око, зуб за зуб. Ая вам
говорю: не противьтесь злу”... Я вдруг в первый раз понял этот стих
прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит.
И тотчас не то что появилось что-нибудь новое, а отпало все, что затемняло
истину, и истина восстала предо мной во всем ее значении. “Вы слышали,
что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь
злу”. Слова эти вдруг показались мне совершенно новыми, как будто
я никогда не читал их прежде.
Прежде, читая это место, я всегда по Ткакому-то странному затмению
пропускал сдова: а я говорю: не противься злу (курсив Л. Толстого. — В. Р.).
Точно как будто слов этих совсем не было, или они не имели никакого опре­
деленного значения» (23,309).
«Разрешение всего» началось для Нехлюдова с осмысления
вопроса Христа о том, «кто больше в Царстве Небесном?»
« 2 . Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них;
5 . И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как
дети, не войдете в Царство Небесное;
4. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном;
(здесь и далее фрагменты из евангельского текста выделены Л. Толстым. —
В. Р.)
257

II. Этика художества
Репродукция с картины В. Д. Поленова «Христос и ггрешница». 1885
258
«“Да, да, это так”, —подумал он, вспоминая, как о н испытал успокое­
ние и радость жизни только в той мере, в которой умеалял себя» (32,440).
Свозвращения к истокам себя самого, божхественной сущ­
ности своей души, «чистоте нравственного чузства» началось
«рождение духом». В экзистенциальной (поѵраничной) си­
туации страдания совместились с одиночеством на миру
и вызвали у Нехлюдова потребность юсозніать то, что есть
в природе каждого человека. Врата новош жизни перед
ним открыло Евангелие. Но его притчи и :мысли легли на
подготовленную почву. Жизненные ситуации, в? которых оказы­
вался Нехлюдов, содержали возможность преовбражения героя,
преодоления им насильственно-телесного споссоба жизни и по­
степенного приближения к христианскому миропониманию.
Потому в заключительной главе романа опы т ігероя и оказался
в сопряжении с этикой Священной книги.
Мысль героя о неповторимости и ценно сти ««каждой челове­
ческой жизни» нашла подтверждение в евангельской притче
о заблудшей овце.
12. Как вам кажется? Если бы у кого было ста овец, іи одна из них заблу­
дилась; то не оставит ли он девяносто девять в г орах и т е пойдет ли искать

14. Через страдания к «рождению духом»
13. И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней
более, нежели о девяноста девяти не заблудившихся.
14. Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих.
«Да, не было воли Отца, чтобы они погибли, а вот они гибнут сот­
нями, тысячами. И нет средств спасти их», —подумал он» (32,440-441).
Христианская символика и библейские притчи в романе —
указание на то, как должно быть. На этом настаивала Е. Н. Ку-
преянова:
«...не находя в действительной жизни объективного основания тому,
что он теперь считал должным и приближающимся будущим», Толстой
в метафорически религиозной форме отстаивал «великое, возможное
и должное земное благо «мира всех людей между собою». Такая «правда»,
замечала далее исследователь, «в ее утвердительном аспекте не поддавалась
реалистической и психологической трактовке... <...> Не слабость Толстого,
а великое чутье художника-реалиста проявилось в том, что, утверждая правду
должного, он утверждал ее как художник в качестве только идеальной правды
народного «предания» и только в выработанных этим преданием формах
иносказания —притчи, легенды, сказки —и их религиозной символики»1.
Не трудно почувствовать в этой цитате закамуфлирован-
ность трактовки религиозных взглядов Толстого. Но иначе
было нельзя: в советский период религиозность Толстого
считалась слабостью русского мыслителя, потому ее обходили
стороной или преподносили на эзоповом языке.
«Должное» в его христианской огласовке, безусловно,
присутствует; в романе, но не тоАько как метафора, но и как
вполне реальноег субстанциональное явление духовной жизни.
В последней главе романа мысль о ценности «каждой челове­
ческой жизни» приобрела общечеловеческое звучание. Про­
изошло замыкание сводов на уровне «вечных истин».
3. Рядом с мотивами детства и неповторимости, ценности
человека разворачивались в «Воскресении» мотивы вины
и всепрощения. Оба мотива заданы уже в эпиграфах к про­
изведению, давших определенный философско-этический
настрой всему роману.
1 Купреянова Е. Н. Эстетика Л. Н.Толстого. С. 279 -280 .
259

«Матф. Гл. XVIII. Ст. 21 . Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи!
сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи
ли раз? 22. Иисус говорит ему: н е говорю тебе: до семи, но до седмижды
семидесяти раз.
Матф. Гл. VII. Ст. 5. И что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего,
а бревна в твоем глазе Не чувствуешь?
Иоанн. Гл. VIII. Ст. 7. . . .кто из вас без греха, первый брось на нее камень.
Лука. Гл. VI. Ст. 40 . Ученик не бывает выше своего учителя; но и усовер­
шенствовавшись, будет всякий, как учитель его».
Первый эпиграф, по мысли писателя, был призван об­
ратить внимание читателей на суть всепрощения, характер
отношений между людьми —прощать «не до семи, но до сед­
мижды семидесяти раз», по сути, бесконечно.
Второй и третий эпиграфы напоминали читателю о не­
совершенстве человека и необходимости сосредоточиться на
анализе собственной ж изненной позиции. В этих эпиграфах
прозвучала проблема вины, одна из главных в творческом на­
следии автора романа.
Наконец, последний —указывал человеку и человечеству
на одно из важнейших условий возрождения —нравственное
самосоверш енствование.
Эпиграфы настраив ал и читателя на ра здумье о смысле жизни,
сущем и должном в ней, на пробуждение разума от чудовищного
сна, в котором мир, пребывая во лжи, являл собой зло и насилие,
в котором на разных полюсах оказались богатство и бедность.
Главные герои романа —разные по сути люди. У каждого
из них своя судьба, свой взлеты и падения, свои подходы к ос­
мыслению жизни. Но для Толстого важно было найти то, что
сближало их, что, не отрицая индивидуальной неповторимости
каждого, выявляло в них христианскую сущность, открывало
смысл Божеского предназначения.
Концепция человека в творчестве Толстого так же
проста, как музыкальная тамма, когда семь нот откры­
вают путь в бесконечность. Ребенок —«первообраз гармо­
нии правды, красоты и добра» (Тезис) —потому, что данная
ему душа — частица Божественного. Но с взрослением
II. Этика художества
260

14. Через страдания к «рождению духом»
человека его телесная природа, заявляя о себе, становится
причиной грехов и соблазнов. Отсюда у большинства людей
ж изнь протекает под знаком торжества плоти —«власти тьмы»
(Антитезис). Они будто впадают в спячку. Сон разума по­
рождает чудовищ, лишает человека понимания смысла своей
и чужой жизни. Состояние неведения, нивелировки личности
приводит к синдрому «белки в колесе»: бегство по кругу с по­
вторением одного и того же, одних и тех же ошибок, и не может
вырваться из этого порочного круга. В реальной жизни редко
кому удается это сделать.
Толстой, а вслед за ним все экзистенциалисты полага­
ли, что только нечто чрезвычайное (болезнь, близость смерти,
иного рода катаклизмы) может пробудить в человеке желание
поиска смысла жизни. Толстой связывал выход человека из
Состояния тупого неведения с моментом пробуждения в нем
разума и называл этот процесс вторым рождением — «ду­
ховным рождением».
Именно этот момент и есть начало возрождение чело­
века, начало движения пробудившегося сознания к христиан­
скому воскресению. Далее человек следует по пути соверш ен­
ствования духовной жизни, поднимаясь до осознания смысла
христианского миросозерцания и желания жить по законам
христианской этики. Пройдя через забвение в себе божеского
начала, впадая в грехи и заблуждения, мучаясь бессмыслен­
ностью существования, чело ­
век, переживш ий «рождение
духом», возвращался к своей
первородной сущности (пони­
манию души как частицы Бога),
но теперь уже на осознанной
основе — на основе синтеза
духовного и телесного, когда
тело —храм духа и подчинено
духу (Синтез).
В романе оба главных ге­
роя проходят через все три
261
И.Г. Вильгельм Тишбейн.
Ищу человека
(Диоген Синопский).
Около 1780

II. Этика художества
этапа земного существования. Переходы от одной к другой
и сами периоды воссозданы писателем таким образом, что
читатель невольно становится соучастником сотворчества,
проходит вместе с персонажами испытание на степень психо­
логической зрелости и силу духовности.
Постепенно герои вырываются из леденящей душу бездны,
исподволь пробуждается в них тяга к самопознанию, а с ней
и желание осмыслить ситуацию своей виновности перед дру­
гими людьми. Еще сложнее выкладывается путь к раскаянию
и прощению.
Как же соотносима концепция жизни человека, содержаща­
яся в эпиграфах, с тем художественным воссозданием действи­
тельности, которое воплотилось прежде всего в судьбах героев?
Критики и исследователи романа, как правило, отбрасы­
вали эпиграфы, а вместе с ними и заключительную главу, отме­
чая их несоответствие всей логике повествования. Такой подход
искажал представление о художественном мире произведения.
Связь установки писателя, заданной в системе эпиграфов,
с основной частью повествования и заключительной главой
несомненна.
Проблема вины, соприкоснувшаяся с тезисом о несовер­
шенстве каждого человека и прозвучавшая во втором и третьем
эпиграфах, приобрела в художественном мире романа обще­
человеческое, социально-историческое и индивидуально-лич ­
ностное звучание.
Почти у каждого героя романа свой путь обретения истины,
свое особое мироощущение. Но общее у них —понимание социаль­
ной дисгармонии, острое чувство враждебности общественного
строя устремлениям личности, ощущение внутреннего разлада,
по-разному сказавшегося в судьбе каждого из них.
Нехлюдов «сдался» после того, как «перестал верить себе
и поверил другим». Он,
«с страстностью своей натуры, весь отдался этой ндвой, одобряющейся
всеми его окружающими жизни и совершенно заглушил в себе тот голос,
который требовал чего-то другого» (32,49).

14. Через страдания к «рождению духом»
Герой снял с себя всякую нравственную ответствен­
ность, отказался от своего прошлого, заглушил в себе
чувство вины. Это позволило ему «бодро и весело жить».
Однако‘«в глубине, в самой глубине души» Нехлюдов знал, что
поступил с Катюшей
«так скверно, подло, жестоко, что ему, с сознанием этого поступка, нельзя
н е тол ько сам ому осу ждат ь ко го-ни будь, но с мот реть в глаза людям , не говоря
уже о том, чтобы считать себя прекрасным, благородным, великодушным
молодым человеком...» (32,65).
Чувство вины и стыда, считал Толстой, да но человеку
от рождения . Чувство это может ослабевать, покрываться
коростой, но оно не исчезает бесследно, если человек по при­
роде не зверь; оно переходит в область подсознания и таится
там до тех пор, пока те или иные
обстоятельства не призовут его
к жизни.
«Совесть... может быть темная...
может быть бессознательная, т. е.
такая, что человек не знает сам про
нее, — читаем в письме Толстого
к Д. А. Хилкову от 9 августа 1890 г., —
и может быть просвещенная и созна­
тельная...» (65,143).
Уже в начале романа прозву­
чала мысль о врожденном характере чувства стыда:
«...доктора... уничтожая данный от природы для ограждения от престу­
пления не только людям, но и животным стыд, осматривали этих женщин
и выдавали им патент на продолжение тех же преступлений...» (32,11).
В дальнейшем понятия вины и стыда осознавались не только
как данные от природы начала, но и как индивидуально-лич ­
ностные и глубоко социальные категории. В Нехлюдове по ­
степенно происходил слом сознания, нравственный переворот.
Начался он с признания героем порочности совершенных
Анри Видаль. Фрагмент статуи
«Каин после убийства своего
брата Авеля» (Сад Тюильри в
Пари же)
263

II. Этика художества
и м д е л , несомненной виновности перед Катюшей и другими
людьми. Вся жизнь предстала герою постыдной и гадкой.
Чувство стыда —этот мощный импульс нравственного
развития человека — открыло ему
«различие между ним, каким он был тогда (в юности. —В. Р.) и каким
он был те п ерь <...> Теперь он чувствовал себя со всех сторо н п ой ман ны м
в тен ета х глупой, пустой, бе сц ельн ой, ничтожной жи зн и ...» (32,101).
Его личное раскаяние оказалось в одной упряжке с пости­
жением Законов социального бытия, трагических последствий
мертвых форм общественного прозябания.
Важно, что в романе духовный перелом, совершившийся
вдуше героя, был воссоздан какнечто реальное, протекающее
в границах конкретно-жизненных ситуаций.
Нехлюдов не сразу победил власть над собой мнений светского
общества, этикет избранных.
«Страх п еред по зор ом, которы м он покрыл бы себя, если бы все здесь,
. в з а л е суда, узна ли его поступок, заглушал происходившую в н ем внутреннюю
работу. Страх этот в это п ерв ое вр ем я был сильн ее всего» (32.75).
Ему становилось «совестно», когда он ощущал себя вино­
вником скуки Мисси (32, 92-93). Он стыдился своих громко
сказанных слов во время первого свидания с Масловой:
«Прокричав эти слова, ему стало стыдно, и о н оглянулся. Но тотчас же
п ри шла мысль, что если ем у стыдно, то это тем лучше, по тому что он должен
н ести стыд. И он гро мко продолжа л...» (32,147).
При стремлении решить земельный вопрос его охватывало
сомнение:
«...Истинно ли ты перед своей совестью поступаешь так, как ты по ­
ступ аешь, или д елаешь это дл я людей , для того, чтобы похвали тьс я перед
ними?» —спр ашива ет себя гер ой (32,202).
Но сквозь весь страх и стыд прорывалось истинное
«Я» героя.
264

14. Через страдания к «рождению духом»
Уже на суде, узнав в подсудимой Катюшу, Нехлюдов ощутил
разлад «между тем, чего требовала его совесть, и той жизнью,
которую он вел»; степень осознанности своей вины постоянно
колебалась, а порой и совсем исчезала, уходя в область невы­
ясненного и подсознательного.
На встречу с крестьянами он шел, чтобы
«отдать и м з а дешевую це ну землю, то есть он шел сделать и м благодея­
ни е,
Выйдя из деревенской избы, он, пораженный нищетой
и страданиями крестьян, чувствовал «неловкость и стыдгв при­
чине которых он не давал себе отчета» (32,212).
Навсегда прощаясь с Катюшей, Нехлюдов испытал
чувство стыда. И Толстой не стал раскрывать смысла этого
чувства, видимо, боясь впасть в рассудочность и свести всю
многомерность жизни к четким, неоспоримым формулировкам.
Да и в самом Нехлюдове не было этой четкости в определении
своего состояния. Приходилось только догадываться об истоках
этого чувства. Герой ощущал в Масловой личность, неповтори­
мую, во многом таинственную, не укладывающуюся в границы
его представлений, и потому «ему не только было стыдно, но
было жалко всего того, что он терял с нею» (32,432).
В нравственном «воскресении» героя знаменательны
моменты духовного озарения. Нехлюдов постоянно стре­
мился к ясности, порой достигал ее. Но как только наступа­
ла минута прозрения, он обнаруживал для себя новый узел
противоречий и сосредоточивал все свои силы на том, чтобы
распутать его. Во время посещения тюрьмы героя охватило
странное чувство
«стыда за себя, за то, что он спокойно рассматривает» лица «жадно смо­
тревш их на него» аре ст ан тов (32,179).
Вскоре это спокойствие исчезло. Но первый проблеск осоз­
нанного стыда разгорался, исподволь влияя на становление
в нем социально-нравственной, жизненно важной позиции.
Происходил процесс «сопряжения» внутренних (личных)
265

и внешних (событийных) переживаний пробуждающегося
к новой жизни Нехлюдова.
Чувства стыда и вины, мучавшие героя, во многом спо­
собствовали осмыслению им бесчеловечности эгоистических
принципов жизни, обнаружению ошибочности частнособ­
ственнической идеологии, вели к неприятию всех прав и благ,
которыми был нацелен господствующий класс, к постижению
«метафизики лжи», ставшей основой жизни «большого
света». Эти чувства стали следствием высоких требований
совести, предъявляемых личностью к себе и к действительно­
сти в целом. Они, по мысли Толстого, должны были неизбежно
овладевать каждым, в ком пробуждалось разумное отношение
к миру и человеку. Никто, по мысли Толстого, не сможет
избежать их очищающего воздействия. Они универсальны
для всех и на все времена, о чем свидетельствовали и еван­
гельские эпиграфы к роману.
Один из эпиграфов Толстой включил в текст романа, но лишь
после того, как совершился в герое социально-нравственный
переворот. Возвратившись домой после встречи с Масловой,
изгнанной из больницы якобы за «шашни» с фельдшером, Не­
хлюдов сделал запись в своем дневнике:
«С отвращением и ненавистью я говорил с ней и потом вдруг вспомнил
о себе, о том, как я много раз и теперь был, хотя и в мыслях, виноват в том,
за что ненавидел ее, и вдруг в одно и то же время я стал противен себе, а она
жалка, и мне стало очень хорошо. Только бы всегда вовремя успеть увидать
бревно в своем глазу, как бы мы были добрее» (32,326).
Не случайно, что к этой истине герой пришел лишь накануне
отъезда в Сибирь.
Понимание собственного несовершенства, чувства
стыда и вины были присущи и Катюше Масловой. Но если
Нехлюдов, в сомнениях и страданиях познавал свои грехи,
впадая в рефлексию, мучительно разбирался в своих и чужих
противоречиях, то Катюша, при минимуме сомнений, вела
себя непосредственно, относилась к себе и людям просто и до­
верчиво. В ней органично, естественно жили чувства и мысли,
266
II. Этика художества

14. Через страдания к «рождению духом»
и это было тоже связано с воскресением, но оно протекало
в иной форме, нежели у Нехлюдова.
При характеристике поведения Масловой Толстой почти
избегал усложненных художественно-психологических форм.
Часто образ воссоздавался со стороны, и порой одно-два слова
характеризовали суть переживаемого героиней. Однако образ
при этом не утрачивал своей сложности и многомерности.
Масловой были знакомы трудности выбора, собственное н е­
совершенство, чувства вины перед другим человеком:
«—Что ж, Дмитрий Иванович, коли он (Симонсон. —В. Р.) хочет, чтобы
я с ним жила, —она испуганно остановилась и поправилась, —чтоб я при нем
была. Мне чего же лучше? Я это за счастье должна считать. Что же мне? <...>
—
Нет, вы меня, Дмитрий Иванович, простите, если я не то делаю, что вы
хотите... Да, видно, уж так выходит. И вам жить надо. <...>
—Простите, —сказала она чуть слышно» (32,432-433).
Самооценка Катюши в художественной системе произ­
ведения приобрела объективно значимое содержание. Ее от­
ношение к себ е и окружающим людям предстало в р ом ан е как
наиболее прием лемая для каждого человека форма самосознания
и общения. Форма эта закрепляла многовековой опыт народа,
суть крестьянской психологии, крестьянской мудрости. «На­
родное» и «человеческое» в итоге совместились в ее по ­
ведении: предельная требовательность к себе, безупречная
скромность, нравственная чистота помыслов, умение видеть
в другом человеке то лучшее, что составляло его основу, спо ­
собность к самопожертвованию. Эти черты характера Катюши,
представ в романе как народные и общечеловеческие, сохра­
нили и свою индивидуальность. Образуя ядро личности, они
не были по отношению к ней временными и случайными.
Непреходящий смысл нравственного бытия чело­
века Толстой засвидетельствовал во втором и третьем
эпиграфах к произведению. Для него «вина» и «грехов­
ность» — не столько факты религиозно-мифологической ан­
тропологии, сколько свидетельство двойственной природы
человека (борьба телесного и духовного), противоречивости его
267

II. Этика художества
социально-исторического существования (социальное зло не
щадило даже невинных и их приносило в жертву греховности
и нравственного падения).
Личность живет не в изолированном пространстве. Ее бытие
определяется природными и социальными противоречиями.
Отсюда следовало заключение о несовершенстве каждого че­
ловека. Эта мысль прозвучала в последней главе первой части:
«Одно из самых обы чн ых и распр ос тране нны х суеверий то, чт о каждый
человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человек до­
брый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают
та ки м и. <.. .> Каждый че лов ек н осит в себе з ач атки всех свойств людских
и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на
себя, оставаясь все между тем одним и самим собою» (32,193-194).
Своим представлениям о сложности и противоречивости че­
ловека Толстой остался верен и в финальной части романа. Здесь
герои предстали перед глазами читателей изменивш имися и.об-
новленными. Но каждый из них не ощущал себя всецело счаст­
ливым, у каждого были свои причины к тому, чтобы чувствовать
себя не достигшей желаемого совершенства личностью. Маслова
во имя «высшей любви» отказывалась от любви к Нехлюдову,
тем самым отторгая себя от гармонии личного и всеобщего (32,
432-433). Нехлюдов, прощаясь с Масловой, утрачивал радостное
отношение к жизни, к нему возвращалось чувство стыда (32,439).
Кконцу романа проблема «вины» получила свое логическое
завершение. В заключительных раздумьях героя чувство вины
выросло до мысли о виновности человека и общества в целом:
«„.люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло. По­
рочные люди хотели исправл ять порочных людей и думали достигнуть этого
м ех ан и чес ки м путем. Но из всего этого вышло то лько то, что нуждающиеся
и корыстные люди, сделав себе профессию и з этого мни мого н аказ ан и я и и с­
правления людей, сами развратились до последней степени и не переставая
развр ащаю т и тех, которых мучают» (32,442).
Эти слова были обращены к тем, кто порождал зло, кто
властвовал над людьми, кому «спокойная самоуверенность»
была более по душе, нежели неустанное стремление к истине.
268

14. Через страдания к «рождению духом»
4. Идея всепрощения воплощена в «Воскресении» прин­
ципиально иначе. Она существует как некий идеал, который
открывается ищущему сознанию. Идеал этот недостижим,
движение к нему извечно.
В заключительной главе «Воскресения» Нехлюдов предстал
познавшим «единственное и несомненное средство спасения»
всего человечества:
«Ответ, которого он не мог н ай ти , был тот самый , который дал Христос
Петру: он состоял в то м, чтобы прощать всегда, всех, беско неч ное число ра з
прощать...» (32,442).
Для Нехлюдова всепрощение — форма борьбы со злом
и жестокостью, возможность ухода от общественного
и личного эгоизма. Для него это высшая ступень познания,
истина, имеющая вневременной, универсальный характер.
«22. Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до сед-
мижды семидесяти раз».
В романе запечатлены 7 встреч Нехлюдова и Катюши,
и каждая из них сопряжена с тек­
тоническими плитами, ворочаю­
щими судьбами людей и человече­
ства, со вселенской драмой двух
существ на земле, имя которым
Он и Она.
Но не сама драма, а выход из
нее венчал финал романа.
Описание последней, седь­
мой встречи, героев приходится
на последние страницы романа.
Именно здесь установка на все­
прощение как главный принцип
общения между людьми полу­
чила в душе героя непререка­
емый смысл. Он вдруг понял,
что в дальнейшем его жизнь
будет связана именно с этой
269

идеей, она поведет его за собой вверх по лестнице духовного
возрождения.
«Чем кончится этот новый период его жизни, покажет будущее»
(32,445).
Идея всепрощения, по мысли Толстого, это неизбежное тор­
жество в человеке Божественных сил души, это один из способов
построения христианского уклада жизни.
Вера в возможность построения Царства Божия на Земле во
многом предопределила подход Толстого к изображаемому.
Он воссоздавал действительность с высоты идеи целе­
сообразности и согласия.
«Нехлюдов, — читаем в заключительной главе, — понял теперь, что
общество и порядок вообще существуют не потому, что есть эти узаконен­
ные преступники, судящие и наказывающие других людей, а потому, что,
несмотря на такое развращение, люди все-таки жалеют и любят друг
друга» (32,443).
Писатель рассматривал общественное развитие как по­
степенное преобладание сил добра над силами зла. Он настаи­
вал на мысли о том, что исторический процесс осуществляется
поступательно, что общественный прогресс, несмотря на его
противоречивость и стихийность, совершается. Причем оп­
тимизм писателя соотносился и с частной судьбой человека,
и с жизнью общества, и с законами мироздания в целом.
Порой незначительное, однако истинно нравственное дви­
жение в дѵше героя перерастало в твердое убеждение неис­
требимости жизни, в требование благадля каждого и для всех.
О потусторонних силах, мирах загробных ТолсФой не любил
рассуждать (там Никто не был, оттуда никто не возвращался),
но и не отрицал возможности существования мира иного.
Его больше увлекала мысль о возможности построения
«царства Божия» в мире реальном.
«...Царство Божие», — писала Е. Н. Купреянова, — это одна из излю-
бленнейших метафор позднего Толстого... <. ..> “Мир всех людей между
II. Этика художества
270
I

14. Через страдания к «рождению духом»
собою” —таков Эстетический идеал Толстого, в котором, как в эстетическом
идеале, нет ничего утопического и реакционного...»1.
Сам Толстой неоднократно подчеркивал нерелигиозный
смысл используемой метафоры:
«...Нравственность истинна только тогда, когда он а выражается в усилии
установить органическое единство общества... или —установить Царство
Божие на земде, как выражаю я то же самое. <...> Это совершенно новый
и более возвышенный взгляд на социализм» (66,33).
Установление «Царства Божия» на земле означало для него со­
действие «замене себялюбивого, ненавистнического, неразумного
устройства жизни любовным, братским, свободным и разумным»
(72,190). Мечта о всеобщей гармонии для художника—«не пустые
слова, а практическое правило» (66,172). Нехлюдов в итоговых
своих рассуждениях пришел к мысли о том, что Царство Божие
на земле» есть «высшее доступное человечеству благо» (32,443).
Провозглашенный Толстым и его героем идеал не содержал
в себе ничего утопического и реакционного.
Но доминантой все же было утверждение «царство гармонии
может быть только внутри человека». Оно стало лейтмотивом
в его философско-этических трактатах и публицистических
статьях. Оно часто встречается в дневниках и письмах созда­
теля «Воскресения».
«Смысл жизни только один: самосовершенствование —улучшать свою
душу» (53,179);
«.~Не изменяйте своей жизни во внешнем, а изменяйте, чем больше,тем
лучше, во внутреннем...» (64,315).
Подобного рода высказываний у Толстого немало, и все они
были направлены на то, чтобы обосновать и утвердить субъ­
ективный фактор общественного развития.
«Только исполняй люди эти (евангельские.
— В. Р.) заповеди, —думал
Нехлюдов, —и н а земле установится Царствие Божие, и люди получат наи ­
большее благо, которое доступно им» (32,444).
1 Купреянова Е. Н. Эаетика Л. Н. Толстого. С. 279.
271

II. Этика художества
Однако жизнь развивалась по своим законам, и желае­
мое далеко не всегда совпадало с ними. Толстой это понимал
и потому как всевидящий художник стремился уйти от догма­
тического решения проблемы.
В ноябре 1898 г., в период интенсивной работы над «Вос­
кресением», в письме к Ю. О. Якубовскому он высказал мысль
о том, что
«превращение внутреннее, возрождение, описание этого явления
есть одна из самых трудных задач искусства, и такое описание действует
страшно сильно, если оно удачно, и совершенно не действует и даже отри­
цательно, когда оно неудачно» (71,486).
Но еще в январе 1891 г. он писал Д. А. Хилкову:
«Форм для следования по пути Христа, как точек на бес­
конечной линии, бесконечное количество и ни одна не важнее
другой» (65,222).
Ачерез несколько месяцев —в мае 1891 г. —попытался объ­
яснить в письме к М. В.Алехину причину многообразия путей
возрождения человека:
«Мне кажется, что одна из главных причин несогласия людей это то,
что каждый, идя по своему известному пути к цели и видя другого, цдущего
по другому пути к той же цели (а путей столько же, сколько радиусов),
мы склонны настаивать на том, что истинный путь только тот, по
которому мы идем» (65,292).
«...а путей столько же, сколько радиусов» в круге.
Финал «Воскресения» —это не только заключительная
глава. Вся третья часть романа, событийно укладывающаяся
в два дня, целиком посвящена художественному обоснованию
различных форм «воскресения».
Толстой и Ге —боготворили другдруга. Для писателя творчество худож­
ника —пример истинного, духовно-религиозного искусства, имеющего
мировое значение. Ге относился кТолстому как гению, проиллюстрировал
его рассказ «Чем люди живы», а Толстой, дав высокую оценку всем работам
художника, уговорил П.М. Третьякова приобрести его картины, некоторые
из которых были под запретом цензуры («Распятие», «Голгофа»).
272

14. Через страдания к «рождению духом»
(Мария Магдалина на пути к гробнице Иисуса Христа). 1867
Многомерное решение проблемы «воскресения» — факт,
глубоко осознанный самим писателем. На это указывала
и дневниковая запись, в которой ощутима нестыковка в со­
знании художника двух дорогих ему идей.
«Записная книжка» No 4 (1892-1893):
«Противоречие: 1) Царство Божие внутри вас есть и 2) ищите Царства
Божия и правды его, остальное приложится вам» (52,228-229).
«Царство Божие» — состоявшееся или желаемое, достигае­
мое или только мечтаемое? Ответы Толстого на эти вопросы за­
метно разнились. Не содержал единого ответа и текст романа1.
Четвертый эпиграф романа указывал на возможность
сближения жизненных позиций ученика и учителя.
В самом же произведении отсутствовали даже косвенные
сопоставления кого-либо из героев с Христом. Более того, не­
которые из участников романного повествования имели иное
представление об идеале, избирали иные, чем христианские,
1 См. об этом подробнее: Ремизов В. Б. Роман Л. Н. Толстого «Воскресение»: Кон ­
цепция жизни и формы ее воплощения. С. 80 -107 .
273

II. Этика художества
средства, « которыми возможно привести в согласие свою жизнь
с требованиями своего сознания» (68,65 -66).
Толстой понимал всю сложность проблемы взаимосвязи
внутреннего и внешнего, личности и общества, потому и пред­
ложил иной исход решения проблемы «двух царств».
Царство гармонии, как казалось ему,
«может быть только в душе, т. е. душа может быть покорна
Богу, слиться с ним. Эта же покорность и есть средство
установления Царства Божия в мире» (52,122).
"Покорность души Богу есть средство достижения «Царства
Божия в мире». Если представить много, очень много людей
Земли, живущих по принципу покорности Богу, то есть ис­
полняющих его волю и заповеди, то возможно и «Царство
Божие в мире».
Идеал обозначен. Движение к нему, как писал Толстой,
вечно. Но путь к нему, тернистый и долгий, лежит лишь через
«Царство Божие внутри вас», через движение к идеалу само­
го человека.
В «Воскресении» этот путь воплощен в образе «лохматого
старика» —единственного героя, исповедующего идею «Цар­
ства Божия внутри вас». Его образ мыслей, его действия так
и остаются на уровне воли и личностных поступков старика.
Он презрел «кодекс Наполеона». Он субъективно счастлив, но
объективно, со стороны окружающих его людей, жизнь и бунт
«лохматого старика» —трагедия. Конфликт души, сознающей
себя свободной, живущей во Христе, с социальным злом и на­
силием —этр всегда выбор, как правило, сильной личности.
Будущее общественное мироустройство в философско-
социальных взглядах Толстого предопределено позицией от­
дельного субъекта, пребывающего в извечном нравственном
движении к Богу и Христу как Истине. Субъект этот, пройдя
через «рождение духом», свободен в своих мыслях и поступках,
стойко переносит схватку с порочной социальной действитель­
ностью. Он автономен и самоценен.
Иначе идея гар мониче ского мироустр ой ств а прозвучала
в финале романа.
274

14. Через страдания к «рождению духом»
«Только исполняй люди эти (евангельские. —В. Р.) заповеди, —думал
Нехлюдов, —и на земле установится Царствие Божие» (32,444).
Эта идея —системоббразующее начало в художественном
мире «Воскресения».
Она дает о себе знать в отрицании порочного уклада жизни,
победе духовного над телесным, тоске по утраченной чистоте
чувств, в муках совести, сочувствии и сострадании, мечте ви ­
деть людей счастливыми.
Она воплотилась в личном опыте Нехлюдова, работе его
души, преодолевшей внутренние разломы, ощутившей свое
родство с народом и человечеством, потянувшейся к горным
высям всепрощения и желанию жить по-Божьи, бесконечно
совершенствуясь в любви к ближнему...
Финал «Воскресения», о св ещенный мечтой о всеобщем брат­
стве и единении, включал в себя размышления о разных путях
достижения желаемой цели. К ней идут разными дорогами
Нехлюдов, Катюша, Симонсон, Набатов, Крыльцов, «ло хматый
старик», Тарас и его жена...
Заключительная глава, как уже было отмечено, лишь одна из
ипостасей финала (христианско-проповедническая) и потому не
является исчерпывающей с точки зрения его многомерного
содержания. Однако значение этой главы в художественной
системе произведения огромно. В ней обобщаются многие
важные, с точки зрения писателя, мысли, основные мотивы
произведения получают свое завершение. Но и то и другое
одновременно приобретают новые смысловые оттенки.
В последней главе «Воскресения» заметна авторская уста­
новка. Собственно, присутствие ее в ней и вызывало у ряда ис­
следователей определение романа как произведения с жесткой
«трактатной основой». Вместе с тем, как показывает анализ,
глава не укладывалась в границы такого истолкования. В про­
цессе художественного отражения действительности писатель
следовал за реальным ходом вещей и при этом не ограничивал
себя теми или иными логическими постулатами. Смело вводил
он свои излюбленные идеи в художественное произведение,
275

наблюдая, как наполняется оно иным содержанием, как «вы­
прямляется» под воздействием самой жизни.
Столь же смело художник Толстой в философском
творчестве, письмах и дневниках уходил от тех догма­
тических установок, которые стояли на пути духовного
развития человека, извечного поиска смысла жизни, не­
устанного движения к христианскому идеалу всемирного
братства и единения.
«Не думайте, —убеждал он в февральском письме 1891 г. В. В. Рахмано­
ва, —чтѲ я защищаю прежнюю точку зрения в Ч М В (речь идет о трактате
“В чем моя вера”? —В. Р.).
Я не только не защищаю, но радуюсь тому, что мы пережили ее. —Вступив
на новый путь, нельзя не обрадоваться тому, что первое увидал впереди себя.
И простительно принять то, что на начале дороги, за цель пути. Но, подойдя
ближе и только благодаря тому, что видел сначала, нельзя не радоваться тому,
что увидал впереди бесконечную светлую даль. < . .>
Христианская жизнь не в следовании заповедям, не в следова­
нии учению даже, а в движении к совершенству, в уяснении все боль­
шем и большем этого совершенства и все большем и большем приближении
к нему. И сила жизни христианской не в различной степени совершенства
(все степени равны, потому что путь бесконечен), а в ускорении движения.
Чем быстрее движение, тем сильнее жизнь. И это жизнепонимание дает
особую радость, соединяя со всеми людьми, стоящими на самых различных
степенях, а не разъединяя, как это делает заповедь» (65,261-263).
В«Воскресении» многомерность жизни вступала в сопряже­
ние с субъективными мыслями и желаниями не только героев,
но и самого автора. Отсюда и открытость финала романа, об­
ращенность его в будущее. Будто Толстой предлагал читателю
вместе с Нехлюдовым продолжить путешествие в поисках
Царства Божия в себе и на земле.
«Так вот оно, дело моей жизни. Только кончилось одно, началось другое».
С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь, не столько по­
тому, что он вступил в новые условия жизни, а потому, что все, что случилось
с ним с этих пор, получало для него совсем иное, чем прежде, значение. Чем
кончится этот новый период его жизни, покажет будущее.
16 декабря 1899 года» (32,444-445).
II. Этика художества
276

14. Через страдания к «рождению духом»
Вопросы, поставленные художником в романе, не утратили
своей актуальности. Новые времена, новые поколения, а во­
просы «как яоіть и для чего жить» продолжают тревожить душу
читателя. Интересен Толстой особенно тем, кто выломался из
животворящего источника жизни, кому необходимо найти
выход из внутренних разломов.
Роман и сегодня читается с огромным напряжением, но
оно того стоит, ибо вместе с раздумьями о жизни, ее радостях
и печалях, душа, невольно погружаясь в пределы мудрости,
постигает вечные ценности жизни, ниспосланные нам свыше.

15. ЭНЕРГЕТИКА СВЕТА
О сюжетосложении и «большом диалоге»
в последнем романе Толстого
«Завещание века уходящего ве ку грядущему...»
Александр Блок о ром ане «Воскресение»
Последний диалог между Нехлюдовым и Катюшей взят
в обрамление: бездной зла окружены герои. Но они сумели
подняться над ней, оказавшись в ситуации свободного выбора.
Каждому предстояло избрать свой путь жизни, чтобы пойти по
нему к своему «воскресению». Последняя встреча героев выяви­
ла сходство и различие в их взглядах на жизнь и место в мире.
Нехлюдов сначала не заметил борьбы, происходившей
в душе Катюши. Он больше сосредоточился на проблемах, свя­
занных с его правом на выбор; он будто забыл, что и другому
человеку дано такое же право и он волен сам распоряжаться
своей судьбой. Нехлюдов за Маслову хотел решить те вопросы,
которые могла решать только она сама:
«...вы можете выйти и поселиться, где хотите. Мы обдумаем...». Он был
удивлен, когда она, «поспешно перебив его», сообщила ему о своем выборе
(«—Вот как! —сказал Нехлюдов» (32,432).
Диалог выстраивался таким образом, что герою не сразу
открылся смысл переживаний Катюши.
«Одно из двух: или она полюбила Симонсона и совсем не желала той
жертвы, которую я воображал, что приношу ей, или она продолжаетлюбить -
меня и для моего же блага отказывается от меня и навсегда сжигает
свои корабли, соединяя свою судьбу с Симонсоном...» (32,432).
278

15. Энергетика света
Только к концу беседы Нехлюдов понял, ч то «из двух пред­
положений о причине ее решения верным было второе».
Ему стало стыдно, что он не сумел предугадать, как от­
зовется его слово в душе Катюши, что не увидел в ней равную
себе личность, способную отказаться от его жертвы и обрести
в жизни свою дорогу.
Вместе со стыдом появилось и чувство жалости: в про­
шлое вместе с Катюшей уходил один из напряженных, трагич­
ных, но прекрасных периодов его жизни, исчезала сама воз­
можность общения с человеком, ставшим ему по-настоящему
близким.
Противоречиво было и состояние души Катюши. От­
дельными штрихами писатель охарактеризовал смятение
ее чувств, подчеркнув то, что не подвластно порой объяс­
нению:
«Она краснела и бледнела, пальцы ее судорожно крутили края кофты,
и то взглядывала на него, то опускала глаза» (32,431). Говорила она «быстро,
отчетливо, как будто вперед приготовив все то, что она скажет».
Она хотела что-то сказать , но голос ее дрожал. Черные глаза
ее блестели от «выступивших в них слез». « Жалостная улыбка»
освещала ее лицо. Чувство, сначала удерживаемое Катюшей,
все же дало о себе знать себя. Тайное стало явным, но далеко
не проясненным.
«Косит таинственный взгляд» Катюши; не сходит с лица ее
«странная» улыбка, оставаясь необъясненной и в финальной
части 'романа, все время будто указывая читателю на непо­
вторимость ее личности, загадочность ее натуры.
Диалог начался с обозначения конфликта между героями:
Нехлюдов предложил Катюше обдумать дальнейшее их обще­
ние, Катюша ответила отказом. Однако резкость ее ответа не
стала препятствием для взаимопонимания. Героям важно
было понять друг друга, объяснить свое отношение к про­
исходящему. Более того, каждый ощущал необходимость не
только быть понятым, но и сохранить право другого на сво­
боду выбора.
279

Маслова: «Нет, вы меня, Дмитрий Иванович, простите, если я не то делаю,
что вы хотите... Да, видно, уж так выходит. И вам жить надо. <.„> Что же вам
тут жить и мучаться». Нехлюдов: «Я не мучился, а мне хорошо было, и я желал
бы еще служить вам, если бы мог. <„.> Меня-то уж вам нельзя благодарить...
<...> Какая вы хорошая женщина!» (32,432-433).
Сопряжение двух точек зрения — особенность этого
диалога. Пройдя через цепь страданий, став на путь восста­
новления в себе духовного «Я», оставив в прошлом чувство
неприязни по отношению друг к другу, герои открыли для себя
важность добропорядочного и доверительного общения. Оба
научились правильно воспринимать «живую жизнь», могли
должным образом воспользоваться правом выбора, связать
цель своей жизни со служением людям и в тоже время были
готовы отказаться от своего счастья, если оно повлечет за со­
бой страдания другого.
Каждому была суждена своя дорога жизни, и она потре­
бовала от них жертвенности. Маслова, любя Нехлюдова,
выбрала Симонсона. Нехлюдов, не любя ее , стремился при­
нести себя в жертву, дабы искупить свою вину перед ней,
но, навсегда прощаясь с Масловой, терял эту возможность.
Диалогу героев присущи открытость, незавершенность,
несводимость сформировавшихся в нем точек зрения к аб­
солюту.
« Что считаться?Наши счеты Бог сведет».
В этих словах Катюши прозвучало признание невозмож­
ности однозначной оценки той ситуации, в которой оказались
герои. Но различие в выборе Масловой и Нехлюдовым дальней­
шей судьбы не отменяло того, что, как магнит, притягивало их.
Толстой в границах одного сложного предложения гениаль­
но воссоздал эт у слиянность противоборствующих чувств, это
вза имопр он икновение раз ных точек зр ен ия на проблему выбора
“Глаза их встретились, и в странном косом взгляде и жалостной улыбке,
с которой она сказала это не “прощайте”, а “простите”. Нехлюдов понял, что
из двух предположений о причине ее решений верным было второе: она
любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь,
а, уходя с Симонсоном, освобождала его и теперь радовалась тому, что
II, Этика художества
280

15. Энергетика света
исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним"
(32,433).
Герой «понял» смысл пос тупка Катюши: любя его, она, не
желая испортить ему жизнь, выбрала Симонсона. Противо­
речивость ее переживаний стала фактом «чужого сознания»
(Нехлюдова), и в то же время противоречивость переживаний
самого героя стала фактом сознания героини.
Общение между героями достигло такой высоты, когда
достаточно было одного слова, сказанного «чуть слышно»,
встречи взглядов, чтобы самое сокровенное стало достоянием
каждого из участников диалога, чтобы тайное, кажущееся не­
выразимым, вдруг проявило себя, рассеяв «темноту незнания» .
Такой диалог, в котором есть равенство и нравствен­
ная ответственность каждого из его участников, Толстой
и считал высшей формой общения.
Крыльцов, отрицая догматизм и схоластику Новодворова,
поставил перед ним один из коренных вопросов жизнедеятель­
ности человечества:
«Ну почему ты уверен, что путь, который ты указываешь, истин­
ный? Разве это не деспотизм, из которого вытекали инквизиции и казни
большой революции? Они тоже знали по науке единый истинный путь»
(32, 399).
В тексте романа «Воскресение» содержалось предупреж­
дение Толстого относительно пагубности насильственного
общения и деспотизма власти.
Жесткой установке на регламентацию и абсолютизацию
чьей-либо точки зрения Толстой противопоставил живой диа­
ло г во вр ем ени пр едставителей разных социальных групп.
Для Дж. Бейли и Р. Ф. Кристиана «Воскресение» — роман
догматический. Толстой, утверждал первый исследователь,
«как и революционер Новодворов, уверен, что никогда
не ошибается»1. Писателю, отмечал другой литературовед,
свойственны «упрямый отказ принять больше одной
1 Вауіеуі Тоізіоу апсі 1Ье поѵеЬ ЫеѵѵУогк, 1966. Р. 261.
гаі

точки зрения», ослабление симпатий к людям и «человечного
понимания»1. Подобные мысли можно встретить во многих
работах зарубежных и отечественных истолкователей романа.
Большинство из них упрекали Толстого в догматизме и навя­
зывании авторского взгляда на описываемые события.
Анализ последней встречи героев, как и всего произведения
в целом, позволил по-другому посмотреть на проблему диа­
логизма романа.
Диалогинность «Воскресения» особого рода. Толстой указал
на неисчерпае мо сть ф орм возрождения отдельного человека
и человечества в целом, но только в границах той или иной
положительной идеи. Правомерно говорить о столкновении
противоположных точек зрения в споре о мире и человеке, но
при этом важно1почувствовать специфику его функциониро­
вания. Толстой пошел по иному пути, нежели Достоевский: он
расставлял лишь необходимые акценты, полагаясь при этом на
внутреннюю активность героев и самого читателя, предварив
тем самым особенности культуры XX в. —культуры подтекста,
таин ствен ных смыслов.
Сделанный вывод отличается от ряда положений, к которым
пришел М. М. Бахтин в работах о Толстом и Достоевском.
Идея, считал Бахтин, в одной художественной системе может
быть или «принципом самого видения и изображения мира»
или «предметом изображения»2. Первую функцию идеи Бахтин
связывал с характеристикой монологического типа мышления,
где идея «сливается с формой, определяет все формальные
акценты, все идеологические оценки, которые образуют фор­
мальное единство художественного стиля и единый тон про­
изведения», т. е. «участвует» в строении всей архитектоники
произведения. Отношение же к идее как к предмету изображе­
ния обусловливало, согласно взглядам ученого, принципиально
иное построение художественного текста —полифоническое.
1 СМіііап Я. Р.Тоізіоу. СатЬгіде, 1969. Р. 229.
3 См.: Бахтин М.М. Проблемы поэтикиДостоевского. 3-е. изд. М.,1972. С. 138-141 .
II. Этика художества
282

15. Энергетика света
Аргументируя собственную концепцию, Бахтин противо­
поставил целиком монологическое по своей природе творче­
ство Толстого полифоническому миру романов Достоевского.
К ярким примерам монологического текста он относил роман
«Воскресение». По его убеждению, в основу произведения Тол­
стой положил идеологический тезис «о желанном и должном
устройстве». «С точки зрения этого тезиса, —писал литерату­
ровед, —дается принципиальная критика всех существующих
общественных отношений и форм. Эта критика действитель­
ности сопровождается или перебивается и непосредственными
доказательствами тезисов в форме отвлеченных рассуждений
или проповеди и иногда попытками изображения утопиче­
ского идеала»1.
Идея «воскресения», по мысли ученого, стала в последнем
романе Толстого «принципом самого видения и изображения»
реального мира, никаких иных функций у нее не было и не
могло быть. Толстой категоричен в своих оценках и приговорах.
Нравственный итог автора «вытесняет живое, не поддающееся
моральной формуле биение сердец героев»2.
Бахтин авторскую точку зрения в произведениях Толстого
считал «всеобъемлющей» и потому придавал художественной
системе «тотальный смысл» и «монологическую завершен­
ность».
Так ли это?
Сюжет романа —это одновременно и выражение авторского
понимания описываемых событий, и свидетельство того, как
художество «заставляло» Толстого в одних случаях отходить от
ранее сформировавшихся в его сознании идей, в других —со ­
вершать открытия в области жизни человеческого духа.
Идея «воскресения» в последнем романе писателя
проявила себя не только как принцип, но и как предмет
изображения, точнее сказать, как проблема изображения.
1 Бахтин М. М. Предисловие к роману «Воскресение» //Толстой Л. Н. Полн. собр.
худ. произв. М.; Л., 1929. Т. 13. С. 8.
2Тамже.С.14.
283

Две формы бытия идеи вступили, говоря словом Толстого,
в «сопряжение».
В «Воскресении» пересеклись определенная направленность
повествования, часто граничащая с тенденциозностью, и про­
блемно-исследовательский взгляд на отображаемые в романе
события. «Проповедь» и «пластика», образуя единство, при­
обретали разные формы этого единства.
Столь же взаимосвязанными оказались сюжет-идея и сю­
жет-исследование. Проявились разные ипостаси одной идеи.
Путь обретения человечеством счастья не сводился к одной из
присутствующих в р ом а н е точек зрен ия. У каждого из во скреса ­
ющих или воскресших г ер ое в было свое поле деятельности, был
свой взгляд на м ир и м есто человека в нем.
Нехлюдов и Маслова, революционеры и «лохматый старик»,
народ и повествователь при всей их нетождественности были
приобщены к одной идее, однако выражали разные ее грани,
становясь при этом художественным обобщением различных
фор м пробуждения человечеств а. Движение людей к истине
имело много путей. Вместе с тем Толстой не скрывал от чита­
теля своих собственных симпатий.
Художественным чутьем улав ли вая противоречив ый х ара к­
тер общественного процесса развития, он отказался от жела­
ния свести бога тство жизни к одной точке зре ния, пусть даже
христианско-этичес кой .
О многомерности позиции автора свидетельствовала и сю­
жетно-композиционная организация текста, прежде всего
динамика использования принципов композиции.
Исследование контраста, сцепления и сопряжения выявило
своеобразие каждого принципа и разные формы их взаимо­
действия. Сцепление предполагало стягивание «в один узел»
родственных элементов и мотивов произведения. Спомощью
контраста резко были обозначены границы между должным
и сущим, мечтой и реальностью. Эффект сопряжения ис­
пользовался с целью обозначения противоречий в их един­
стве. Равноправность принципов в пределах той или иной
ситуации, их целесообразное чередование, иерархическая
II. Этика художества
284

15. Энергетика света
упорядоченность, доминирование одного из них —все это спо ­
собствовало созданию внутренне напряженной картины мира,
призвано было убедить читателя в справедливости мысли —
«человек есть все возможности», а жизнь неисчерпаема
в своих проявлениях.
Все три формы одновременно являлись приемами воссоз­
дания отдельных образов действительности (портрет, пейзаж,
различного рода описания и т. д.) и принципами сюжетного
построения р ом ан а, организующими его кар кас в ром ане, как
утверждал Толстой, «большого дыхания».
В экспозиции «Воскресения» доминировала полярность
быта и бытия. Устанавливая между элементами то родствен­
ные связи, то антитезные отношения, Толстой создал систему
положительных и отрицательных начал жизни.
Юношеские чув ст ва и мысли гер ое в были воссозданы в п о­
ложительных тонах (XII глава первой части). В каждом из них
жило истинное духовное «Я», каждый ощущал свое согласие
с миром, людьми, самим собой. Сцепление довлела как веду­
щий принцип организации материала. Только однажды Тол­
стой нарушил одноакцентность повествования: при описании
темных сил страсти, пробуждающихся в героях (32,46). Нечто
жуткое, стихийное, хаотическое пока пребывало в подсозна­
нии. Антитеза наметилась, но не прозвучала здесь во всю мощь.
Ее присутствие в тексте главы пока авторской намек на то, что
от природы человек несет в себе «все возможности». В юно­
сти Маслова и Нехлюдов живут по истинным законам сердца,
социальное зло еще не коснулось их; отсюда — ослабленное
звучание антитезы . Больше гармонии, нежели диссонанса.
Впервых же четырех главах романа, образующих его завяз­
ку, Толстой, активно использовал два приема —сцепление
и контраст.
Тюрьма с ее смрадом, «тифозным воздухом» и роскошная
квартира Нехлюдова; переход Масловой из острога в залу суда
и барское утро героя и т. д. Но и тюремный коридор, «про­
питанный запахом испражнений, дегтя и гнили...», и квар­
тира Нехлюдова, «вся пропитанная искусственным запахом
285

II. Этика художества
эликсиров...», не только антитеза, но и близкие в определен­
ном смысле явления. «Пропитанный» — это слово и указало
на некоторую близость предметов, казалось бы, абсолютно
противостоящих друг другу. Тюремный смрад и запах, ставший
привычным для комнат Нехлюдова, находятся между собой
не только в контрасте, но и в сцеплении, ибо и то и другое
свидетельствовало о нарушении естественных основ жизни.
Вто же время и то и другое пребывает в контрасте со «свежим,
живительным воздухом полей, принесенным ветром в город»
(32, 4). ^Толстой, сгруппировав явления, создал сложную си­
стему контрастов, внутри которой действует закон тяготения
родственных начал. Порой за внешним противопоставлением
тех или иных предметов скрывалась их родовая связь.
В «пограничной ситуации» оказываются Маслова и Не­
хлюдов во время суда. Толстой изобразил суд как лишенную
всякого жизненного содержания формальность. Присутству­
ющих не волновали ни суть преступления, ни его мотивы, ни
личность «преступницы». Каждый был занят своими эгоисти­
ческими мыслями. Описание суда стилистически однородно:
происходит «сцепление» (слово Толстого), концентрация от­
рицательных характеристик. Все, что совершалось в суде, есть
явления одного смыслового ряда. Вместе с тем изображение
судебных порядков, сатирическое по своей сути, стало одной
из основных антитез романа: несоответствие между формой
и содержанием. Эффект контраста давал о себе знать и в про­
тивопоставлении невиновности Масловой виновности тех,
кто ее судил, в столкновении двух интонаций —сатирической
и трагической, в неприятии автором бесчеловечных законов,
с одной стороны, и провозглашении им принципиально иного
взгляда на суть происходящего —с другой.
Масловой и Нехлюдова —одновременно антиподы и в чем-
то родственные натуры: присяжный и подсудимая, хозяин и его
жертва, князь и мещанка, барин и нищая, внешне респекта­
бельный человек и униженная и оскорбленная, лишенная права
на счастье женщина; а вместе с тем оба к моменту начала суда
утратили истинный смысл жизни.
286

15. Энергетика света
Ситуация суда, ставшая для них «пограничной», взорвала
и х изнутри, вывела из привычной формы прозябания жизни,
пробудила самосознание.
Исходный мо ме нт «воскресения» личности — пробуждение
разума —освещен всесторонне: в единстве и борьбе противо­
положностей. Так постепенно принцип сопряжения получает
в романе права одного из ведущих.
Характеризуя свидания героев после суда, Толстой активно
использовал все три композиционных принципа, и все же нель­
зя не отметить определенную тенденцию в лог ике построения
каждой ситуации вс тречи и сюжета р о м а н а в целом.
Писатель провел своих героев через периоды конфронтации,
когда, казалось, невозможны какие-либо точки соприкосно­
вения между Масловой и Нехлюдовым, пристально изучил
степень их зависимости от «метафизики лжи», расставил на
их пути, казалось бы, непреодолимые препятствия, поверг их
в состояние колебания и отчаяния.
Вместе с тем автор обратил внимание читателей на то, как
по крупицам в героях восстанавливалось чувство собственного
достоинства, постепенно рождалась потребность стать чище
и лучше, преодолеть рабскую зависимость от обстоятельств
и мнений толпы, в страданиях постигалась суть истинной
жизни, важность добропорядочного общения, умение слышать
и понимать друг друга.
В итоге герои поднялись на такую ступень социального
и нравственного развития, когда каждый из них ощущает
себ я целостной личностью, способной сделать собствен­
ный нравственный выбор.
От конфронтации точек зрения к их сопряжению, от
пребывания гер ое в в мерт во м сцеплении с окружающей их средой
к разрыву с ней и поискам идеала «всеобщего братства и еди­
нения», своего подлинного ме ста в м ир е, к осмыслению важней­
ших социальных закон ом ерностей, пра вды своей души. Такова,
собственно, логика авторского повествования. И каждая
ситуация встречи героев есть необходимое звено в раз­
витии этой логики.
287

В последней части романа различные пути «воскресения»
человека и человечества оказались на перекрестке дорог, соз­
дав узел пространственно-временного сопряжении. Возникло
мощное противодействие полюсу зла.
Маслова, Нехлюдов, часть революционеров, «лохматый
старик», Тарас и его раскаявшаяся в злом умысле жена сумели
вырваться из-под воздействий социальной среды, осознать
истинный смысл явлений, уверовать в торжество добра. Кре­
стьяне и рабочие сохранили и хранят «серьезные интересы,
радости... настоящей трудовой и человеческой жизни» (32,
361). Произвол и насилие «сытых» не уничтожили в них жи­
вого начала, внутренней активности и стремления к счастью
и справедливости. В самой действительности заложены силы,
способные пересоздать жизнь на основе любви и добра. Силы,
пока не равновеликие с точки зрения их участия в ходе истории,
но равнозначные во вселенском движении времени и про­
странства.
В финале произведения окружающий человека мир
и сам человек пришли в дв иж ение. Теперь уже многие сторо­
ны действительности пришли в столкновение, жизнь оказалась
во власти процесса преображения. Общество вырвалось из-под
оков «мер тв ог о сцепления» отрицате льных сил. Жизнь, еще н е­
давно представлявшаяся Нехлюдову окаменевшей и неподвижной,
теперь была взорвана изнутри, и эта ситуация взрыва была для
него одинакова радо стн а и трагична:
«Нехлюдов стоял у края парома, глядя и широкую быструю реку. В вооб­
ражении его, сменяясь, восставали два образа: вздрагивающая от толчков
голова в озлоблении умирающего Крыльцова и фигура Катюши, бодро
шедшей по краю дороги с Симонсоном. Одно впечатление... было тяжелое
и грустное. Другое же впечатление —бодрой Катюши... ставшей теперь на
твердый и верный путь добра, —должно было бы быть радостно, но Нехлю­
дову оно было тоже тяжело, и он не мог преодолеть этой тяжести» (32,417).
Новая жизнь, «одолева я» старый бесчеловечн ый строй,
утверждала себя исподволь, робко . Но в фин але р ом а на на ме­
тился выход к широкой перспектив е. Он — в признания каждым
288
II. Этика художества

15. Энергетика света
человеком той нравств енной высоты, к котор ой приблизились
ге ро и Толстого, преод олевая эгоистич еские желания, духовное
рабс тво, ос о зн ав ая важность единения своих внутр ен них ин ­
тересов с интересами трудового народа и необходимость ис­
крен него служения людям.
Таков, собственно, один из главных итогов произведения,
тесно связанный с тенденцией общественного развития конца
XIX века.
Поиски молодым поколением России средств обновле­
ния человечества обретали различные формы, но имели
единое основание: стремление к гармонии личного и все­
общего, народного и общечеловеческого.
С помощью различных способов развертывания авторской
мысли Толстой создал внутренне напряженный, конфликтно
организованный художественный мир. Ставя героев в критиче­
ские ситуации, проводя их по дорогам нравственных и физиче­
ских испытаний, сталкивая их жизненные интересы, писатель
исследовал р аз н о образные связи человека с действительностью
и различные ур о вн и отношений между людьми.
Постепенно обозначилась тенденция авторского п о­
вествования. Герои оказа лис ь способными преодолеть «мета ­
физику лжи», разорвать цепь порочных событий, отойти от со­
стояния конфронтации в отношениях друг с другом и открыть
для себя красоту, «располагающую к миру, согласию и любви».
Важный аспект проблемы «воскресения» связан с ана­
лизом системы положительных контактов, запечатленных
в рймане. Герои действуют не изолировано, не в одиночку.
Каждый из них находится в сложных отношениях с другими
персонажами и действительностью. Сама жизнь, в толстовском
понимании «живая», исполненная светлых начал, подвержен­
ная извечному обновлению, преломлялась в устремлениях
личности и накладывала свой отпечаток на характер общения
между людьми.
Ощутив в себе истинную потребность любви и братского
единения, человек, полагал Толстой, начинал искать конкрет­
ные формы соединения с другим человеком. Люди (таков один
289

II. Этика художества
из главных итогов художественных размышлений Толстого)
способны были построить свои отношения на основе братства
и равенства, так как в каждом человеке от природы заложены
альтруистические начала. Писатель не просто декларировал
этот тезис, но сумел художественно войлотить его в диалоги­
ческой системе романа.
Контакты между героями, стремящимися к взаимопони­
манию и согласию между собой, многообразны. Воссоздавая
их, Толстой указывал на важность истинного общения — оно
одно из условий процесса рождения духовной личности. Ее «вос­
кресение» начинается в тот момент, когда она узнает в дру­
гом человеке себя и в то же время ощущает неповторимость
и исключительность этого «другого» человека. Так, уже на суде
в душе Нехлюдова
«происходило то обычное явление, что давно не виденное лицо любимого
человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли
за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким оно
было за много леттому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед
духовными очами выступает только то главное выраж ение исключительной,
неповторяемой духовной личности» (32,77).
Неповторимость и исключительность не отменяли родства
всех людей, а, соприкасаясь с неповторимостью и исключи­
тельностью другого человека, указывали на связь единичного
с всеобщим. Отсюда следовало важное заключение, касающе­
еся романа в целом. Возрождение лучших начал в человеке,
соединение родственных душ совершалось в художественном
мире произведения непозаранееразработанной схеме, а по
подобию бесчисленных форм самой жизни.
Сочувствие и сострадание, равенство при общении, любовь
к человеку и ко всему живому—все это, по Толстому, заклады­
вало основу христианских отношений между людьми, делало
возможным слияние интересов духовной личности с интере­
сами народа и всего человечества.
Возрождение человека рассматривалось художником как
процесс, которому присуще поступательное развитие.
290

15. Энергетика света
От первых проблесков человечности до осознания героями
идеи всеобщего блага, до поступков, руководимых этой иде­
ей, по признанию самого писателя, «бесконечное количество
ступеней»
«Движение же по этим ступеням,—утверждал Толстой, —восхождение от
низших к высшим, есть движение человеческой жизни, каждого отдельного
человека и всего человечества, и единственный смысл как отдельной, таки
всеобщей жизни» (68,149).
Вот некоторые из ступеней движения человека к подлин­
ному общению: сопереживание как сфера эмоциональных
контактов, взаимопонимание, строящееся на идеологической
основе общения, сопряжение точек зрения героев в контек­
сте многозначного бытия (от катаклизмов до гармонического
созвучия)1.
Осопереживании. В Масловой и Нехлюдове «истинная работа
души» началась с пробуждения в них разума и самосознания.
«Воскресение» же героев обозначилось лишь тогда, когда горе чужое,
врываясь в мир их мыслей и чувств, вызывало в них сострадание
и желание быть чем-то полезными измученным людям.
«Очень мне нужно за паршивцами горшки выносить», —
таковой была реакция Катюши на ходатайство Нехлюдова
о переводе ее в больницу. Но в дальнейшем добрые чувства
в ней оказались сильнее. Встречаясь с Катюшей в больнице,
Нехлюдов заметил, «что она изменилась и в ней шла важная для
ее дудш перемена...» . Во время встречи Масловой и Нехлюдова
раздался детский плач. «Меня зовут, кажется, — сказала она,
беспокойно оглядываясь» (32,243). С этого момента, собствен­
но, и началось «воскресение» героини. Искреннее служение
людям, умение чувствовать и понимать их трудности, жить
их тревогами —все это чуть позже было осознано ею как
основной закон жизни, закон «согласия и любви».
1 Подробнее см. об этом: Ремизов В. Б. Роман Л. Н.Толстого «Воскресение»: Кон­
цепция жизни и формы ее воплощения. (Глава пятая. Гармония личного и всеобщего.
Формы общения между героями). Воронеж, 1986. С. 107 -119 .
291

Многократно Нехлюдов оказывался в ситуации, когда от
него требовалось проявить сострадание, и он, сочувствуя
и сострадая чужой беде и чужому горю, принимал на себя обя­
зательство помочь рядом живущему человеку, а подчас даже
и тем, кого не знал, но кто нуждался в его ходатайстве перед
сильны ми мира сего.
Роман «Воскресение» —это сострадание автора к жи­
вущим в нищете людям, ко всем угнетенным и обижен­
ным, а также и к тем, кто, часто не ведая, творил зло; это
величественный разговор художника о пробуждающейся
к новой жизни России, воскресающем народе, в котором
всегда были сильны порывы к сопереж иванию и состра­
данию.
0 взаимопонимании. Это форма общения указывала на
более высокий уровень социального бытия человека. Она
предполагала признание личностью принципа равенства
общающихся субъектов речи. Их в романе немало. У каждого
свое особое миросозерцание —даже в тех случаях, когда речь
шла о единомышленниках. Но разногласие героев во взглядах
на жизнь не могло стать препятствием на пути поиска форм
доброжелательного общения.
Э. Г. Бабаев, характеризуя систему общения в последнем
романе Толстого, утверждал, что «органического единства
в «Воскресении» нет.
«.. .Герои отделены друг от друга, как только могут быть отделены друг от
друга разные планеты. Недаром Крыльцов называл отношения Нехлюдова,
Масловой и Симонсона “проблемой трех тел” —“солнца, земли и луны”. <...>
Три-взгляда —три романа, три эпохи»1.
Не могу согласиться с выводами исследователя.
Жизненная позиция каждого из героев, бесспорно, от­
личалась самобытностью, но это не исключало возможно­
сти взаимопонимания и согласия между ними. Стремление
1 Бабаев 3. Г Заметки о поэтической структур е «Воскресения» // В мире Толстого:
Сб. статей. М., 1978. С. 313,
II. Этика художества
292

15. Энергетика света
к истинному общению в героях столь же огромно, как и силы
притяжения, связывающие «солнце, луну и землю». Взаимо­
понимание, построенное на равенстве и уважение, оказалось
более действенным принципом социальной жизни, чем от­
чуждение и разрыв. Мысль о гармонической связи людей
не только провозглашалась, но и получила свое конкретное
обоснование в выборе, сделанном в конце романа каждым из
героев: «Планеты», чуть было не вышедшие из своих орбит,
продолжали совершать присущее им движение.
Осопряжении. Вфинальной части произведения конфликт
между героями не исчезает, но природа его принципиально
иная, чем в предшествующих частях романа.
Конфликт теперь существует на уровне «большого диа­
лога», как столкновение равноправных сознаний, различных
точек зрения на мир и пути его обновления.
Финал романа —это сопряжение точек зрения, их взаи­
модополняемость и содружество.
Сюжет «Воскресения», динамичный по характеру, подчи­
нен раскрытию сокровенных мыслей художника о торжестве
света над тьмой, о Божественности души, стремящейся
любовью победить зло и установить на земле «всеобщее
братство и единение».
Л. Толстой создавал свой роман на рубеже двух столетий —на
перепутье дорог. Произведение трагично по содержанию, но
в нем нет безысходности. Напротив, в нем ощутима большая
энергетика света. Она, быть может, и позволила Александру
Бдоку увидеть в романе «завещание века уходящего веку
грядущему».
Глубоко познав сущность человека и его зависимость от
естественно-природных и социальных условий жизни, Толстой
не мог отказать человеку в праве на свободу, а человече­
ству —в поиске лучших форм общественного устройства.
Гармонией всеобщего и единичного испытывал он совре­
менную ему действительность и несказанно страдал при виде
нищеты и бесправия трудящихся масс, и радовался каждому
проявлению добра и справедливости на земле.
293

«Воскресение» —это не только критика трагических устоев
жизни, но и гимн людям, ищущим правды и идущим разными
путями к ли чному и вс еобщему возрождению.
У Толстого было немало колебаний на пути к истине. Но
через какие бы трудности ни проходил этот гений, он был
прав в главном: исходной для оценки всего происходящего
и приближающегося будущего должна быть нравственная
идея, христианская по сути, и потому все в современном
мире должно быть осмыслено в русле христианско-эти ­
ческого подхода.
Он говорил «нет» тому, что пробуждало в человеке эго­
истические страсти, Желание властвовать друг над другом,
безудержное стремление к обогащению, тягу к мещанской
ограниченности, к самоуспокоенности и самодовольству. Он
ненавидел ложь, лицемерие, пустую фразу, праздность мышле­
ния, прикрывающих безнравственность и бездуховность. Ставя
перед человеком серьезные цели, он понимал, как важны при
этом самоанализ, знание того, что следует и чего не следует
делать, приобщение не к мнимой, а истинной цивилизации.
Многообразны пути движения к истине. Иногда худо­
жественной работе писателя предшествовал долгий и мучи­
тельный процесс формирования тех или иных философских,
исторических, нравственно-эстетических понятий. Иногда
понятийно-логическое осмысление идей следовало за художе­
ственным освоением действительности. Часто в ходе создания
произведения или после его написания Толстой приходил к те­
оретическим обобщенйям, что в свою очередь сказывалось на
дальнейших результатах художественного опыта.
Сопоставление содержания «Воскресения» с философ ­
скими трактатами, мыслями из писем и дневников Толстого
80-90 -х гг, —дает представление о сложной взаимосвязи в его
творчестве двух форм познания жизни —понятийно-логиче ­
ской и художественной. Вместе с тем сопоставительный анализ
ро мана «Воскресение» и нехудожественных текстов привел
к выводу, что отражение Толстым действительности в формах
художественного миропонимания отличается большей глубиной
294
II. Этика художества

15. Энергетика света
ымногомерностью, нежел и в философских и публицистических
произведениях. В этом утверждении, безусловно, есть момент
дифференцированного отношения к Толстому-художнику
и Толстому-мыслителю, но нет противопоставления одного
другому. Он, безусловно, един. Но особенности художественно­
го творчества, предполагающие универсально сть, целостность
и мно гомер но сть отражения действительности, таковы , что они
позволяли выйти за пределы понятийной однозначности. Сам
Толстой называл художество «опытом в лаборатории», к о то ­
рый позволял ему достичь многосферности в изображении
действительности и жизни человеческого духа.
Всозданных им произведениях искусства он поднимался на
новую высоту освещения судеб, событий, идей. Это был эстети­
ко-философский (прежде всего этический) уровень отражения
действительности. Говоря словами Толстого, здесь было поле
деятельности «истории-искусства» или, если подойти к этой
проблеме с другой стороны, «искусства-истории».
Разные пути вели героев к «всеобщему братству и еди­
нению», и каждый из этих путей имел свою перспективу р аз­
вития, соприкасался по-своему с извечными нравственными
ценностями. При этом Толстой, сохраняя тенденцию повество­
вания, не превращал евангельские размышления Нехлюдова
в нечто единственное и абсолютное.
Стремление отобразить эпоху в ее реальных противоречиях
ока за лос ь сильнее субъективных желаний писателя утвердить
в художественном мир е пр ои зведен ия истинность лишь одной
точки зрения.
Такой подход к проблеме «воскресения» стал возможным
только в результате особого отношения писателя к идее и фор­
мам ее проявления в художественной системе произведения.
Мысль о «воскресении» человека и человечества, связующая все
в романе, стала одновременно и «принципом видения и изо­
бражения мира, принципом выбора и объединения материала»,
и «предметом изображения». Сточки зрения этой идеи Толстой
освещал различные стороны воссоздаваемого и вместе с тем
рассматривал содержание и объем самой идеи. Она виделась
295

ему в форме проблемы, требующей всестороннего изучения
и активного участия героев в ее решении.
Этим объясняется и главная особенность позиции а втор а,
далекой от дог ма тизм а, созерцательности и эпического спо­
койствия. Она — движущаяся субстанция. Другая присущая
ей черта — дин амичность против оречий. Одни —достаточно
устойчивы, вторые —находятся на грани распада, третьи —пре­
бывают в процессе формирования. Некоторые из них вводи­
лись писателем в текст сознательно, некоторые же существова­
ли помимо воли автора. Толстой понимал, что исследуемые им
пути возрождения людей подчас взаимоисключали друг друга,
но он безбоязненно вводил их в свой роман, подчеркивая тем
самым многообразие форм обретения человечеством истины,
противоречивость воссоздаваемой им эпохи.
Проблемное рассмотрение Толстым тех или иных вопросов об ­
условило и незавершенн ос ть финала. Он весь обращен в будущее.
Истинная жизнь только наметилась. У каждого героя осо­
бая судьба, свои утраты, открытия, и каждому еще предстоит
пройти через ожидающие его страдания; и здесь неизбежны
новые сомнения, колебания, однако все это остается за грани­
цей романа. Надеясь на активность читательского восприятия,
художник доверил расстановку акцентов своим современникам
и будущим поколениям, ибо был глубоко убежден, что «живая
жизнь» сильнее каких-либо однозначных выводов.
Живая толстовская мысль потребовала и соответствующих
ей форм воплощения. Никто из носителей речи не вобрал в себя
той художественной мн ог омерно сти в восприятии и оценке
действительности, котор ая присуща р о м а ну в целом.
У каждого из героев есть своя правда, свои ошибки и за­
блуждения, и в то же время все участники событий втянуты
в орбиту авторского миропонимания. Толстой отнюдь не без­
различен к тому, как думают и поступают его герои, но он не на ­
столько прямолинеен, чтобы заставить Их жить по ходульным
формулам и авторским представлениям о должном и сущем.
Дистанция между автором и героями всегда ощутима. Есть
она и в отношении к Повествователю. Последний, безусловно,
II. Этика художества
296

15. Энергетика света
максимально приближен к автору. Многие истины возвещают­
ся людям «его устами», однако далеко не все, и потому позиция
автора глубже и «многомернее», нежели «кругозор» того
или иного носителя речи, ибо она вобрала в себя множество
точек зрения.
Напряженно пульсирует авторская мысль в романе. Одна
гневная интонация сменяет другую, трагическое подчас уступа­
ет место сатире. Но нигде художник не приводил читателя к от­
чаянию, безысходности. Есть грусть по поводу совершаемых
героями ошибок, порой будто слышишь плач по измученному
и истерзанному горем народу. А рядом с этим, словно из недр
земли, пробивалось истинное начало жизни. Исподволь оно
крепло, становилось ведущим в романе, и с ясностью ощуща­
лось, что добро неизмеримо сильнее зла.
Оптимизм заложен в структуре сюжета, целенаправлен­
ного, продуманного, как и повествование в целом, до мелочей.
Здесь взвешены все «за» и «против», хотя и нет окончательных
выводов, достигнута соразмерность между событиями и фило­
софско-публицистическими раздумьями. Суть же главного
раскрывается прежде всего в диалогах, особенно во встречах
Нехлюдова и Катюши. От конфронтации через взаимопони­
мание к равноправному общению героев.
У Достоевского это общение —всегда открытый философ­
ский спор, столкновение противоборствующих точек зрения,
двух равновеликих сознаний, вбирающих в себя «чужую»
мысль.
ѵ
Иной путь раскрытия правды о душе человека избрал Толстой.
Когда-то А. Белый сравнил мир Толстого с водой в колодце.
Вода прозрачна, а дна не видно —колодец глубокий. Нечто по­
добное можно сказать и о «большом диалоге» в романе. Будто,
все ясно, четко очерчены жизненные позиции героев, вроде
и спора как такового нет, но присмотришься и поймешь —яс ­
ность обманчива, и есть спор (спор по самым важным про­
блемам жизни), и постижение одним героем «чужой» точки
з ре ния, и столкновение жизненных п р авд —только сделано все
297

II. Этика художества
это незаметно, ненарочито, ибо бывают такие минуты, когда
слова мешают понимать истину.
Видимо, стоит говорить о различных формах «большого
диалога». Так, в мире Достоевского он полифоничен по своей
природе, в толстовском же творчестве развивается в конкрет­
но очерченных границах, но они чрезвычайно подвижны, да
и в пределах самих границ живая мысль героев не скована
«всеведущим» автором.
Монологизм Толстого далеко не схож с тем, о котором писал
М. М. Бахтин в связи с анализом рассказа «Три смерти» и ро­
мана «Воскресение». В толстовском монологизме нет никакого
«тотального смысла», никакой «монологической завершенно­
сти», ничего давящего на героя и с ним на читателя. Ему, как
и позиции автора, присуща художественная многомерность. То,
что М. М. Бахтин назвал «монологической завершенностью»,
предстала у писателя лишь как организующая текст произ­
ведения проблема, отчасти решенная, отчасти требующая
дальнейших раздумий.
Художественная многомерность свойственна и сюжету ро­
мана. Она создается за счет искусного сочетания двух форм
развития действия — сюжета -идеи и сюжета-исследования.
Логика событий в «Воскресении» такова: с одной стороны,
она воплощает в себе идею о неизбежности «воскресения»,
с другой —реализует возможность многоаспектного и неодно­
значного освещения этой идеи.
«Воскресение» —роман о вечно изменяющемся мире и по­
стоянных поисках человеком и человечеством истины, и само
его содержание требовало от писателя таких ф орм отражения
действительности, которые способны были бы запечатлеть
жизненную динамику. «Воскресение» — роман, как говорил
о нем сам Толстой, «большого дыхания», планетарное художе­
ственное произведение о судьбах людей и мира. Актуальность
его в наши дни очевидна.

16. В ПОИСКАХ СМЫСЛА ЖИЗНИ,
НЕУНИЧТОЖИМОГО СМЕРТЬЮ
Мир и человек в понимании Толстого
(9 мировоззрении и художественном видении)
«Сущность всякого искусства состоит в том, чтобы предста­
вить самых разнообразных по характерам ыположениям людей
и в ыдви ну ть пер ед ними, постав ит ь их вс ех в необходимость
решения жизненного, не реш енн ого еще людьми во прос а и за с т а­
в ить их действо вать, посмотреть, чтобы у зна ть, как решится
этот вопрос. Это и есть «опыт в лаборатории».
Л. Толстой
Ф. Мориак в середине XX в. назвал Толстого «лавкой
древности».
На памятном заседании в Париже в день 100-летия со дня
смерти Толстого (2010 г.) прозвучала мысль о совершенных
людьми чудовищных зверствах в веке прошедшем и наивности
рецептов спасения, предложенных русским писателем. Нужны,
мол-де, драконовские меры против зла и насилия. Толстого как
бы выбросили за борт с корабля современности.
Но, думаю, Толстой актуален и сегодня так же, как это было
в прошлые столетия, тоже не отличавшиеся человеколюбием.
Своим современникам Толстой был интересен и как личность,
и как художник, и как мудрец, философ, педагог, обществен­
ный деятель, религиозный реформатор. Его творчество при­
влекало внимание людей, живущих в разных уголках земли,
говорящих на разных языках. Год 100-летия со дня смерти
писателя оказался порой Ренессанса в восприятии его личности
и творчества. З аметным стало и мощ ное вхождение в науку
299

II. Этика художества
молодого поколения ученых, которым предстоит прикоснуться
ко многим нерешенным проблемам, связанным с личностью
и творчеством Льва Толстого.
Одна из них — проблема соотнесенности мировоззрения
и художественного видения.
Еще в памяти «советский период», когда бездоказательно
утверждалось, что идеалистическое воззрение пагубно влияет
на результаты художественной деятельности, материалисти­
ческое, напротив, оказывает положительное воздействие на
процесс творчества. Но и тогда, когда бытовала подобная точка
зрения, для многих исследователей было очевидным кричащее
несоо тветствие между догматической установкой и художе­
ственным опытом человечества.
Другой взгляд на суть вопроса состоял в том, что многие вы­
дающиеся произведения искусства со зд авались якобы вопреки
мир ов оззренческим уста новкам ав тора , фактом же подлинного
искусства они становились благодаря самодовлеющей силе са мо ­
го искусства. Желание не совпадало с результатом.
Концепция нестыковки мировоззрения и художественного
видения получила широкое распространение. Часто конкрет­
ный анализ толстовского творчества приводил к заключению
о борьбе идеалистической и материалистической тенденций
художественного освоения действительности; отсюда про­
истекала установка на вычленение сильных и слабых
сторон писателя. Все э то неминуемо вело к искажению
воли художника.
К причинам неразработанности проблемы мировоззрения
и художественного видения следует отнести и отсутствие
терминологической ясности.
Литературоведы долгие годы ожидали конструктивного от­
вета от философов на вопрос —что же такое мировоззрение?
Но, так и не дождавшись, выдали несколько раб оч их опр еде ле­
ний. Так, в одном случае мировоззрение — это «совокупность
основных социально-политических, философских, этических,
300

эстетических принципов и воззрений»1, в другом —«совокуп­
ность взглядов и представлений»2 об окружающем, в тре­
тьем —ос но во по ла га ющее убеждение, в четвертом —с истема
мышления или комплекс знаний.
Философы-марксисты считали, что мировоззрение — это
система взглядов на мир и место человека в нем, лежащая
в основе жизненной позиции людей: их убеждений, идеалов,
принципов познания и деятельности, ценностных ориентиров3.
Остановимся на нем как на рабочем варианте.
В сферу мировоззрения включается и ряд понятий, тесно
связанных с ним, подчас синонимичных ему — «общая кар­
тина мира», «мироощущение», «мировосприятие», «миросо-
зерцанйе», «миропонимание» и т. д . Нетрудно заметить, что
все эти определения как бы парят над личностью и ори­
ентированы преимущественно на понятийно-объективную
сторону познания.
Но мировоззрение всегда личностно, абстрактно оно про­
являет себя лишь в теоретических рассуждениях. Соотношение
в нем субъективного и объективного начал носит индивидуаль­
ный характер. Такой подход заставлял по-новому отнестись
к процессу становления мировоззрения того или иного чело­
века. При всей общности позиций сторонников одного миро­
воззрения нельзя было не видеть своеобразия каждого из них.
Миров оз зр ен ие, как правило, пр ед ставляет собой соперниче­
ство между сферой разума и сферой чувств: возвышение одной
над другой Или гармоническое слияние их придают мировоз­
з р е н и ю индивидуально-личностную неповторимость.
Наличие у лич ности м ир ов о ззре ни я — пр изн ак осознанного
проявления целостности ее жизненной позиции.
Целостность —это не момент законченности и незыбле­
мости, а полнота бытия человека, единство рациональных
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
1 1 Громов Е.С. Художественное творчество. М., 1970. С . 136.
, 3 Храпченко М. Б, Творческая индивидуальность писателя и развитие литературы.
М., 1970. С. 45.
3 Спиркин А. Г. Мировоззрение // Философский энциклопедический словарь. М.,
1983. С. 375.
301

II. Этика художества
и эмоциональных сторон его жизнедеятельности, чув­
ственного опыта, знаний, нравственности и веры.
Мировоззрение всегда имеет определенную направлен­
ность, отличающуюся различной степенью осознанности,
специфической формой пересечения дедуктивных и индуктив­
ных методов освоения действительности. Тесно с этим связана
проблема «своего» и «чужого» в мировоззрении. Эта проблема
часто решалась упрощенно —путем диктаторского навязыва­
ния определенной идеологии, но насил ие , т ем более в духовной
сфере, еще никогда, как известно, не давало положительных
результатов, особенно в тех ситуациях, когда насаждаемые
знания, не совпадая с жизненным опытом человека и не явля­
ясь ядром его убеждений, приводили к конформизму —«чего
изволите» .
Мировоззрение человека, основанное на внутренней убеж­
денности, самостоятельности, свободе выбора, служило
опорой его духовного мира, имеющего бесконечные градации
и воплощенного в разных формах деятельности —житейской
(обыденной), философской, художественной, рели гиозн ой и т. д.
Мировоззрение Льва Толстого самобытно и универсаль­
но по содержанию и формам проявления. Оно многомерно
и синтезировало в себе разные формы познания, включая
эстетическую.
Связь между мировоззрением и художественным твор­
чеством особая. Ошибочно полагать, что последнее есть
запечатленное в образах мировоззрение, то есть целостная
жизненная позиция создателя. Также неправомерно сведение
этих отношений только к моменту конфронтации, безусловной
конфликтности. Искусство —одна из немногих форм, до­
пускающая мировоззренческую вариативность или, как
сейчас принято говорить, плюрализм точек зрения, жизнен­
ных позиций отдельных субъектов. На эту диалогическую
природу искусства как его специфическую особенность
обратил внимание М. М. Бахтин в одной из последних своих
публикаций «К методологии литературоведения». «Кругозор
познающего, — писал он, — взаимодействует с кругозором
302

познаваемого. Здесь «Я» существую для другого и с помощью
другого ... Предмет гуманитарных наук —выразительное
и говорящее (выделено М. Бахтиным.
— В. Р.) бытие. Это
бытие никогда не совпадает с самим собою и потому неис­
черпаемо в своем смысле и значений»1.
В этой связи принципиально важна постановка вопроса
о соотношении авторского и «чужого» сознания. Их в за и ­
модействие в произведении искусства достигает высокого
напряжения и имеет различные формы: 1) явную или скрытую
конфронтацию; 2) диалектическое опосредование; 3) созвучие (но
не тождественность!) кругозоров автора и героя; 4) адекват­
ность этих кругозоров и т.д.
Мировоззрение писателя, таким образом, став фактом ис­
кусства, в каждом конкретном случае приобретало только ему
присущее содержание. Но художественное про изведение —это
совершившаяся реальность. И если предположить, что между
ним и мировоззрением нет промежуточной области, то тогда
не спасут н икакие рассуждения относительно «диалогической»
встречи кругозоров автора и героев, тогда будет открыт путь
к утверждению, что художественное произведение — это не
что иное, как совокупность отдельных мировоззрений. Но соз­
дание художественного произведения далеко не сводимо
к встрече кругозоров. Это многосферный процесс, стороны
которого, хотя и зримы, при живом восприятии произведения
искусства как бы пребывают сами в себе. На уровне же теоре­
тического знания можно вычленить и обозначить составные
^асти творческого процесса —от замысла до его воплощения:
целостный личностный опыт писателя —м ировоззре­
ние —художественное видение —произведение искусства.
Художественное видение —промежуточное звено между авто ­
ром биографическим и художественным произведением. Художе­
ственное видение—это эстетические установки и симпатии
писателя, его эстетическая «натура», его эстетическое кредо,
степень осознанности которого может быть самой различной.
1 Контекст-1974. М., 1975. С . 205.
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
303

Поздний период творчества Толстого, как, собственно,
и ранний, явление крайне сложное с точки зрения изучения
диалектики личностного опыта писателя, его мировоззрения,
художественного вйдения и созданных им художественных
произведений, но именно он позволяет проверить справед­
ливость выдвинутых выше идей.
Работ, где были рассмотрены основы толстовского мировоз­
зрения позднего периода творчества, немало, однако новые
требования, выдвигаемые нашим временем, и в большинстве
случаев недостаточно высокий философский уровень предше­
ствующих исследований на эту тему свидетельствуют о необ­
ходимости уяснения существующих ошибок и создания пред­
посылок для более продуктивного рассмотрения проблемы.
На какие же главные ошибки следует обратить внимания ?
Прежде всего остается открытым во пр ос об истоках и соци­
альной б аз е мир ово ззрен ия писателя. Когда-то было достаточно
сказать, что Толстой —выразитель мыслей, чувств и настрое­
ний патриархального крестьянства, и все вроде бы становилось
на свое место. Все: и его наивность, и его противоречивость,
и его социальная беспомощность, и даже неприятие им Бет­
ховена и Шекспира объяснялось его стремлением смотреть на
мир глазами патриархального мужика.
Мы не имеем разработанной концепции генезиса мировоззре­
ния позднего Толстого и еще мен ее готовы к р а зг о в ору о влияниях
на писателя тех или иных философских и ре лиги озных идей,
о месте открытий Толстого в истории русской общественной
мысли и всемирной философии. Рассмотрение этих аспектов
невозможно вне целостного изучения эпохи Толстого —той
духовной атмосферы, которая сформировала столько выдаю­
щихся деятелей русской культуры. Обратимся только к одному
из примеров.
Противоречивость религиозно-этических исканий писателя
И. Виноградов в своей работе «Вопросы и ответы Л. Толсто­
го» объяснял не только сломом всего у клада русской жизни, но
и кр изисом «этических иллюзий в стихийном безрелиги озн ом
гу манизме», крахом во вс емирн ом м асштабе веков ой системы
II. Этика художества
304

жизненного ориентирования1. Религиозно-этические раздумья
писателя были рассмотрены исследователем в философско-со -
циальном контексте эпохи; стало очевидным, что христиан­
ство Толстого было отве тн ой реакцией на криз ис официальной
христианской идеологии не только в России, но и в Европе.
Пытаясь выйти из кризиса, Толстой в 1880-е гг. обратился
не только к религиозным первоисточникам всех конфессий, но
и к современным концепциям Христа как личности и сущности
христианского учения. Наряду с Библией (Старым и Новым
Заветами), Житиями Святых («Прологи»), сочинениями хри­
стианских сподвижников, в том числе и православных, Толстой
прочитал (об этом свидетельствует яснополянская библиотека)
А. М. Иванова-Платонова, К. Леонтьева, Н. Я. Грота, В. С. Соло­
вьева, Ренана, Штрауса, Шопенгауэра, Канта, древнекитайских
мыслителей, позже — Коран, книги индуистского и буддист­
ского содержания. Несколько десятков книг образуют круг его
интересов. Параллельно со чтением идет процесс переписки,
в которой затрагиваются серьезные проблемы религиозного
и философского бытия человека.
Все это требует серьезного изучения. Но на протяжении
многих десятилетий действовавшие в советском государстве
установки практически закрывали путь к разработке проблемы
философско-религиозных истоков толстовских воззрений. От­
сюда сегодня —неактуальность многих работ о Толстом.
В «бесперспективных» на протяжении многих десятилетий
оказывались проблемы, имеющие огромную важность не только
<для науки, но и для духовной жизни современного человека.
Среди них —концепция жизни —смерти —бессмертия, вопросы
сущности добра и сострадания, вины и сомнения, толстовской м е ­
тодологии нравственного совершенствования, а призыв не проти­
виться зл у насилием был воспринят ка к кликушество юродивого.
Правда, в российской дореволюционной и зарубежной
историографии есть немало работ, в которых содержится
1 Виноградов И. По живому следу: Духовные искания русских писателей. М., 1987.
С. 133.
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
305

II. Этика художества
истолкование религиозных идей Толстого, его сопричастности
различным конфессиональным течениям, его планетарного,
космополитического мышления. Но насколько эти работы на­
учно объективны, то есть насколько адекв атны собствен но м и ­
ровоззре н ию Л ьва Толстого, еще предстоит выяснить. Для того
чтобы это сделать, надо серьезно пересмотреть сложившиеся
как в нашей стране, так и за рубежом стереотипы интерпре­
тации мир о во ззр ен ия писателя и мыслителя. Вот некоторые
примеры (далеко не самые худшие) таких стереотипов/
В. Д. Днепров в своей книге о Толстом (1985) утверждал, что
Толстой «отверг науку ради религии», «свел нравственность
к любви, народ свел к крестьянству, мир к деревне». А далее
следовал вывод еще более странный: Толстой «сделал свое
положительное миросозерцание насколько возможно бес­
содержательным и безнадежно устарелым уже для своего
времени»1. Как видим, сила традиции, предвзятое отношение
к Толстому-мыслителю оказались сильнее объективной сущ­
ности предмета.
Еще более поражают выводы В. Никитина в статье «Бого­
искательство и богоборчество Толстого»: «...писатель нашел
«выход» в буддизме»2 или: «...марксистские исследователи
опирались и опираются на основополагающие работы В. И. Ле­
нина, который считал Л.Н. Толстого плохим диалектиком»3;
здесь же социальные идеи Толстого возводятся к Бондареву,
религиозные —к Сютаеву4.
Примеров такого рода великое множество и в зарубежном
толстоведении5, и все они произрастали на почве однобокого
подхода к изучению как мировоззрения, так и художественно­
го творчества Толстого в целом. Неадекватное восприятие
1 Днепров В. Искусство человековедения: Из художественного опыта Льва Тол­
стого. Л„ 1985. С. 264.
2 Прометей. No 12. М., 1980. С. 127.
5 Там же. С. 136.
4 Там же. С. 121.
5 Примеры из западноевропейской толстовианы см.: Ремизов В. Б. Роман Л. Н. Тол­
стого «Воскресение»: Концепция жизни и формы ее воплощения. Воронеж, 1986. С. 6 -7 .
306

первоисточника лежало в основе его искажения. Это про­
исходило в силу разных причин. Одна из них — неприятие
сущности духовных исканий Толстого, расхождение ис­
следователей с Толстым по идейным мотивам.
В'этой связи и в связи с проблемой сущности толстовского
мировоззрения важно поставить вопрос о значении духовных
исканий писателя для нашего времени. «Проявление» смыслов
толстовского духовного вектор а разв ит ия , быть может, п о зв о­
лит избежать непонимания сути затро нутых Толстым проблем
жизни человека и челове честв а.
В последнее десятилетие в литературоведении и фило­
софии ощутим процесс более адекватных творческому
наследию Толстого методов изучения. Если раньше в ис­
следованиях шла речь по преимуществу о критике Толстым
действительности, то теперь в центре изучения оказался духов­
ный опыт писателя, его открытия в сфере методологии жизни
человеческого духа. Критика же Толстым основ цивилизации,
ужасов капиталистического мира, особенно его первоначаль­
ной стадии варварского накопления капитала, в начале XXI в.
жестко, со всей откровенностью и с новой силой зазвучала, ког­
да в России в 1980-1990-е гг. произошел слом государственной
системы, а мир поразили моровые язвы кризисов.
Естественно, в границах этой части работы не ставится
задача изложить систему толстовского мировоззрения. И все
же некоторые принципиальные проблемы заслуживают того,
чтобы на Них Обратить внимание.
Много написано о противоречиях Толстого, и т а к мало о том,
что представляла собой его концепция жизни, что лежит в основе
единства мысли теля и художника, пр идав ало целостность его
произведениям, н аправленность его духовным исканиям, —одним
словом, что скрывалось з а его н еп овтори мостью и творческой
индивидуальностью.
Толстой имел достаточно мощное ядро убеждений, вокруг
которого вращались все его сомнения, колебания, так называ­
емые противоречия.
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
307

Ядро — это концепция ж изни, смерти, бессмертия.
Именно она —та высокая точка напряжения, тот энергетиче­
ский центр, от которого исходили лучи, проникая в каждую
клеточку чувств, мыслей и образов писателя. Именно через
нее проявлялось и толстовское понимание мира и человека.
Жизнь и смерть в творчестве Толстого —это два плеча од­
ного рычага, две формы бытия, крепко связанные процессом
извечного движения мира и человека от простого к сложному,
а иногда и в обратную сторону.
В ранний период («Три смерти») Толстой осознавал эту борь­
бу как противостояние равн ов ели ких сил. Обе они необходимы
и целесообразны. В «Войне и мире» возникло иное отношение
к диалектике двух начал: жизнь неизмеримо сильнее смерти,
м и р неизбежно сильнее войны. В «Анне Карениной» связанными
оказались две тенденции — разрушительн ая и созид ательная.
Их осознание позволило Толстому создать уникальное компо­
зиционное единство двух судеб героев —Анны и Левина. Но
уже в процессе работы над этим романом у Толстого появилось
стремление поставить проблему жизни и смерти так, чтобы
последняя не смогла одолеть первую.
Обрести смысл жизни, неуничтожимый смертью, смысл
вполне реальный — вот что составило пафос позднего
периода творчества, что смело можно назвать собственно
толстовским «личностным» элементом. Расставаясь по­
сле «Анны Карениной» с «художеством», Толстой увидел путь
своего спасения в создании такой философии, которая могла
бы, с одной стороны, быть всеединой, универсальной, при­
емлемой для каждого, с другой —не разрушала бы в человеке
индивидуального, неповторимого. Годы и годы потребовались
на создание основ такой философии. Стремясь обеспечить ей
жизненность, он связал житейский опыт народа с мудростью
тысячелетий, преобразовал христианские мифы в современ­
ные нерелигиозные притчи (народные рассказы), языческое
миросозерцание перевел на язы к целесообразности, заменив
его христианско-нравственным содержанием, возвысил ду­
ховную жизнь человека, показав немощь и тленность плоти,
II. Этика художества
308

одержимой властью тьмы («Холстомер», «Смерть Ивана Ильи­
ча», «Власть тьмы»).
Трактат «О жизни» стал произведением огромной обобщаю-
щей.силы. Именно в нем были закреплены главные результаты
духовного прозрения Толстого на рубеже 1870 -1880-х гг. Важно
иметь в виду, что первоначально трактат назывался «О жизни
и смерти», но к концу работы над ним Толстой зачеркнул по­
следнее слово: смерти у истинной жизни нет —есть бессмертие:
На эту же тему —«Смерть Ивана Ильича», «Воскресение», «Бо­
жеское и человеческое». Арядом выстраивались произведения
другого ряда —с темой духовного оцепенения или духовного
вымирания — «Крейцерова соната», «Отец Сергий», «Живой
труп», правда, в первых двух был обозначен выход из траги­
ческого тупика жизни.
Все, что преломлялось через личность Толстого, должно
было пройти испытание на жизнеспособность, ибо она
являлась для него всеохватной духовной субстанцией,
проникающей в каждую клеточку бытия человека и общества.
Сущее (жизнь как она есть, во всей ее сложности) и долж­
ное (идеал или образец, существующий в сознании человека
или общества)—два исходных понятия в восприятии и оценке
Толстым мира и человека. Разноречивость сущего и его соотне­
сенность с императивом должного —методология толстовского
понимания жизни.
Мир виделся Толстому как единство и борьба целесо­
образных (разумных, божественных на его Языке) и стихийных
сил. Человек —частица мира —отражал в себе его сложность
и многомерн ость, но в отличие от природы он — существо
духовное, способное не только разобраться в окружающем, но
и благодаря разуму и культуре чувства перестроить свои от­
ношения с действительностью на основе любви ко всему, что
представляется ему истинной жизнью.
Идея взаимосвязанности человека и мира, бережного от­
ношения первого ко второму глубоко нравственна и всегда
актуальна, особенно в ситуации, когда человечество в гордом
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
309

II. Этика художества
своем возвышении над природой сделало свое существование
проблематичным.
Предвидя подобную ситуацию, Толстой неоднократно
призы вал людей остановиться в б езу мн ом расточ ительстве,
прислушаться к голосу р азум а , соотнести свои потребности
с возможностями планеты. Д остижение гармонии между
человеком и миром Толстой не считал утопией. Путей, веду­
щих к торжеству жизни, столько же, утверждал он, сколько
радиусов в круге, но все они ведут к одному центру —идее не­
возможности внешнего переустройс тва без коренных изменений
в жизненной позиции отдельной личности.
Уровень нравственного сознания и самосознания —вот что,
полагал Толстой, истинно свидетельствует о степени зрелости
человека и социальной системы.
Толстой поставил человека в центр своих духовных ис­
каний, повернул опыт человечества лицом к человеку, а че­
ловека к этому опыту.
Разные периоды жизни человека - детство, юность, зр е­
лые годы, старость, смерть —получили глубокое осмысление
в письмах, дневниках, устных беседах, произведениях Толсто­
го. В каждом периоде он увидел свою диалектику духовного
и телесного, общечеловеческого, конкретно-исторического
и индивидуально-неповторимого, свободы и необходимости,
вечного и сиюминутного. Каждый период наделил своей ло­
гикой переворотов, д у х о в н ы х падений и взлетов.
Крайне важно сейчас исследование, в котором обличи­
тельный пафос Толстого зазвучал бы с новой силой и по-
настоящему современно. Н еизжитыми оказались жестокость
и насилие там, где их не должно быть, бюрократический
механизм государственной машины, бесправность человека
перед произволом властей и несовершенного правосудия,
чинушество и угодничество, лож и лицемерие, идеология
растления целых поколений. Толстой сумел не только изучить
эти явления, вскрыть причины их порождающие, но и пред­
ложить свой путь выхода из социального тупика («Так что же
нам делать?»).
310

Сосредоточив внимание на анализе психологии личности,
мотивов ее поведения, он увидел в недрах этой психологии
многие причины недостойных человека поступков.
Нет заслуг критики там, где нет правды должного. По­
следнее в муках было выстрадано Толстым, но именно эту часть
художественного мира писателя большинство ученых сочло за
наивные рецепты спасения человечества. Сейчас важность
таких понятий, как сострадание, милосердие, нравстве нн ая
чистота, люб овь к ближнему и «живой жизни», вина и раскаяние,
стыд, —стала очевидной.
Анализ различны х аспектов мировоззрения Толстого
убеждал в последовательности избранной им позиции и вза­
имосвязанности отстаиваемых идей: свобода нравственного
выбора выше внешних обстоятельств, непротивление злу
насилием —способ движения к идеалу, всепрощение —форма
проявления высшего духа в человеке и т. д.
Противоречий не в мировоззрении Толстого много, а в живой
действительности, в его художественном творчестве их’зна -
чительно меньше, и часто они имеют иной характер и иную
направленность. Подобные суждения не означают противо­
поставления Толстого-художника Толстому-мыслителю, а у ка­
зывают на сложность взаимосвязи в мире Толстого двух форм
познания жизни —понятийно-логической и собственно-художе­
ственной, не исключающей первую, но и далеко не сводимую
к ней. В творческом освоении действительности иногда по-
. нят ийно-логическое осмысление явлений следовало за худо­
жественным процессом. Часто в ходе создания произведения
или после его написания Толстой приходил к теоретическим
обобщениям, а это, в свою очередь, сказывалось на дальнейших
результатах художественного опыта, и так до бесконечности.
Толстой владел в совершенстве обеими формами и всегда
!чувствовал их специфику. В работах ряда исследователей1была
предпринята попытка свести все многообразие духовной
1" 1 Купреянова Е Н. Эстетика Л. Н. Толстого. М.; Л., 19166; Галаган Г. Я. Л. Н. Толстой:
Художественно -этические искания. Л ., 1981.
\
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
\
311

деятельности Толстого к эстетическому восприятию. Но вот
как сам Толстой размышлял по этому поводу.
В трактате «Что такое искусство?» он писал:
«Наука истинная изучает и вводит в сознание людей те истины, знания,
которые людьми известного времени и общества считаются самыми важ­
ными. Искусство же переводит эти истины из области знания в область
чувства» (30,186).
«Переводит» —вот то слово , которое указывало на водо­
раздел между мировоззрением и художественным произведе­
нием, и художественное видение действительности — вот
та область творческого процесса, которая таит в себе
возможность такого перевода.
Каковы же основы толстовского художественного видения
позднего периода творчества?
Ряд исследователей эстетику и художественную практику
Толстого связывали с доминированием рационалистическо­
го начала (трактатной основы). С этим нельзя согласиться.
Достаточно много свидетельств тому, как важно было Тол-
стому-художнику уравнять чувство и разум. Вот только один
из примеров — фрагмент из «Записной книжки» Толстого
No 4,1898-1899» гг.:
«Совершенно ясно, что выгоднее все делать сообща. Но одним механиче­
ским путем —из выгоды — недостаточно. Надо, чтобы участвовало и серд­
це. —Нарочно Богом сделано так, чтобы разум видел и не мог достигнуть
и потребовал бы на помощь сердце» (53,354).
Для Толстого истинные чувства и разум проистекают из
одного Божественного источника —раздробляющегося «на
то, что мы называем разумом, чувством, верою и т. п.» (53,36).
Разум, по Толстому, всегда граничил с всеобщностью, мудро­
стью; чувство же было проводником глубоко индивидуального,
часто неповторимого, таинственного, оно переменчиво и толь­
ко в союзе с разумом обретало устойчивость и необходимую
форму гармонии. Так что не торжество мысли над образом,
а единство чувства и разума. Наиболее точно о своеобразии
II. Этика художества
312

толстовского искусства слова сказал его друг Афанасий Фет:
«Ум сердца».
С одной стороны, приятие сущего во всей его полноте,
с другой —стремление охватить это сущее с высоты должно­
го, проверить его гармонией всеобщего и индивидуального,
единством разумного и эмоционального.
Такова одна из эстетических установок Толстого, но
если бы она существовала сама по себе, в отрыве от других, то
вряд ли можно было бы говорить о типе художественного со­
знания. Такой перевод легко выполняла бы и машина. Многие
же исследования, посвященные Толстому, строились на основе
анализа, при котором в художественном тексте отыскивалось
все, что относилось к должному, с одной стороны,'ы к сущему —
с другой; при этом делался вывод о том, что последнее вступает
в про тивор ечи е с должным помимо воли Толстого. Указывалось
на немалые пласты текстов, якобы настолько слабые в идейно­
художественном плане, что даже не могут стать предметом
анализа.
Такой подход встречался, скажем, при разборе романа «Вос­
кресение»: многими авторами исследований не учитывались
ни эпиграфы, ни заключительная евангельская глава, ни моти­
вы вины и прощения и т. д. Таким же образом препарировались
народные рассказы, повести из позднего периода творчества.
Встречалось и противоположное явление, когда, вычленив
должное, исследователи подводили под него все содержание,
!упрекая при этом Толстого в «трактатности», «догматизме»,
нарушении правды сущего.
В обоих подходах происходило насилие н ад толстовским тек-
' стом, и личность исследователя доминировала над «запутав­
шимся в противоречиях» писателем. Ясно, что в этих случаях
анализ был далек от объективной оценки.
Сам Толстой менее всего был склонен к жесткой ре­
гламентации изображаемого. Это не означало, что он от­
странялся от оценок и не имел своей позиции. Она всегда при-
[ сутствовала в его поздних произведениях, но он понимал , что
художественная реальность предполагает свободу, это во
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
313

м ногом автономная стихия, где действуют законы, подчас
не подвластные автору.
В дневнике 1893 г. есть такая запись:
«Искусство, говорят, не терпит посредственности. Оно еще не терпит
сознательности» (52,95).
А несколькими годами раньше Толстой признавался в пись­
ме к П. И. Бирюкову:
«Хочется и писать иногда, но думаю, что это соблазн, потому что хочется
головой, т. е. говорю себе: как бы приятно по примеру прежних лет иметь
работу, в которую бы уходить по уши хочется головою, а не всем существом»
(64,181).
В приведенных примерах нельзя не заметить того, что сам
Толстой четко для себя проводил границу между художествен­
ным творчеством и мировоззрением. Первому противопока­
зана чисто «головная» работа, второмуже, напротив, присуща
высокая Степень осознанности.
Это различие субстанционально для художественного
вйдения писателя, и его истоки лежат в сфере понимания
Толстым жизни мира и человека.
«Один из главных соблазнов, едва ли не основной, —писал он в 1895 г., —
это представление о том, что мир стоит, тогда как и мы и он, не переставая,
движемся, течем» (53,17).
Годом раньше он определил жизнь как постоянный творче­
ский процесс. Для него мир —
«не сотворен, а он творится. И жизнь есть не что иное, как творен ие.
И мы, люди, орудия творчества» (52,140).
Идея движения сущностное для Толстого понятие. Она —
в основе его натуры, его вйдения мироздания, его человеко­
ведения. Движение означало для него творческое позна­
ние себя, мира, неповторимости рядом живущего человека,
«эгоистического своей отдельной жизнью», а через этот акт
«познание-творение» — прикосновение к родовой сущности
людей, всего человечества (см. 52,62).
II. Этика художества
314

«Одно из самых обычных заблуждений состоит в том, —гласит дневни­
ковая запись, —чтобы считать людей добрыми, злыми, глупыми, умными.
Человек течет, и в нем есть все возможности: был глуп, стал умен, был
зол,стал добр и наоборот. В этом величие человека» (53,179).
Идея движения проникала в каждую клеточку духовных ис­
каний и откровений писателя. Размышляя о самом процессе
поиска человеком своего места в жизни, Толстой полагал, что
«вся мудрость мира в том, чтобы перенести свою жизнь из формы в со­
держимое и не направлять свои силы на сохранение формы, а на то, чтоб ы
течь» (53,17).
Через движение человек ощущал «свою вечно растущую
душу» (52,155). Она бессмертна, и потому ей не дано «удов­
летвориться смертным». «Ей, — замечал он, — нужно дело
бесконечное» (52,155).
Толстой был убежден, что человек только тогда становился
человеком, когда воспринимал свою конечность в бесконечной
цепи мироздания, ощущает себя частью целого, а порой и его
центром.
Мир —сфера, где «я и всякое живое существо» —«центр».
«Жить,—так казалось Толстому на последнем году жизни, —значит чув­
ствовать, сознавать себя центром Вселенной, Всего» (57,23).
Таковы и его герои: Оленин с его растворенностью в мири-
ідах звезд, Пьер Безухов, с его ощущением бессмертия души
в плену на фоне-звездного неба, Иван Ильич с его «кончена
смерть».
Это не что иное, как мистическое прозрение: человек р а з ­
умный протягивал линию бесконечности от прошлого через
настоящее к далекому и неведомому будущему, заявляющему
о себе как акт веры.
Понимание этого тем более важно, что позволяло избежать
прямолинейности в истолковании многих образов. Ведь нельзя
же, как это делали порой исследователи, в Никите из «Хозяина
и работника», Акиме из «Власти тьмы», старике на пароме из
«Воскресения», Алеше Горшке видеть чуть ли не пример для
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью

II. Этика художества
подражания, максимально сближать эти образы с толстовским
представлением о человеке совершенном. На них не останав­
ливалась художественно-философская мысль писателя. Он сам
об этом не однажды свидетельствовал в переписке с современ­
никами, указывая на необходимость постоянной внутренней
работы, неустанного движения к идеалу, на пути к которому
человек проходил «бесконечное количество ступеней» (Толстой)
нравственного развития.
В поисках ответа на вопрос о преобразовании обществен­
ного устройства Толстой-мыслитель полагался на духовные
возможности самого человека.
«Я думаю, что жизнь человеческая состоит в все большем и большем
пробуждении, просветлении, гласит дневниковая запись 1898 г. — И про­
буждение это, просветление делается самими людьми. (Богом в людях.)
И в этом жизнь, и в этом благо, и потому эта жизнь и это благо не могут быть
отняты от людей» (53,191).
Сам акт пробуждения человека и человечества получил
у Толстого глубоко философское обоснование. Раз все существу­
ющее пребывает в движении, то, естественно, что и социальная
жизнь людей, как и отдельного человека, подчинена законам
поступательного развития. Свобода человека потому и воз­
можна, что он —существо, способное к совершенствованию.
«Человек, —читаем в трактате “Царство Божие внутри вас”, —несомненно,
несвободен, если мы представим себе его неподвижным, если мы забудем, что
жизнь человека и человечества есть только постоянное движение от темноты
к свету, от низшей степени истины к высшей, от истины, более смешанной
с заблуждениями, к истине, более освобожденной от них <...> Но человек не
неподвижен относительно истины, а постоянно, по мере движения своего
в жизни, каждый отдельный человек, так же как и все человечество, познает
все большую и большую степень истины и все больше и больше освобождается
от заблуждений» (28,281).
Идея «воскресения», ставшая ядром позиции автора в по­
следнем романе, требовала от художника гибкого отношения
к исследованию форм переустройства жизни, рождающихся
в процессе исторического развития. Необходимо было внести
316
)

16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
поправку в воззрения, выработанные в ходе написания фило­
софских и публицистических трактатов 1890-х гг.
Толстой внес эту поправку. Сначала в письма и дневники,
потом в художественное произведение.
«Не думайте, что я защищаю прежнюю точку зрения в Чем Моя
Вера, — писал он В. В. Рахманову 28 февраля 1891 г. спустя несколько лет
после выхода в свет трактата “Вчем моя вера?”. —Я не только не защищаю,
но радуюсь тому, что мы пережили ее. — Вступив на новый путь <...>
нельзя не радоваться тому, что увидал впереди бесконечную светлую даль
<..;> Христианское учение тем отличается от всех других, что оно не в за ­
поведях, а в указании идеала полного совершенства и пути к нему, и это
стремление заменяет для ученика Христа все заповеди и оно же указывает
ему все соблазны <...>
Христианская жизнь не в следовании заповедям, не в следовании учению
даже, а в движении к совершенству, в уяснении все большем и большем
этого совершенства и все большем и большем приближении к нему. И сила
жизни христианской не в различной степени совершенства (все степени
равны, потому что путь бесконечен), а в ускорении движения. Чем быстрее
движение, тем сильнее жизнь» (65,261-263).
«Не в следовании учению даже, а в движении к совер­
шенству», к идеалу — в этом утверждении как раз и сказа­
лось своеобразие мировоззрения и художественного видения
Толстого.
В другом письме к В.В. Рахманову от 9 мая 1891 г. Толстой
вы ступил с корректировкой своего взгляда на идею непро­
тивления злу насилием:
«Но сказать, что я никогда не употреблю насилия или
незаметно для себя не воспользуюсь им —не могу, потому
что сказать это значит сказать, что я свят <...> мое отре-
-
чение от насилия, я знаю, не спасет от страданий людей»
(65,294).
В послании к В. Л. Кантеру, рассуждая об излюбленной идее,
он заметил:
«Компромисс выйдет неизбежно в практике (как вы верно говорите),
и потому тем меньше можно допустить компромисс в теории» (65,71).

Неоднозначно было и отношение Толстого к проблеме
воскресения человека1.
В литературе о последнем романе существует более десяти
версий относительно того, кто же воскрес в нем. Но все стано­
вится на свои места, если признать вслед за Толстым —«путей»
«воскресения» столько, «сколько радиусов» в круге,
Толстой осознавал всю сложность воссоздания в художе­
ственной форме этой проблемы. В ноябре 1898 г., в период
интенсивной работы над романом, в письме к Ю. О. Якубовичу
он писал по этому поводу:
«Превращение внутреннее, возрождение, описание этого явления есть
одна из самых трудныхзадач искусства, и такое описание действует страш­
но сильно, если оно удачно, и совершенно не действует и даже отрицательно,
когда оно неудачно» (71,486).
Движение означало для Толстого и познание мира другого
человека, мира неповторимого, «эг оистического сво ей отдель­
ной жизнью», а через это познание —прикосновение к родовой
сущности людей (52,62). Встреча «чужих сознаний» всегда не
предсказуема. Она могла привести к конфликтам или к содру­
жеству, сопряжению несопрягаемого, свободному общению
равноправных сознаний, уяснению различий даже близко
стоящих друг к другу жизненных позиций. Одним словом, о на
потенциально содержала в себе многомерность и «реализо­
вывалась» в многомерном и противоречивом пространстве.
У каждого человека своя дорога жизни, каждый по-своему
рождается духом, каждый самостоятельно способен выстроить
вектор своего духовного развития.
Поворот к многополярности решения проблемы «вос­
кресения» был связан с особенностями художественного
вйдения Толстого.
Как к живому организму, постоянно развивающемуся, Тол­
стой относился и к художественному произведению. Для него
оно было результатом «опыта в лаборатории».
II. Этика художества
1 0 разных сторонах воплощения этой идеи в «Воскресении» речь шла в двух
предыдущих главах моей книги.
318

«Сущность всякого искусства, — писал он, — состоит в том, чтобы
представить самых разнообразных по характерам и положениям людей
и выдвинуть перед ними, поставить их всех в необходимость решения жиз­
ненного, не решенного еще людьми вопроса и заставить их действовать,
посмотреть, чтобы узнать, как решится этот вопрос. Это и есть “опыт
в лаборатории”» (52,78).
И применительно к своему творчеству замечал:
«Настоящее тогда, когда я пишу преимущественно для того, чтобы самому
себе уяснить свою мысль, верно ли я думаю...» (68,237).
Позиция автора в тех или иных художественных текстах
Толстого обладает многомерностью и менее всего соответ­
ствует тому, в чем «обвинил» писателя М. М. Бахтин, — некой
авторской «тотальности», «монологической завершенности»1.
Для Толстого жизнь, бесконечная и многообразная в своем
развитии, всегда представлялась тайной.
«Но тут последний, самый страшный неразрешимый вопрос, — писал
он, —зач ем это? Зачем это движение. Эти переходы из одних низших, более
частных сознаний в более общие —высшие? Зачем?» (53,163).
Той же извечной загадкой, которую он всю свою жизнь
стремился распознать, казался ему человек, взятый как н епо­
вторимая частица Вселенной.
«Величайшее чувство Я и ужаснейшее» (53,364).
Эти слова были сказаны им на склоне лет. В них нельзя не
почувствовать высоты признания величия человека и, быть
может, обреченности на одиночество.
И все же.
«Истина в движении —только».
.Толстой был убежден, что только в движении человек
обретает свободу и приближается к истине. Мысль вошла
в него с юности, а в 1857 г. он записал в дневнике: «Истина
в движении — только» (47, 201). Эта ранняя формула — при­
знание извечности процесса познания и отыскания самой
,Г- ■■ -1-----------------------У
--------------------------------
1 См.: Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 118-123.
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
319

истины. Смысл таков, что только через движение возможно
прикосновение к ней.
Но движение никогда не было для Толстого самоцелью.
В дневнике позднего периода творчества есть запись:
, «Человек стоит на пути истинной жизни только тогда, ког­
да то, что он делает, ведет его к совершенству и содействует
установлению Царства Божия на земле» (52,112).
Ради отыскания истины Толстой совершил свой ж из­
ненный и творческий подвиг. Он далек был от того, чтобы
монополизировать истину. Ибо понимал недостаточность
жизни отдельного человека для разрешения великих вопросов
бытия и обнаружения пути, ведущего ко всеобщему братству
и единению. Так, много посвятив внимания идее христиан­
ского обновления, он не побоялся сказать:
«Соединиться воедино мы все можем не около Христа, а око­
ло истины, которая, наверное, одна прежде всех веков. Христос
для меня до сих пор совпадает с истиной, но верю я ему не
потому, что он Христос, а потому, что он в истине» (66,321).
Как помним, Ф.М. Достоевский думал иначе. Для него
Христос выше истины. У Толстого Христос совпал с истиной.
В другом месте у Толстого читаем:
«Я не судья. Судит истина» (66,283).
Слово «истина», если верить воспоминаниям современни­
ков, было одним из последних на устах умирающего писателя.
Раскрепощенность художественного видения Толстого
создавала условие для свободы творчества и защищала его
от схематизма и однозначности, особые условия для воз­
никновения произведений, в которых собственное мировоз­
зрение писателя проверялось всей логикой отображаемой им
действительности и «чужих сознаний». Толстой указал на эту
особенность в дневнике 1891 г.:
«Есть огромное преимущество в изложении мыслей вне всякого цельно­
го сочинения. В сочинении мысль должна часто сжаться с одной стороны,
выдаться с другой, как виноград в плотной кисти...» (52,51).
II. Этика художества
320

Вот в таком «сжатом» (не ущемленном, а со всех сторон как
бы придавленном) состоянии и оказывалось в художествен­
ном произведении собственное мировоззрение писателя. Оно
могло возвышаться над другими мировоззрениями, могло
уходить в подполье, на время могло уравняться в правах, но
оно не превращалось в нечто самодовлеющее. Отсюда - м н о г о -
акцентность в восприятии толстовских произведений не только
раннего; но и позднего периода творчества.
Другая точка опоры толстовского эстетического миро­
здания — это декларация правды должного, то есть опреде­
ленной, далеко не хлипкой духовно-нравственной позиции.
Допуская контрапункт различных точек зрения, Толстой не
уходил от оценок. Для него не безразличным было суждение
другого человека, но право на признание в системе цен­
ностей писателя это суждение получало лишь тогда, когда
оно исходило от нравственного источника жизни. Можно
по-разному чувствовать и понимать действительность, и не
всегда личный опыт, свой или чужой, освещен истиной, но
этот опыт не может не быть ориентирован на нравственные
критерии нашего существования.
Толстой говорил «нет» тому, что пробуждало в ч ело­
веке эгоистические страсти, желание властвовать друг
над другом, безудержное стремление к обогащению, тягу
к мещанской ограниченности, самоуспокоенности и само­
довольству. Он ненавидел пустую фразу, праздность мыш­
ления, прикрывающие бездуховность, безнравственность,
. тупоумие. Ставя перед человеком серьезные цели, он давал
ему в руки «бесконечно малый момент свободы», понимая,
что в этой малости (выбор между добром и злом) —весь че ­
ловек, с его свободой служить или не служить душе и Богу.
Если соединить две тенденции в эстетических исканиях
писателя и попытаться определить синтез единым понятием,
то таковым станет «плюрализм долженствования». Не от­
рицая народного, а напротив, активно включая его в систему
эстетических ценностей, Толстой с годами все больше и больше
убеждался во всемирности природы искусства. Через жизнь
16. В поисках смысла жизни, неуничтожимого смертью
\
321

II. Этика художества
отдельного человека, через судьбу народа он, сохраняя вер­
ность историческим формам бытия, шел к пониманию ж и зни
как всеобщего блага, как согласия части и целого, а на языке
социальных утверждений — как всеобщего братства и еди ­
нения народов и неповторимых личностей. И на этом пути
он находил многих союзников не только среди великих людей,
но и среди безвестных мужиков.
Толстой никогда не подвергал сомнению важность обще­
человеческих ценностей, но ему необходимо было ответить на
вопрос: «А в чем же эти общечеловеческие ценности?»
Мировоззрение и художественное видение —это только два
звена в сфере духовной жизни Толстого. В реальной практике
они неразрывно связаны, и каждое из них по-своему входит
в художественный текст.
Синтез личного опыта, взятого как целое — миров оззре­
ние, понятое как личностное убеждение, — художественное
видение, представляющее собой совокупность эстетических
принципов отношения создателя к действительности, — все
это предшествует возникновению произведения искусства
и не механически, но пройдя сложными путями через приятие
и отрицание, борьбу чувств и мыслей, симпатий и антипатий,
входит в мир художественного произведения, образуя целост­
ность его художественной философии, этики художества.

III. ВЕЧНАЯ ТЕМА
СО МНОГИМИ
НЕИЗВЕСТНЫМИ

17. «К РЕЙЦЕРОВА СОНАТА»
И ВОЗМУЩЕННОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
А разгадка — в названии повести
«...И ВООБРАЖАЛ СЕБЕ, ЧТО Я АНГЕЛ»
Из мыслей гер оя повести Позднышева
Он —муж, отец семейства, автор великих романов «Война
и мир», «Анна Каренина», известный всему миру писатель.
А рядом с ним его сын Лев, с которым у Льва Николаеви­
ча были напряженные, подчас переходящие в неприязнь
отношения. Льву-сыну казалось, что в нем не меньше ху­
дожественного таланта, чем в отце, что тот беззастенчиво
занимался плагиатом, заимствуя у него ряд сюжетов, в том
числе и сюжет «Крейцеровой сонаты»; он тоже писал прозой
рассказы и повести, часто полемически направленные против
произведений отца.
Она —жена, мать тринадцати детей, пять из которых умерли
в раннем детстве, разносторонне талантливая натура, пре­
красная Хозяйка дома, издатель сочинений Льва Николаевича;
одаренная в литературном отношении, она тоже, как и еёсын,
писала рассказы, повести в ответ на художественные открове­
ния своего мужа.
Состязание было нешуточным, но вп ервые читателю предо­
став ле на возможность сделать собственный выбор в семейной
битве за правду о сущности мужской и женской природы,
смысле брака и половой любви...
Он и Она. Мужчина и женщина.
Вечная тема с вечными проблемами.
Здесь «и божество, и вдохновенье», лю бов ь и ревн ость, р а ­
дость и страдание, непрекращающаяся бор ьб а между жизнью
324

и смертью. Тема эт а —р око вое наследие, за вещанн ое нам свыше.
Философия пола, естество пола, социализация пола.
Мыслители и пророки, люди ученые и люди искусства, свя­
щенники и монахи, почти каждый, кому даровано оказаться
в миру и в мире, —все были втянуты в огненное пространство
движущихся комет, имя которым —Мужчина и Женщина.
Тема вселенская, и предмет разговора, казалось бы, должен
быть под.стать ей —возвышенным, достойным Божественной
'сущности Человека. Но Человек слаб, душу и дух растлил, разме­
нял на прихоти тела, и оно незамедлительно возымело власть
над ним. Бывает, конечно, по-другому. Но редко.
О любви плохой и хорошей со здан о немало великих пр ои зведе­
ний. Пролиты потоки читательских слез чад страницами лю­
бовных драм и трагедий. Когда-то восторженные гимны любви
. будоражили юные души, теперь «сексуальное просвещение» во
всех его натуральных и ненатуральных формах шагнуло в на­
родные массы. Так называемая элита общества вместе с «ген­
дерными» учеными потешает­
ся над безликой и отупевшей
[толпой. Им она представляется
вечно сексуально озабоченной,
им кажется, что все мальчики
только и мечтают о том, чтобы
переспать с мамой, а девочки
с папой, что люди нетрадицион­
ной сексуальности незаурядны,
і а натуралы —посредственность.
.
Давно уже в вопросах пола
нет ничего святого, ничего за-
: претного. Все дозволено, и все
взято под опеку науки и граж­
данского общества.
г Но даже в этих условиях
| «Крейцерова со ната» Льва Тол-
ясноЛп1 “
дом^еі887.
стого воспринимается многи-
Фотография м .а . Стаховича
м и как нечто отвр ат ительн ое
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
325

III. Вечная тема со многими неизвестными
и ужасное. Что уж говорить о со­
временниках писателя!
Текст повести, готовый к и з­
данию в 1889 г., был запрещен
цензурой.
Потребовалась поездка Со­
фьи Андреевны Толстой к царю
Александру III с целью снятия
цензурного ареста на подго­
товленный к печати XIII том
Собрания сочинений писате­
ля, в который была включе­
на «Крейцерова соната», ра­
нее запрещенная для издания
в Юрьевском сборнике и жур­
нале Гайдебурова.
Разрешение было получено
благодаря ходатайству жены
писателя С.А. Толстой, получив­
шей разрешение на публикацию
повести лично от Александра III
во время аудиенции с императором. Многострадальный том
с повестью вышел в 1891 г., но повесть уже знали не только
в России, но и в Европе.
--•ч
Еще в неоконченном виде повесть несколько раз читалась
Львом Николаевичем в обществе своих друзей и знакомых. Пер­
вое такое чтение произошло 31 августа 1-889 г. в Ясной Поляне.
В октябре Толстой разрешил прочесть «Крейцерову сонату» в Петербурге.
Первый раз она звучала в д ом е родственников жены писателя Кузминских.
ТексТ читал выдающийся адвокат, друг Льва Николаевича
Анатолий Кони.
Было большое и избранное общество. Повесть произвела
на всех, по свидетельству многих присутствовавших, потря­
сающее впечатление. Был среди них друг писателя, критик
и философ Николай Страхов.
326
Император Александр III и его
супруга Мария Федоровна.
В ответ на предлагавших Толстого
за вольнодумие заточить
в Соловецкий монастырь
государь ответил: «Я не хочу
делать из него мученика»

|У «Вашу повесть, бесценный Лев Ни­
колаевич, — писал Страхов в письме
{КТолстому,—я слышал 28 октября у Куз-
минских, в большом обществе; читал
Кони, очень.хорошо <.. .> Сильнее этого Вы
іиичего не писали, да и мрачнее тоже ни­
чего. Много есть замечаний и описаний,
Изумительных по глубине, д о которой они
Проникают в душу, и страшных по своей
правде. А сказаны и схвачены так просто
и ясно!»1(курсив Н. Н. Страхова.—В. Р .)
«Я сорок пять лет живу на свете, —
сообщал в письме к писателю его воро­
нежский друг Гавриил Русанов, — и ни
разу нигде, где я ни жил, я не видел
>такого возбуждения, вызванного в об ­
ществе литературным произведением.
Небывалое случилось!»2
і «Крейцерова соната», как об этом свидетельствовал био -
[граф Л. Толстого Павел Бирюков, быстро распространялась
«в мног очисленных рукописях, гектографированных копиях
и заграничных изданиях». Она всюду вызывала «серьезные
| и жаркие споры за и против высказанных в ней идей» , чита -
[лись рефераты, писались сочинения, критики. Толстой много
получал писем «с одобрениями, порицаниями и с вопросами,
, разъясняющими то или другое положение повести».
і Диапазон оценок среди споривших был весьма велик —от
хулы и отторжения до преклонения перед гением художника,
но с большими поправками.
і Дамы стыдливые жаждали запрещения, а лучше унич­
тожения «Крейцеровой сонаты», ибо она растленна по сути
и пагубна для молодых душ. Дамы нестыдливые тоже наста­
ливали на запрещении повести, но по другим мотивам —они
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
|, 1 Л. Н.Толстой - Н. Н. Страхов. Поли. собр. переписки: в 2 т. Оттава; М., 2003.Т. 2.
С. 809.
Р 2 Русанов Г.А., Русанов А. Г. Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом. Воронеж,
1972. С. 257.

III. Вечная тема со многими неизвестными
почувствовали себя обнаженными изнутри, механизм их
воздействия на мужчин был раскрыт. Феминистки обвиняли
Толстого в унизительном изображении женщины, женонена­
вистничестве, пуританки — в реализме показа «животных»
отношений между полами.
Представители Православия увидели в «Крейцеровой со­
нате» бунт против церковного брака, отрицание христианской
символики, искаженное понимание любви.
2 марта 1891 г. харьковский прот ои ерей Т. Буткевич сказал
на проповеди в кафедральном соборе, что сочинения графа
Л. Н. Толстого отличаются «разрушительной силой и раст­
левающим характером», несут в себе «неверие и безбожие».
«Крейцерова соната» в его оценке — « нескладный, грязный
и безнравственный рассказ». В том же году в Одессе вышли
«Восемь бесед Высокопреосвященного Никанора (Бровковича),
архиепископа Херсонского и Одесского» (под грифом «Против
Льва Толстого»). Толстой предстал в них как разрушитель пра­
вославной веры, общественного и государственного порядка.
Сегодняшние оценки повести служителями Православной
Церкви мало чем отличаются от дореволюционных.
Для европейцев повесть была подобна взрыву разорвав­
шейся бомбы. Эмиль Золя, высоко ценивший Толстого-ху-
дожника, в этом случае увидел в авторе «Крейцеровой сонаты»
дикого представителя варварского народа. Юный тогда и ис­
кренне влюбленный в гений Толстого Ромен Роллан пережил
драму разочарования в своем кумйре и не сразу преодолел ее.
В одном из американских штатов тираж «Крейцеровой
сонаты» был конфискован за порнографическое содержа­
ние, а немецкий издатель в рекламных целях издал повесть
Толстого с голой женщиной на обложке.
А что сегодня?
Английская писательницаДорисЛессинг, Лауреат Нобелев­
ской премии за 2007 г. в области литературы, в Предисловии
к «Дневникам» Софьи Андреевны Толстой, вышедшим в 2009 г.
в Англии, взвалила всю тяжесть вины за семейный разлад на
плечи Льва Толстого. Обвинив его в женоненавистничестве
328

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
и увидев в «Крейцеровой сонате» классический случай «по­
вествования о мужской гомосексуальности», она без колеба­
ний и сомнений утверждала: «Мужем он был плохим, далеко
не безгрешным в сексуальном и других отношениях».
ИНТЕРНЕТ (Ь«:р://Ьоок8.ітЬопе1.ги) на разных сайтах,
религиозных и светских, воспроизводит скандал вокруг по­
вести, начавшейся еще при жизни писателя и не утихающий
по сей день.
Вот что пишет из Санкт-Петербурга одна из современных
читательниц:
«После “Крейцеровой сонаты” я перестала воспринимать Льва Тол­
стого как талантливого писателя, чему меня учили в школе. Слишком
Субъективный, мягко говоря, взгляд на женщин при уникальном литера­
турном даровании оказывает медвежью услугу многим поколениям мужчин
и женщин, пытающимся научиться понимать друг друга. Для меня это была
последняя “соната” некогда почитаемого писателя, чье мировоззрение мне
после этого не только чуждо, но и отвратительно. Сучетом биографии этого
женоненавистника, не отличавшегося высокой нравственностью, перекла­
дывание грехов с больной головы на здоровую просто изумляет. Совершенно
согласна в целом и в том, что отношение автора к женщинам кактаковым па­
тологично... Замечу, что и экранизация импонирует мне ничуть не больше».
Мужчины становятся на защиту Толстого. Юрий Башлаев
из Днепропетровска пишет:
«Не скажу, что книга заставила о многом задуматься, потому что основные
идеи книги уже сидели в моей голове. Талантливое изложение, тонкая этика
и хороший сюжет не разочаровали. Лицемерие —считать, что описанной про-
роде, самые грязные и мерзкие ее стороны даже перестали бьЛь публично
порицаемы, а стали чем -то социально допустимым, а иногда и социально
поощряемым. Образ жизни, в котором доминантным является половой ин­
стинкт, стал повседневностью. Конечно, не все ужасно и отвратительно, но
намного лучше не стало со времен Толстого. А вот что с этим делать—каждый
решает для себя. Для тех, кто не привык думать — граф Толстой предлагает
свой, готовый вариант решения».
Но самое парадоксальное заключается в том, что среди
тех, кто принял в штыки «Крейцерову сонату», были близкие
:.Она никуда не делась за прошедший век, в некотором
329

III. Вечная тема со многими неизвестными
Толстому люди —его жена и сын Лев. Каждый по-своему воз­
разил писателю. Здесь невольно вспоминаются тютчевские
строки:
Откуда, как разлад возник?
И почему же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?
Через десять лет после выхода в свет «Анны Карениной»
Толстой вновь обратился к проблеме любви между мужчиной
и женщиной. К этому времени он был уже автором «Испове­
ди», философско-религиозных трактатов «В чем моя вера?»,
«О жизни». Закончил большую работу по переводу и соедине­
нию четырех Евангелий. Поразил мир новыми художествен­
ными откровениями — рассказом «Чем люди живы?», пове­
стями «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича». И теперь, в конце
1880-х гг., его неотступно мучила потребность скрестить ху­
дожество и публицистику вокруг главной проблемы — борьбы
телесного и духовного, обозначить границы нравственного
подхода к этой проблеме.
Замысел написать повесть о супружеской измене возник
у Льва Николаевича во время июньской встречи 1887 г. с акте­
ром Василием Николаевичем Андреевым-Бурлаком, который
рассказал писателю, как однажды в вагоне он встретился с по­
путчиком и тот поведал ему о своем горе —измене жены . Тогда
Толстой сделал первый набросок будущей повести.
Поводом к возобновлению работы над повестью «послужило
событие, произошедшее в Москве, в Хамовническом доме,
в марте 1888 г. Вот как об этом писал биограф Толстого Павел
Бирюков:
«Ул. Н -ча собралось большое общество и светских, и лИтератѵрно-аристо-
кратических гостей. Из выдающихся людей были Репин и Андреев-Бурлак.
На этом вечере присутствовал также скрипач Лассото, учитель музыки детей
Л. Н -ч а . Знаток и любитель музыки, Серг. Льв. Толстой сыграл вместе
со скрипачомЛассото “Крейцерову сонату”. Л. Н. давно знал и любил эту
330

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
вещь: ее играли еще во время его мо­
лодости на музыкальных вечерах в Мо­
скве. В этот вечер “Крейцерова соната”
произвела, на Л. Н. особенно сильное
впечатление. И он перевел это впечат­
ление с музыкального на литературный
язык и, обратившись кРепину и Андре­
еву-Бурлаку, сказал: “Давайте изобра-
ізим “Крейперову сонату”доступными
нам способами искусства. Я напишу
рассказ. Андреев-Б ѵрлак прочтет его
іперед публикой, а вы напишете на эту
тем у картину, которая будет стоять
Г-на сцене, пока Андреев-Б ѵрлак будет
рчитать мою повесть”.
Репина Л. Н -ч знал уже давно,
а Андреев-Бурлак в этот приезд свой
поразил Л. Н -ча своей декламацией,
и он хотел воспользоваться силой его
таланта, чтобы произвести своим словом, через его посредство, наибольшее
впечатление на публику.
Предложение это было принято, но далеко не выполнено в том виде, как
его предлагал Л. Н -ч . Сам же Л. Н -ч, действительно, принялся за писание
“Крейцеровой сонаты”.
Мне пришлось присутствовать на чтении Л. Н -чем начала ее Андрееву-
Бурлаку. Он, конечно, с радостью готов был отдать свои силы на исполнение
возложенной на него Л. Н -чем обязанности, был в восторге от начала, и тут
же стал пробовать передавать тот нервный звук, вроде рыдания, который
часто произносил Позднышев во время своего рассказа.
Этому назначению повесть и обязана своей форм ой диалога, превраща­
ющегося в длинный монолог с незначительными репликами собеседника»1.
Но Андреев-Бурлак вскоре умер, не дождавшись окончания
повести. Работа над основным текстом завершилась в марте
і 1889 г. Он был написан сравнительно быстро, на одном ды-
хании. По завершении работы Толстой выразил недовольство
написанным, понимая, что оно нуждается вдоработке. Однако,
1 Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого: в 2 кн. Кн. 2. М.: Алгоритм, 2000. С. 122.
331

III. Вечная тема со многими неизвестными
невзирая на недовольство, дал доб ро на публикацию —слишком
актуальными для читателя казались ему основные идеи повести.
Рассказ о случившемся от первого лица написан страстно
и откровенно. Напряжение чувств и мыслей достигает высшей
точки. Искренность Позднышева —так казалось читающей пу­
блике —граничит чуть ли не с бесстыдством. Современникам
трудно было провести грань между автором и героем, проще
было уподобить Позднышева Толстому, обвинив писателя во
всех грехах, совершаемых героем.
Вразгоревшийся скандал немалую лепту внесла жена писателя.
Ей казалось, что Толстым вывернуты наружу многие интимные
стороны их супружеской жизни и муж винит в разладе прежде
всего ее. И она, стремясь опровергнуть это и как бы мстя мужу,
в дневниках, письмах к родным, своих художественных сочи­
нениях придала всем событиям обвинительный тон в его адрес.
«Не знаю, как и почему связали “Крейцерову сонату” с нашей замужней
жизнью, —писала СофьяАндреевна в своем Дневнике, —но это факт, и вся­
кий, начиная с государя и кончая братом Льва Николаевича и его приятелем
лучшим — Дьяковым, все пожалели меня. Да что искать в других — я сама
в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она
сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила по­
следнюю любовь между нами»1.
Да и сам Толстой, раздумывая над проблемами брака, отно­
шениями межу мужчиной и женщиной, вдневниках и письмах,
Послесловии к«Крейцеровой сонату», был достаточно откро­
венен, категоричен в своих взглядах на брак и семью, а главное —
искренен, избрав исповедальную форму.
Все это вместе взятое породило мнение, что «Крейцерова
соната» — самораскрытие Толстого, продолжение его «Ис­
поведи» под маской героя, распахнутое окно в тайники его
супружеской жизни.
Так почему же «столь интимное» произведение оказалось
так востребованным в читательской среде? Не из-за одного же
1 Толстая С. А. Дневники: в 2 т. М.: Худ. литература, 1978 .Т. 1. С. 153.
332

любопытства к личной жизни ее автора? Почему по-прежнему
оно будоражит души людей, вызывая между ними жаркие и по­
лярные споры? Написанная огненными штрихами, она никого
не оставляет равнодушным, высекает из души читателя искры
огня, а иногда зажигает в нем пожар сердца.
Отчасти секрет таится в природе искусства и истинного
таланта. Этот секрет имел в виду и сам Толстой, когда воз­
ражал своему другу Николаю Страхову, обвинявшему Достоев­
ского во всех смертных грехах, свойственных его героям типа
Раскольникова.
«...Вы говорите, —писал Толстой в сентябре 1992 г. из Ясной Поляны, —что
Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди такие.
И что ж! результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы,
родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже
зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее. Не только в художественных,
но в научных философских сочинениях, как бы он ни старался быть объек­
тивен —пускай Кант, пускай Спиноза, — мы видим, я вижу душу только, ум,
характер человека пишущего...» (66,253 -254).
Безусловно, и в «Крейцеровой сонате» читатель видит
:«душу... ум, характер» самого Толстого. В столь темпераментно
написанном, спрессованном под давлением тысячи атмосфер
тексте было бы странным не ощутить пафос автора.
I Но пора спросить себя откровенно: неужели ради копания во
внутренностях собственной семейной жизни, желания обнажить
все ее темные уголки Толстой так страстно ведет свое повество-
, вание, отдается всецело художественной «энергии заблуждения»
(термин Толстого)? Мыслимо ли создателя величайшего эпиче­
ского полотна — «Войны и мира», нравственно-философского
і романа об Анне и Левине свести к узко эгоистическому изобра-
, жению супружеских отношений, женоненавистничеству и о т ­
данному до него сотни раз любовному треугольнику?
I Природа толстовского гения не в бытописательстве, не
в смаковании житейской интрижки, не в навязывании себя
Iи своихмыслей читателю (как бы ни настаивали на этом бес­
конечные критики Льва Толстого).
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
333

■
Толстой —социально значимый и универсальный гений,
владевший земным и надземным смыслами. Пророк настоя­
щего, то есть сегодняшнего становящегося бытия, в «бесконеч­
ном океане добра и зла» видящий, как движутся противополож­
ные пласты жизни, сдавливая друг друга, подобно платформам
материков. И если не приостановить, не притормозить это
движение, столкновение неизбежно. Катаклизм может при­
нять всемирный характер.
Эта борьба разноречивых стихий жизни была присуща при­
роде его гения. Он чувствовал, как никто, власть плотского над
человеком, рождение плоти, проявление ее в разных бытийных
формах и одновременно ее хрупкость и обреченность на гибель.
Точно также он чувствовал неистребимость духовного начала
жизни, его верховенство над князем тьмы.
Отыскивая выход из тупика борьбы плотского и духовного,
он несказанно страдал при виде того, как миллионы людей
мучаются от незнания истины, как блуждают во тьме без
света разума.
Окружающая безрадостная действительность, всевозраста­
ющая вокруг растленность, а не личные амбиции —вот главные
темы, мотивы толстовского творчества.
Действительность поражала чудовищностью зла и на­
силия, разъедающих, как раковая опухоль, душу человека,
разрушающих основы самой жизни, в том числе и супружеской.
Торжество дьявола, пляска смерти на всех перекрестках жизни.
Куда ни киньвзгляд, человек везде^кижен и обездолен, погружен
в сон р а зум а. Нет ни ясности пробуждения, ни чистоты помыс­
лов, ни тем более христианского миропонимания и поведения.
У богатых своя «канитель»: разнузданность нравов, не­
брежение ближним, развращение властью и как следствие —об­
реченность на вымирание; неспособность сделать себя и рядом
живущих счастливыми.
«Вчера, — читаем в дневнике Толстого, — ходил по улицам и смотрел
на лица: редкое не отравленное алкоголем, никотином и сифилисом лицо.
Ужасно жалко и обидно бессилие, когда так ясно спасение» (53,20).
III. Вечная тема со многими неизвестными
334

Особенно Толстого волновал тот факт, что люди образован­
ные и призванные способствовать улучшению нравов в общ е­
стве часто были далеки от нравственного образа жизни.
Начало 1889 года. В Москве широко празднуют Татьянин
день —день знаний. Но это событие производит на Толстого
удручающее впечатление.
«Нет,- в самом деле, это ужасно! —писал он в статье “Праздник просве­
щения 12-го января”. —Ужасно то, что люди, стоящие, по своему мнению,
на высшей ступени человеческого образования, не умеют ничем иным оз­
наменовать праздник просвещения, как только тем, чтобы в продолжение
нескольких часов сряду есть, пить, курить, и кричать всякую бессмыслицу
<...> Пора понять, что просвещение распространяется не одними туманными
и другими картинами, не одним устным и печатным словом, но заразитель­
ным примером всей жизни людей, и что просвещение, не основанное на
нравственной жизни, не было и никогда не будет просвещением, а будет
всегда только затемнением и развращением» (26,447-448).
Затмение жизни. Оно повсюду и каждодневно.
В конце марта 1889 г. Толстой едет на отдых в подмосков­
ную усадьбу своего товарища по Севастополю князя Сергея
Урусова. Перед поездкой в письме к Гавриилу Русанову он д о ­
верительно сообщает о судьбе «Крейцеровой сонаты»:
«Слух о повести имеет основание. Я уже года два тому назад написал
начерно повесть, действительно, на тему половой любви, но так небрежно
и неудовлетворительно, что и не поправляю, и если бы занялся этой мыслью,
то начал бы писать вновь» (64,235).
В усадьбе Урусова он и начал писать повесть «вновь». Рабо­
тал над ней вдохновенно, на одном дыхании. Вместо отдыха
опять труд души, муки творчества. И толчком к интенсивной
работе над «Крейцеровой сонатой» теперь уже стала жестокая
реальность окружающей действительности.
I«Помню, — вспоминал биограф писателя Павел Бирюков, сопрово­
ждавший Толстого в этой поездке, —что против нас сидел грубого вида
крестьянин прасол, гуртовщик или мясник, одним словом, торговец скотом.
Л. Н-ч обменялся с ним несколькими словами и по уходе его на одной из
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
335

III. Вечная тема со многими неизвестными
станций, передал мне, с ужасом, свое
впечатление об этом человеке, как
о животной, чувственной натуре»1.
К ужасным впечатлениям от
«животной, чувственной натуры»
торговца скотом прибавились
безрадостные впечатления от
окружающей действительности.
В письме к жене он писал, что
«деревенская жизнь вокруг, как
и везде в России, — плачевная».
И далее рассказывал о «поваль­
ном разврате» фабричных девок —
бывших крестьянок, согнанных из
окрестных деревень не только для
работы, но и для растления, о «мнимой
школе у священника», вместо учебы
заставляющего детей работать на него,
«кабаке и трактире» в великолепном
доме «с толстым мужиком», «грустной
заброшенности людей самим себе
без малейшей помощи от сильных,
богатых и образованных» (84,51).
«Везде и все одно и то же» —таков был диагноз болезни
современного общества, вынесенный писателем.
Развращающая человека среда и с детства задавленная
в нем духовная жизнь —причины нравственного невеже­
ства и разгула плоти.
«Ночью, —писал Толстой в 1889г., —слышал голос, требующий обличе­
ния заблуждений мира. Нынешнею ночью голос говорил мне, что настало
время обличить зло мира. И в самом деле, нечего медлить и откладывать.
Нечего бояться, нечего обдумывать, как и что сказать. Жизнь не дожидается.
Жизнь моя уже на исходе и всякую минуту может оборваться. А если могу чем
послужить людям, если могу чем загладить все мои грехи, всю мою праздную
Павел Иванович Бирюков —
друг и единомышленник Льва
Толстого, литератор, первый
биограф писателя. Практически
все четыре тома своего
жизнеописания просмотрел сам
Толстой, став, по сути, первым
редактором этого большого труда
,
1 Бирюков П. Кн. 2. С. 118.
336

похотливую жизнь, то только тем, чтобы сказать людям-братьям то, что мне
дано понять яснее других людей, то, что вот уже 10 лет мучает меня и разди­
рает мне сердце. Не мне одному, но всем людям и не только христианам, но
магометанам, буддистам, конфуцианцам, браманистам, русским, французам,
англичанам, немцам, американцам, но и туркам, татарам, японцам, китай­
цам, индейцам ясно и понятно, что жизнь людская идет не так, как она
должна идти, что люди мучают себя и других и только тем, что живут не
так, какдолжно, каким хочется и как указывает им мудрость людская, учителя
человечества: индийские, китайские, греческие, еврейские и яснее всехХристос,
которого более 4 0 0 миллионов в Европе и Америке христиан признают Богом.
Всякий человек знает, что для его блага, для блага всех людей нужно
любить ближнего не меньше себя, и если не можешь делать ему того, что
себе хочешь—не делать ему, чего себе не хочешь; и учения веры всех народов,
и разум, и совесть говорят то же всякому человеку»1.
Сказать людям-братьям о заблуждениях мира и о любви
к Богу и ближнему —вот тот побудительный мотив, что
лежал в основе вдохновения, когда писалась «Крейцерова со­
ната». Свести содержание повести к отражению семейной
драмы Толстого — это значит превратить слона в муху,
важную мысль писателя о высоком предназначении мужчины
и женщины заточить в темницу.
«Да не в том дело, как вы знаете, чтобы NN хвалили, —исповедуется он
художнику и другу Николаю Ге, —а чтобы чувствовать, что говорим нечто
новое, и важное, и нужное людям. И когда это чувствуешь и работаешь во
имя этого, —как вы, надеюсь, теперь работаете,—то это слишком большое
счастье на земле. Даже совестно перед другими» (64,238-239).
Напряжение духовных поисков самого Толстого в это время
огромно. Ясен путь спасения человека, но неясно большинству
живущих, как вступить на дорогу спасения, как очиститься от
коросты лжи и сумасшествия эгоизма, как пробудиться к раз­
уму, пережить второе рождение —рождениедухом?
Неужели для того, чтобы выйти из состояния отупения жиз-
ѵ
Ни, надо оказаться в ситуации трагического разлома? Оказаться
на грани смерти, совершить преступление, пережить семейную
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
1 Бирюков П. Кн. 2. С. 120-121.
337

III. Вечная тема со многими неизвестными
драму, утрату любимого человека, почувствовать себя на краю
бездны и осознать, что далее пустота, безмолвие смерти?
Почти каждый сюжет толстовского произведения —эт о от ­
крытие таинства пробуждения в человеке Божеского начала, побе­
да духа над злом и насилием, над властью тьмы, властью дьявола.
У каждого героя свой тяжкий путь познания правды. По­
стигая ее, герой вместе с автором совершает одно открытие за
другим. Автор рядом с героем, но никогда не сливается с ним,
а выстраивает свой фокус, в котором преломляются разные
точки зрения на проблему, в миле от текста.
Написанная для чтения от первого лица, «Крейцерова сона­
та» при чтении может порождать иллюзию тождества автора
и героя, их мыслей и чувств. Отсюда раздражение против
Позднышева, его мыслей о браке, половой любви переходит
на самого автора —Льва Толстого. Но и в этом произведении
между героем и его создателем нет и не может быть знака ра­
венства. Нервозность, исступленность, гипертрофированность
чувств, беспощадность в оценках и самооценках, присущие
герою, менее всего располагают читателя к уютному и созерца­
тельному чтению. Напротив, мысли и поступки героя вызывают
негодование, ведут к отторжению читательских симпатий. Как
раз к такому эффекту и стремился Толстой. Ему важно было
взорвать читателя изнутри, выбить из-под его ног опору само­
довольства и обывательского сн обизма — м о л -дег это у сумас­
шедшего Позднышева проблемы с сексом да браком, а у нас,
людей нормальных, с этим все более или менее спокойно.
Даже вдумчивый и образованныйчитатель не всегда могдо­
тянуться до высоты толстовского видения и прозрения жизни.
Такова природа классики: чем зорче всматриваешься в текст,
тем глубже проникновение в таинство его смыслов, тем больше
ощущаешь многомерность художественного бытия. Поверхност­
ное чтение, предвзятое, а иногда и высокомерное отношение
к художнику приводят к искажению смысла произведения.
«Крейцерова соната» Толстого —жертва «невдумчивого
чтения», читательского высокомерия, вечного раздражения
обывателя.
338

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
Вполне понятно, почему повесть, несмотря на отсутствие
в ней бесстыдных описаний секса, по сей день «скандальное»
произведение. До Толстого и после него никто с такой силой
и правдой не отобразил столкновение полов, психологию мно ­
гих вступающих в брак мужчин и женщин, никто с такой силой
не обнажил нутро конфликта, показав его без фигур умолчания,
сорвав маски лжи и лицемерия с действующих лиц, именно
он не побоялся прокричать на весь мир: «А король-то голый!»
Конечно, писатель понимал, что есть хорошие семьи и хо­
рошие отношения между супругами, любящими друг друга
и соблюдающими святость брака. В народных рассказах, на­
писанны х'ранее «Крейцеровой сонаты», он повествовал об
этом. Есть, но как небольшой фрагмент жизни.
Большая часть супружеских пар живет да леко не по-Божьи,
а по-скотски . Как сказано в повести — «по-свински».
От себя замечу, что свинства этого в наши дни куда больше,
нежели во времена Толстого.
Не потому ли раздражает повесть, что она обращена «зрач­
ками в душу» как мужчины, так и женщины. А душа заросла
коростой, душа рада бы вырваться на свободу, да сил не хва­
тает. Проще увидеть соринку в глазу брата, нежели отыскать
бревно в своем.
Семейная ситуация, воссозданная в повести, вполне ти ­
пичная.
Муж живет с женой, как живут тысячи супружеских пар, —
в трудах и мирских заботах, в супружеской верности, с мыслями
о благополучии семьи и детей, с пониманием, что брак —это
всегда ответственность. Но супружество оборачивается траге­
дией, где страдают не только обе половины, но и дети, ни в чем
не повинные дети. Начинается с легкой размолвки, потом ч а ­
стые ссоры перерастают в скандалы, накапливается взаимная
неприязнь, с годами переходящая в ненависть. Появляется по­
требность в свободе от семейных обязательств, раскрепощении
себя от уз брака —любым способом, вплоть до преступления.
Причин, ведущих к распаду семьи, много: быт, несхожесть
характеров, супружеская неверность, родительский эгоизм,
339

III. Вечная тема со многими неизвестными
необоснованная ревность, пьянство, новая любовь, професси­
ональный экстаз и т. п.
В «Крейцеровой сонате» — два мотива разлада между су­
пругами —психологическая несовместимость и ревность. По­
следний —ревность—так и не прояснен до конца для читателя.
И в этом авторский умысел. Не важно, был ли повод для рев­
ности или не был, важно другое: истоки ненависти и ревности.
Обыватель всегда ищет оправдание своим мыслям и по­
ступкам. Как правило, все решается на примитивном уров­
не — в меру культуры и интеллекта обывателя. Но именно
ограниченное обывательское суждение часто становится
адекватным общественному мнению. Суждений много, но
суть одна —житейский эгоизм, эгоизм собственника. Человек
попадает в порочный круг эгоистической схоластики и мечется
в нем, как белка в колесе. Пелена застилает глаза и не виден
свет, идущий свыше.
Толстой срывает пелену с глаз героя и показывает ему мир
таким, каков он есть, и каким он должен стать. Толстой наде­
ется, что читатель вместе с ним начнет размышлять над самой
болезненной проблемой человечества —проблемой отношений
между мужчиной и женщиной. Он верит в читателя и не боится
предлагать ему самые трудные мысли и пути решения про­
блем. Но инерция читательского восприятия велика. Бытовое
сознание парит над бытийным.
Собственно говоря, что так возмущает читателя в по­
вести? Чем уж так ПоздНышев ^одевает его самолюбие?
Герой — отец большого семейства, респектабельный, ува­
жаемый в обществе человек, работающий, не пьющий, обра­
зованный и воспитанный, любит жену.
Жена героя — заботливая.мать, радетельница домашнего
очага, тоже образована и хорошо воспитана, великолепно
играет на рояле, любит мужа.
Казалось бы, нет препятствий для добропорядочной семей­
ной жизни. Но мира нет, а с годами разгорается пожар войны.
Схватка не на жизнь, а на смерть.
340

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
Дурные чувства порождают дурные мысли. Мысли на ­
катывают дорогу поступкам. Такой точки зрения всегда
придерживался Толстой. Разгадка повести связана с поиском
ответов на вопросы: что являет собой как личность каждый
из героев? какрй строй чувств и мыслей присущ Ему и Ей?
что лежит в основе рокового поединка между супругами?
почему непреодолима граница непонимания? трагический
исход в отношениях между ними —минутное наваждение или
фатальная неизбежность?
Он.
До женитьбы молодой человек, прошедший через соблазны
плоти, познавший ее высоты и бездны, одержимый страстью
к плотскому наслаждению, эгоистически убежденный, что
«женщина есть орудие наслаждения», «тело е е есть средство
наслаждения». В то же время для семейной жизни он ищет
существо чистое и непорочное. Но, уже будучи развращенным,
он не способен нести в себе сознание святости брака, не может
выстроить супружеские отношения таким образом, чтобы
достичь в общении с женой гармонии телесного и духовного.
Ксупружеской измене он не расположен. Наслаждение женой
ослабевает. На какое-то мгновение ему кажется, что рожде­
ние и воспитание детей способно вывести его из состояния
семейного кризиса, внутренней неудовлетворенности. Быстро
проходят мгновения родительского упоения, и все вокруг опять
кажется пустым и никчемным. Нужен стресс, чтобы пробу­
диться от скучного однообразия вялотекущей жизни. И он сам
порождает ситуацию взрыва. Сам толкает себя на дорогу рев­
ности, «домысливает ревность», разжигает ее в себе. И во всем
он видит только себя , только св ои невыносимые «терзания
ревности». Она, жена, источник его мучений. Отсюда ж а л ост ь
к себе и ненависть кней.
Она.
. До замужества красивая, стройная девушка, получившая
хорошее воспитание и образование; по словам Поздныше-
ва-жениха, «верх нравственного совершенства». В супруже­
стве чувственная .натура, «наперекор своей природе» была
341

III. Вечная тема со многими неизвестными
«одновременно и беременной, и кормилицей, и любовницей».
Многодетная мать, выкормившая своей грудою пятерых д е ­
тей, выстрадавшая по-своему каждого ребенка («вся жизнь
с детьми и была для жены, а потому и для меня, не радость,
а мука). Низведенная мужем «не на ступень животного, но
на ступень вещи», стала «больной душевно, истеричной,
несчастной <...> без возможности духовного развития».
По мере взросления детей ощутила себе более свободным
существом («она физически раздобрела и похорошела, как по­
следняя красота лета»), была «во всей силе тридцатилетней н е­
рожающей, раскормленной и раздраженной женщиной». В ней
проснулось «заснувшее женское кокетство». Теперь ей кажется,
«что материнская забота —это обман, что не стоит того —
отдавать свою жизнь детям, когда есть молодость и можно
наслаждаться жизнью. Она стала заниматься детьми меньше,
не с таким отчаянием, как прежде, но больше и больше за ­
нималась собой, своей наружностью, хотя она и скрывала это,
и своими удовольствиями, и даже усовершенствованием себя».
«...Любовь с огаженным и ревностью и всякой злостью мужем
была уже не то. Ей стала представляться какая-то другая, чи­
стенькая, новенькая любовь» (так думает про нее Позднышев).
«Она опять с увлечением» берется «за фортепиано, которое
прежде было совершенно брошено». Встречи с Трухачевским
строятся на поэтической основе, общности музыкальных ин­
тересов. Новая жизнь еще более обостряет ее неприязненное
отношение к мужу, в конце повести оно перерастает в «холод­
ную животную ненависть».
Ненависть разделила жену и мужа. Как и почему она
возникла? Важно отыскать ответ на этот вопрос. Тогда многое
становится ясным.
Все начинается с романтической встрЛи — вечером, при
лунном свете. Позднышеву кажется, что она понимает все, что
он чувствует и думает, а чувствовал и думал он «самые возвы­
шенные вещи». После показа дневника, в котором он описывал
свои связи с женщинами, она хочет бросить его, но в итоге все
заканчивается замужеством.
342

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
Первая размолвка произошла вскоре после свадьбы при
разговоре об интимных отношениях между ними.
«Кажется, —рассказывает Позднышев, —на третий или на четвертый
день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что,
по-моему, было все, чего она могла желать, а она отвела мою руку и запла­
кала. О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно,
ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений; но она
не умела сказать. <...> Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее.
Я упрекнул ее в капризе, и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо
грусти выразилось раздражение, и она самыми ядовитыми словами
начала упрекать меня в эгоизме и жестокости. Я взглянул на нее. Все лицо
ее выражало полнейшую холодность и враждебность, ненависть почти ко мне.
Помню, как я ужаснулся, увидав это. “Как? ч то?—думал я. —Любовь —союз
душ, и вместо этого вот что! Да не может быть, да это не она!” Я попробовал
было смягчить ее, но наткнулся на такую непреодолимую стену холодной,
ядовитой враждебности, что не успел я оглянуться, как раздражение захва­
тило и меня, и мы наговорили друг другу кучу неприятностей. Впечатление
этой первой ссоры было ужасно. Я называл это ссорой, но это была не ссора,
а это было только обнаружение той пропасти, которая в действительности
была между нами. Влюбленность истощилась удовлетворением чувственно­
сти, Иостались мы друг против друга в нашем действительном отношении
друг к другу, то есть два совершенно чуждые друг другу эгоиста, желающие
получить себе как можно больше удовольствия один через другого. Я называл
ссорой то, что произошло между нами; но это была не ссора, а это было
только вследствие прекращения чувственности обнаружившееся наше
действительное отношение друг к другу. Я не понимал, что это холодное
и враждебное отношение было нашим нормальным отношением, не понимал
этого потому, что это враждебное отношение в первое время очень скоро
опять закрылось от нас вновь поднявшеюся перегонной чувственностью, то
есть влюблением» (27,31-32).
Вторая ссора возникла из-за денег. Ей стало казаться,
что они, деньги, в руках мужа инструмент власти над ней.
Третья, четвертая и последующие ссоры, возникавшие,
как правило, по пустякам, убеждали супругов, что все это «не
случайность, а что это так должно быть, так и будет», что
это присуще не только их семейной жизни, но это «общая
участь» многих супружеских пар.
343

III. Вечная тема со многими неизвестными
До преступления Позднышев мыслил себя нравственным
человеком, ни в чем не видивиіим своей вины. Виновата во всем
жена, ее характер. А жена, также считая себя нравственным
человеком, винила мужа, его характер.
Всем хорошо знакомая жизненная ситуация, типичная «от
и до»: он —прокурор, она — подсудимый и наоборот.
Но почему в подобных ситуациях оказывались и оказываются
сотни тысяч семей?
Ответ, вытекающий из логики рассуждений героя, вполне
очевиден: главенствующей, определяющей все и вся в отно­
шениях между мужчиной и женщиной является половая связь,
говоря современным языком, секс. Именно сексуальная задан-
ность, сексуальная страсть лежит в основе поведения человека.
Она окрашивает все чувства, сидит в подсознании, становится
пафосом жизни, пленит мысль человека, заставляя его искать
оправдание для всех физических услад и отклонений. Задолго
до Фрейда Толстой показал власть плотского над душой челове­
ка. Но в отличие от психоаналитика писатель увидел в торже­
стве плотского проявление дьявольского, разрушающего
личность начала, вскрыл механизм вовлечения человека
с малолетства в карнавал сексуальных марионеток.
Толстой через героя в полемически заостренной форме по­
казал зависимость человека и общества от сексуального идола
и не побоялся нанести мощный удар по сексуальному фети­
шизму. Толстой вывернул наружу нутро массовидной особи.
Оно оказалось гнилым и зловонным. Многие читатели, узнавая
себя в героях «Крейцеровой», кинулись искать не бревно в глазу
своем, а патологию в авторе произведения. Возмущение против
Толстого, полемика с ним с каждым годом становились сильнее.
Обыватель знал, как воздействовать на себе подобных и всег­
да имел защитную заготовку. Толстой, иронизировал он, всю
жизнь блудил (сразу скажу, что за 48 лет супружеской жизни
Толстой ни разу не изменил жене), а под старость, когда стал не­
мощным, заговорил о целомудрии —будучи дьяволом во плоти,
рядился под ангела. Да, мыслил обыватель, Толстой гениальный
художник, хотя «Крейцерова соната» —произведение «не ахти
344

какое», но он никудышный философ, вознамерившийся стать
проповедником, он циник, мракобес, юродивый во Христе. Да
разве можно принять его мысль о том, что секс — это всегда
«трагедия постели», нечто гадкое и омерзительное, «свинское»,
а брак лишен святости и таинства? Не бессмыслица ли его
нападки на науку и докторов, помогающих человеку обрести
свободу в сексе? Одним словом, старая песня: Толстой «недо­
думал», «недопонял», «не дорос» до истинно цивилизованного
мыслителя.
Не каждый читатель способен мужественно перенести
вторжение постороннего в его закрытый для окружающих ин­
тимный мир. А «Крейцерова соната» —это интервенция в душу
читателя. Многие стараются «пробежать» мимо скандалов
Поздныиіевых, не замечая схожести с распрями в их собственной
сем ье . Это обычное читательская уловка —то происходит
с героями, а я-то здесь причем...
Себя обмануть можно, но не жизнь. Румяна и белила не
всегда всесильны над правдой. При чтении «Крейцеровой со­
наты» очень важно проявить честность по отношению к себе.
Переваривая те или иные мысли повести, важно спросить себя:
в чем согласен или не согласен я с автором? есть ли аналогия
с моей жизнью?
Устами Позднышева, часто в резкой, несколько гипертро­
фированной форме, Толстой озвучил ряд кардинальных идей,
касающихся социальных и интимных отношений между муж­
чиной и женщиной. Многое в исповеди героя звучит на первый
взгляд категорично и безапелляционно. Он склонен к большим
обобщениям. Но ведь выбор остается за читателем —согласить­
ся с ли с чужой точкой зрения или нет? Рассказчик, которому
исповедовался Позднышев, не вынес никаких оценок. Д л я н ег о
рассказ героя и его мысли — данность трагического опыта
отдельного человека.
.
, Искренность повествования располагала к искренности вос­
приятия. Художник-Толстой погружал читателя в живую жизнь,
и тот начинал слышать биение живого сердца, ощущать борьбу
страстей, улавливать движение мысли, выстраданной героем.
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
345

III. Вечная тема со многими неизвестными
Мыслей, рождаемых фактами и деталями жизни, так мно­
го в повести, что обыденное сознание подчас не способно
осознать их в целостности, и оно выхватывает тот или иной
кусок текста и начинает его трактовать по-своему, спуская его
со светлых вершин разума на грешную землю и подчас иссту­
пленно оправдывая греховность. Тогда как тенденция повести
иная —пойти не по лестнице, ведущей вниз, а, преодолевая ле­
ность души, карабкаться по лестнице, устремленной к небу,
чтобы постичь высоту духовного знания, осмыслить
целостность бытия в гармонии духовного и телесного.
Какова в понимании Толстого природа человека?
Отрождения в каждом человеке есть все задатки. В малень­
ком ребенке они еще не раскрылись, и потому, по Толстому,
ребенок есть «первообраз гармонии, красоты, добра и правды».
Соразмерны в нем и два начала —духовное и телесное. Но по
мере взросления человека задатки «заявляют» о себе и в за­
висимости от условий приобретают ту или иную направлен­
ность —добрую или злую. Все острее ощущается власть тела
над волей человека. В период полового созревания телесное за­
глушаетдуховное, а у многих людей подавляет его, превращая
их в рабов плоти.
Толстому ясно, что, помимо хотения самого тела, властью
тьмы заражают подростков взрослые люди, живущие сумасше­
ствием эгоизма, ложными представлениями о жизни, оправды­
вающие пороки всевозможными средствами —через искусство,
науку, практику так называемого житейского опыта жизни.
В «Крейцеровой сонате» причины развращения обнажены
до нюансов.
«Жил до женитьбы, —вс поминает Позднышев. — ка к все живут, то есть
развр атно <...> был уверен, что я живу, как надо Д...> избегал тех женщин,
которые рождением ребенка или привязанностью ко мне могли бы связать
меня. Впрочем, может быть, и были дети и были привязанности, но я делал,
как будто их не было <...> ...женщина, всякая женщина, нагота женщины
уже мучала меня. Уединения мои были нечистые. Я мучался, как мучаются
0,99 наших мальчиков. Я ужасался, я страдал, я молился и падал, Я уже был
346

развращен в воображении и в действительности <...> И я, пятнадцатилетний
мальчишка, осквернил себя самого и содействовал осквернению женщины, во ­
все не понимая того, что я делал <...> я ни от кого не слыхал, чтобы это было
дурно. Напротив, я слыхал от людей, которых я уважал, что э то было хорошо
<...> для здоровья это будет хорошо; от товарищей же слышал, что в этом
есть некоторая заслуга, молодечество <...> что окружающая меня среда видела
в том, что было падение, одни —самое законное и полезное для здоровья
отправление, другие —самую естественную и не только простительную, но
даже невинную забаву для молодого человека» (27,17-19).
Такова, по Толстому, потребительская логика добрач­
ных представлений мужчины о половом общении с жен­
щиной. Культнаслаждений, ни к чему не обязывающих. «А по­
чему бы и нет?» —спросит современный читатель. Да потому,
полагал герой Толстого, что последствия от такого гедонизма
для большинства людей —и мужчин, и женщин —ужасны.
Возмущение читателей вызывали и вызывают страницы,
где идет речь о женской психологии в вопросах пола.
г,
«Матери “знают, на какую удочку ловить м у ж ч и н для себя и для своих до­
черей. Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим
знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая,
как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от
физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. <...> ему нуж­
но только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного,
дурного тона костюма не простит”» (27,21).
Конечно, шокирующим кажется сравнение женщины по ­
рядочной с женшиной-проституткой;
«...посмотрите на тех, на несчастных презираемых, и на самых высших
светских барынь: те же наряды, те же фасоны, те же духи, то же оголение рук,
плеч, грудей и обтягивание выставленного зада, та же страсть к камушкам,
к дорогим, блестящим вещам, те же увеселения, танцы и музыка, пенье. Как те
заманивают всеми средствами, так и эти. Никакой разницы. Строго опреде-
|І ляя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки —обыкновенно
I презираемы, проститутки на долгие —уважаемы» (27,22).
Сегодня культ моды, косметики, пластических «улучшений»,
чаще уродующих, нежели улучшающих, человеческую природу,
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
347

III. Вечная тема со многими неизвестными
металлики, татуировок, одним словом —культ «румян и белил»
затмил все другие области жизни. На него работает мощная
индустрия, на нем делаю т миллиардные состояния, он пове­
литель СМИ, а они его рабы.
Но это было и во времена Толстого, с той лишь разницей, что
сегодня к этому маскараду присоединились мужчины.
«Пройдите в каждом большом городе по магазинам. <...> Вся роскошь
жизни требуется и поддерживается женщинами. Сочтите все фабрики.
Огромная доля их работает бесполезные украшения, экипажи, мебели, игруш­
ки на женщин. Миллионы людей, поколения рабов гибнут в этом каторжном
труде на фабриках только для прихоти женщин. Женщины, как царицы,
в плену рабства и тяжелого труда держат 0,9 рода человеческого» (27,26).
Сказано прямо, с некоторым утрированием, но по сути
верно. Так же верно и актуально другое рассуждение Поздны-
шева —о рабстве женщины:
«...женщина или раба на базаре, или привада в капкан. Скажите какой-
нибудь матушке или самой девушке правду, что она только тем и занята,
чтобы ловить жениха. Боже, какая обида! Аведь они все только это и делают,
и больше им делать нечего. И что ведь ужасно —это видеть занятых этим
иногда совершенно молоденьких бедных невинных девушек. И опять, если
бы это открыто делалось, а то все обман. “Ах, происхождение видов, как это
интересно! Ах* Лиза очень интересуется живописью! А вы будете на вы­
ставке? Как поучительно! А на тройках, а спектакль, а симфония? Ах, как
замечательно! Моя Лиза без ума от музыки. А вы почему не разделяете эти
убеждения? Ана лодках!..” А мысль одна: “Возьми, возьми меня, мою Лизу!
Нет, меня! Ну, хоть попробуй!..'» (27,25).
Становясь предметом купли-продажи, женщина вынуждена
с детства овладевать приемами приманки мужчин, постоянно
обращаться к их чувственности. Доведенная «до самой низкой
степени унижения», о на в отве т на него отыскивает ч ерез чув­
ственность средства власти над мужчиной.
«...он только формально выбирает, а в действительности выбирает она.
А раз овладев этим средством, она уже злоупотребляет им и приобретает
страшную власть над людьми» (27,26).
348

«Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота
есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь
глупости, а видишь умное. Она говорит, делает гадости, и ты видишь что-то
милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас
уверяешься, что она чудо как умна и нравственна» (27,20).
Теперь позволительно спросить: что же не устраивает
современных эмансипированных, феминистически настро­
енных женщин в «Крейцеровой сонате»?
Правдивый рассказ Толстого о том, как с детства унижается
достоинство женщины, как мужчина превращает ее в предмет
собственного наслаждения, как вся система общественных
отношений культивирует чувственную страсть и оправдывает
все последствия этой страсти? Или, может быть, разнуздан­
ность плоти, приводящей к массовому разврату, осквернению
священности брака, распаду семьи, сопряженному с д о з в о ­
ленностью супружеской измены, с крикливой защитой права
личности на свободу плотского вожделения — это выдумка
нравственных ригористов? Или эгоистическая любовь м а­
тери, приводящая ребенка к нравственному падению (на­
кормить, одеть, образовать; самый лучший, лакомый кусочек
ему и только ему, но самый лучший часто утрачивает чувство
собственного достоинства или впадает в аффект самолюбова­
ния, бросает родителей на произвол судьбы, как и собственных
детей, бесцельно прожигает жизнь, переступает за барьер з а ­
претного), редко встречаема?
«Крейцерова соната» написана н е против священных у з
брака, а против «скотских» отношений между мужчиной
и женщиной, против сексуальной разнузданности.
«У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совоку­
пления, и выходит или обман, или насилие» (27,15).
Оба —и мужчина, и женщина —оказываются во власть по ­
хоти и эгоизма. Никакие внешние обязательства не способны
защитить брак от распада:
«... муж и жена <...> со второго месяца уж ненавидят друг друга, желают
разойтись и все-таки живут, тогда это выходит тот страшный ад, от кото­
рого спиваются, стреляются, убивают и отравляют себя и друг друга»(27,15).
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
349

III. Вечная тема со многими неизвестными
Когда разум спит, когда нет в душе Бога, нет духовной
основы, на которой выстраивался бы брак, тогда демоны по­
селяются в человеке, жестокое и звериное начало определяет
его поступки. Именно это слышится в прозрении и раскаянии
Позднышева:
«Да, свинья я был ужасная и воображал себе, что я ангел» (27,27);
«Вот такой-то свиньей я и жил» (27,36);
«Я стал тем, что называют блудником. А быть блудником есть физиче­
ское состояние, подобное состоянию морфиниста, пьяницы, курильщика»
(27,19); ,
«Я гваздался в гное разврата и вместе с тем разглядывал девушек, по
своей чистоте достойных меня» (27,20);
«Я удивлялся нашей ненависти друг к другу. А ведь это и не могло быть
иначе. Эта ненависть была не что иное, как ненависть взаимная сообщни­
ков преступления —и за подстрекательство и за участие в преступлении.
Как же не преступление, когда она, бедная, забеременела в первый же месяц,
а наша свиная связь продолжалась? —Вы думаете, что я отступаю от расска­
за? Нисколько! Это я все рассказываю вам, как я убил жену. На суде у меня
спрашивают, чем, как я убил жену. Дурачье! думают, что я убил ее тогда,
ножом, 5 октября. Я не тогда убил ее, а гораздо раньше. Так точно, как
они теперь убивают, все, все» (27,34);
«Я —развалина, калека. Одно во мне есть. Я знаю. Да, это верно, что
я знаю то, что все не скоро еще узнают <...> Да, не скоро ещ е люди узнают
то, что я знаю. Много ли железа и какие металлы в солнце и звездах —это
скоро узнать можно; а вот то, что обличает наше свинство, это трудно,
ужасно трудно...» (27,40);
«У м зня же было свое пьянство —пьянство службы, охоты, карт. Мы
оба постоянно были заняты. Мы оба чувствовали, что чем больше мы заняты,
тем злее мы можем быть друг к другу» (27,44);
«Я еще не знал тогда, что 0,99 супружеств живут в таком же аду, как
и я жил, и что это не может быть иначе» (27,45);
«Я настаиваю на том, что все мужья, живущие так, как я жил, должны
или распутничать, или разойтись, ил и убить самих себя или своих жен,
как я сделал» (27,50);
г
«Отношения ее с этим музыкантом, какие бы они ни были, для меня это
не имеет смысла, да и для нее тоже. Имеет же смысл то, что я вам рассказал,
то есть м о е свинство» (27,49);
«“О, хоть бы ты издохла!” —кричу я. Помню я, как ужаснули меня эти
страшные слова...» (27,50);
350

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
«Дохожудо того, что мечтаю о том, как я избавлюсь от нее и как это
будет прекрасно, как сойдусь с другой, прекрасной женщиной, совсем но ­
вой. Избавлюсь тем, что она умрет, или тем, что разведусь, и придумываю,
как это сделать» (27,51);
«Излишне говорить, что я был очень тщеславен: если не быть тщеслав­
ным в обычной нашей жизни, то ведь нечем жить» (27,60);
«Какой-то дьявол, точно против моей воли, придумывал и подсказывал
м не самые ужасные соображения» (27,66);
«Я вступил в то состояние зверя или человека под влиянием физиче­
ского возбуждения во время опасности, когда человек действует точно, н е ­
торопливо, но и, не теряя ни минуты, и все только с одною определенною
целью» (27,71).
Беспощадное отношение к себе, муки совести приводят
героя к пониманию того, что он никогда по-настоящему не
знал и не любил своей жены, относился к ней как средству на­
слаждения, как к вещи.
Объективно и в жене Позднышева не было того священ­
ного чувства к мужу, к отцу семейства, которое предполагает
союз двух сердец. В чувственных распрях забылся «мир Божий»,
«в котором она жить не умела, которого она совсем не понимала».
Позднышева возмутила мысль собеседника о естественности
сексуального общения между мужчиной и женщиной:
«Вы говорите: естественно! Естественно есть. И есть радостно, легко,
приятно и не стыдно с самого начала; здесь же мерзко, и стыдно, и больно.
Нет, это неестественно! И девушка неиспорченная, я убедился, всегда нена-
, видит это» (27,29);
«люди делают вид, что мерзкое и стыдное прекрасно и возвышенно. Какие
были первые признаки моей любви? А те, что я предавался животным из-
I лишествам, не только не стыдясь их, но почему-то гордясь возможности этих
физических излишеств, не думая притом нисколько не только о ее духовной
жизни, но даже и об ее физической жизни. Яудивлялся, откуда бралось наше
озлобление друг к другу, а дело было совершенно ясно : озлобление это было
не что иное, как протест человеческой природы против животного, которое
подавляло ее» (27,34).
Для героя сексуальная связь на уровне животной страсти
порочна, но в отличие от животных, чей половой инстинкт об-
/условленлишьнеобходимостью размножения, человек придал
351

III. Вечная тема со многими неизвестными
этому инстинкту характер постоянного вожделения. От­
сюда рождалась одна трагедия за другой. Общение супругов
напоминало Позднышеву судьбу «двух ненавидящих друг
друга колодников».
Но в исповеди героя прозвучали знаменательные слова,
на них мало кто обратил внимание, но именно в них прозвуча­
ла одна их ведущих мыслей повести «Крейцерова соната»:
«Разврат ведь не в чем-нибудь физическом, ведь никакое
безобразие физическое не разврат; а разврат, истинный
разврат именно в освобождении себя от нравственных
отношений к женщине, с которой входишь в физическое
общение» (27,17).
Упреки в адрес Толстого относительно его отрицательного
взгляда на половое общение между мужчиной и женщиной явно
преувеличены.
Да, считал он, лучше целомудрие, непорочность, нежели
животная распущенность, потворство похоти тела. Брак ста­
новится священным только тогда, когда он выстраивается на
духовной основе, на разуме и культуре чувств, нравственном
осознании свободы выбора, взаимном уважении супругов и не­
сомненном равенстве мужчины и женщины.
«...в половом общении быть равной мужчине, иметь право пользоваться
мужчиной и воздерживаться от него по своему желанию, по своему желанию
избирать мужчину, а не быть избираемой. Вы говорите, что это безобразно.
Хорошо. Тогда чтоб и мужчина не имел этих прав» (27,25).
«В половом общении ,быть равной мужчине». И не
только в половом, а во всем, что есть предмет супруже­
ской жизни. С пониманием всех природных и социальных
различий, которые есть между женщиной и мужчиной, и той
духовной общности, без которой нет и не может быть согласия
и лю бви. Не той любви, о которой говорили дама в поезде (любви
как предпочтение одного другому), а любви, готовой к самопо­
жертвованию.
Таков взгляд Толстого на то, какими должны быть от­
ношения между мужчиной и женщиной. Кому-то может
352

показаться, что Толстой впадал в иллюзию, несбыточные
мечтания. Но это далеко не так. Толстой глубоко знал челове­
ческую природу. В романе «Воскресение» он метафорически
верно раскрыл ее суть:
«Одно из самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый
человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человекдобрый,
злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают такими.
<...> Люди как реки: вода во всех одинакая и везде одна и та же, но каждая
река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная,
то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех
свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем
непохож на себя, оставаясь все междутем одним и самим собою. Унекоторых
людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал
Нехлюдов. Перемены эти происходили в нем и от физических и от духовных
причин. И такая перемена произошла в нем теперь» (32,193-194).
ВНехлюдове проснулась совесть, а вместе с ней Бог загово­
рил в нем. Позднышев предстал в исповеди ищущим Бога,
на полпути к нему. Ясно, как не надо жить. Но как через че­
ловеческое прийти кБожескому—это еще предстояло понять.
Толстой как автор подсказал путь поиска, но не более того,
ибо остальное —во власти героя (человека).
Повесть .«Крейцерова соната» далеко не догматическое
произведение, потому и споры вокруг нее самыеразноре­
чивые. К сожалению, за спорами часто не видится главное —во
имя чего было написано произведение.
Аразгадка —в названии повести
«Крейцерова соната» —девятая по написанию соната для
скрипки и фортепиано Бетховена. Два инструмента —струн-
1ный и клавишный, разные по своей природе, говоря сло-
;вами Шекспира, «вступают в хор и голос подают». Вцелост­
ном музыкальном произведении они образуют то огненную,
|го безмятежную гармонию, взрывая изнутри душу человека.
Они так же несхожи по своему звучанию, как несхожи по своей
ьсущности и предназначению мужчина и женщина. Но объеди­
ненные порывом чувств композитора скрипка и фортепьяно,
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
353

III. Вечная тема со многими неизвестными
состязаясь друг с другом, рождают сопрягаемое единство.
Оно —движущаяся субстанция: от «страстного» столкно­
вения инструментов до элегического согласия и умиро­
творения.
Толстой понимал силу воздействия музыки на людей. Он
одним из первых обратил внимание на ее способность разру­
шать человеческую природу. Предчувствуя грядущее время, он
оказался пророком, указав на массовое растление музыкой чело­
веческих душ. Предупреждение прозвучало из уст Позднышева:
«И вообще страшная вещь музыка. Что это такое? Яне понимаю. Что
такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает?
Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, —вздор, неправда!
Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышаю­
щим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу
образом, а раздражающим душу образом. Как вам сказать? Музыка заставляет
меня забывать себя, м ое истинное положение, она переносит меня в какое-то
другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую
то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что
могу то, чего не могу. Я объясняю это тем, что музыка действует, как зевота,
как смех: мне спать не хочется, но я зеваю, глядя на зевающего, смеяться
не о чем, но я смеюсь, слыша смеющегося. <...> И потому музыка только
раздражает, не кончает. Ну, марш воинственный сыграют, солдаты пройдут
под марш, и музыка дошла; сыграли плясовую, я проплясал, музыка дошла;
ну, пропели мессу, я причастился, тоже музыка дошла, а то только раздра­
жение, а того, что надо делать в этом раздражении, —нет. И оттого музыка
так страшно, так ужасно иногда действует. В Китае музыка государственное
дело. И это так и должно быть. Разве можно допустить, чтобы всякий, кто
хочет, гипнотизировал бы один другого или многих и потом бы делал с ними
что хочет. И главное, чтобы этим гипнотизером был первый попавшийся
безнравственный человек» (27,61-62).
ВXXв. музыка стала массовым психозом.
Когда-то являя собой «гармоник^ сфер природы», вы­
зывая, по словам Альберта Швейцера, «благоволение перед
жизнью», она превратилась в убойно-ударную силу, желе­
зом и звериным воплем раздирая душу на части, превращая
человека в полуживотное, а часто и зверя. Это одна крайность,
354

17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
а другая — не менее страшная — связана с торжеством всего
пошлого и низменного в человеке.
Многое из этого, к сожалению, с легкой руки безвольного
государства, заполонило СМИ, оказывало и оказывает воз­
действия на человека —наркотики, алкоголь, разврат, ставшие
неотъемлемой частью масскультуры. Изо дня в день, ежечасно,
ежеминутно на растление людей разных национальностей,
разных возрастов и профессий уходят колоссальные средства.
Дьявол по-прежнему держит мир в своей власти. Чьими руками
он это делает и почему ?
Музыка может ранить душу человека, расколоть его созна­
ние, пробудить в нем животные инстинкты. Музыка может
воскресить душу, обратить ее к горним высям. В мощи бетхо-
венской сонаты есть и то и другое. Скрипка и фортепиано, как
бы ни спорили между собой, живут в гармонически выстроенном
единстве. Такого единства нет в супружеской жизни Поздны-
иіевых. Вместо гармонии — разрывы, разбегание в разные
стороны. Не скандалы, не ссоры страшны, а страшна отчужден­
ность героев, их непримиримая разобщенность. Нет ни смысла
конфликта, ни счастливого единения.
Музыка в повести как бы звала героев к примирению
и согласию, напоминала о возможности благого существо­
вания двух близких друг другу существ —мужа и жены.
«...мне (Позднышеву. —В. Р.) как будто открылись совсем новые, ка­
залось мне, чувства, новые возможности, о которых я не знал до сих
пор. Да вот как, совсем не так, как я прежде думал и жил, а вот как, как будто
[говорилось мне в душе. Что такое было то новое, что я узнал, я не мог себе дать
отчета, но сознание этого нового состояния было очень радостно. Все те же
! лица, и в том числе и жена и он, представлялись совсем в другом свете.
Мне было легко, весело весь вечер. Жену же я никогда не видал такою,
какою она была в этот вечер. Эти блестящие глаза, эта строгость, значитель­
ность выражения, пока она играла, и эта совершенная растаянность какая-то,
слабая, жалкая и блаженная улыбка после того, как рни кончили. Я все это
видел, но не приписывал этому никакоп^другого значения, кроме того, что
она испытывала то же, что и я, что и ей, как и мне, открылись, как будто
вспомнились новые, неиспытанные чувства» (27,62).

III. Вечная тема со многими неизвестными
Музыка приоткрыла завесу, и герой увидел в своей жене
другого человека, таинственного и неповторимого.
Будто она напоминала, что нельзя грубо вторгаться в чу­
жое пространство жизни, а, сохраняя собственное достоин­
ство, проявляя мужскую самобытность и зрелость, надо ценить
в женщине ее особенность, ее высокое предназначение быть
женою, матерью, видеть в ней равного себе человека, свободное
существо, имеющее право на свой собственный выбор!
Но минута прозрения не стала минутой исцеления.
«Сумасшествие эгоизма» оказалось сильнее.
Только в финале повести Позднышев испытал подобное
чувство, при прощании с женой, да и здесь оно предстало сию­
минутным. Раскаяние и прозрение пришли позже.
«Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз
забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека.
Итак ничтожно мне показалось все то, что оскорбляло меня, —вся моя рев­
ность, и так значительно то, что я сделал^ что я хотел припасть лицом к ее
руке и сказать “прости!” —но не смел» (27,77).
Бог дал дар людям —желание любить и быть любимыми, но
они предпочли единению и любви культ чувственности, эго­
истического тщеславия, одним словом, оказались в ситуации
разговора глухонемых. Имеются уши, да не слышат. Незрячая
жизнь. Есть Глаза, да не видят.
Трагична по мысли и интонации повесть Толстого. Но
нет ощущения безысходности. Вместе с героем мудрый
читатель проходит через катарсис, духовное преображение.
Страдание от раскаяния возвышает душу. Она просыпается от
долгой спячки и припоминает ту изначальную чистоту, которая
знакома ей с детства.
Эпиграф к повести — «А я говорю вам, что всякий, кто
смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал
с нею в сердце своем (Матфея V,28)» —камертон всего пове­
ствования, высоко и чисто звучащая нота. По ней ребенок
с детства призван настраивать свои чувства и мысли, связанные
с человеком противоположного пола. Нравственная чистота
356

в восприятии мальчиком девочки и наоборот, гармоничный
союз двух вселенских начал —отцовского и материнского —это
ли не основа жизни! Оба начала равновелики. Но каждое —
индивидуально-неповторимо, самобытно, свободно в своем
проявлении. Через уважение к этой свободе лежит путь к взаи­
мопониманию и согласию.
Мысль из Евангелия —принцип изначального отноше­
ния человека к человеку противоположного пола, прин­
цип, который закладывается с молоком матери.
«Да ладно ѵжгпрямо-таки не посмотреть на женшинѵ с во -
рделением. —в о зразит обыватель, —чай, евнѵхи и не святые».
Но в том-то и Божественная сила евангельских слов, что
они предупреждали каждого человека — вольная интерпре­
тация их открывает путь к плотской вседозволенности.
; Не против физической близости между мужчиной и женщи­
ной выступал Толстой («никакой разврат физический не унижа­
ет человека»), а против ситуации, когда человек (мужчина или
женщина), вступая в интимную связь, не думая о последствиях,
заранее снимает с себя всякую нравственную ответственность
за судьбу другого. Ведь тогда и происходит внутреннее преда­
тельство —забвение той Божественной сущности (нравствен­
ного императива — на языке философа), которая есть в тебе
и в другом человеке.
'
Исповеди Позднышева предшествует разговор едущих
в одном купе пассажиров о том, что есть любовь и какова суть
отношений между мужчиной и женщиной. Об этих отношениях
много размышляет и Позднышев. В повести нет прямого от­
вета: Толстой предложил читателю самому подумать над этим.
Но как художник, он дал метафорический образ смысла
любви:
‘ У каждого инструмента в сонате Бетховена своя партия. Но
нет какофонии звуков. Естѵѣластвующие законы музыки —
одна тональность, размер, темп, ритм, есть математическая
точность в расстановке нот и пауз.
Есть то, что рождает гармонию звуков, единство
. с крипки и фортепиано. Есть свобода звучания каждого
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество
357

III. Вечная тема со многими неизвестными
инструмента, но есть и жертвоприношение во имя со­
гласия.
Так же и в общении между мужчиной и женщиной
важны равенство, свобода при реализации своего «Я»,
своей самости, и жертвенность при встрече с другим «Я»,
которое тебе дорого и которое ты любишь.
«Крейцерова соната» — это и предмет сюжетной интриги,
бытийный шлейф повествования, и метафора бесконечно
сложного бытия, Земного и Божественного существования
человека.
Ясная Поляна. 1908. Фотография С.А. Толстой
Л.Н. Толстой и младшая дочь Саша играют в четыре руки, быть может,
одну из симфоний Моцарта или Гайдна, как это было в 70-е годы,
когда писателю, игравшему вместе с супругой так же в четыре руки
симфонии любимых композиторов, казалось, что они соревнуются
с соловьями, чье пение доносилось через открытые окна из старого
липового парка «Клины». Во времена деда, князя Николая Сергеевича
Волконского, музыканты, сидя в центре па#ка исполняли камерную
музыку. Лев Толстой был музыкально одаренным человеком. Музыку он
считал «высшим искусством». Незадолго до смерти после исполнения
А.Б. Гольденвейзером произведений Шопена Толстой заплакал и высказал
мысль, что при гибели цивилизации ему жалко было бы только музыку.
Технически ему были доступны многие сонаты Бетховена —композитора,
которого он любил, думаю, достаточно сильно.
358

Гений художника выстраивал произведение таким образом,
что вдумчивый читатель, проходя через трагический опыт
жизни и муки совести героев повести, поднимался на новую
ступень самопознания, быть может, приближая себя к таин­
ству «рождения духом», встречи со своим пробуждающимся
Духовным «Я».
Достало бы сил читателю, да и мне грешному, пройти по
трудным дорогам чистилища!
17. «Крейцерова соната» и возмущенное человечество

18. ВОССТАНИЕ ЖЕНЩИНЫ
В СЕМЕЙНОМ СТАНЕ
О повестях С. А . Толстой
«Чья вина?» и «Песня без слов»
Софья Андреевна Толстая не столь знаменита, как ее муж, но
для каждого человека, который соприкасался с жизнью автора
«Войны и мира», ее имя связано с неразгаданной тайной.
Кто она? Верная жена и добрый другЛьва Николаевича, мать
тринадцати детей, помощник в переписывании и издании его
произведений или—тщеславная мещанка, с первыхдней брака
и все последующие годы супружеской жизни мучившая его?
Жертва тирании гения, никогда никого не любившего, кро­
ме себя самого и своей славы, как неоднократно утверждали
сама Софья Андреевна, сын Толстых Лев Львович, или с детства
тяжело больной человек, страдавший паранойей, склонный
к истерии, прогрессировавшей с годами и, по заключению
врачей-специалистов, имевшей предметом раздражения соб­
ственного мужа?
ВСофье Андреевне были ростки многих талантов. Она увле­
калась садоводством, прекрасно вышивала, неплохо рисовала,
профессионально фотографировала, искусно музицировала,
была способна к иностранным языкам, учительской деятель­
ности, проявляла серьезный интерес к философии, с юности
была расположена к психоанализу, владела искусством слова.
А рядом с этим —заботы по хозяйству, изнурительная из­
дательская деятельность, приемы многочисленных гостей, ис­
полнение материнского долга. Тринадцать детей. И, конечно,
вечная проблема: на что содержать семью? Денег всегда не хва­
тало. МужЛевочка, как ей казалось, витал в облаках и потому
360

18. Восстание женщины в семейном стане
отказался от гонораров за свои
произведения, написанные по ­
сле 1880 г.1
Одним словом, не просто
трудно, а невыносимо трудно
было «быть женою гения».
'
Живя в лучах славы великого
человека, Она боялась утратить
;то неповторимое, что в ней
было. Ей тоже хотелось сла­
вы —от избытка энергии жиз- .
[ни, от талантливости натуры.
А от избытка чувств хотелось
: любви — ТОЙ любви, КОТОруЮ,
видимо, не находила в Толстом.
|Любовьу него к ней была, она ее
{чувствовала, но это была не та
любовь, о которой она мечтала
с юности.
Можно себе представить, что испытывала Софья Андре­
евна, готовя к изданию «Крейцерову сонату». Вот одно из
свидетельств состояния ее души в этот период, о котором она
I сообщила в своей «Автобиографии» (пока не опубликована,
хранится в Рукописном отделе архива ГМТ):
»! «Когда я держала корректуру “Крейцеровой сонаты” <...> повести, кото­
рая мне никогда не нравилась по своей грубости о тно ш ений женщинам
Льва Николаевича, она навела меня на мыслі/написать самой по поводу
“Крейцеровой сонаты” роман. Все чаще и чаще приходила мне эта мысль
и так овладела мной, что я не могла уже удержаться и написала эту повесть,
[:которая не видала света и сейчас хранится в моих бумагах».
5і 1 Л. Н.Толстой в 1892 г. отказался от гонораров за произведения, написанные им
после 1880/г. С.А .Толстой принадлежало право издавать его произведения, созданные
до 1880 г. (Трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», «Севастопольские рассказы»,
«Казаки»7романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Азбука», детские рассказы и др.).
Семья имела стабильный источник дохода, но <
361

III. Вечная тема со многими неизвестными
Ей казалось, что Левочка нанес жестокий удар по ее само­
любию, вывернув наизнанку семейную жизнь. А главное —был
далек от того, чтобы по-настоящему глубоко понять ее поэти­
ческую душу, сущность женской натуры.
Лев Львович, их сын, был не согласен с тем, как отец изо­
бразил в повести противоположный пол —мужчину, замкнув
его на проявлении низменных страстей: похоти и ревности,
отказав ему в благородстве и высоте чувств по отношению
к женщине.
Что ж! Вэтой защите матерью и сыном представителей сво­
его пола нельзя не увидеть заслуги Толстого, вдохновившего
близких ему людей на создание произведений о том, каким
должен бщть истинный мужчина и какой прекрасной может
быть женщина.
Однапроблема —проблема взаимоотношения полов, а ви­
дится онаі/о-разному каждым из членов семьи.
Былд бы странным, если бы поэтические фантазии мужа,
жены и сына не имели бы основания в их собственном семей­
ном опыте.
Рукописное наследие С.А. Толстой, как и рукописи велико­
го писателя, хранится в Государственном музее Л. Н. Толстого
(Москва).
Богатейший пласт этого наследия — письма С. А. Толстой
к мужу, родным и близким, великим и невеликим современ­
никам. Многие из них не опубликованы по сей день. При
жизни Софьи Андреевцы были изданы ее рассказы для детей,
очерки о современниках, стихотворный цикл «Стоны». Спустя
несколько десятилетий после ее смерти свет увидели первая
повесть «Чья вина?» (публикация содержала много несоот­
ветствий рукописному источнику, связанных с журнальной
правкой редактора), Дневники и Ежегодники (с большими
сокращениями, имеющими принципиальное значение для
понимания отношений между супругами). Вжурнальном вари­
анте вышли отдельные главы ее книги «Моя жизнь». Вторая по
написанию повесть «Песня без слов» была опубликована впервые
362

18. Восстание женщины в семейном стане
в книге, подготовленной сотрудниками Государственного музее
Л.Н. Толстого (М осква).1
Обе повести были написаны в последнее десятилетие XIX в.:
«Чья вина? По поводу «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого —
1892-1893, на титульном листе рукописи «Песни без слов»
рукою ее автора обозначены годы создания произведения:
1895-1900.
«Чья вина?» стала живой реакцией на произведение пи­
сателя. Привязанность к тексту «Крейцеровой сонаты» была
настолько сильной, что Софья Андреевна не могла не про­
цитировать ряд мыслей Толстого на полях своего сочинения.
В основном эти мысли звучат как тезисы, призванные под­
твердить правдоподобность созданных Софьей Андреевной
сюжетных ситуаций. Крайне редко мысли Толстого на полях
«Чьей вины» звучат полемически. Как правило, это возникает
тогда, когда Софье Андреевне нужно упрекнуть мужа в невер­
ном толковании женской психологии.
Обе повести связаны одной сюжетной коллизией —это
угасание в героине чувства любви, привязанности к супругу
и пробуждение, развитие в ней через муки борения с самой
собой романтической любви к другому мужчине.
Героини обеих повестей —Анна («Чья вина?») и Саша
(«Песня без слов») —почти идеальные женщины. Они созда­
ны для семьи и священного брака. Они продолжатели семейных
Iтрадиций, полны любв^і к своим близким, особенно сильна
в них родительская любовь. Несмотря на то, что их плотские
[отношения с супругами далеки от гармонии, они в мыслях
[своих и поступках долгое время остаются преданными и лю­
бящими женами. Они прекрасные матери, знающие все, чем
живут их ,кети, заботящиеся об их здоровье и воспитании. Их
внутренний мир богат и глубок. Одаренные от природы, Анна
и Саша постоянно работают над собой: увлекаются философи-
1ей, точными науками, музыкой, живописью , современными
1 Толстой Л.Н. Крейцерова соната; Толстая С.А. Чья вина? Песня без слов; Тол­
стой ЛЛ, Прелюдия Шопена / ответ, редактор В.Б. Ремизов. М.: Порог, 2010.
363

III. Вечная тема со многими неизвестными
педагогическими идеями, охотно занимаются садоводством
и цветоводством, вникают в проблемы крестьянской жизни,
вплоть до оказания серьезной медицинской помощи, любят
простой народ и тот отвечает им взаимностью. Души их распах­
нуты всему прекрасному: красоте мира природы, чарующим
звукам музыки, глубоким лирическим переживаниям в поэзии,
народному творчеству, прикладному искусству. И все это объ­
единено порывом жить нравственно, религиозно возвышенно.
Обе героини социально активны, неравнодушны к ближнему.
В их сердцах нет места ни черствости, ни эгоизму.
Была бы полная идиллия, если бы не эгоизм мужей
Князь Прозорский из «Чьей вины?» —аристократ, философ,
публицист, крепкий хозяин, отец большого семейства. Но духов­
но просвещенная Анна, как и автор повествования, видит в нем
аристократа по манерам, но не по духу; для нее он жалкий фило­
соф («философия князя очень жалка», он «воображал себя глубо­
ким мыслителем»), скучный публицист, имеющий «маленький
успех у публики», плохой семьянин, равнодушный клетям отеп.
Князь —плохой муж, развратный мужчина —«ходок по женской
части». Женщины, в том числе и жена, для него лишь предмет
плотского вожделения, после страсти он груб, в выражении глаз
его видится что-то «чуждое, даже зверское». Одним словом,
поведение и психология князя мало чем отличаются от образа
мыслей и чувств героя «Крейцеровой сонаты» Позднышева.
Обоих волнует внешняя привлекательность женщины, ее вну­
тренний мир им малоинтересен. Обоих «сумасшествие эгоизма»
приводит к ревности и преступлению.
Вобеих повестях супруги (Анна и Лиза) —жертвы мужской
тирании. Судьбы их во многом схожи, но сами образы воссоз­
даны по-разному.
Образ Анны в «Чьей вине?» вы писа^ более основательно,
развернут изнутри. Богатство мыслей и чувств, аналитический
взгляд на людей и окружающую действительность, тонкая ин ­
туиция, психологическая глубина, муки ревности, угрызение
совести, борьба за сохранение верности мужу, расположенность
364

18. Восстание женщины в семейном стане
к идеалу и страдание от того, что мужчина, ее муж, носитель
«цинизма и безнравственности», стоит на пути ее приближе­
ния к желаемой «чистоте» — все это было призвано указать
на истинного виновника семейной драмы. Не женщина, с ее
поэтическим настроем на жизнь, с ее исполнением супруже­
ского долга, материнских обязанностей, с ее семейными и со­
циальными заботами, а мужчина несет ответственность за
[разлад в жизни, он главный виновник семейных трагедий.
і Героиня ищет любви на стороне не потому, что она блудлива,
а потому, что она одинока, ли ­
шена Чувства нежности и ласки
со стороны мужа, несчастлива
в браке с тем, кто смотрит на нее
ікак на вещь и не хочет замечать
красоту и величие ее внутреннего
мира. И в своих мысленных изме­
нах Анна винит не себя, а мужа.
Это он довел ее до отчаяния, за ­
ставил «плакать до истерики»,
«замучил» ее. Замучил ревно-
Iстью, скандалами и плотскими
ютехами после них, черствостью
к ней и детям, высокомерием по
[отношению к людям, волокит-
Іетвом за «бабами».
| И вот рядом с .суровым, не­
внимательным мужем появляется нежный и ласковый «сосед
по усадьбе», разделявший с Анной ее интересы, тонко чувство­
вавший ее поэтически-музыкальную натуру, восхищавшийся ее
умом и познаниями. В то время, когда от расставания с предме­
том любви «спазма душила ее горло», предмет любви Бехметев
! говорил Анне о том, что ей с юности хотелось слышать из уст
■мужчины: «Я никогда не встречал женщины с таким ореолом
чистоты, ясности и любви ко всему высокому, как вы».
Этот романтически настроенный человек, обреченный на
смерть от чахотки, призван еще более подчеркнуть человеческую
365

III. Вечная тема со многими неизвестными
непривлекательность мужа-зло -
дея, мужа-ревнивца. Примером
«невиданного злодейства» стало
поведение князя при виде того,
как Анна держит малыша во
время накладывания доктором
швов на лицо четырехлетне­
го ребенка (сына крестьяни­
на), которому лошадь рассекла
лицо. Князь, наблюдая за тем,
как руки доктора касаются рук
жены, начинает ее ревновать,
в бешенстве вырывает больного
ребенка из рук Анны и бросает
его на руки крестьянки-матери.
После чего между супругами на­
чался скандал. Сама по себе ситуация «с крошкой», мягко говоря,
надуманна. Да и вся повесть кажется сконструированной под
идею Софьи Андреевны: с разных сторон показать виновность
мужа и невиновность жены-ангела .
Полярность образов и сюжетных ситуаций предопредели­
ло ходульный финал, событийно мало чем отличавшийся от
«Крейцеровой сонаты». Все вторично. Софья Андреевна этого
не скрывала. Активно Использовала цитаты из Толстого, имена
философов, которые были особенно дороги ее мужу, перело­
жения на свой лад некоторых сцен «Войны и мира» и «Анны
Карениной». Но главное —принципиально не стала скрывать
биографических параллелей: разница в возрасте между супру­
гами, утрата девственности в карете, роман мужа с крестьян­
кой, хозяйственная деятельность супруга, тупая ревность, вы­
зывающая у героини, как и у самой Софьи Андреевны, чувства
одиночества, тоски, озлобленности, мысли о самоубийстве.
В«Песне без слов» Петр Афанасьейіл, муж героини, чело­
век иного склада, нежели князь Прозорский: «добрый, хоро­
ший муж, безыскусственный, простой и ласковый». По при­
званию садовод, он жил «интересами Страхового Общества
366

18. Восстание женщины в семейном стане
и выращивания наикрупнейших луковиц». «Ничто в мире не
любил он так, как землю, ее культуру и все, что она произ­
растала». Хороший семьянин, отец. Но и он не без изъяна:
не любил музыки. Саша же, его жена, была музыкальна,
думала о консерваторском образовании, но рано вышла з а­
муж, и, несмотря на старание мужа «быть сходительным к ее
музыкальным занятиям», «играла и пела в его отсутствие»,
а потом и вообще перестала петь и и грать в силу «н ервозности
и бессонницы».
Оказавшись в депрессии после смерти матери, Саша поняла,
что муж еще более стал ей чужд, что он не сможет ей помочь
в ситуации, когда она должна сделать выбор между жизнью
и смертью.
До конца повести муж останется верен жене, будет искренне
сочувствовать и помогать ей, но, по сути, цветы, семена, рас­
сады окажутся для него важнее судьбы жены. Она, не найдя
в нем понимания, испытает отвращение к нему, потом насту­
пит момент отчуждения, за ним придет безразличие, пустота
семейной жизни.
Иначе, нежели в «Чьей вине?», складываются отношения
героини с человеком, которого она искренне полюбила.
Иван Ильич —талантливый композитор, выдающийся музы­
кант. Его игра и его музыка выводят Сашу из состояния тоски
и одиночества. Общение с ним приносит ей снача ла радости,
потом страдания, а закан чив ае тся сумасшедшим домом. По-
старому жить невозможно, впереди —смерть, в настоящем —
осознание болезни души, болезни неизлечимой.
Повесть, две трети которой написаны в традициях любов­
ного романного треугольника, поражает необычном фина­
лом. Велики страдания Саши, и безжалостна жизнь, которая
выстраивается вокруг нее. Ее отзывчивая душа, разделявшая
всегда горе и страдания ближнего, осталась неприкаянной,
всеми брошенной и забытой, замурованной в холодных стенах
сумасшедшего дома.
Эти разломы в жизни Саши были вызваны трагическим со­
стоянием души самой Софьи Андреевны. Она начала писать
367

III. Вечная тема со многими неизвестными
повесть после смерти люби­
мого сына Ванечки (23 фев­
раля 1895 г.), умершего в семь
лет. Он был поздним ребенком
в семье Толстых. Родился, когда
Толстому шел шестидесятый
год жизни, Софье Андреевне
было 44 года. Роды были тяже­
лыми. «Два часа эти, — писала
она сестре Татьяне Кузмин-
ской о своих родах И апреля
1888 г.,
—
я неистово кричала
почти бессознательно. Никогда
я так не безумела от страданий.
Левочка и няня рыдали оба —
они только и были при мне,
но потом все пошло отлично,
и я уже теперь поправилась.
х
-------
-——
.....
Родился мальчик без четверти
Л.Н.иС.А
-
. Толстые после смерти
„
Ванечки. 1895. Ясная Поляна.
Девять. Левочка ВЗЯЛ его на
Фотография с. А. Толстой
руки и поцеловал; чудо, еще
не виданное до селе! — и рад,
что мальчик, и относится к нему как-то особенно ревниво
и заботливо»1.
Срождением сына отношения между супругами стали менее
напряженными и конфликтными. Родительская любовь с обеих
сторон не знала границ. Талантливость и доброта Ванечки все­
ляли надежду на то, что он станет продолжателем того лучшего,
что было в семье Толстых. Тем тяжелее былаутрата. Страдания
Толстого нашли отражения в его дневнике:
«Нынче 12 Марта 95. Москва. Так много перечувствовано, передумано, пере­
жито за это время, что не знаю, что писать. СмертьВ[анички] была для меня, как
смерть Николиньки (старшего брата. —В.Р.), не-г^ гораздо большей степени,
проявление Бога, привлечение к Нему <.. .>милосердное от Бога, распутывающее
1
Цит. по кн.: Жданов В. Любовь в жизни Льва Толстого. М., 1993. С. 200 .
368

18. Восстание женщины в семейном стане
ложьжизни, приближающее кНему, событие.—Соня не можеттак смотреть на это.
Для нее боль, почти физическая—разрыва, скрывает духовную важность события.
Но она поразила меня. Боль разрыва сразу освободила ее от всеготого, что затем­
няло ее душу. Как будто раздвинулись двери, и обнажилась та божественная
сущностьлюбви, которая составляет нашу душу. Она поражала меня первые
дни своей удивительной любовностыо <...> Я стараюсь помочь ей, но вижу, что
до сих пор не помог ей. Но я люблю ее, и мне тяжело и хорошо быть с ней. Она
еще физически слаба <...> Я чувствую себя очень физически слабым, ничего не
могу писать. Немного работал над катехизисом. Но только обдумывал <...>
Да, жить надо всегда так, как будто рядом в комнате умирает лю­
бимый ребенок. Он и умирает всегда. Всегда умираю и я» (53,10-12).
Писатель стоически перенес горе.
СофьяАндреевна до конца своих дней не смогла отойти от
удара судьбы. Воспоминания о сыне преследовали ее неотвра­
тимо. Вся жизнь для нее потускнела. Нигде она не чувствовала
369
Ванечка Толстой, младший
сын Л. Н. и С. А. Толстых. Зима
1893/1894. Москва. Фотография
М. А. Шиндлера и А. И. Мея
С. А. Толстая у фотопортрета умершего
Ванечки. 1895. Ясная Поляна.
Фотография С. А. Толстой

III. Вечная тема со многими неизвестными
себя радостной и счастливой — ни в московской усадьбе «Ха­
мовники», ни в Ясной Поляне.
«Ничего на меня не действует, ничто не волнует, кроме од­
ного живучего и жгучего чувства тоски и безысходного горя без
Ванички»1, — писала она Т. А. Кузминской 20 июля 1895 г.
Но Софья Андреевна, с ее неукротимой жаждой деятель­
ности, не могла постоянно пребывать в состоянии апатии.
Она искала такие сферы приложения своей энергии, которые
уводили бы ее от тягостных воспоминаний о сыне, и таковыми
стали музыка и живопись, особенно музыка. В другом письме
к сестре от 10 декабря 1895 г. она признавалась:
«Одно, что меня развлекает, это музыка... Я слушаю, слушаю, да вдруг от­
влечет мое внимание, потянет меня за Бетховеном или СЬоріп, и я на минуту
забуду свое горе». Или: «Где могу, слушаю музыку, сама играю». —«Живу от
концерта до концерта»2.
С'1890-ми годами связано увлечение Софьи Андреевны,
которой было за 50 лет, русским композитором и блестящим
пианистом Сергеем Ивановичем Танеевым, не расположенным
к женщинам.
История их отношений полна трагизма, порой граничаще­
го с фарсом. Семья, и в особенности Лев Николаевич, тяжело
переживали историю так называемой дружбы между ними.
В Толстом временами разыгрывались нешуточные страсти, вы­
званные ревностью к Танееву. И Софья Андреевна сознательно
давала к этому повод.
Сохранился записанный Л. Н. Толстым 28-29 июля 1898 г.
диалог между ним и Софьей Андреевной. Речь идет о пред­
стоящем приезде С. И. Танеева в Ясную Поляну.
Привожу с небольшим сокращением почти неизвестный в читатель­
ских кругах разговор между супругами:
^
1 Ваничка - орфография XIX в. Цит по кн.: Жданов В. Любовь в жизни Льва Тол­
стого. С. 236.
2 Там же. С. 238.
370

18. Восстание женщины в семейном стане
ОНАиЯ
Толстой: «Нынче ночью был разго- В Я И
вор и сцена, которая подействовала на
меня еще гораздо более, чем последняя
ее поездка. Для характеристики раз-
Мі1*Н
говора надо сказать, что я в этот день
|Мни
только что приехал в 12-м часу ночи из
поездки за 18 верст для осмотра име-
вІАшВ
нья Маши. Я не говорю, что в этом был
труд для меня, это было удовольствие,
|*уШ
но все-таки я несколько устал, сделав
около 40 верст верхомги не спал в этот
Под влиянием твоих разговоров,
189®
усталости и хорошего, доброго распо­
ложения духа, я лег спать с намерением
не говорить ничего о том, что было,
и в надежде, что все это, как ты утешала
меня, само собой сойдет на нет. Легли.
Помолчали. Она нач ала говорить. <...>
О. Не могу я не говорить. Мне слиш­
ком тяжело жить под вечным страхом.
Теперь, если он заедет, начнется опять.
Он не говорил ничего, но, может быть,
заедет.
Я. Известие, что он приедет —как
всегда бывало —может быть, а в дей­
ствительности нааерное — было мне
очень тяжело. Только что хотел не
думатгі об этом, как опять это тяжелое
посещение. Я молчал, но не мог уж за­
снуть и не выдержал, сказал:
Я. Только что надеялся успокоиться,
как опять ты будто приготавливаешь меня к неприятному ожиданию. <...>
О. Ну, как же быть мне теперь?
Я. Покаяться в душе в своем чувстве.
О. Не умею каяться и не понимаю, что это значит.
Я. Это значит обсудить самой с собой, хорошо ли то чувство, которое ты
испытываешь к этому человеку, или дурное.
371

III. Вечная тема со многими неизвестными
О. Я никакого чувства не испытываю, ни хорошего, ни дурного.
Я. Это неправда.
О. Чувство это так неважно, ничтожно.
Я. Все чувства, а потому и самое ничтожное, всегда или хорошие или
дурные в наших глазах и потому и тебе надо решить, хорошее ли это было
чувство или дурное.
О. Нечего решать, это чувство такое неважное, что оно не может быть
дурным. Да и нет в нем ничего дурного.
Я. Нет, исключительное чувство старой замужней женщины к посторон­
нему мужчине —дурное чувство.
О. У меня нет чувства к мужчине, есть чувство к человеку.
Я. Да ведь человек этот мужчина.
О. Он для меня не мужчина. Нет никакого чувства исключительного,
а есть то, что после моего горя мне было утешение музыка, а к человеку нет
никакого особенного чувства.
Я. Зачем говорить неправду?
О. Но хорошо. Это было. Я сделала дурно, что заехала, что огорчила тебя.
Но теперь это кончено, я сделаю все, чтобы не огорчать тебя.
Я. Ты не можешь этого сделать потому, что все дело не в том, что ты сдела­
ешь —заедешь, примешь, не примешь, дело все в твоем отношении к твоему
чувству. Ты должна решить сама с собой, хорошее ли это или дурное чувство.
<...> О. Ну что же будет, если я признаю чувство дурным?
Я. То, что ты будешь бороться с ним, будешь избегать всего того, что
поддерживает его. Будешь уничтожать все то, что было связано с ним. <...>
О. Нет никакого чувства, нечего решать. <.. .>
Ты измучил меня, долбишь два часа одной и той же фразой: исключи­
тельное, исключительное чувство, хорошее или дурное, хорошее или дурное.
Это ужасно. Ты своей жестокостью доведешь Бог знает до чего.
Я. Да я молился и желал помочь тебе...
О. Все это ложь, все фарисейство, обман. Других обманывай, я вижу тебя
насквозь.
Я. Что с тобой? Я именно хотел добра.
О. Нет в тебе доброго. Ты злой, ты зверь. И буду любить добрых и хороших,
а не тебя. Ты зверь.
Тут уж начались бессмысленные, чтобы не сказать ужасные жестокие
речи: й угрозы, и убийство себя, и проклятия всеіѵоі мне и дочерям. И какие-
то угрозы напечатать свои повести, если я напечатаю “Воскресение” с описа ­
нием горничной. И потом рыдания, смех, шептание, бессмысленные и, увы,
притворные слова: голова треснет, вот здесь, где ряд, отрежь мне жилу на
шее, и вот он, и всякий вздор, который может быть страшен. Я держал ее
372

18. Восстание женщины в семейном стане
руками. Я знал, что это всегда помогает, поцеловал ее в лоб. Она долго не
могла вздохнуть, потом начала зевать, вздыхать и заснула и спит еще теперь.
Не знаю, как может разрешиться это безумие, не вижу выхода. Она оче­
видно как жизнью дорожит этим своим чувством и не хочет признать его
дурным. А не пр изнав его дурным, она не избавится от него и не перестанет
делать поступки, которые выз ываемы этим чувством, поступки, видеть
которые мучительно, и стыдно видеть и х м не и детям» (53,383-387).
«В этой записи, —считал автор знаменитой книги о Толстом
и СофьеАндреевне В.А.Жданов, —передано истерическое со­
стояние Софьи Андреевны, с противоречиями, раздражениями,
враждебностью, искренними и притворными слезами. И Лев
Николаевич еще раз понял, что ее жизнь не поддается законам
разума и что все само собой понемногу пройдет своим особен­
ным непонятным ему путем. Так и было»1.
Как бы ни ревнив был Тол­
стой, он в целом доброжелатель­
но относился к С. И. Танееву. Они
часто играли в шахматы, вели
беседы о сущности искусства,
новом музыкальном мышлении
на рубеже ХІХ-ХХ вв. Все члены
семьи, да и сам Лев Николаевич,
относились к Сергею Ивановичу
по-доброму и восхищались его
игрой на фортепьяно.
Иначе вела себя Софья Андреевна. Ей хотелось постоянно
слушать игру Танеева, говорить с ним часами, никогда с ним
не расставаться. Его отзывчивость, умение поддержать беседу
трогали ее особенно.
Видимо, это была влюбленность-в человека -музыку. Да­
лее рукопожатий, как утверждала сама супруга Толстого, эта
«влюбленность» не заходила. Но она развивалась на фоне ра­
стущей душевной болезни Софьи Андреевны. Склонность к ис­
терическим взрывам в последние 15 лет супружеской жизни
С. И. Танеев играет на рояле
в Яснополянском доме. 1897.
Фотография С. А. Толстой
1 Ж данов В. Любовь в жизни Льва Толстого. С. 252.
373

III. Вечная тема со многими неизвестными
превратилась в тяжелое заболевание. Собственный мѵжг по
заключению врачей-психиатров. становился предметом посто­
янного раздражения и внутреннего отторжения в противовес
мягкому и поэтическому по складу характера Танееву.
Увлечение Софьи Андреевны замечали окружавшие ее род­
ные, оно не могло не тревожить их. Тревога постоянно жила
и в ее сердце. Внутренние страдания подчас были невыносимы.
«Чувствую себя, — писала она 6 мая 1896 г. Т. А. Кузминской, — голой
осиной, с которой облетели листья и которая, качаясь, дрожит, трещит и сама
скоро надломится. <...> Пора умирать —жить стало не для чего. <...> Ни на
что больше в жизни не осталось энергии; ничего не хочется делать... Флигель
отдали за 130 рублей Танееву, которого и ждем на днях и радуемся, что он
будет у нас. Его чудесная игра и веселый, добрый нрав необыкновенно при­
ятны в'жизни и обществе с ним»1. ,
История получила свое завершение только в 1904 г. На два
неизвестных по содержанию послания Софьи Андреевны к Та­
нееву (видимо, они были уничтожены адресатом) тот ответил
двумя сухими письмами. Точка в их отношениях была постав­
лена. Но великий, ищущий Бога Толстой еще был жив. Любя его,
она не могла и не хотела простить ему, как ей казалось, отхода
от семьи и нежелания искреннего и глубокого общения с ней.
Конфликт между супругами развивался по канонам трагедии
и, как известно, закончился уходом из Ясной Поляны и смертью
на полустанке в Астапове.
Дневники и письма Софьи Андреевны, Льва Толстого и Танеева
воссоздают сложный мир отношений, сложившийся между ними.
По-своему они находят свое отражение в художествен­
ном тексте повести «Песня без слов». Аналогий с реально­
стью бесконечно много.
Смерть матери героини — отзвук смерти сына Ванечки.
Петр Афанасьевич, с его непониманием глубоких пережива­
ний супруги, с его занудной ученостью^анатичной любовью
к садоводству, близок Толстому, которого Софья Андреевна
1 Жданов В. Любовь в жизни Льва Толстого. С. 240.
374

18. Восстание женщины в семейном стане
часто упрекала в эгоизме семейном и творческом. Мягкость
манер Ильи Ильича, деликатность в общении, необычайная
музыкальность, чуткость —свойства натуры Танеева.
Образ самой героини —Сашеньки —это своеобразная само-
презентация Софьи Андреевны. Саша хороша во всем. Умна,
красива, образована, демократична по отношению к простым
людям. Она добра, щедра душой и, конечно, необыкновенно
талантлива. Как и Софья Андреевна, она любит музыку, древних
философов, увлекается живописью, помогает родным и близ­
ким в сложных ситуациях. Она наделена тонким восприятием
мира. Ее романтическая душа глубоко религиозна, тянется
к красотам природы, высокому искусству, способна на самопо­
жертвование, но главное, она тоскует по любви —искренней,
пылкой, страстной. И здесь уместно задать вопрос: какова
дистанция между образом героини и его создательницы?
Начало повести экзистенционал ьно по сути. Саша, ее геро­
иня, оказывается в «пограничной ситуации», становясь свиде­
телем смерти любимой матери. Драматизм события выводит
ее из состояния жизненной спячки, заставляет посмотреть
на окружающее другими глазами. Мирная барская жизнь,
семейное счастье взорваны изнутри. Все сущее и сам человек
беззащитны перед лицом смерти. Жизнь — цепь бесконечных
страданий. Окружающий м ир — наб ор ус ловностей, и от эт ог о
на душе становится холодно и тоскливо. Вера в бессмертие
души, в Божественное Провидение не способна вывести из со­
стояния отчаяния и безысходности. И это состояние вселенской
грусти героини, увлекающейся философией, находит свое под­
тверждение в обильно цитируемых в повести мыслях древних
и современных философов, в том числе Льва Толстого.
В повести много художественных перекличек с фрагментами
«Войны и мира» и «Анны Карениной». Иногда создается ощуще­
ние, что Софья Андреевна вкрапляет их вполне осознанно, как бы
подчеркивая свою связь с художеством мужа. Только в последней
трети произведения исчезает эффект присутствия Льва Толстого.
Мучительные переживания Саши достигают особого драматиз­
ма, граничащего с трагедией. Это не просто описания ее чувств,
375

III. Вечная тема со многими неизвестными
это самораскрытие страдающей женской души, сущности жен­
ской природы, властный, идущий из глубины души зов женской
натуры. Велик накал борьбы между долгом и чувством. Настолько
велик, что Саша постоянно думает о самоубийстве, и только
православная вера удерживает ее от трагического поступка. Пси­
хологически точно передано и состояние ревности, возникающее
в женской душе, —от зарождения до невыносимых страданий.
И преследующие всю жизнь мысли о самоубийстве, и редкая
по форме выражения ревность были свойственны самой Софье
Андреевне. Отсюда глубина художественного воплощения эт их
переживаний в повести.
Трудно судить, насколько сильна была влюбленность Софьи
Андреевны в Танеева. Далее рукопожатия дело не доходило...
Но внутренняя драма была очевидной. Софье Андреевне не
хотелось публично признаваться в этом. В «Автобиографии»,
еще не опубликованной и хранящейся в архиве ГМТ, она писала
по поводу сюжета «Песни без слов»:
«Навело меня на это писание впечатление, полученное мною в концерте
от девиц, странно относившихся к известному пианисту. Они целовали его
калоши, рвали на клочки его платок и вообще неистовствовали. При чем
же тут музыка? Мысль, которую я хотела провести, была та, что отношение
к искусству, как к природе, должно оставаться девственным, то есть чистым,
без вмешательства низменных людских страстей».
Но дневники, письма Софьи Андреевны, как и дневники
Льва Николаевича, указывали на то, что их переживания не
укладывались в подобные романтические штампы: «дев­
ственная чистота» или, напротив, «низменные страсти». Это
был гордиев узел семейной жизни, который много лет стре­
мились разрубить супруги. «Увлечение матери, — вспоминает
их в “Очерках былого” сын Сергей Львович, — нас огорчало,
особенно потому, что оно было очень неприятно отцу»1.
Если в повести «Чья вина?» чуть лине на каждой страни­
це слышится однозначный ответ на вопрос, поставленный
1 Толстой С.Л. Очерки былого.Тула: Приокское книжное издательство, 1965. С. 350.
376

18. Восстание женщины в семейном стане
в названии, и иногда так и хочется сказать автору: «да полно,
все и так понятно», то название второй повести заворажи­
вает читателя.
Музыка —удивительная возможность соединить созна­
тельное с бессознательным. Музыки много на страницах про­
изведения, и это великая музыка великих композиторов. Софье
Андреевне удается через слово передать магическую силу му­
зыки. Лев Толстой сравнил музыку со стенограммой чувств. По­
весть жены писателя —это тоже стенограмма чувств. Это песня,
которую слышит только героиня, и, кажется, только ей доступен
смысл ее любви и страданий. Но чуткий к слову и музыкальному
звуку читатель (а он обязательно разыщет С-йиг'ную «Песню без
слов» Мендельсона) попытается проникнуть в таинственный
мир героини, а стало быть, и в душу Софьи Андреевны.
«Вдруг в мягкой тишине майской ночи раздались отчетливо певучие под
умелыми руками звуки С-йиг’ной “Песни без слов” Мендельсона. Первая
нота правой руки, задержавшись на неуловимое мгновение, простонала
глубоко, протяжно и выразительно. Левая рука как бы не пальцами, а дуно­
вением аккомпанировала мелодию, потом не стало слышно ни ге, ни левой,
ни правой руки, все слилось, и запело, точно песнь эта в одно и то же время
рассказывала Саше о ее горе, но и утешала ее и обещала ей и счастье, и жизнь,
и новую любовь...
Саша этой именно песни и не знала, и не хотела знать ничего в эту минуту;
она даже не сразу догадалась, что “Песня без слов” раздавалась из соседней
маленькой желтенькой дачи, и исполнитель ее играл ее так, как играют
только люди, зная, что никто их не слушает, нет Застенчивости чувства при
исполнении музыкальных произведений в одиночестве, нет и того увлече­
ния от взаимного воздействия толпы и исполнителя, а что -то спокойное,
разумное и глубокое, какая-то таинственная связь между умершим автором
и гениальным исполнителем»1.
«Таинственная связь между умершим автором и гени­
альным исполнителем». Таинственная связь между автором
и героиней.
1
Толстой Л. Н. Крейцерова соната; Толстая С.А. Чья вина?; Песня без слов; Тол­
стой Л.Л. Прелюдия Шопена. С. 258.
377

III. Вечная тема со многими неизвестными
Таинство отношений двух людей —Толстого и Софьи Ан­
дреевны... Отношения эти включали в себя, помимо прочих
индивидуально-психологических коллизий, и столкновение
двух разных по степени дарований: великого художника и та­
лантливого ремесленника. Здесь слышны отголоски той же
темы ревности к творчеству, что и в пушкинском «Моцарте
и Сальери» .
Непостижимость гения нередко провоцирует окружающих
людей на странные поступки. Им нужна особая любовь со
стороны того, на кого направлены их взыскательные чувства.
Если они не встречают ожидаемого ответа на свои притязания,
они оказываются способными и на бунт против кумира, и на
месть — вплоть до разломов собственного сознания, что про­
изошло с героиней повести «Песня без слов».
Но и тогда, когда любовь есть, не каждый способен чувство­
вать ее бессмертное дыхание и, укротив свой эгоизм, радовать­
ся дарам повседневной жизни с дорогим человеком.
ВСаше, героине повести, много от Софьи Андреевны, но есть
и различия. Читателю самому придется делать вывод о степе­
ни близости образа к той, кто его создал. Тем увлекательней
будет чтение.

19. О РОКОВОМ ПОЕДИНКЕ ОТЦА И СЫНА
и рассказе Льва Львовича Толстого
«Прелюдия Ш опена»
В повестях С. А. Толстой
не нашлось достойного места
мужчинам. В «Крейцеровой со­
нате» покаянная исповедь героя
вызы вает сочувствие, но сам
герой далек от читательских
симпатий.
Сын Толстых —Лев Львович
Толстой — категорически не
согласился с нападками роди­
телей на мужской пол. Защи­
тить мужское достоинство был
призван его рассказ «Прелюдия
Шопена».
Лев родился 20 мая 1869 г. в Ясной Поляне и был четвертым ребенком
супругов Толстых. Лев Николаевич писал о трехлетнем сыне Льве: «Хоро-
шеньки^, ловкий, памятливый, грациозный...» . Прожив в Ясной Поляне
12 лет, он вместе с семьей переехал в Москву и стал учиться в классической
(.мужской гимназии Л. И. Поливанова. В 1889 г. поступил на медицинский
факультет, потом перешел на филологический, но, це закончив его, покинул
университет.
В сентябре 1891 г. он уехал в Самарскую губернию для ор­
ганизации помощи голодающим Поволжья. На средства по­
жертвований, собранных Софьей Андреевной, создал более
200 столовых, участвовал в работе Красного Креста, создании
379

III. Вечная тема со многими неизвестными
фельдшерских пунктов с целью
лечения больных тифом и цин­
гой. Заразился тифом, перенес
его на ногах, после чего состо­
яние его здоровья резко ухуд­
шилось —сказались физическая
истощенность и психическая
усталость. Но по настоянию лю­
бимой матери и вопреки воле
отца он вынужден был пойти
служить рядовым в 4-й стрел­
ковый Императорской фамилии
батальон, к счастью, медицин­
ская комиссия не допустила его к дальнейшему прохождению
службы. Лев с радостью сбросил «постыдный мундир» и тут же
возымел желание купить землю, поселиться на ней, устроить
школу для народа, открыть библиотеку. Однако болезнь не
позволила осуществиться этой мечте. Невроз прогрессиро­
вал. Лев возвратился в Ясную Поляну. С 1993 г. началась его
борьба с загадочной и «длинной» болезнью, держащей его
в постоянной депрессии. Врачи Парижа и Москвы не смогли
помочь молодому человеку. Спасением оказалась встреча со
шведским врачом Эрнестом-Теодором Вестерлугідом, который
жил в Финляндии. Врач был противником медикаментозного
лечения и его метода предполагала выполнение двух условий:
беспрекословного подчинения воле врача, т. е . отказа от какой-
либо своей воли (воля Льва Львовича была направлена на
вышивание подушечек, тогда как знатной дамы —на резьбе
по дереву), и наличия у больного жажды желания вылечиться.
Больных было много —до 150человек. Жили они в специаль­
ных пансионатах или на квартирах, снятых у местных жите­
лей. Питание было абсолютно вегетарианским. Ежедневные
затяжные прогулки были обязательняі—при любой погоде.
Живя в финской деревне, Лев Львович неожиданно по­
знакомился с младшей дочерью врача Доротеей Вестерлунд,
влюбился в нее и вскоре — 15 мая 1896 г.
—женился
на ней.
380
Л.Л. Толстой составляет списки
голодающих в Самарской губ.
1891. Фотография И. Стадлинга

Дора родила ему 9 детей. Первенец Лев появился в 1898 г. Он
прожил всего два года. Однако образ его сохранила знаменитая
фотография 1900 года «Три Льва».
19. О Роковом поединке отца и сына
1896. Лев Львович вместе с супругой Дорой Вестерлунд гостят у родителей
мужа в Ясной Поляне. Знаменита фотография справа: на ней запечатлены
три Льва —Лев Николаевич, его сын Лев и его внук, названный тоже
Львом. Фотографии С.А. Толстой
Первые годы были счастливыми, и именно в это время был
написан рассказ «Прелюдия Шопена». Его напечатал А. С. Суво­
рин в газете «Новое время» (июнь, 1898). Публикация совпала
с крещением первенцаЛевы иДоры во время их жизни вЯсной
Поляне. Вот как об этом писала в своем дневнике С.А.Толстая:
«14 июня. День провела со всеми своими детьми: в 1 час дня крестили
маленького внука Льва. Дора очень волновалась, а д ед ы —шведы—ужасались
дикости русских крестин.
Обедали все у нас, на воздухе, очень торжественно, с букетами и фруктами
на столе, с шампанским и прекрасной солнечной погодой. Потом все играли
в теннис, и Л. Н. тоже; он не унывает; здоровье его, слава Богу, совсем по ­
правилось. Вечером уехали и Маша с Колей и Илья с Мишей, которого мне
ужасно было жаль отпускать. Но чувство, что он не мой, что любить его
только горе, что воспитывать его буду не я —все это заставляет меня
бояться этой привязанности, и я удаляюсь от Миши умышленно. Игра­
ла сегодня три часа подряд, разучивала полонез Шопена А$-<1иг; трудно,
но какое это чудесное произведение! Позднее приехала Надя Фере, очень
приятно пела. Прочла рассказ сына Левы в “Новом времени": “Прелюдия
381

III. Вечная тема со многими неизвестными
Шопена ”. У него не большой талант, а маленький, искренно и наивно.
Кончила день с Л. Н. слишком молодо»1.
«У него не большой талант, а маленький, искренно
и наивно» — таково суждение матери, вызванное чтением
«Прелюдии Шопена». После смерти Ванечки она любила Льва
больше других детей. А Лев Львович любил мать больше отпа.
Домашние всегда считали, что он стоит ближе к матери, нежели
к отцу. Предисловие к своей книге «Опыты моей жизни» Лев
Львович заменил посвящением матери:
«Во всей моей жизни больше всех людей я любил мою неоцененную мать.
Она плакала, молилась и благословляла меня, когда тринадцатимесячным
ребенком отнимала от груди и записала тогда в своём дневнике, что, про­
щаясь со мной, жалела меня больше всех остальных детей.
Ее благословение и моя любовь к ней воодушевляют эту работу, которую
посвящаю ее памяти»2.
Лев Николаевич познакомился с рассказом сына в те же дни,
что и Софья Андреевна.
«Лева, —записал отец 22 июня 1898 г. в Дневнике, —заговорил о своей
повести. Я сказал ему больно, что как раз некультурно (его любимое) (курсив
Л. Н. Толстого. —В. Р.) то, что он сделал, не говоря о том, что глупо и бездар­
но. Нынче уехали его очень грубые и некультурные], но добродушнейшие
Ъеаих рагепіз (родители Доры, жены Льва Львовича. —В. Р.).
Автор «Крейцеровой сонаты», как следует из дневниковой
записи, счел нетактичной полемику сына с отцом.
Отношения между отцом и сыном всегда были сложны­
м и и строились по принципу «отталкивание —притяжение».
Писательское дарование у Лъва-сына, безусловно, было. Но
было и понимание, что оно не может идти в сравнение с дарова­
нием отца. Отцу казалось, что в сыне, несомненно, есть талант
скульптора, и он неоднократно ему говорил об этом. Известно,
что некоторые работы ЛьваЛьвовича положительно оценил его
1 Толстая С.А.Дневники: в 2 т. М.: Худ. литература, 1978.Т. 1. С. 389 -390.
2 Толстой Л.Л . Опыты моей жизни. М.: Кучково поле, 2014. С. 7.
382

19. О Роковом поединке отца и сына
учитель Огюст Роден. Однако не судьба была Льву Львовичу
сосредоточиться на чем-либо одном. Разбросанность сказалась
не только в его творчестве, но и вличной жизни (две жены, по­
стоянный поиск новизны в отношениях с женщинами, две из
которых стали предметом его истинной страсти; неравенство
в общении с детьми, которых у него было 10). Его духовные
поиски, сопряженные с высотами и безднами, были подобны
зигзагообразной синусоиде.
В октябрьском письме 1872 г. к «любимой тетеньке»
А. А. Толстой писатель дал характеристики своим подрастаю­
щим детям. О четвертом ребенке Льве он высказался весьма
осторожно:
«4-й Лев. Хорошенький, ловкий, памятливый, грациозный. Всякое платье
на нем сидит, как по нем сшито. Все, что другие делают, то и он, и все очень
ловко и хорошо. Еще хорошенько не понимаю» (61,333; курсив Л. Н. Толсто­
го.-В .Р.).
«Хорошенько не понимаю».
Эти слова оказались фаталь­
ными. С годами непонимание
только усиливалось, но каждый
раз приобретало новые формы.
«В раннем детстве, — вспоминал
Лев Львович, — я обожал отца, любил
запах его бороды, любил его руки и голос
и не любил его только, когда он сердился
на мать. Ребенком он часто носил меня
на пле^е по комнатам дома и, как я опи-
I сываю в другом месте, часто играл со
-
мною. Учился я с ним позднее мало. В эту
пору отец часто брал меня с собою гулять
или на охоту, а иногда в путешествие.
Когда с переездом семьи в Москву я по­
пал в первыеклассы гимназии, как почти
, всегда бывает в этом возрасте, я не
любил, кажется, никого, кроме себя,
да и себя, вероятно, тоже не любил...
383
Лев Львович. 1872. Тула.
Фрагмент фотографии
Ф. И. Ходасевича

III. Вечная тема со многими неизвестными
Только к 17-18 годам, как раз в то время, когда отец переживал свой
религиозный кризис, я стал относиться к нему сознательнее и искать в нем
ответов на жизнь, которая развертывалась передо мною. Эта пора была
порой моей наибольшей близости к отцу, который это чувствовал
и всегда делился со мной своими мыслями и чувствами, как со взрос­
лым. Я постоянно забегал к нему в его комнаты, и в Ясной, и в Москве,
и мы подолгу с ним беседовали о разных вопросах, которые в данное время
интересовали его или меня. Конечно, я не мог понять тогда и малой доли
того, что происходило в его душе, но я все же чувствовал ее и, наконец, так
увлекся учением отца, что мечтал сам сделаться новым христианским
мучеником для блага человечества»'
Толстой не одобрил ухода сына из университета, но ему было
радостно сознавать, что юный Лев добровольно переключился
на благотворительную деятельность и бескорыстно помогал
голодающим Самарской губернии. Сложные чувства овладева­
ли отцом, стоявшим уже тогда на позициях пацифизма, когда
сын был призван на военную службу. На вопрос сына «Что
делать?» он ответил весьма сухо:
«—Делай, как хочеш ь... ты знаешь мои взгляды и, если разделяешь
их, иди по ним»2.
Вто же время сын былуверен, что «оставление» им универ­
ситета «Скорее огорчило» отца, «чем обрадовало», тревожно
относился отец к увлечению сына идеями толстовства, но он,
полагал Лев Львович, не мог сказать ему об этом прямо: мол,
не слушай меня, а живи и делай как все.
СамЛев Львович Считал, что перелом в его душе произошел
только после женитьбы на Доре Вестерлунд.
«С этих пор умственные отношения мои с отцом стали другими, и я явно
разошелся с ним во многих взглядах, хотя в некоторых остался и останусь
с ним согласен навсегда»3.
1 Толстой Л. Л. Правда об отце и его жизни» // МПрУДоІзіоу-ІіІ.гиДоІзіоу/
ѵо5ротіпапіуа/ргаѵсІа-оЬ-огсе/іѵ-тоі-ІісІіпуе-оіпо5Ііепіуа-5 -оІсот.Иіт
2 Там же.
3 Там же.
384

19. О Роковом поединке отца и сына
«Во-первых, — пис ал Лев Львович в своей книге “Правда об отце и его
жизни” (Ленинград: Книжный угол, 1924.) —я н е согласился с идеей “Крей­
церовой сонаты”, которой сопоставил мой рассказ “Прелюдию Шопена”.
К этому рассказу Лев Николаевич отнесся снисходительно. Во-вторых, не
согласился я с отрицанием всяких государственных и экономических форм
жизни и даже с его полным отрицанием войны, и это последнее мое несогла­
сие с отцом, который следил за моими статьями, было особенно больно ему.
Мне было больнее, ч ем ему, чувствовать, что я этим огорчил его; но я не
мог говорить против моей совести и разума.
В-третьих, н е согласился я с о тцом в его взгляде на науку и искусство
и также на то, что мы называем культурой в лучшем смысле этого слова.
Во всех остальных вопросах я был и остался очень близок отцу, хотя понятно,
что, готовый признать войну, как средство достижения лучших форм жизни
и мира всего мира, я не мог и не могу верить в отцовскую христианскую
мораль непротивления злу насилием. Эта идея отпадает тогда сама собой.
Под конец жизни отца я не раз говорил ему о христианстве, как о религии,
которая далеко не обнимает собой всю мудрость жизни и потому не может
удовлетворить меня. И меня удивило, когда в последний мой приезд в Ясную
Лев Николаевич вдруг сказал:
“Я вовсе н е христианин исключительно. Нет: мудрость та же во всех
религиях Востока”. <.. .>
После того, что я огорчил отца моими взглядами, расходившимися
с его взглядами, он охладел ко мне и несколько лет питал ко мне ум ­
ственную неприязнь. Но потом мы помирились, оба плакали, и снова
отношения наши были нежные и любовные. Новый поворот к недоброму
чувству ко мне со стороны отца был в последние месяцы его жизни»1.
Тяжело переживал духовный разр ыв с сыном и Лев Николаевич.
Показателен в этом плане фрагмент из переписки отца и сына
1907 г.
і1 '"«Л. Л. ТОЛСТОЙ - Л. Н. ТОЛСТОМУ
30 январ я 1907 г. Петербург.
Дорогой папа, ты и Чертков говорили мне, что вы не можете от­
носиться, не только с любовью, но даже терпимо к человеку, который
с вами не одних взглядов.
Я этого не понимаю и продолжаю любить вас обоих.
1 Толстой Л. Л. Правда об отце и его жизни» Ц ІШрУДоІзІоу-Иі.гиДоІзіоу/
ѵоіротіпапіуа/ргаѵгіа-оЬ-оісе/іѵ-тоі-ІісНпуе-оІпозЬепіуа-і-оІсот.Ніт
385

III. Вечная тема со многими неизвестными
Я люблю тебя горячо как кровного
отца — не воспитателя, —люблю тебя
как человека и писателя, но считаю
и буду считать нужным говорить прав­
ду о твоих взглядах потому, что они
слишком значительны, чтобы о них
молчать, знаю , что этим врежу пре­
жде всего самому себе, в смысле по ­
пулярности и любви нашего общества,
я знаю, что меня кругом “ругают”, по
выражению брата Ильи, который здесь
начал с того, что хотел меня “ругать”,
но потом отложил это дело до другого
раза. Я знаю, что с точки зрения сыновней мне не следовало бы говорить
об отце, но ты мне не только отец, а еще человек и писатель, влиявший
и влияющий на Россию, и, так как Россия мне дороже всего, я считаю нуж­
ным твое влияние, поскольку оно вредно, ослаблять. Может быть, я вовсе
не достигаю этой цели, — это уже вопрос другой, — но я объясняю тебе мои
побуждения. Мне дороже всего правда, от которой зависит наше счастье
и счастье мира, и ради этой правды я говорю против тебя открыто. <...>
Но, может быть, тебе безразлично, что я думаю и говорю, хотя это, ве­
роятно, не так. Ты мне отец. Вот пока все, что хотел сказать. Главное то, что
я не тебя осуждаю, не тебя не люблю, наоборот, и чем дальше, тем больше
будулюбить, —а только известную часть твоих мыслей и их влияние на
лкэдей. Я считаю их дурными, вредными, ослабляющими и развращающими
людей, вместо обратного действия, потому что они ложны в самом корне.
Человечество идет вперед, и мало того, что ты ему говоришь. Ты забыл
всю материальную сторону жизни, а без нее нельзя ступить шага. Пока
прощай. Еще раз прости меня и не осуждай слишком. Меня можно осуждать
за многое и за то, что.я лишу против тебя, а в то же время пользуюсь на­
следством, которое ты мне оставил, и торгую твоими книжками, и за то, что
я мелкий, глупый, корыстный человек, и за то, что я твой предатель и т. д .,
но все это обвинения несправедливые. Мне ничего не нужно и мне никого
не нужно ни огорчать, ни предавать.
Мне нужно одно —правду и благо России, и через нее мира —твое на ­
следство и книги помогут и служат через меня делу просвещения, —и ради
этого я живу, ради честного труда и вследствие этого я счастлив. Любя­
щий тебя горячо сын Л. Л. Толстой. Не знаю, как ты отнесешься к этому
письму. Хотелось бы, чтобы ты отнесся так, чтобы стало легче. Конечно,
ты сделаешь это».
386

19. О Роковом поединке отца и сына
«Л. Н. ТОЛСТОЙ- Л. Л. ТОЛСТОМУ
1 февраля 1907 г. Ясная Поляна
Начал читать твое письмо, но, про­
чтя о том, что Чертков и я утверждаем,
что мы не можем любить людей, не
согласных с нами во мнениях, не стал
читать дальше и так же буду посту­
пать с другими твоими письмами.
Очень просил бы тебя, Лева, оста­
вить меня в покое. Ты ничего не
можешь при теперешнем твоем со­
стоянии сделать мне более приятного
Лев Толстой».1
29 июля 2010 г., в год ухода
из Ясной Поляны, Л.Н.Толстой
завел Дневник для одного
себя. Сделал это с целью из­
бежать посторонних глаз, ибо
знал, что стоит ему покинуть
кабинет, как со всех сторон слетаются «любознательные» чи­
татели. На первой же странице нового дневника прозвучали
нелицеприятные слова в адрес сыновей —Льва и Андрея.
«Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя.
Нынче записать надо одно: то, что если подозрения некоторых друзей моих
справедливы, то теперь начата попытка достичь цели лаской. Вот уже н е­
сколько дней она целует мне руку, чего прежде никогда не было, и нет сцен
и отчаяния. Прости меня, Бог и добрые люди, если я ошибаюсь. Мне же легко
ошибаться в добрую, любовную сторону. Я соверш енно искренно могу лю­
бить ее, чего не могу по отношению кЛьву.Андрей просто один из тех,
про которых трудно думать, что в них душа Божия (но она есть, помни).
Буду стараться не раздражаться и стоять на своем, главное, молчанием.
Нельзя же лишить миллионы людей, может быть, нужного им для души.
Повторяю: “может быть”. Но даже если есть только самая малая вероятность,
что написанное мною нужно душам людей, то нельзя лишить их этой духов­
ной пищи для того, чтобы Андрей мог пить и развратничать и Лев мазать и...
Ну да Бог с ними. Делай свое и не осуждай... Утро» (58,129).
Л.Н. Толстой. 1907. Фотография
В.Г. Черткова
1 ТолстойУ7.У7.Опыты моей жизни. С. 375-376.
387

г
В книге «Правда об отце» Лев Львович попытался объяснить
свое жесткое отношение к отцу влетние дни рокового года:
«Мне слишком тяжело вспоминать последнее лето с отцом в Ясной
Поляне, когда мы все так страдали. Я ограничиваюсь тем, что бесконечно
раскаиваюсь в том, что у меня не хватило тогда душевной доброты, ласки
и нежности, в которых, как ребенок, так нуждался отец стариком и которых
вообще так мало в жизни. У меня не хватило сил жалеть обоих родителей
одинаково глубоко и искренно и, хотя я жалел отца, я жалел мать больше,
чувствуя, что она, как слабейшая, нуждалась в моей поддержке. Но жертвами
они были оба. Бог один пусть рассудит всю сложность той душевной драмы,
которой мы были тогда свидетелями в Ясной Поляне»1.
В действительности же поведение его было вызывающим
по отношению к отцу и другу отца В. Г.Черткову, с которым он
был тоже когда-то дружен. В «Опытах моей жизни» Лев Львович
не постеснялся назвать отца сумасшедшим, приводил матери
аргументы в пользу своей позиции, и все это ради того, чтобы
сделать Завещание отца недействительным.
«Из Петербурга я проехал в Ясную, как всегда, радуясь пожить с родите­
лями. Но то, что я нашел там, ввергло меня в великое недоумение и грусть.
Первое время я Не мог понять, что случилось. Отец поразил меня своим
подавленным настроением; мать —своей нервностью и внутренним стра­
данием, отраженным на всем ее существе.
Отец потерял память, не узнавая даже своих семейных; говорил странные
вещи <...> ко мне он отнесся открыто враждебно без всяких причин с моей
стороны, и это после наших «слез любви», о которых он писал мне в одном
из своих последних писем.
4 июля он записал в своем дневнике следующую злую мысль обо мне:
«Лева приехал. Небольшой числитель, а знаменатель °°» (Числитель, по
Л. Н. Толстому, представление человека о себе, а знаменатель—что он собой
представляет на самом деле. —В. Р.).
Он хотел сказать этим, что я громадного о себе мнения, что совершенно
верно, но что я ничего не стою, что тоже справедливо.
Я стал ему почему-то крайне неприятным, хотя относился к нему с обыч­
ным вниманием и мягкостью. Но так как во всщіигогдашней семейной драме
я стал всецело на сторону матери и, глубоко жалея ее, беспокоился за ее
III. Вечная тема со многими неизвестными
1 Толстой Л. Л. Правда об отце и его жизни» // ЬПрУДоІзіоу-Ііг.гиДоІзІоу/
ѵовротіпапіуа/ргаѵсІа-оЬ-оІсе/іѵ-тоі-ІісІіпуе-оіпо5Ііепіуа-5 -огсот .Ніт
388

19. О Роковом поединке отца и сына
жизнь, отец не мог простить мне этого. К тому же Чертков в своих письмах
к отцу всячески чернил меня.
Все семейные, окружавшие мать, начиная с самого отца и сестры Саши,
казались тогда ее открытыми вр аг ам и, несправедливо осуждая ее, одинокую
и больную, и взвали ва я на ее плечи всевозможные страшные и ложные вины.
Они дошли до того, что были готовы серьезно признать ее сумасшедшей
и посадить в сумасшедший дом.
Среди осуждавших ее, увы, была и моя старшая сестра Таня, которая не­
справедливо тоже видела в ма тери урожденную истеричку. Один только п о­
койный брат Андрей, ч естный и прямой, вместе со мной горячо жалел мать
и сочувствовал ей. <...>
Отец ослабел телесно, умственно и духовно. Мозг его больше не
работал нормально, кровообращение становилось трудным, и по
временам он из последних сил боролся со своими недугами, чтобы
как-нибудь продлить жизнь.
Перед бегством он был несколько раз серьезно болен, лежал в жару
Iи в судорогах: терял сознание, бормотал несвязные слова. Он был в таком
,состоянии почти все то лето и всю ту
осень, вероятно, чувствуя близкий
конец. Поэтому он легко и всецело,
как ребенок, подпал под влияние
(Своего ученика и “духовного” друга
Черткова, который внушил ему, во-
первых, что ему надо отдать права
на все свои сочинения в публичное
пользование. Из тщеславия Чертков
“хотел редактировать сочинения отца
после его смерти и быть, так сказать,
его духовным наследником. Во-вторых,
<Чертков> уверил его, ч то ему надо
было оставить Ясную, жену и семью
и кончить жизнь в уединении, в согла­
сии со своими взглядами. В -третьих,
[ что все семейные его, особенно его
, жена и сыновья, —дурные, злые люди
и его злейшие враги, заслуживающие
всякого презрения, а что он, Чертков,
С.А. Толстая с сыном Львом,
один достоин его любви»1.
1905-1906. Ясная Поляна
1 Толст ойЛ.Л . Опыты моей жизни. С. 100-102.
389

III. Вечная тема со многими неизвестными
По признанию сына отец стал называть его Львом Львови­
чем, «чего никогда не делал раньше».
Из Дневника отца:
11 Июля. «Жив ели ели. Ужасная ночь. До 4 часов. И ужаснее всего был
Лев Львович. Он меня ругал, как мальчишку и приказывал идти в сад за
Софьей Андреевной» (58,78).
Из книги Льва Львовича «Опыты моей жизни»:
«“Иужаснее всего был Лев Львович. Он кричал на меня, как на маль­
чишку, и приказывал идти в сад за Софьей Андреевной”.
Я никогда в жизни не кричал на него, а только горячо и громко сказал,
чтобы он сам пошел за матерью, которая, обманутая, несчастная и неспра­
ведливо оскорбленная им, лежала на земле в саДу. Я сказал отцу, что только
он, ее муж, может утешить ее. Он встал и виновато пошел в сад»1.
Разговор, действительно, шел на повышенных тонах, о чем
сохранились свидетельства присутствующих при нем до м о­
чадцев, но можно понять и отца,
услышавшего из уст сына грубое,
оскорбительное слово.
Из Дневника отца:
16 июля. «Жив, но плох телом.
Душой бодрюсь. Милый Миша Сухо­
тин (муж старшей дочери Татьяны
Львовны. —В. Р.) уехал и Таня. Потом
и Соня. Она спала, но все угрожающа.
Ходил гулять.
Хорошо молился. Понял свой грех
относительно Льва: не оскорбляться,
а надо любить. Какая нелепость: рав­
нять и, чтоб одно могло перевеши­
вать другое: оскорбление и любовь —
не любовда Ивану, к Петру, а любовь,
как жизнь в Боге, с Богом, Богом.
Хочу поговорить с ним» (58,79).
Л.Н. Толстой. 1910.
Фотография В.Г. Черткова
1 Толстой Л. Л. Опыты моей жизни. С . 104.
390

19. О Роковом поединке отца и сына
Из книги сына:
«29 июля он (отец. —В. Р.) пишет:
“Я совершенно искренно могу любить ее (мою мать. —Л. Л. Толстой), чего
не могу по отношению к Льву”.
Два дня спустя он еще записывает: “Льва Львовича не могу переносить.
А он хочет поселиться здесь. Вот испытанье”.
Я не намеревался поселиться, а уже пять-шесть дней был в Ясной. Он
забыл даже это»1.
Из Дневника отца:
7 августа. «Беседа с Короленко. Умный и хороший человек, но весь под
суеверием науки. Очень ясна предстоящая работа, и жалко будет не написать
ее, а сил как будто нет. Все смешивается, нет последовательности и упорства
в одном направлении. Софья Андреевна спокойнее, но та же недоброта ко
всем и раздражение. Прочел у Корсакова “паранойа”. Как с нея списано. Книга
была у Саши, и подчеркнуты места, вероятно, ею. Короленко мне говорит:
“а какой хороший человек Александра Львовна”. А у меня слезы в горле от
умиления, и не могу говорить. Когда оправился, говорю: я не имею права
говорить, она слишком меня любит.
Короленко. Ну, так я имею право.
С Львом все так же тяжело, но
слава Богу, нет недоброго чувства»
(58,131- 132).
9 августа. «Все серьезнее и серьез­
нее отношусь к жизни. Опять волнение.
Разговоры с Фере, с Сашей. Саша резка.
Лева —большое и трудное испыта­
ние» (58,132).
15 августа 1910 г. яснопо -
лянцы провожали родителей
в Кочеты к Сухотиным, в име­
ние мужа старшей дочери. Был
среди них и Лев Львович. По
свидетельству присутствующих,
в частности, В. М. Феокритовой,
1 Толстой Л . Л . Опытці моей жизни. С. 104-105.
391

III. Вечная тема со многими неизвестными
он проявил жалость к отцу и признал факт, что мать очень
мучает его.
Но мысли уже были заняты другим — поездкой в Париж,
где жила его любовь и никакие обязательства перед отцом
и матерью, собственной семьей не могли удержать его от этой
поездки.
«В Ясной,—искренне писал он в своей книге,—я меньше думал о Париже,
так взволновала меня атмосфера старой семьи. Но как-то вечером я сильно
затосковал в одиночестве и вдруг с болью в сердце стал напряженно думать
о Жизёль и моем чувстве к ней»1.
В период написания «Прелюдии Шопена» Лев Львович был
влюблен в свою жену, радовался рождению первенца —третьего
Льва —и был далек даже в мыслях от супружеской измены, рас­
путства, пьянства, одержимости игрой в карты, от тех тем ­
ных страстей, которые завладели им в зрелом возрасте, ради
которых он бросил жену с 9-ю детьми и с каждым днем все
ниже и ниже опускался в бездну цинизма и безумного эгоизма.
Много плохих слов сказано в его адрес родными и близкими.
В своих воспоминаниях он не скрывал своих грехов, низкой
самооценки. До раскаяния, правда, похоже не дошел.
В молодости же сын автора «Войны и мира», мечтая оты­
скать свою стезю, свою неповторимость в искусстве слова, не
м ог не находиться под влиянием знаменитого отца. Д а и как
можно было вырваться из-под чар человека, с которым тебя
связывали узы физического и духовного родства? Как отстоять
свое право на мировоззренческую независимость рядом с че­
ловеком, который являлся великим художником и мыслите­
лем, на протяжении всех детских и юношеских лет влиявшим
на твое становление? Надо было приложить не мало усилий,
чтобы отстоять свою внутреннюю свободу, свое право на ина­
комыслие.
«Я, —писал в 1901 г. Лев, —не претендую на то, чтобы быть тем, что
мой отец. Я хочу быть тем, что есть я».
1 Толстой Л. Л . Опыты моей жизни. С. 105.
392

19. О Роковом поединке отца и сына
Рассказы, повести, романы, пьесы, публицистические
статьи, очерки по проблемам экономики — в этих и других
словесных жанрах пробовал свои силы Лев-сын, и пробы эти
свидетельствовали, по словам старшего брата Ильи, о «наслед­
ственном таланте писателя». Более того, как бы ни хотел Лев
Львович отойти в своем творчестве от идей отца, они так или
иначе давали о себе знать.
«Влияние на меня Европейского Запада было огромное, и, благо­
даря ему, я скоро создал мои собственные определенные воззрения
на жизнь, которые еще дальше отчуждали меня от отца. Правда, в не­
которых вопросах я продолжал думать одинаково с ним, но во многих мы
резко разошлись.
Я понял, где и как он ошибался, говоря о власти и собственности, о браке
и земельном устройстве русского народа, о культуре, о науке и искусстве,
которые создали его, о безбрачии, анархизме и других вопросах.
Но со многими мыслями, касающимися религии и веры, морали
и гигиены, я соглашался и любил его за эти наши общие нам взгля­
ды. Он был прав, восставая против устарелой православной церкви,
которую давно надо было реформировать, хотя не надо было совсем
отрицать. Прав, проповедуя трезвость, воздержанность в пище, питье
и браке. Прав, возмущаясь гнилым царизмом.
Но я твердо установил мои собственные взгляды на жизнь и должен был
честно держаться их. Поэтому в первых моих литературных сочинениях
я не шел ни на какие компромиссы и либеральничание, нужное для успеха.
После нашумевшей “Крейцеровой сонаты” отца чувство досады овладело
мной. Он был не прав кругом в полном отрицании брака, и его повесть, ко ­
нечно, должна была принести людям больше зла, чем пользы, развенчивая
семейное счастье и ослабляя его святость и значение.
Вответ “Крейцеровой сонате”я —очень молодой и неопытный —написал
рассказ “Прелюдия Шопена”, который был напечатан фельетонами в газете
“Новое время” (1898 т.—В.Р.). Эта молодая повесть вызвала едкие нападки
на меня, но я д о сих пор серьезно думаю, что в ней больше правды, чем
в “Крейцеровой сонате”»1.
Рассказ «Прелюдия Шопена» был написан, как признается сам автор,
«вовсе не как во зражение “Крейцеровой сонате”», а просто как выражение
«горячо занимавших» его «в ту пору мыслей».
1 Толстой Л. Л . Опыты моей жизни. С. 71.
393

III. Вечная тема со многими неизвестными
«Форму антитезы “Крейцеровой сонаты”, —писал Лев Львович в 1900 г., —
рассказ принял уже при последнем его редактировании»1.
Двумя годами раньше в письме к А. С. Суворину он пере­
дал то впечатление, которое произвел рассказ на читающую
публику:
«Напечатанный мною в “Новом времени” рассказ “Прелюдия Шопена”
вызвал много разговоров в обществе и печати. Одни смеются надо мной,
говоря, что я советую гимназистам жениться, другие не соглашаются
с тем, что не должно быть половой любви —влюбления, третьи находят,
что я лишь говорю общие места, четвертые, что недостойно сына воз­
ражать старому отцу, пятые соглашаются со мной и шлют мне радующие
меня письма.
Однако из всего, что говорят, трогает меня всего больше то, что говорят
четвертые: “Нехорошо сыну возражать отцу”.
Мне очень грустно теперьг что “Крейцерова соната” была написана
именно моим отном. а не кем-либо другим, и очень жаль, что именно мне
пришлось возражать ей и указать на ее ошибочный вывод, —но это случилось
настолько само собой, без всякой предвзятой мысли или намерения, в силу
моего искреннего и горячего убеждения в моей правоте и потому в силу
нравственной необходимости выразить во что бы то ни стало мои взгляды
по данному вопросу, —взгляды, сложившиеся не в один день и не выдуман­
ные из головы, а путем долгих и нелегких исканий доставшиеся мне, —что,
я право, не чувствую себя виноватым.
Неужели сыну надо непременно одинаково мыслить с отцом?»
Расхождение с Л. Н. Толстым Лев Львович четко обозна­
чил в своем предисловии к «Прелюдии Шопена» от 6 мая
1900 г.:
«...Ранний брак —великое благо ... стремление к целомудрию не имеет
смысла, раз полное целомудрие человечества невозможно и ведет к пре­
кращен ию его род а <...> целью нашей жизни должно быть не стремление
к полному целомудрию, а стремление к раннему, чистому и целомудрен­
н о м у браку. Поэтому ответ “Крейцеровой соца#|” и ее “Послесловию” <...>
один: вывод их ошибочен».
1 ТолстойЛ. Н. Крейцерова соната; Толстая С.А. Чья вина?; Песня без слов; Тол­
стой Л. Л. Прелюдия Ш оп ена. С. 325.
394

19. О Роковом поединке отца и сына
Вместо одного умозрительного тезиса Лев Львович пред­
ложил другой, с его точки зрения, безошибочный.
В обоих случаях немало спорного. В первом случае — по ­
давление плотских инстинктов во имя духовного служения идее
абсолютного целомудрия, во втором —следование законам при­
роды и с момента пробуждения в человеке сексуальной тяги —
вступление в законный брак, чистый и близкий к целомудрию.
Оба Писателя —отец и сын —признавали за человеком право
на свободу выбора. Однако все должно развиваться в русле
отстаиваемых ими точек зрения: безбрачие, основанное на
целомудрие, или целомудренный брак. Оба пути приемлемы...
Так мыслили отец и сын.
В самой повести «Крейцерова соната» (не в Послесловии
к ней, это другой жанр — не художество) призыв к полному
целомудрию предстал как напоминание об утраченном идеале
чистоты, безгреховности человека, способной активно противо­
стоять плотской разнузданности, как некий идеал. Рядом с этим
были даны разные архетипы любви и половых отношений.
В результате художественный мир «Крейцеровой сонаты»
оказался необычайно сложным, сферически напряженным,
многомерным, похожим на перекресток извечных противоре­
чий между мужчиной и женщиной. Происходило приобщение
к тайне психологии пола, сознание и подсознание читающей
публики будоражил гордиев узел гендерных отношений. Много
орбит, по которым двигались разные планеты, и много путей
падения и возрождения человека.
В «Прелюдии Шопена» Лев Львович для всех мужчин про­
писал один рецепт. Как только почувствовал, что сексуально
созрел, женись, а далее —что бы ни происходило, тяни свою
лямку, храни семейный очаг. Женись чуть ли не со школьной
скамьи. Не думай, что есть любовь. Она встречается крайне
редко, да и то случайно. В браке главное не любовь (стерпит­
ся — слюбится), а забота о продолжении человеческого рода
и хлебе насущном. Надо стремится к тому, чтобы устранить все
препятствия на пути к раннему браку. Если требует ситуация,
то оставь мать и отца, брось университет, ищи работу, чтобы
395

III. Вечная тема со многими неизвестными
содержать семью. Культ семьи в сознании человека — это
импульсы к духовной деятельности, развитию самой семьи
и общества в целом. Бедность и нищета не страшны для
семьи. Вместе легче преодолевать трудности.
Если Толстой-старший прекрасно понимал, что немногие
люди способны пойти по пути абсолютного целомудрия, то
Толстой-младший был убежден, что предложенный им
путь «целомудренного брака» доступен каждому, всеобщ
и вполне нормальный. Математический подход превалировал
над живой жизнью. Человек почти был подо бен роботу.
Оба главных героя в рассказе Льва Львовича —студент-фи­
лолог Крюков и студент-медик Комков —высоко нравственные
и чистые люди. Им претит жизнь неженатого человека, который
подобен «развратной обезьяне, утратившей все человеческое».
«Пока ты холост, ты голодаешь —голодаешь и физически, и ду­
ховно» — таково за клю чение друзей-студентов. Женитьба —
панацея от всех бед и болезней.
«Да, брат, —продолжал Комков, —жениться для нашего брата —это первое
дело; недаром говорится: женился —переменился. Я еще скажу: жениЛся —
отрезвился, женился —с неба свалился, женился —успокоился и посильнел.
Совсем' другой взгляд устанавливается на мир и людей, совсем другая душа
делается. Холостой —полчеловека, по русской старинной пословице»1.
Молодым людям все кажется легко достижимым, все про­
блемы разрешаемы как дважды два. Ясны цели и смысл жизни.
Одним словом, все найдено и все понятно. Крюков и Комков —
чистые по натуре герои, во многом наивные. В них ощущение
целесообразности бытия поддерживается верой в возможность
лучшего мироустройства, и оно, как им кажется, зависит от
нравственного развития каждого человека. Школа о т ц а д а л а
о себе знать. Можно добавить к этому и другие приметы
Толстого-художника: критика верхов общества, чистота нрав­
ственного чувства в героях, их искренность, борьба плотского
и духовного и, конечно , символика звуков музыки. Музыка
1
ТолстойЛ. Н л Крейцерова соната»; Толстая С.А. «Чья вина?»; «Песня без слов»;
Толстой Л. Л. Прелюдия Шопена. С. 339 .
396

19. О Роковом поединке отца и сына
«живет» на страницах рассказа. Прелюдии Шопена (любимый
композитор Л. Н. Толстого), исполняемые страстно героем,
созвучны чистоте его помыслов, его энергии добра и света.
Лев Львович прожил долгую и трудную жизнь. Оставил после
себя большое потомство. Написал книгу очерков об истории
и культуре Швеции. В своих мемуарах рассказал о мытарствах
своего поколения, о том, как труден был его путь к познанию
духовной мощи отца.
Бывали у него и дни раскаяния и горечи от слишком
позднего прозрения в вопросах Божественно-духовного
развития.
Чуть меньше месяца в 1918 г. просуществовала созданная
Львом Львовичем газета «Весточки». В ее первом номере он
писал: «Весточка» хотела бы иногда напоминать читателям
великие мысли великого мирового искателя правды». Через
день, 26 августа, в статье «Перед рассветом» он высказал
мысль о будущем России и связал его с именем отца:
«Мы —центр мирового интереса, как бы дурно о нас ни думали сейчас
и ни говорили иностранцы. Мыдля них центральный интерес—и духовный,
й материальный. Высшее слово, сказанное человечеству, было сказано ем у Тол­
стым из Ясной Поляны. Хлеб духовный».
В 90-летнюю годовщину со
дня рождения отца он обозна­
чил перед читателями «Весточки»
«те великие задачи жизни, какие
затронул Толстой своим мировым
гением, и те основы понимания и по ­
ведения, какие завещал нам:
1) Религия — основа жизни . Надо
верить. Надо совершенствоваться и м о­
литься. Надо помнить, что без Бога
в сердце нет любви, а без любви нет
жизни: Все начинается и кончается
религиозным чувством. Все очищается
и решается им. Если хотите жить: верь­
те в благо. (Царство Божие внутри вас).
Л.Н. Толстой с сыном Львом.
Конец 1890-х (?). Фотография
С.А. Толстой
397

і
2) Труд физический обязателен для каждого. На земле, в деревне этот
труд естественнее и целесообразнее, чем в городе. Идите в деревню, на
землю, пахать, косить, сажать, рубить и жать, — все будете счастливее. (Так
что же нам делать).
3) Чистота жизни есть необходимое условие счастья. Чистота в мыслях,
чувствах и половой жизни (Крейцерова соната).
4) Не делайте ничего противного вашей христианской совести. Только
в этом спасение мира от зла. (В чем моя вера).
5) Усилием над своей душой и разумом старайтесь постоянно совер­
шенствоваться. Царство неба усилием берется.
Изучение Толстого будет делом будущего. Бесконечного будущего.
Мы пока можемЛишь рекомендовать всем и каждому читать и изучать Льва
Николаевича по мере возможности, в свободные часы брать из него для сво­
ей жизни то, что скрашивает и улучшает ее, то вечное, что когда-нибудь
должно объединить нас в одно единое братство.
Толстой имел на современный ему мир и особенно Россию такое огромное
влияние, о котором многие из нас и особенно за границей не имеют пред­
ставления. Пусть же это влияние и сейчас, в эти тяжелые дни, будет огромно
в смысле смягчения, благородства, согласия, доброты, единения правды и мира.
“Я не живу, когда теряю веру в существования Бога; ведь я бы давно
уже убил себя, если бы у меня не было смутной надежды найти Его. Ведь
я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. Так чего
же я ищу еще? —воскликнул во мне голос. —Так вот Он. Он есть то же. Бог
есть жизнь”. В этих словах из “Испо­
веди” весь Толстой. В наше время
пусть они найдут отклик в наших
сердцах».
Слово об отце сына велико­
лепно.
Но для ЛьваЛьвовича оно ока­
залосьтолько словом—и не более
того. Вскоре опять он, подобно
оторвавшемуся листку от ветки
родимой, был ввергнут в вихрь
житей«рих страстей, и жизнь
понесла его по наклонной вниз...
Два Льва. Апрель 1903 г.
В отце изначально он
Фотография с.А. Толстой
отверг самое главное: идею
III. Вечная тема со многими неизвестными
398

19. О Роковом поединке отца и сына
о непротивлении злу насилием и бесконечном совершенстве
души. В подтверждение этому привожу воспоминания Льва
Львовича, связанные с его присутствием на похоронах отца
в Ясной Поляне и последующими годами жизни:
«Гроб ставят на стол в старом кабинете отца. Я жду моей очереди в хвосте
студентов и молодежи, растянувшемся на лугу перед домом, чтобы подойти
к открытому гробу в той комнате, где отец писал свои романы и где в нише
стены стоит бюст его брата Николая.
Наконец я подхожу к дубовому гробу и смотрю на маленького, чуждого
мне мертвого человечка с коротко обстриженной, выщипанной наполовину
и редкой после гипсовой маски, которую сняли с лица, бородкой и прова­
лившимися глазами. Знакомая, но теперь громадная костлявая рука лежит
передо мной высоко на груди. Не верится, что эти жалкие остатки человека
были моим отцом. Где же он живой? Я прикасаюсь губами к холодной мра­
морной руке и даю место следующим за мной.
Потом гроб выносят из дома и несут в лес и там опускают в могилу. Все
без религиозных церемоний.
Пусть хоронят его, где он просил, на месте, где зарыта “зеленая
палочка”, эмблема любви между всеми людьми и народами. В этом он
был прав. Пусть ходят люди поклоняться его могиле и памяти, и все старое,
чем мы жили в Ясной Поляне, исчезнет навсегда. Тем лучше, тем хуже. Мне
все равно теперь. Но поможет ли мечта голодному и холодному? Поможет
ли проповедь любви тем, кто завидует и ненавидит?
Непротивление злу насилием —это идея безумия и преступление
там, где нет разума. Моисей мог проповедовать заповедь “не убий ”дикому
еврейскому народу, но современный мыслитель, живущий в условиях госу­
дарственной жизни нашего времени, проповедуя эту заповедь, отступает на
2000 лет назад. Теперь дело не в том, чтобы проповедовать “не убий”,
а в создании тех норм жизни, где убийство невозможно.
Распустите войска в мире —и завтра начнется такая резня в мире, какой
еще не видали люди» (курсив Л. Л. Толстого. —В. Р .)
***
«После мрачных похорон отца я вернулся в Париж и с еще большей
жадностью набросился на свои работы, не желая ни о чем думать, никого
видеть и ни о чем больше мечтать. <...>
Свйешней стороны, моя жизнь шла как будто прекрасно, но внутри
она была пуста и бездушна, так как никто и ничто больше не вдохнов­
ляло меня. И к несчастью моему, вместо того, чтобы быть сильным, быть
399

III. Вечная тема со многими неизвестными
сильнее других и повести других за собой, моя разумная воля слабела все
больше, и, наконец, чтобы заглушить прежнюю страсть, я отдался новой,
которая, как я воображал себе тогда, должна была спасти меня от отчаяния.
Отец в молодости был ярым игроком и проиграл целое состояние. Мой прадед
со стороны матери, Исленьев, был игроком еще более ярым. Порок игры,
таким образом, был во мне наследственным, хотя я мало верю в такую
определенную наследственность. Это, скорее, наследственная общая
страстность характера.
Как-то зимой 1912 года меня пригласил один “интеллигент” в игорный
притон <...> и с этого момента я до такой степени увлекся этим занятием,
что часто проводил за ним целые вечера, а иногда и целые ночи.
—
Жизель! Моя Франция!?.. О, если бы ты видела м еня за игорными
столами, может быть, ты бы еще глубже презирала меня! (Жизель —воз ­
любленная Л. Л. —В. Р.)
Я продолжал думать о ней постоян­
но и теперь еще чаще и настойчивее,
ч ем когда-либо. Она была со мной
всюду.
Мне больно признаваться в тех
шальных довоенных настроениях не
только меня самого, но всего русского
общества 1912 и 1913 годов, когда рус­
ская жизнь быстро катилась под гору,
приближаясь к никогда еще не в идан­
ной в России катастрофе»1.
Юноша Лев, мечтая о цело­
мудренном браке, вступил в не­
равный бой с отцом, которого,
безусловно, любил —любил по-
своему, ревностно конфликтуя
с ним как с художником. У него
было много талантов, но один
из самых замечательных —та ­
лант скульптура. Грустно, что
многое кз того, что ему было
дорого в молодости, он презрел
1 Толстой Л. Л . Опыты моей жизни. С. 108-110.
400

19. О Роковом поединке отца и сына
Три Льва. 1896
Дети Льва Львовича
и Доры Толстых.
Слева направо: Павел, Никита,
Петр и Нина
и, одержимый большими и мелкими страстями поплыл по те­
чению жизни, не заметив, как распалась связь времен, а с ней'
и преемственность поколений.
И все же жизнь не была так сурова к нему. Многие из его
детей сумели достойно вписаться в извечный круг событий,
восприняв лучшие стороны духовных исканий отца и сына,
а для них —отца идеда.

20. ЛЕВ ТОЛСТОЙ ПЕРЕД СУДОМ ЖЕНЫ1
В 2011 г. впервые на русском языке была опубликована книга
Софьи Андреевны Толстой «Моя жизнь». Вместо вступительной
статьи издатели избрали жанр послесловия. Не хотелось на­
страивать читателя на чужое восприятие. Свободный читатель,
свободное чтение. Было понятно и другое: помимо правды
Софьи Андреевны, есть правда Льва Толстого, потому решили
на полях двухтомника возле цитат из Толстого, приводимых
женой, дать подлинно толстовские тексты.
Когда владеешь всей палитрой событий, зная взгляды Льва
Николаевича, воспоминания детей и близких, то чувствуешь,
где и как С. А. Толстая занималась самооправданием. Да про­
стим ей эту слабость. Она слишком много страдала. Только бу­
дем помнить, что в обширной мемориальной литературе дру­
гих современников живой Толстой представлен совсем в ином
свете, нежели в многочисленных записях Софьи Андреевны.
Рукописное наследие жены писателя, как и рукописи ее
мужа, хранится в Государственном музее Л. Н. Толстого (Мо­
сква).
і
Богатейший пласт этоге наследия —письма Софьи Андреев­
ны к мужу, родным и близким, великим и рядовым современ­
никам. Многие из них не опубликованы по сей день. При жизни
Софьи Андреевны были изданы ее рассказы для детей, очерки
о современниках, стихотворный цикл «Стоны». Спустя несколь­
ко десятилетий после ее смерти в журнальном варианте были
опубликованы повесть «Чья вина?», написанная в 1892-1893 гг.
1 Вариан т послесловия к кн.: Толстая С.А. Моя жизнь: в 2 т. Гос. Музей Л. Н.Толсто-
го. М.: Кучково Поле, 2011.Т. 2 .С. 593-605.
402

20. Лев Толстой перед судом жены
и ставшая живой реакцией супруги Толстого на «Крейцерову
сонату», о тдельные главы книги «Моя жизнь» . В 2010 г. впервые
увидела свет ее повесть «Песня без слов»1 —художественное
воплощение жизненной драмы ее создательницы.
Дневники Софьи Андреевны выходили в России два раза,
последний раз — в 1978 г. Оба издания вышли с заметными
сокращениями, продиктованными различными причинами.
И вот, наконец, читатель впервые может ознакомиться
с полной версией книги С. А. Толстой «Моя жизнь».
Софья Андреевна вела свои записи с первых дней супруже­
ской жизни. Потребность в такой форме самовыражения была
для нее крайне важна, так как она постоянно ощущала себя
одинокой и, как ей казалось, не понимаемой мужем и окру­
жающими людьми.
Мемуары были написаны в 1904-1916 гг. и охватывают пе ­
риод с 1844 по 1901 г. Это бесценный фактический материал
к биографии и творческой деятельности Л. Н. Толстого. Они
помогают установить даты написания Толстым произведений,
расширяют представление об окружении писателя, позволяют
глубже проникнуть в семейную трагедию Толстого последних
лет его жизни, воссоздают образ
живого Толстого, увиденного
глазами Софьи Андреевны.
Написанные ярко, захваты ­
вающе и достаточно открыто,
воспоминания -жены писателя
являются сами по себе литера­
турным памятником, который
наконец-то впервые в полном
объеме будет представлен чи­
тателю. Но это и памятник, воз­
двигнутый Софьей Андреевной
себе самой, своей трудной и в то же время славной жизни.
1 Толстой Л.Н. Крейцерова соната; Толстая С. А. Чья вина? Песня без слов; Тол­
стой Л. Л. Прелюдия Шопена. М.: Порог, 2010.
С.А. Толстая пишет записки
«Моя жизнь». Ясная Поляна. 1907.
Фотография С.А. Толстой
403

III. Вечная тема со многими неизвестными
В ее Дневниках —полнота жизни, бездна переживаний самой
разной направленности. В «Моей жизни», претендующей на
художественную интерпретацию событий, больше обобще­
ний —наряду с игрой воображения и субъективным взглядом
на события. Это роман о жене великого человека. Роман-оправ­
дание, роман-интерпретация, тем он и интересен.
Текст печатался полностью по машинописной копии, снятой
при жизни С.А. Толстой, просмотренной и исправленной ею же.
В«Моей жизни», как и в дневниках, много светлых страниц,
освещенных поэзией супружеской и материнской любви, ука­
зывающих на напряженную внутреннюю жизнь талантливой
женщины. Но это не просто описания собственных пережи­
ваний, осмысление событий и судеб, а это самоанализ , своего
рода уяснение своей женской природы. Книга написана жен­
щиной, которая сполна познала силу любви, ревности и эгои­
стической жажды власти над теми, кого любила.
Софья Андреевна Толстая не
Ш
столь знаменита, как ее муж, но
у каждого человека, который
соприкасался с жизнью автора
«Войны и мира», ее имя всегда
на слуху и вызывает разноре­
чивые ассоциации. Споры во­
круг супружеской пары всегда
носили острый характер и про­
должаются по сей день.
Кто она? Верная и добрая со­
ратница мужа, мать тринадцати
детей, помощник в переписыва­
нии и издании его произведе­
ний или «злой гений», с первых
дней брака и все последующие
годысупружеской жизни му­
чившая его? Жертва тирании
с.а. Толстая. Октябрь 1904 г. спб. гения, никогда никого не любив-
Фотография к.к. Буллы
шего, кроме себя самого и своей
404

20. Лев Толстой перед судом жены
Свадебные фотографии. 1862
Софья —невеста
Лев —жених
славы, как считал сын Толстых Лев Львович, или с детства
тяжело больной человек, страдавший паранойей, склонный
к истерии, которая с годами прогрессировала, и избравший
предметом своего истязания
собственного мужа?
Софья Андреевна, безуслов­
но, натура талантливая. Она
прекрасно владела искусством
слова, знала иностранные язы­
ки, с юности была расположена
к психоанализу и изучению
философии, искусно музици­
ровала, профессионально вла­
дела мастерством фотографа,
занималась редакционно-из -
с. а .толстая пишет копию
портрета мужа работы
дательскои деятельностью,
И.Е Репина. Фотография
інеплохо рисовала, свободно
П.А. Сергеенко

III. Вечная тема со многими неизвестными
владела игрой на фортепьяно, создала в рисунках несколько
томов гербариев растительности Ясной Поляны, обучалась
мастерству художника, шила (от распашонок до бальных
Первые дети Л. Н.
и С. А. Толстых —Сережа, Лева,
Таня и Илюша. 1872 . Тула.
Фотография Ф. И. Ходасевича
платьев) и искусно вышивала,
занималась садоводством, не
чужда ей была и учительская
деятельность.
И все ее увлечения сопря­
жены были с заботами по хо­
зяйству, напряженной работой
по переписыванию и изданию
сочинений мужа, приемами
многочисленных гостей, но
главное — исполнением мате ­
ринского долга. Родив тринад­
цать детей, из которых пять
умерли в раннем детстве, она
с достоинством исполняла труд­
ную миссию матери. Ее вечно
мучила проблема — на что

20. Лев Толстой перед судом жены
Л.Н. Толстой в кругу семьи и гостей. Слева направо: М.А. Стахович,
Татьяна Толстая, Мария Кузминская, Мария Толстая, С.Л. Толстой,
С.А. Толстая. На ширме сидят Миша и Андрюша Толстые. Ясная Поляна.
1887. Фотография М.А. Стаховича
Л.Н. Толстой в кругу семьи в день своего 75-летия. 28 августа 1903 г.
Фотография Ф.Т. Протасевича. Слева направо стоят: Илья, Лев, Александра,
Сергей; сидят: Михаил, Татьяна, С.А. и Л.Н . Толстые, Мария и Андрей

III. Вечная тема со многими неизвестными
содержать семью? Денег всегда не хватало. А муж Левочка,
витая, как'Ш казалось, в эмпиреях, с определенного момента
жизни отказался от гонораров за свои произведения. Одним
словом, не просто трудно, а невыносимо трудно было «быть
женою гения».
Живя в лучах славы великого человека, она боялась утратить
то неповторимое, что в ней было. Ей тоже хотелось славы. От
избытка жизненной энергии, избытка чувств хотелось люб­
ви —той любви, которую она, видимо, не находила в Толстом.
Как-то в своем дневнике Лев Толстой записал: «...в жизни,
как правило, крайности сходятся». Но современники Толстого,
да и мы, живущие спустя 100 лет, склонны к резким, подчас по­
лярным суждениям. По сей день среди людей, интересующихся
жизнью и творчеством Толстого, бытует два лагеря.
В одном — сторонники Софьи Андреевны, убежденные,
что жить рядом с Толстым трудно, порой невыносимо, и она,
страдалица, приняла на себя все муки. Логика их рассужде­
ний вполне понятна. Толстой, пребывавший в каждодневном
писательском труде, постоянном поиске истины , внутренне
менялся, кидался из одной крайности в другую. В итоге —он
пришел к отрицанию богатства и стал на путь аскетизма,
отказался от гонораров за свои произведения, пренебрег
проблемами существования семьи, мало обременял себя за­
ботами отцовства. К тому же с подачи Софьи Андреевны, имел
скверный, раздражительный характер (вечное недовольство
собой, высокие требования к окружающим людям, непо ­
мерные претензии к членам семьи, социально конфликтная
личность), осложненный резкой, всевозрастающей с годами
критикой социальных основ общества, государства, церкви,
науки, медицины и даже искусства, которому он преданно
служил всю жизнь.
Вдругом лагере никогда не жаловали Софью Андреевну. Так,
личный секретарь писателя, выдгиощийся биограф Толстого
Николай Гусев считал ее мещанкой не только по рождению, но
и по образу мысли. Ей не дано было подняться до высот духа
великого мудреца и художника. Мучая его, она претендовала
408

20. Лев Толстой перед судом жены
на конгениальность мужу, обвиняла его в эгоизме, самодо­
вольстве, тщеславии, негодовала по поводу принятых им р е ­
ш ений в области собственности, устраивала вечные скандалы
по пустякам;высказывала несправедливые упреки в адрес его
черствости, невнимательности к воспитанию детей, жестокости
и равнодушии по отношению к ней. Все делала в оправдание
себе, стремясь убедить современников и потомков в том, что
предмет страданий она, а не Лев Николаевич. Подобная пози­
ция Софьи Андреевны, далекая от истинного положения вещей,
не могла не возмущать тех, кто знал и искренне любил Толстого.
Кто прав? Кто виноват? Вечные вопросы, которые встают
перед человеком, пытающимся разобраться в семейной жизни
Толстых. Но гордиев узел так крепок, что мало кому удавалось
разрубить его и отыскать ответы на мучительные вопросы.
Ситуация становится еще более сложной, когда к серьезным
проблемам жизни подходят с обывательской, обыденной точки
зрения. В массовом сознании, ксожалению, закрепилось убежде­
ние, что Лев Толстой, хотя и гений, но человек тяжелый и не­
уживчивый, и потому жена его, Софья Андреевна, заслуживает
всякого сострадания и оправдания. Изданные дневники, по ­
вести, фрагменты «Моей жизни» склоняют читателя именно
к такому взгляду. А как иначе? Толстой, хотя и написал 13 то­
мов дневников, но менее всего был склонен описывать в них
историю отношений с Софьей Андреевной. Вся сложность их
могла бы предстать в переписке супругов, но она как пере­
писка в ее полноте не издана1. Поиск писем жены к Толстому
по 90-томнику мало продуктивен — их там почти нет, а том
с письмами Софьи Андреевны к мужу вышел в довоенные годы
и недоступен массовому читателю.
Так что современный читатель имеет дело с одним взглядом
на проблему: жизнь семьи увидена глазами супруги.
До свадьбы отношения между женой и мужем рисовались
Софье Андреевне в романтических тонах. Но перед самой
1 Письма Л. Н. Толстого к С. А. Толстой целиком опубликованы в 83-м (М., 1938)
и 84-м том ах (М., 1939) 90-то мн ого Пол но го собрания сочинений Л. Н.Толстого. Пись­
ма С. А. Толстой к Л. Н. Толстому вышли отдельной книгой в 1936 г. (М.,Л.:АсасІетіа).
409

III. Вечная тема со многими неизвестными
свадьбой все изменилось. Искренний и по-мужски наивный
Толстой дал накануне женитьбы возможность восемнадца­
тилетней Соне прочитать его дневники молодости. Ему было
34 года, и жесткого обета воздержания он не принимал. Связи
с женщинами были, но не часты, и любовь к крестьянке Аксинье
Базыкиной тоже была. При этом Соня не могла не чувствовать
любовного и доброго отношения к себе со стороны Льва Нико­
лаевича —Левочки, как она будет в дальйейшем звать своего
мужа. Прочитала, простила бы и забыла. Мудро и благостно
для дальнейшей семейной жизни. Но увы... Чтение дневников
молодого Толстого оказалось для Сони роковым. Будучи от
рождения крайне ревнивой, эмоционально не сдержанной,
склонной к подозрительности, она сама себе воткнула нож
в сердце, кровоточащая рана обозначилась на всю жизнь.
Впамяти держалась каждая деталь из прочитанных дневников,
а внутри всегда сидело затаенное чувство страха —он продол­
жает вести дневник, наверняка записывает все их разговоры
и ссоры, и, оправдывая себя, выставляет ее не в лучшем свете
перед теми, кто будет читать его дневники.
Она мечтала выйти замуж за романтического героя, и тако­
вым поначалу ей представлялся Лев Толстой. Герой романти­
ческих чувств влюблен только в нее, живет ради нее и будущих
детей, она —безраздельный кумир его сердца. Впереди жизнь
графини: с модными одеждами, общением в высокопоставлен­
ном обществе, увлекательными путешествиями, и все это при
блеске лучей славы своего известного мужа.
Но все вышло наоборот. Мало того, что в ее воображении муж
до женитьбы —«развратник», он еще и беден и нацелен жить не
в Москве или Петербурге, а в деревенской глуши —Ясной По­
ляне, заниматься сельским хозяйством, а жене уготовил участь
домохозяйки, затворницы. В поэзию отношений молодых
супругов с первых дней их совместной жизни ворвалась буд­
ничная жизнь. Проходили не просуо дни, а годы, десятилетия
будничного существования. Толстой творил художественные
миры, ему вполне, видимо, хватало творческих проекций, ухода
в воображаемую и им же создаваемую действительность. Как
410

20. Лев Толстой перед судом жены
бы ни страшна была реальность, она выводила его как худож­
ника и мыслителя на бескрайние просторы художественного
и философско-публицистического творчества.
А Софья Андреевна, при всем ее восторге от первых при­
косновений к опусам мужа, была чернорабочей, взвалила на
себя каторжный труд и, надо признать, исполняла его с досто­
инством практически до конца жизни.
Трудно представить себе бо­
лее энергетически сильную, на­
деленную многими талантами
(от управления экономикой до
художественного творчества —
проза, рисунок, фотография,
игра на рояле, шитье, ткацкое
искусство) женщину, нежели
Софья Андреевна.
Афанасий Фет, всегда отно ­
сившийся к ней с симпатией,
посвятившей ей не одно сти­
хотворение, называл ее «трудо­
любивой пчеЛкой». Сказано по-фетовски мягко, но суть ясна.
Она была матерью 13 детей и одновременно гостеприимной
хозяйкой Большого дома, где нередко обедали до 40-50 чело­
век, среди которых немало было гостей. Ею продумывались
меню, подчас темы и тон беседы, продумывалась акцентировка
внимания на главного гостя, а особенно, если он вызывал у нее
внутренние симпатии (Урусов, Фет, Ге, Танеев).
Расчетливая от природы, не побоимся сказать правды,
жадная на деньги и вечно обеспокоенная проблемой соб­
ственности (о том писали дети, да и внуки говорили об этом),
она умела вести хозяйство жестко, с пользой для семьи и по
манере управления им во многом напоминала прижими­
стого Фета.
Надо сказать, что и Л. Н. Толстой до конца 1870-х гг. не
был равнодушен к материальной стороне жизни и осознан­
но приумножал свое состояние. Он никогда не жил в таких
411
А.А. и М.П.Феты
в Ясной Поляне. 1887.
Фотография М. А. Стаховича

III. Вечная тема со многими неизвестными
Чаепитие в Ясной Поляне. Л.Н. Толстой среди родных и знакомых. Сам
он сидит в центре, от него слева сидят сын Андрей, художник Н.Н. Ге,
А.М. Кузминский (муж сестры Софьи Андреевны), С. А. Толстая, дочь
Толстых Саша. 1888. Фотограф С. Абамелек-Лазарев
стесненных обстоятельствах, как Достоевский, но богатым
никогда не был. Толстой радовался, что ему платили самый
большой гонорар за написанный им печатный лист. Не считал
зазорным торговаться относительно цены своих произведе­
ний. Позже в нем произошла переоценка ценностей, при­
ведшая к отказу от гонораров за произведения, написанные
после 1880 г. Заявление для печати прозвучало в 1892 г. К это­
му времени Софья' Андреевна на широкую ногу поставила
процесс издания произведений Толстого. У нее появились
помощники. На территории московской усадьбы она открыла
контору-издание. Произведения раскупались быстро. Россия
знала и любила Толстого, все с нетерпением ждали новых его
произведений.
И вдруг это заявление !ЛТ без того отношения между су­
пругами напряженные
почти 14 лет конфронтации из-за
новых религиозных и жизненных установок мужа, а здесь,
412

20. Лев Толстой перед судом жены
когда в России голод, когда сам Толстой писал, что нужны
немалые деньги, чтобы содержать семью, он отдал, как часто,
упрекая его, говорила Софья Андреевна, «сытым издателям»
право на безвозмездную перепечатку только что написан­
ных им произведений. Но главное, что особенно разбивало
ее сердце, — он забыл, что есть семья, обязанность перед
детьми, входящими в большую жизнь, а она требовала не­
малых финансовых затрат. Такова была логика рассуждений
Софьи Андреевны. Житейски настроенному читателю трудно
с этим не согласиться. Но доверчивый обыватель не вникает
порой в суть заявления Льва Николаевича. Он не обездолил
семью, а сделал Софью Андреевну правопреемницей издания
произведений, написанных в период его художественного
расцвет а. Она печатала отдельными изданиями, выпускала
собрания сочинения мужа, и в них входили произведения,
которые уже при жизни писателя стали классикой, — «Сева­
стопольские ра сска зы », трилогия: «Детство», «Отрочество»,
«Юность»; «Казаки», «Война и мир», «Анна Каренина», «Азбука»,
Книги для де тского чтения и др.
Коммерческой торговле произведениями религиозного
содержания, связанными со вторым этапом жизни человека
и раскрывающими суть его второго —«духовного рождения»,
Толстой положил конец. Он изгнал торговцев из храма своих
духовных поисков и открытий.
Мысль его была уже занята другим: разделом собствен­
ности между членами семьи с тем, чтобы самому не владеть
собственностью, и он в июле 1892 г. добровольно и навсегда
отказался от нее. Это событие семья в целом восприняла
с радостью. Возникла ясность в распределении собственности
между ее членами. Софья Андреевна вместе с Ванечкой стала
полнокровной владелицей Ясной Поляны. Маша (средняя
дочь, любимица отца) и Лев Николаевич от владения соб­
ственностью отказались. Толстой получал в год 2000 рублей
за постановку своих пьес на сценах российских театров. Эти
деньги раздавались им простым людям, которые приходили
к нему за помощью.
413

III. Вечная тема со многими неизвестными
Он исповедовал принцип разумной достаточности во
в се м : в одежде, питании , трудовой деятельности, сфере обще­
ния. К этому времени шлейф его величия был ему в тягость,
и упреки Софьи Андреевны в его адрес относительно самолю­
бования и постоянного желания славы и хвалебных слов были
в высшей степени несправедливы и ранили его сердце.
Дорога Толстого вела к Хозяину, пославш ему его
в жизнь, и он пошел по ней, не взирая на все трудности
и препятствия. И ч ем далее он шел, чем более приближался
к смерти телесной, тем мощ нее была в нем потребность во
внутреннем очищении и послушании Богу.
Кстати замечу, что молитвы Толстого, произносимые им
наедине с собой, часто в яснополянском парке «Клины» среди
двухсотлетних лип, очень схожи по смыслу и направленности
с молитвами оптинских старцев, как и в книгах собранных им
афоризмов много совпадений с мыслями из «Добротолюбия».
Софья Андреевна добросовестно выполняла свой долг перед
мужем, детьми, внуками. Она искренне всех любила, за исклю ­
чением, быть может, дочери Саши, которая от рождения была
нежеланным ребенком. Софья Андреевна с успехом, с большой
материальной прибылью для семьи вела издательские дела
семьи, до физического изнеможения доводила себя переписы­
ванием рукописей мужа, но делала это не без удовольствия —
первой, проявляя любопытство, прикасалась к слову Толстого,
а к тому же и экономила деньги на переписчиках. Они, деньги,
были, но их всегда как бы недоставало.
В ведении хозяйства ей не было равных. Она знала все:
что, где и когда надо сажать, когда собирать и обрабатывать
урожай, как выгодно продать его. В последние годы вместе
с семьей с трех сторон Большого яснополянского дома посадила
яблоневые сады, которые тоже должны были со временем при­
носить немалую прибыль. Как истинный специалист-ботаник,
зарисовала с максимальней точностью грибы и полевые цве­
ты Ясной Поляны, что сейчас при утрате значительной части
флоры заповедника стало особенно ценным.
414

20. Лев Толстой перед судом жены
С. А. Толстая с детьми Московского приюта, попечительницей
которого она была. 1901. Москва (зал приюта в Божениновском пер.).
Профессиональная фотография
Она не побоялась возглавить финансовую комиссию по сбо­
рам и распределению средств для голодающих. Вместе с Львом
Николаевичем провела два года в странствиях —и в зной и сту­
жу —по степным просторам России, создавая столовые для го­
лодающих. Это было бескорыстное, нравственное по намерени­
ям и исполнению действо. В процессе общения с крестьянами
находились новые формы организации сельского хозяйства
на деревне, среди которых значилась и сельскохозяйственная
артель. Супругов Толстых, их детей и друзей волновала не
просто кормежка голодных, а поиск эффективного выхода
из сложившейся трагической ситуации, когда в центральной
России вымирали миллионы людей.
Как Львица, она кинулась защищ ать мужа перед Церковью,
когда того в 1901 г. Святейший Синод признал отпавшим от
Православной Первоапостольской Церкви. Собственно, шум
вокруг этого события подняла Софья Андреевна. Ей казалось,
415

III. Вечная тема со многими неизвестными
Л.Н. и С.А. Толстые. В дни
тяжелой болезни писателя.
1902. Гаспра. Крым. Фотография
С.А. Толстой
что муж нуждается в такой под­
держке. Но то, что должно было
превратиться в диалог между
Толстым и Церковью, приня­
ло форму отлучения, хотя как
такового не было, как и не было
анафемы. Не без помощ и Софьи
Андреевны разрыв с Церковью
зазвучал на весь мир как от­
лучение.
Как бы она ни относилась не­
гативно к крестьянским детям, она всегда принимала живое
участие в их судьбе, много помогала Льву Николаевичу как
учитель, ведя разные предметы и занимаясь с ребятами сутра
до вечера.
Вдни болезни и в дни радости Левочки всегда была рядом
с ним. И Толстой признавал, что лучше нее ему никто не
смог бы помочь. Одно прикос­
новение ее руки успокаивало
его и приносило надежду на
выздоровление. Особенно это
сказалось в Крыму, когда Лев
Щ Николаевич был тяжело болен
д
и когда чудодейственная сила
любви к нему Софьи Андреев­
ны воскресила его, возвратив
Л.Н. и С.А. Толстые
в яснополянском кабинете У
писателя. 1902. Фотография
фирмы «Шерер, Набгольц и К0»
Известно и то, что на рассто­
янии друг от друга они не могли
находиться долго. Сразу нач и­
нали тосковать, писать длинные
письма, ходить каждый день на
почту в ожидании ответного
письмеца. Письма всегда были
откровенные, напряженные,
со стороны Софьи Андреевны

20. Лев Толстой перед судом жены
немало пасмурных, со стороны Льва Николаевича —ободряю­
щие и поддерживающие. Ему открывались философско-рели­
гиозны е дали, он все сильнее погружался в те формы общения,
которые приближали к Богу. О том он и писал Софье Андреевне,
искренне желая, чтобы она поняла его и, если смогла бы, —по ­
шла за ним или рядом с ним.
Но именно эти разногласия во взглядах на жизнь стали
камнем преткновения для Софьи Андреевны. Чтобы понять
всю особенность ситуации, про­
в едем аналогию с дружбой Тол­
стого и его двоюродной тетки
Александры Андреевны Тол­
стой. Вот как об этом писала
сам а Софья Андреевна:
«Приезжала и графиня Алексан­
дра Андреевна Толстая из Петербурга
и погостила несколько дней. О ней
я отзываюсь в дневнике, что она ра­
достна, ласкова, но придворна я (курсив
С. А. Толстой. —В. Р.) до мозга костей.
Любит царя, царскую фамилию, двор —
и свое положение.
Но разговоры мы с ней вели бес­
конечные. На все отзывчивая, чуткая,
добрая и по-своему — религиозная,
А. А. Толстая. 1865 -1867 . СПб.
Фотография К. И. Бергамаско
417
Л.Н. и С.А. Толстые в кабинете
яснополянского дома. 1907.
Фотография С.А. Толстой
л.п . уіѵ^.л. іиліл ые. о канун
80-летнего юбилея писателя. 1908.
Фотография В.Г. Черткова

III. Вечная тема со многими неизвестными
она всем и всяким интересовалась, обо всем охотно говорила и никого не
осуждала.
Ее мучило новое верование Льва Николаевича, она не могла с ним со­
гласиться, но она любила его всю жизнь и не осуждала его, жалела и его,
и меня, и детей.
Такое же отношение к верованиям Льва Николаевича было и приезжав­
шей тогда из монастыря сестры его графини Марии Николаевны»1.
Казалось бы, все ясно: позволь каждому жить согласно его убеждениям.
Не надо осмеивать их, издеваться над ними, находить постоянные поводы
для скандалов из-за них .
«Без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, —
а в аристократе эти чувства развиты, — н ет никако го прочного основания
общественному... Ъіеп риЫіс (общественному благу), общественному зданию.
Личность, милостивый государь, — вот гла вное: человеческая личность
должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строится»2.
Так Тургенев вместе со своим героем Павлом Петрови­
чем из «Отцов и детей» определил суть аристократизма.
Но этим «тактом действительности» (выражение Белинско­
го) не обладала Софья Андреевна. Духовные прозрения мужа
представлялись ей очередными фантазиями. Сам он, казалось
ей, возомнил себя пророком, пребывающим в гордыне и сла­
ве, которому никто не нужен, кроме тех, кто поддерживал его
новые идеи, кто готов был пойти за них в тюрьму и на каторгу.
Почти постоянно на страницах «Моей жизни» она обращалась
к комментариям мыслей Толстого, его поступков, наполняя
свои суждения иронией, сарказмом, придавая им негативно
звучащий характер. Складывалось впечатление, что она
вполне осознанно шла на обострение отношений с мужем,
задевая его за самое больное, возникало ощущение некой
супружеской мести.
Живи, казалось бы, своей жизнью, дай возможность супругу
думать так, как он хочет, выстраивай нормальные отноше­
ния со всеми окружающими, в том числе и с его друзьями-еди-
номышленниками, ухрди от конфликтности, резких оценок,
1 Толстая С А. Моя жизнь: в 2 т.Т. 2. С. 209.
2 Тургенев И. С. Поли. собр. соч.: в 28 т. М.: Наука, 1981. Т. 7. С. 47 -48 .
418

20. Лев Толстой перед судом жены
неоправданных обвинений, и все было бы в доме и семье спокойно.
По крайней мере, скандалов заметно поубавилось бы. Одна­
ко претензия на конгениальность мужу брала свое. Ей часто
представлялось, что он своей гениальностью подавил в ней
многие таланты, отсюда внутренняя неудовлетворенность со­
бой и избрание мужа предметом истерического раздражения,
только его и более никого. Врезультате она добилась, возмож­
но, и неумышленно, того, что он, при всей феноменальной
терпеливости, иногда не выдерживал и впадал в затяжные
приступы эпилепсии, вызванной не столько переутомлением
от своего титанического труда, сколько от эмоциональных
надрывов. Надрезы в общении, обозначившиеся в начале
супружеского пути, теперь превратились в кровоточащую
рану. Это чувствовали сами супруги, это было очевидно для
всех окружающих.
Но в поведении Софьи Андреевны сказывались и другие
факторы. Вчастности, склонность с раннего возраста к суициду.
С годами мысль о самоубийстве становилась все крепче. Дети,
знакомые не раз выводили ее из состояния практически не­
вменяемости. Зная за собой эту склонность, она не раз пред­
упреждала Толстого, что, если он сделает хоть шаг из дома, она
кончит жизнь самоубийством. Испытание для писателя было
нешуточным. С одной стороны, мощный напор претензий,
с другой —колоссальное терпение и умение прощать. С года­
ми развившаяся истеричность —еще одно роковое наследие
Софьи Андреевны.
19 июля 1910г. в ЯснуюПоЛяну в связи с обострением нерв­
ного состояния С.А.Толстой приезжали профессор-невропато­
лог Г.И. Росссшимо и врач Д. В.Никитин. Доктора советовали
супругам разъехаться, хотя бы на время, что вызвало у Софьи
Андреевны крайнее раздражение.
В письме к Толстому (оно не сохранилось), а позднее
и к А.Л.Толстой Россолимо поставил диагноз болезни С.А.:
«...под влиянием упадочного периода жизни и сопряженного с ним
истощения регулирующих душевных сил, стали все более и более выдви­
гаться основные особенности характера Софьи Андреевны. Последний же
419

III. Вечная тема со многими неизвестными
представляет собою сочетание двух дегенеративных конституций: исте­
рической и паранояльной. Первая сказывается в особенно яркой окраске
всех переживаний, в сосредоточенности всех интересов вокруг собственной
личности. Вторая дает себя знать в чрезмерной подозрительности и постро­
енных на ней неправильных умозаключениях во всем том, что касалось Льва
Николаевича, его учения, отношения к В. Г. Черткову и т. д .» 1.
В устной беседе в июле 1910 г. Россолимо высказался еще
более категорично и предсказал, что отношения между су­
пругами будут только ухудшаться в виду тяжелой душевной
болёзни Софьи Андреевны и кончится все разрывом, каковым
оказался уход Толстого из Ясной Поляны.
Отношения обострялись и по той причине, что оба, несмотря
ни на что, любя друг друга, давали волю ревности. Одна ревно­
вала к прошлому, другой к настоящему. А в настоящем сначала
были Урусов, Фет, а потом злой гений семьи Толстых С. И. Танеев.
Л. Н. и С. А. Толстые.
Л. Н. и С. А. Толстые в годовщину
Ясная Поляна. 1884 . Фотография
своей свадьбы. Ясная Поляна.
С. С. Абамелека-Лаірева
1895. Фотография С. А. Толстой
1 Цит. по: ТолстойЛ. Н . Поли. собр. соч.: в 90 т. М.;Л.: Худ.литература, 1934.Т.58.С. 594.
420

20. Лев Толстой перед судом жены
Недовольная тем, как про­
текала ее семейная жизнь
(и здесь Софью Андреевну
можно понять! Она в силу
различных обстоятельств —
субъективных и объектив­
ных — превратилась в при­
слугу дома, ощущала всегда
нехватку общения слюбимым
мужем, разбираемым по вече­
рам друзьями, гостями, деть­
ми), она решила ее заметно изменить, введя в дом на много
лет человека, к которому имела глубокое чувство симпатии.
Постоянно встречалась с С.И.Танеевым в хамовническом доме,
часто приглашала его на отдых в Ясную Поляну, ездила на его
репетиции и концерты в Москву и Петербург, На все просьбы
мужа вести себя достойно она отвечала новыми вызовами; на
страдания семьи, переживавшей эту драму, смотрела равно­
душно. Так продолжалось почти 10 лет. Сохранилось доволь­
но большое письмо Толстого к Софье Андреевне, где он
предлагал достойно, как это лучше для Софьи Андреевны
и членов семьи, разрубить гордиев узел —развестись или
разойтись вразные стороны... Таквсе было не просто. Изме­
ны не могло случиться: Танеев не расположен был к женщинам.
И здесь нельзя не верить СофьеАндреевне, что дальше рукопо­
жатия их отношения не заходили. Измены не было, только шлейф
изысканных издевательств над мужем долго напоминал о себе.
Вдневниках С.А. Толстой часто встречается мысль о мести
Льву Николаевичу за несложившуюся жизнь, желание отравить
ему последние годы жизни. Чувствуется это и в «Моей жизни»,
и повестях «Чья вина?», «Песня без слов». Думается, Лев Нико­
лаевич не мог не замечать этого. Отвечать на озлобленность
озлобленностью он не только не стал, но и не мог этого делать
в силу склада своего характера и религиозных убеждений. Чем
больше Софья Андреевна проявляла неприязни к мужу, тем
421
Л.Н. и С.А. Толстые. Ясная Поляна.
28 августа 1903 г. Фотография
С.АЛЪлстой и И.Л. Толстого

III. Вечная тема со многими неизвестными
больше он давал'ощутить ей, как много в нем любви, жалости,
сострадания к ней.
«В начале октября я была опять в Ясной Поляне, соскучившись в долгой
разлуке с мужем. Поехал как-то раз Лев Николаевич верхом в Тулу. Остав­
шись одна, я пошла в его кабинет, тогда еще внизу под сводами, и, увидав,
что везде пыль и плохо убрана комната, я взяла щетку, полотенце и стала
сама все убирать и чистить. Когда я двинула большой письменный стол,
откуда-то упал ключ от стола. Убрав комнату, я отперла стол и стала читать
дневники Льва Николаевича. Право на это он мне дал раз навсегда, так
же, как и я ему. По мере того как я читала, меня охватывал холод и ужас.
Не верилось во многих местах, что это писал мой муж, человек, которого
я любила больше всего на свете, с которым, казалось, мы жили столько лет
одной жизнью, не изменяя друг другу. Сколько несправедливой злобы,
сколько горьких мне упреков! Какое местами презрение ко мне! За что?
А я и без того была так несчастна!
Перелистав дневники, я положила их обратно в стол, заперла и положила
ключ на то место, где, я предполагала, он был спрятан. Я ничего не сказала
мужу, но опять горько плакала и затосковала еще больше. Лев Николаевич
внимательно всматривался в меня и спрашивал, что со мной? Тогда я реши­
лась написать ему письмо, которое перепишу в эту книгу, дав сначала вы­
писку из дневника Льва Николаевича того времени 13-го октября 1895 года»1.
Привожу выписку от 13 октября 1895 из Дневника Л. Н.Тол­
стого без сокращений:
«Все эти дни видел, что что-то мучает Соню. Застал ее за письмом.
Она сказала, что скажет мне после. Нынче утром объяснилось. Она проч­
ла мои злые слова о ней, написанные в минуты раздражения. Я как-то
раздражился и тотчас же написал и забыл. В глубине души чувствовал,
что что-то сделал дурное. И вот она прочла. И, бедная, ужасно страдала
и, милая, вместо озлобления написала мне это письмо. Никогда еще я не
чувствовал себя столь виноватым и умиленным. Ах, если бы это еще
больше сблизило нас. Если бы оца освободилась от веры в пѵстяки и по ­
верила бы в свою душу, свой разум» (53,61).
Софья Андреевна, процитировав в «Моей жизни» строки,
выделенные мною полужирным курсивом, дала развернутый
комментарий к ним. Я
1 Толстая С.А . Моя жизнь.Т. 2. С.417-418.
422

20. Лев Толстой перед судом жены
«Вот и мое письмо 12 октября 1895 года.
Все эти дни ходила с камнем на сердце, но не решилась говорить с тобой,
боясь и тебя и себя расстроить, а себя довести до того состояния, в котором
была в Москве до смерти Ванички (орфография оригинала. —В. Р.). Но я не
могу в последний раз (постараюсь, чтобы это было в последний) не сказать
тебе того, что меня так сильно заставляет страдать. Зачем ты в дневниках
своих, упоминая мое имя, относишься ко мне так злобно? Зачем ты хо­
чешь, чтоб все будущие поколения поносили имя мое, как легкомысленной,
злой делающей тебя несчастным женой? Если бы ты меня просто бранил
или даже бил за то, что ты находишь во мне дурным, ведь это было бы несо­
мненно добрее; —ведь это проходяще, чем делать то, что ты делаешь. После
смерти Ванички ты обещал мне вычеркнуть эти злые слова из дневников
твоих. Но ты этого не сделал (вспомни Ваничкины слова: «папа, никогда
не обижай мою маму»). Напротив. Или ты боишься, что слава твоя по­
смертная будет меньше, если ты не выставишь меня мучительницей,
а себя мучеником. Прости меня, если я сделала эту подлость и прочла
твои дневники, но меня натолкнул а на это случайность. Яубирала твою
комнату, обметала паутину из-под твоего стола, откуда и упал ключ. Соблазн
заглянуть в твою душу был так велик, что я это и сделала. И вот я натолкнулась
на слова (или приблизительно такие, я слишком была взволнована, чтобы
запомнить подробно): “Приехала С. из Москвы, вторглась в разговор с Боль...
Выставила себя... Она стала еще легкомысленнее после смерти Ванечки...
Надо нести крест до конца... Помоги мне, Господи...” и т. д.
Когда нас с тобой не будет в живых, то это легкомыслие может толковать
кто как захочет, и всякий бросит в жену твою грязью, потому что ты этого
хотел и вызываешь на это сам, своими словами. И все это за то, что я всю
,жизнь жила только для тебя и твоих детей, что любила тебя больше всех
на свете (кроме Ванечки), что легкомысленно (как ты это рассказываешь
своим будущим поколениям) я себя не вела, и что умру душой и телом только
твоей женой»1(легкомыслие, ты, твоей —курсив С. А. Толстой. —В. Р.).
Толстой после этого эпизода не раз каялся перед женой. В тот
же день, кода было получено письмо от Софьи Андреевны, он
написал в дневнике:
«Пересматривая дневник, я нашел место —их было несколько —в ко ­
тором я отрекаюсь от тех злых слов, которые я писал про нее. —Слова эти
писаны в ми нуты раздражения. — Теперь п ов торяю еще р а з для всех, ком у
1 Толстая С. А . Моя жизнь.Т. 2.С. 418-419.
423

III. Вечная тема со многими неизвестными
попадутся Ъти дневники (курсив Л. Н. Толстого. —В. Р .) . Я часто раздражался
на нее за ее скорый необдуманный нрав, но, как говорил Фет, у каждого
мужа та жена, которая нужна для него. Она —я уже вижу как, была та жена,
которая была нужна для меня. — Она была идеальная жена в языческом
смысле — верности, семейности, самоотверженности, любви семейной,
языческой, и в ней лежит возможность христианского друга. Я увидал это
после смерти Ванички. Проявится ли он в ней? Помоги, Отец. Нынешнее
событие мне прямо радостно. Она увидала и увидит силу любви —ее любви
на меня. Думал:
1) Женщинам свойственно поддерживать движение жизни рождением,
воспитанием детей, поставлением новых сил вместо потраченных; муж­
чинам свойственно направлять эти силы —т. е. саму жизнь. И тот и другой
может делать и то и другое, но свойственно...» (53,61).
Хотя сами характеристики, данные им в этот период жизни,
достаточно нейтральны, они все равно вызвали в душе Софье
Андреевны бурю негодований. Многие другие записи были еще
более лояльны по отношению к супруге. Но и на изъятии их со
страниц дневников писателя она настаивала почти каждый день.
Воля ее исполнялась. А ей все ка­
залось, что он хитрит, что где-то
прячет компромат на нее. Она
не могла поверить его чувству
аристократического достоинства,
его главному принципу жизни —
быть правдивым и искренним.
Атмосфера подозрения, слеж­
ки, претензионных требований
становилась довлеющей. Здесь
крепкий здоровьем не выдержал
бы, но Толстой держался до само­
го последнего момента, понимая
всю сложность ситуации.
Она с удивительной настой­
чивостью принуждала мужа
« НйгодовщиныЬсвадДьЯ.Ь
убирать из его дневников вся-
23 сентября 1905 г. Фотография КИЙ негатив (подчас такой же
с-А. Толстой
невинный, как и предыдущий),

20. Лев Толстой перед судом жены
связанный с ней. Он не сопротивлялся. А в это время за его
спиной она развернула большую работу по написанию ком­
проматов в его адрес —повестей, дневников, писем и, конечно,
большой книги оправданий — «Моя жизнь».
Метод описания событий с участием Льва Толстого был
избран безошибочно: все время идет лейтмотив сильной
и страстной любви супруги к своему мужу, а рядом с ним на
голову читателя сваливается такая отрицательная информация,
что диву даешься, как же можно любящей супруге такое пи­
сать? Этого «такого» так много, что просто перестаешь верить
ее откровениям, видишь, как на нить наветов навешивается
очередная клюква. Фактов, разоблачающих Толстого как му­
чителя верной жены почти не было. Приходилось высасывать
из пальца. Отсюда неприятные описания якобы старчески не­
брежного поведения Льва Николаевича и нескончаемой эпохи
бури и натиска в сфере секса. Толстой постоянно донимался
! целомудренной Софьи Андреевны. Только непонятно, нрави­
лось ли ей это или нет. А еще непонятней —зачем она об этом
писала. Интимная сторона жиз­
ни супругов — святая святых,
выносить дела семейные на суд
общественности — проявление
не только низкой культуры, но
и некоей патологии. Читатель
втянут в паутину фантасмаго­
рий. Они разбросаны по всей
: книги и подобно капле воды во
время пытки долбят вас в тече-
ние всего чтения. И так на про­
тяжении десятилетий — с мо ­
мента выхода в свет дневников
с жены писателя1. Переведенные
1 Толстая С. А. Дневники. 1897-1909.
М.: Ко оперативное издательство «Север»,
1932; Толстая С. А. Д н ев н и ки . 1862-1910:
в 2 т. М.: Худ. л итератур а, 1978.
Л. Н. и С. А. Толстые. Ясная
Поляна. 1908. Фотография
К.К. Буллы

III. Вечная тема со многими неизвестными
на иностранные языки, они по ­
несли «свет истины» за пределы
России. Теперь уже каждый
«знает», что за человек был Лев
Николаевич. А он все молчит,
будто в ответ СофьеАндреев­
не ему нечего сказать. Впро­
чем, в молчании великого
человека есть своя высота.
Знакомясь с «Моей жиз­
нью», Дневниками и повестями
С.А. Толстой, читатель видит
только одну сторону медали.
Другая, точка зрения Толстого,
от него скрыта. Возникает одно­
бокость и перекос в восприятии
жизненной драмы супругов.
Лев Толстой вот уже много
лет в глазах читателей нахо­
дится перед судом собствен­
ной жены. И что странно —
никто от него оправдания не
ждет. Их почти нет. В его
дневниках все пристойно, нет
резких, полных неприязни,
выпадов против жены, есть
стремление разобраться в ее
переживаниях, помочь ей пре­
одолеть психологические труд­
ности. Он прожил открытую,
трудовую жизнь, где каждый
день был для него значим.
Лев Толстой в конце жизни
признался, что он никогда зло­
деем не был, за исключением трех-четырех случаев. Не был
и блудником. До женитьбы у него было 4 -5 женщин, а женился
426
За 35 дней до ухода из Ясной
Поляны. Л. Н. и С. А. Толстые
в 48-ю годовщину их свадьбы.
Ясная Поляна. 23 сентября 1910 г.
Фотография С. А. Толстой
ЯЖ
шз,
На обороте автограф
С. А. Толстой: «23 сентября 1910 г.
Не удержать*»

20. Лев Толстой перед судом жены
он в 34 года. За 48 лет супружеской жизни ни разу не изме­
нил Софье Андреевне («и ни разу не изменил жене» — 56,
173). Около 900 писем к жене свидетельствуют о настоящей
любви к ней. Его письма необычайно трогательные, нежные,
пронзительные по искренности и правдивости. В них глубина
постижения семейных коллизий, судеб близких людей, жела­
ние помочь им, всегда быть рядом с женой и детьми. Он был
внимательным и любящим отцом. Об этом свидетельствовали
в своих воспоминаниях сами дети, подтверждает дошедшая
до нас огромная переписка Толстого с ними. Он делал многое
для того, чтобы облагородить быт семьи, придать ей формы
подлинно духовной жизни.
С годами он пришел к убеждению, что жить надо без ро­
скоши, скромно, без излишеств, ибо в могилу с собой все не
утянешь. Некоторые члены семьи во главе с Софьей Андре­
евной думали иначе. А работающим, по существу, был только
он —Всемирно известный писатель.
Его мечта была жить в крестьянской избе и заниматься
крестьянской работой. Ее разделяли в семье только две до­
чери —Маша и Саша. Софья Андреевна в целом отрицательно
относилась к мужикам и постоянно с ними конфликтовала.
Многие из друзей Толстого, разделявш ие его идеи, становились
ее врагами.'
Одна из главных особенностей творческого гения Толсто­
го — чистота нравственного чувства, то есть способность
смотреть на мир изначально нравственно. При этом он видел
бездны жизни, торжество зла и насилия, но всегда считал, что
добро неизмеримо сильнее зла. И потому Толстой —светлый
и добрый гений. Не только в творчестве, но и в жизни. Герои
его произведений —это люди разных возрастов, разных на­
циональностей, разных профессий, это сотни измученных
войной, униженных и оскорбленных, но в каждом из них он
искал частицу Божественной сущности: Сострадание и любовь
были вечными спутниками его творчества.
Сострадание и любовь стали формами его миропознания
и существования. Будучи офицером, он защищал простых
427

III. Вечная тема со многими неизвестными
солдат, создавал школу для крестьянских детей, во время голо­
да два года провел в странствиях, спасая сотни тысяч жизней,
восстал против смертных казней в России. Десятки людей по
ходатайству Толстого были освобождены из тюрем. Он напи­
сал более 10 тысяч писем современникам, и во многих из них
ощущается пронзительная боль за судьбу современника.
С любовью и по ниманием Толстой относился и к Со­
фье Андреевне. Он знал, что она с детства тяжело больной
человек и, любя ее, мужественно переносил в течение по­
следних двадцати лет почти каждодневные ее истерические
припадки.
Нет сомнения, что и она любила его, но это была любовь
в высшей степени эгоистическая, выстроенная на ревности
и чувстве собственничества. С самых первых их встреч, когда
она прочитала его дневники молодости, где он сдержанно
описывал свои чувства к женщинам, с которыми встречался
до женитьбы, родилась ревность. Прошлое мужа будоражило
ее, до конца дней не давало покоя, из ее воображения вырас­
тали нелепые домыслы, обвинения в нетрадиционных связях,
ревность ко всем и ко всему. Ей было не стыдно говорить с род­
ными и приезжими гостями о предполагаемой ею интимной
связи Толстого с Чертковым. Разуверения со стороны мужа
приводили ёе в еще большое негодование. Толстому потре­
бовалось немало мужества, терпения, чтобы с достоинством
нести этот крест.
Но конфликт разрастался. На него наслаивались имуще­
ственные проблемы {борьба за завещание).
«Мы жили вместе-врозь» —эти слова, сказанные Толстым,
как нельзя лучше передают суть супружеских отношений,
а перед смертью Софья Андреевна призналась, что сорок во­
семь лет прожила с Львом Николаевичем, так и не поняв, что
он был за человек.
Толстой глубоко осознавал сущность человеческой природы.
Ведомы были ему и /айны женской души. Вопреки распро­
страненному мнению, женоненавистником он никогда не был.
Его удивительные по красоте и такту письма к женщинам, его
428

20. Лев Толстой перед судом жены
мудрые мысли о высоком предназначении женщины в дневни­
ках и философских трактатах, созданные им женские образы,
его живое, полное дружелюбия общения с женщинами —луч­
шее тому подтверждение. .
Когда-то Толстой осудил своего друга и Друга Достоевского
Николая Страхова за то, что тот приписал автору «Преступле­
ния и наказания» грехи его героев. На то и художник, полагал
Толстой, что он, обладая даром вымысла и фантазии, может
бесстрашно погружаться в бездны души, не будучи преступни­
ком, воссоздать мастерски образ преступника. Думается, что
такж е ошибочно уподоблять Позднышева, героя «Крейцеровой
сонаты», Льву Толстому. Перед судом времени и сменяющих
друг друга поколений мужчина и женщина несут одинаковую
ответственность.
Путь осуждения кого-либо при чтении «Моей жизни» менее
всего продуктивен. Отношения между супругами —это драма,
закончившаяся трагедией. Важно понять причины произошед­
шего, чтобы самим избежать роковых ошибок. Читатель «Моей
Л. Н. и С. А. Толстые на берегу моря. Мисхор. Крым.
1901. Фотография С. А. Толстой

III. Вечная тема со многими неизвестными
жизни» невольно будет сострадать Софье Андреевны, и ему,
возможно, будет казаться, что она, верная жена, помощница
мужа, добродетельная мать, стала жертвой тирана-гения .
Но чтобы понять истинное положение вещей, нужна и другая
составляющая этой драмы —ею является полная гениальных
художественных откровений и духовно-нравственных ис­
каний жизнь человека, который составил славу России. И вот
там, где Софья Андреевна объективно выстраивает панораму
жизненных событий Л.Н . Толстого и своей семьи, где приводит
интересные свидетельства общения писателя с современни­
ками, там она на высоте. Вклад в биографию поражает своей
важностью и значительностью.

IV. БЫТЬ САМИМ СОБОЙ

21. ДА РАЗГОРИТСЯ СВЕЧА1
Кончена смер т ь
Человекрано или поздно задает себе главный вопрос: зачем
он пришел в этот мир? Идалеко не всегда может ответить на
него. Отдаваясь течению жизни, ее соблазнам, радостям и пе­
чалям, люди живут в неведении. И таких большинство на земле.
Может, это к лучшему? Ведь все понятно: родительский дом,
традиции веры, профессиональная деятельность, семейные
заботы, продолжение рода —разве іэтого недостаточно, чтобы
являть себя человеком?Видимо,
нет, коли на земле много горя
и страданий, зависти и гордыни,
зла и насилия. Видимо, нет, если
перед смертью человек склоня­
ется к мысли, что жизнь про­
летела быстро, жизнь прошла
мимо.Апочемубыстро, почему
«мимо» — человек не всегда
готов ответить на этот вопрос,
ибо ни сам, ни рядом живущий
с ним глубоко над этим никогда
не задумывался.
Редко встретишь личность,
ищущую «правду о мире и душе
человека» (Толстой).Даже среди
великих. Потому и бесценен
1 Статья фрагментами была опубликована в книгах: Толстой Л. Чем люди живы:
Избранные рассказы и п ри тчи/ил .Б .Д ио дор ов а; вступ.статья В. Ремизова. М.: Арбор,
2012. С. 5 -9; Диодоров Б.Жил. Любил. М., 2014. С. 302-310.
432

21. Да разгорится свеча
«Воскресение» —драма в 5 актах, с прологом. По роману Л.Н. Толстого.
Представление в театре «Одеон». Париж. 1902
Французская гравюра А. Тирья
из журнала ІІІизігаііоп. 1902
Из книги «Граф Лев Толстой. Великий писатель земли Русской в пор­
третах, гравюрах, живописи, скульптуре, карикатурах и т. д.». Спб., 1903.
Английская гравюра Брейдена из
серии «Литературные портреты».
1901

IV. Быть самим собой
опыт жизни и творчества Льва Толстого, живая душа которого
неустанно искала себя в «этом бесконечном океане добра и зла».
Судите сами. 1879 г. Слава Толстого шагнула далеко за
пределы России. Он общепризнанный гений. Автор великих
романов «Война и мир», «Анна Каренина». В мае 1879 г. на
конгрессе Международной литературной ассоциации, про­
ходившем в Лондоне, Толстой и Достоевский были избраны
Почетными членами от России.
Счастливый отец. Одарен дружбой с великими и невеликими
современниками. Материально вполне обеспечен. И вдруг все
это — ничто. Ничто перед лицом смерти.
Вот как он передает свое состояние этого периода жизни
в знаменитой, обошедшей весь мир, но запрещенной в тог­
дашней России «Исповеди»:
«Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного
вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как
средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе
всяких вопросов о смысле жизни моей и общей.
Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо жить
так, чтобы самому с семьей было как можно лучше.
Так я жил, но пять лет тому назад со
мною стало случаться что-то очень стран­
ное: на меня стали находить минуты сна­
чала недоумения, остановки жизни <...>
Эти остановки жизни выражались всегда
одинаковыми вопросами:
Зачем? Ну, а потом? <...>
И я ничего и ничего не мог ответить.
Жизнь моя остановилась <...>
Я как будто жил-жил, шел-шел и при­
шел к пропасти и ясно увидал, что впереди
ничего нет, кроме погибели. <...>
Давно уже рассказана восточ­
ная басня про путника, застиг­
нутого в степи разъяренным
1879.ФотографияМ.М.Панова зверем.

21. Да разгорится свеча
Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне
колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный,
не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыг­
нуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за
ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки
его ослабевают, и оп чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели,
с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он
оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно
обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам со­
бой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит
это и знает, что' он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг
себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их.
Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти,
готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение.
И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже
не радует меня, а белая и черная мышь —день и ночь —подтачивают ветку,
за которую я держусь. [...] И это не басня, а это истинная , неоспоримая
и всякому понятная правда <...> “Зачем мне жить, зачем чего-нибудь
желать, зачем что-нибудь делать?” Еще иначе выразить вопрос можно так:
“Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы не­
избежно предстоящей мне смертью?”» (23,9 -16).
Вспомним М. Лермонтова —«Толпой угрюмою и скоро по­
забытой / Над миром мы пройдем без шума и следа...» . Бес­
смысленность существования —причина многих жизненных
драм. Многие из тех, кто сегодня пытается вырваться из пут
этой бессмысленности, подчас кидаются из стороны в сторо­
ну, стремясь разрубить гордиев узел. Современное общество
богато выбором: культ власти и силы, коммерсализация вне
всяких моральных приличий, религиозные брожения и часто
как следствие — сектантство на любой вкус и цвет, вплоть до
поклонения сатане, упование на физическое развитие и долго­
летие, мещанское самодовольство и самоуспокоенность, игра
в экстрим, тяга к зрелищам, всевозможным шоу и маскара­
ды жизни. Одним словом, найти себя в той или иной форме
общественного экстаза или впасть в дурман забвения, забыть
о себе. Но все тщетно. Массовое сознание, ориентированное на
свободу без берегов и границ, как Молох, пожирает личность,
435

IV. Быть самим собой
держит ее в тисках, и она не заметно для себя оказывается
в круговороте событий. Вместо выхода из тупика — пляска
смерти. Массовое одичание и отупение. Человек все дальше
отходит от того смысла жизни, которым наделил его Бог.
«Исповедь» —это движение Толстого к истине, пони­
манию главных начал жизни.
В горниле сомнений, тяжких раздумьях о Боге и душе че­
ловека обреталась автором истина. Будучи в молодости атеи­
стически настроенным человеком, он мыслил себя существом
конечным, пребывающим во власти телесных потребностей.
Но с годами все острее осознавался тот факт, что плоть быстро
стареет и потом навсегда исчезает. Страх смерти леденил душу.
Ни Соломон («Все в мире —и глупость и мудрость, и богатство и нищета,
и веселье и горе —все суета и пустяки. Человек умрет, и ничего не останется.
И это глупо»),
ни Будда («Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления,
старости и смерти нельзя —надо освободить себя от жизни, от всякой воз­
можности жизни»),
ни Сократ («Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой
жизни тела есть благо, и мы должны желать его»),
ни Шопенгауэр («Жизнь есть то, чего не должно бы быть, —зл о, и пере­
ход в ничто есть единственное благо жизни») —никто из них не смог убедить
Толстого «в истинности их веры» (23,25).
Вера вошла в его жизнь после того, как он представил
свое существование на земле без Бога и бессмертия души.
Психологически это знакомо каждому человеку. Умрешь
и вырастет на твоей моциЛе лопух. После таких мыслей опти­
мизм исчезает. Впереди смерть и вечное забвение. Но стоит
только впустить в свое сознание мысль, что ты бессмертная
частица мира, что твоя душа — частица Бога, как все приоб­
ретает значимый смысл бытия. Ты с Богом и в Боге или один
на один с всепоглощающейбездной.
Вот как описал этот процесс автор великих романов:
«...я оглянулся на самого себя, на то, что происходило во мне ; и я вспомнил
все эти сотни раз происходившие во мне умирания и оживления. Я вспом­
нил, что я жил только тогда, когда верил в Бога. Как было прежде, так
436

21. Да разгорится свеча
и теперь, сказал я себе: стоит мне знать
о Боге, и я живу; стоит забыть, не ве­
рить в Него, и я умираю. Что же такое
эти оживления и умирания? Ведь я не
живу, когда теряю веру в существова­
ние Бога, ведь я бы уж давно убил себя,
если б у меня не было смутной надежды
найти Его. Ведь я живу, истинно живу
только тогда, когда чувствую Его
иищуЕго.Такчегожеяищуеще?—
вскрикнул во мне голос. —Так вот Он.
Он —то, без чего нельзя жить. Знать
Богаижить —одно и то же. Бог есть
жизнь» (23,45 -46).
Нет и не может быть насто­
ящей жизни без веры в Бога.
Человек или мыслит себя суще­
ством конечным и смертным —
или сознает в себе зерно вечности, то Божественное начало,
которое соединяет его со всем мирозданием, позволяет почув­
ствовать себя частицей целого и в целом увидеть себя. Каждому
приходится делать выбор между верой и безверием. Вера не
требует доказательств. Она или есть — или ее нет.
Точнотакже и душа —она или ощущает себя бессмертной,
или умирает вместе с телом на погосте. Вера вБога, как и вера
в бессмертие души, —явление прежде всего психологическое,
зависящее от воли человека, его непосредственного выбора —
Быть с Богом или презреть его.
Умирающий герой повести Толстого «Смерть Ивана Ильича»,
перед смертью осознавший, что «жизнь прошла мимо», совер­
шает главное открытие в последнее мгновение своей жизни:
«Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».
«А смерть? Где она?»
Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где
она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.
Вместо смерти был свет.
—Так вот что! —вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!
437
Л. Н. Толстой. Ясная Поляна. 1885.
Фотография С.С. Абамелека-
Лазарева

IV. Быть самим собой
Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгнове­
ния уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще
два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало.
Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье [...]
—Кончено! —сказал кто -то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. «Кончена смерть, —
сказал он себе. —Ее нет больше» (26,113).
Через осознание того, что жизнь была «не то», —к рождению
духа, ощущению другой жизни, пусть и недолгой (всего мгно­
вение !), но жизни, когда душа проснулась от мертвой спячки...
Толстой выбрал веру в Бога, ощутив себя частицей единой
вселенской жизни. И это позволило ему подняться на новую
ступень социального миропознания.
В наши дни все реже звучит слово «народ». Будто он
растворился в облаках. Больше говорят о гражданском обще­
стве, социуме, партиях, пенсионерах и не пенсионерах. А народ,
русский народ, как и другие народы и народности, несмотря на
ниспосланные ему испытания, живет своей жизнью. Изо дня
в день решает мирские проблемы —растит хлеб, строит дома,
выращивает детей, словом, живет в трудах праведных. И ни­
кто не спросит: «А счастлив ли народ?» Видимо, там на верху,
полагают, что «авось, как-нибудь выживет, не «впервой». Пьет
мужик, ну и пусть пьет. А ведь ясно, что пьет народ прежде
всего от нишеты и безнадежности.
Грустно звучат многие мысли Толстого о жизни народа.
Грустно не только потому, что в них горькая правда, страдание
за судьбу униженного человека, отражение главной причины
бедствий — небрежение со стороны богатых и власть имущих
к нуждам народа, но и потому, что это актуально сегодня.
«Вчера, —читаем в его дневнике 1895 г., —ходил по улицам и смотрел
на лица: редкое не отравленное алкоголем, никотином и сифилисом лицо.
Ужасно жалко и обидно бессилие, когда так ясно спасение» (53,20). И в другом
месте, в письме к Н. Н. Страхову: «Копаясь в этих внутренностях в утробе
народа, мучительно видеть то унижение и развращение, д о которого
он доведен. — И они все его хотят опекать и научать. Взять человека,
напоить пьяным, обобрать, да еще связать его и бросить в помойную яму,
438

21. Да разгорится свеча
а потом, указывая на его положение,
говорить, что он ничего не может сам
и вот до чего дойдет предоставлен­
ный самому себе —и, пользуясь этим,
продолжать держать его в рабстве. Да
только перестаньте хоть на один год
спаивать его, одурять его, грабить
и связывать его и посмотрите, что
он сделает и как он достигнет того
благосостояния, о котором вы и меч­
тать не смеете. Уничтожьте выкупные
платежи, уничтожьте земских началь­
ников и розги, уничтожьте церковь
государственную, дайте полную сво­
боду веры, уничтожьте обязательную
воинскую повинность, а набирайте
вольных, если вам нужно, уничтожьте,
если вы правительство и заботитесь
о народе, водку, запретите —и посмотрите, что будет с русским народом
через 10 лет» (66,204-205).
В статье «Не убий никого» (1907) Толстой еще резче характе­
ризовал свою эпоху, а мы, читая его слова, понимаем, как они
актуальны —и не только для нашего отечества:
«Положение России ужасно, Но ужаснее всего не материальное его положе­
ние, не застой промышленности, не земельное неустройство, не пролетариат,
не финансовое расстройство, не грабежи, не бунты, не вообще революция.
Ужасно то душевное, умственное расстройство, которое лежит в основе
всех этих бедствий. Ужасно то, что большинство русских людей без ка­
кого бы то ни было нравственного или религиозного, обязательного для
всех и общего всем закона <... >Так что большинство людей, действующих
теперь в России, под предлогом самых разноречивых соображений о том,
в чем заключается благо общества, в сущности руководятся только своими
эгоистическими, почти животными побуждениями» (37,43).
В «Исповеди» по-новому зазвучал голос писателя. Его си­
ятельство граф перестал чувствовать себя обособленным от
крестьянского люда, устыдился графского титула.
439
Л. Н. Толстой. Москва. 1896.
Фотография А. И. Мея

IV. Быть самим собой
«...со мной случился переворот, который давно готовился во мне и за ­
датки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего
круга —богатых, ученых —не только опротивела мне, но потеряла
всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства — все
это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысл в этом нельзя.
Действия же трудящегося народа, творящего жизнь, представились мне
единым настоящим делом. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни,
есть истина, и я принял его» (23,40).
И раньше судьба народа была дорога и понятна ему. Сол­
даты и партизаны — герои войны 1812 г., Платон Каратаев
с его христианским и земледельческим миросозерцанием,
Фоканыч из «Анны Карениной» в его откровении —«жить для
Бога и для души». Но тогда он на народ смотрел как человек
светского общества, как писатель и мыслитель как бы со сторо­
ны любовался его мудрой человечностью, видя в нем сильные
и слабые стороны. Теперь же он переступил через черту,
разделявшую его с ним, почувствовал себя неотъемлемой
частицей великого целого —народной вселенной... Он не царь,
не министр —ни в его власти изменить внешние обстоятель­
ства жизни. У него дар писателя и мудреца. И потому, став
«адвокатом стомиллионного крестьянства», видя в нем
власть тьмы и тоску по Божескому, он избрал для себя миссию
бескорыстного служения народу —через общественные деяния
и просветительское слово.
Издатели, современники Толстого, забавляли народ низ­
копробной литературой, в основном лубочного содержания.
Подлинное искусство слово с трудом доходило до крестьян
и рабочих. Понимая весь трагизм положения, Толстой вме­
сте со своим другом В. Г. Чертковым создал издательство для
народа «Посредник». Но еще до рождения «Посредника» он,
начиная с молодых лет, немало потрудился на ниве народно­
го просвещения, а на рубеже 1880-1890-х гг. обозначил путь
к демократизации русской прозы. В его. народных рассказах
зазвучало простое, искреннее, наполненное художеством
слово —заветное слово о жизни и смерти, Боге иДуше человека,
о противосто янии любви з лу и ненависти.
440

21. Да разгорится свеча
Это было Слово народное и для народа. Благодаря обще­
ственной деятельности писателя, ставшего руководителем
уникального издательства для народа, оно проникло почти
в каждый крестьянский дом, не оставив равнодушным никого
из современников. Оно тут же переводилось на многие языки
мира. Оно было по природе иным, нежели Слово романиста.
Это было действительно Слово народное и для народа.
Заветное слово
Он писал глубокие по содержанию, сложные по стилю романы
и повести, философские трактаты о жизни, смерти, бессмертии,
публицистические статьи. Но более всего ценил из созданного
им рассказы для детей, часть из которых вошла в его «Азбуки»,
рассказы для народа, созданные в основном в 1880-е годы.
«Кавказского пленника» ставил выше «Войны и мира», «Анны
Карениной». Выпустив в свет свою «Азбуку» (1872), признался
в том, что его самая главная книга жизни написана, в ней ему
удалось соединить всю мудрость Востока и Запада.
Странными кажутся эти заключения в елико го рома ниста .
В них кто-то увидит запальчивость требовательного к себе
художника. Но давайте не спешить с выводами. А посмотрим
н а проблему с другой стороны.
Почему народные рассказы Толстого, как и рассказы для де­
тей, сразу после их выхода в свет становились предметом чи­
тательского признания —и не только в Росси, но и за рубежом?
Почему сегодня, выходя миллионными тиражами в разных
і странах, скажем, в Японии и Южной Кореи, они моментально
раскупаются людьми разными по возрасту, полу, профессии,
национальности?
Толстой ниспровергал многие авторитеты как в искусстве, так
и в жизни. Но в его отрицании того или гения была своя логика.
С ней можно не соглашаться, но ее трудно не видеть. Не менее крут
был Толстой при оценке собственных художественных произведе-
ний. Признанный современниками великим писателем, он гнал
' от себя соблазн славы, далек был от творческого самодовольства.
Вместо самоуверенности были муки творчества, страдания от
441

IV. Быть самим собой
цевысказанности самого заветного слова, несущего в себе высо­
чайшее чувство ответственности за судьбу рядом живущего.
Истина может быть предметом спора, но нельзя не желать
о брести ее.
Правда жизни всегда очевидна, но ложь привлекательней,
несмотря на то, что она, как червь, разъедает душу: «коготок
увяз —всей птичке пропасть».
Как сделать так, чтобы истина, правда, и отвращение к м е ­
тастазам лжи и пороков входили в сознание человека с раннего
детства, определяя его суть и логику всей жизни? Способно ли
слово провести водораздел между властью тьмы и светом разума?
Толстой понимал, что не всегда способно, но надо стремиться
к тому, чтобы о но выполняло свою Божественную функцию.
Слова настоящего художника — это прозрение и пророче­
ство, движение к правде и истине.
Чтобы правда стала достоянием массового читателя,
необходимо ясное, простое, вдохновенное Слово.
Проблемы восприятия художественного произведения, его
значимости для читателя вызывали в Толстом неподдельный
интерес. На первый взгляд, кощунственно звучат слова Тол­
стого в адрес Пушкина и Бетховена:
«“Я помню чудное мгновенье”... симфония Бетховена, не так безусловно
и всемирно хороши, как песня о “Ваньке-клюшнике” и напев “Вниз по ма­
тушке по Волге”» или другое: «Пушкин и Бетховен одинаково льстят нашей
уродливой раздражительности и нашей слабости» (8,114).
Эпатаж очевиден, но далеко не абсурден
«...льстят нашей уродливой раздражительности и нашей
слабости».
Позже, касаясь художественного опыта «Пушкина, Жу­
ковского, Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Тургенева», своего
творчества, Толстой так объяснил смысл сказанного:
«...это наша самая пища, но такая, которая годится нам, сытым с жиру,
которая надувает нас, но не кормит и от которой, когда мы предлагаем ее
народу, он тоже отворачивается”».
И далее: «...пища —не скажу дурная, но не существенная» (25,528).
442

21. Да разгорится свеча
Столь суровые оценки литературного творчества писателей
(и не только русских) были вызваны не отрицанием значимости
их творчества, а пониманием, во-первых, их отдаленности от
жизни народа в ее целостности — в единстве бытия и быта,
во-вторых существованием языкового барьера, разделяющего
народную и литературную речь.
Работая учителем в яснополянской школе в конце 1850-х гг.,
он обратил внимание на факт неприятия крестьянскими деть ­
ми даже самых простых, как казалось ему, классических литера­
турных произведений. Им оставались чуждыми и содержание,
и языковые красоты «Робинзона Крузо», «Гробовщика», «Ночи
перед рождеством», «Вия», «Илиады», басен Крылова, «ничего
не осталось» в душах детей и от «народных книг», «Солдатского
чтения». В то же время дети имели «более охоты, чем взрослые»,
к чтению былин, песенников, пословиц Снегирева, летописям,
памятникам древней литературы. Их поэтическое естество не
только не сопротивлялось этому, но , напротив, получало новые
импульсы к развитию: ученики «перечитывают по нескольку
раз, заучивают наизусть, с наслаждением уносят на дом» эти
книги, «в играх и разговорах дают друг другу прозвища из
древних былин и песен».
Но как ни любимы были подобные книги, цель — переход
к чтению авторских произведений, написанных современным
литературным языком, — не была достигнута, «пучина» не
исчезала. Применяемые Толстым и его сподвижниками раз­
личные методы мало способствовали преодолению возникших
трудностей. И все же выход из сложившейся ситуации Толстым
был найден.
«.. .для образования народа,—рассуждал он в статье о своей Яснополянской
школе,—необходима возможность и охота читать хорошие книги,—хорошие
книги писаны языком, которого народ не понимает. Для того чтобы вы­
учиться понимать, нужно много читать; для того чтобы охотно читать —
нужно понимать.. . Вчем тут ошибка, и как выйти из этого положения? Может
быть, есть переходная литература, которой мы не признаем только по
недостатку знания; может быть, изучение книг, ходящих в народе, и взгляд
народа на эти книги откррют нам те пути, которыми люди из народа достигают

IV. Быть самим собой
понимания литературного языка. <...>
Может быть, причиной тому наша ото­
рванность от народа, насильственное
Образование высшего класса, и делу
может помочь только время, которое
по родит не хрестоматию, а целую
переходную литературу, составившу­
юся из всех появляющихся теперь книг
и которая сама собою органически
уляжется в курс постепенного чтения»
(8, 61- 62).
Чтение постепенное, ут­
верждал Толстой, есть «чтение
книг с интересом и понима­
нием все более и более слож­
ными», но для этого детям надо
полюбить чтение, «а для того
чтобы полюбить чтение, нужно
было, чтобы читанное было
понятно и занимательно».
«Понятно и занимательно». В контексте раздумий Тол­
стого эти требования к детской литературе далеки от культа
примитивизма и потворства низкому эстетическому вкусу.
Напротив, предъявив их, писатель, поставил вопрос о важно­
сти пробуждения в детях внутренней любовной потребности
«знания литературного языка» и такого эстетического вкуса,
который позволил бы ребенку безошибочно отличать истинно
художественное произведение от низкосортной литературы.
За понятностью и занимательностью стояли ясность чувств
и мыслей, простота, доступность, но отнюдь не упрощенчество.
Не та простата, которая хуже воровства, а та, о которой в связи
с Л. Толстым сказал Андрей Белый: «Простота Толстого —■это
ясность колодца, вода чистая и прозрачная, а дна не видно:
колодец глубокий».
Итак, для понимания детьми серьезной художественной
литературы необходимы произведения переходные, бази­
рующиеся на детском мироощущении и доступной ребенку

21. Да разгорится свеча
языковой практике. И Толстой пришел к выводу, который
подтолкнул его к созданию Азбуки и книг для детского чте­
ния.
Та же задача была поставлена и в связи с работой над
народными рассказами, адресованными взрослым людям:
писать на доступном простому крестьянину языке.
Чтобы осуществить этот замысел, Толстой несколько лет
к ряду, разъезжая по городам и селам России, записывал от­
дельные словечки, диалоги простых людей, пословицы и по­
говорки, загадки; читал много книг о нравах и быте крестьян,
священные книги, включая жизнеописания святых, но глав­
ное —почти каждодневно встречался с рабочими людьми го­
родов и деревень, беседовал с ними, принимал живое участие
в их судьбе, помогал им духовно и материально.
И все это ради того, чтобы решить проблему колоссальной
важности — проблему эстетической и нравственной от­
зывчивости простых людей на художественное произве­
дение. Не боясь быть отвергнутым, непонятым , осмеянным ,
Толстой, видя пропасть между народом и интеллигенцией,
не просто переходил на сторону первого, а принимал на себя
обязательство увидеть мир глазами простого мужика и простой
бабы, глазами крестьянского мальчика, городского ремесленника,
разорившихся купца или помещика, торговки с базара (посади
их слушать девятую симфонию Бетховена или начни их
примучивать чтением «Идиота», и через пять минут они
разбегутся, понося тебя недобрым словом).
Важно было понять, в чем причина массового отторжения
шедевров искусства людьми, умными и талантливыми, трудо­
любивыми и в большинстве своем расположенными к добру
и естественному восприятию красоты.
Проблема, поставленная Толстым, необычайно актуальна сегодня —
в век духовного растления целых поколений, в век уродливых вкусов,
торжества дьявольского над Божеским. Литературные вкусы подавляю­
щего большинства —от детей до старцев, говоря словами Пушкина, «гру­
бо площадны». Изучение литературы в школе у многих навевает скуку.
Классику знают понаслышке, роман «Петр I» приписывают Льву Толстому.
445

IV. Быть самим собой
Если читают, то, как правило, «чтиво». «Занимательность» совсем иного
толка завладела людьми.
Собственно, схожая ситуация была и в XIX в. Народ забав­
ляли низкопробной литературой в основном лубочного содер­
жания. Настоящая художественная литература не доходила до
крестьян и рабочих.
Понимая весь трагизм положения, Толстой вместе со своим
другом В. Г.Чертковым потому создал издательство для наро­
да «Посредник». Великое просветительское дело. Книги были
недорогими. Прекрасно иллюстрировались, причем часто
выдающимися русскими художниками. Книги разные по тема­
тике —русская и зарубежная классика (для детей и взрослых),
математика, философия, технические и медицинские знания,
искусство, педагогика и т. д .
Но еще до рождения «Посредника» Толстой как художник
и мыслитель развернул просветительскую деятельность для на­
рода.
Открытая им тайна восхождения к высотам подлинно худо­
жественной литературы, тайна «заветного слова», как и тайна
«переходной литературы», создателем которой он стал, позво ­
лила спасти тысячи живых душ. Им была найдена форма для
серьезного разговора о главном с простыми людьми всего мира.
«Зачем вера... если можно не любить...» (66,29)
Невольно возникает вопрос, почему Толстой так резко ото­
звался в переломный период своей жизни о романах «Война
и мир», «Анна Каренина»? Ведь явно не от желания быть ори­
гинальным. Думается, причина была в другом.
Нравственное видение мира всегда присутствовало в про­
изведениях писателя. Но этому видению недоставало конкрет­
ного понимания критериев добра и зла. Легко призывать
к добротолюбию, сложнее ответить на вопрос: что есть
добро и где граница между ним и злом?
Релятивисты, не задумываясь, скажут, что все относительно,
у каждого свое понимание добра и зла. Историки будут иссле­
довать социально-временной срез нравственности. В разных
социально-философских и религиозных системах трактовка
446

21. Да разгорится свеча
проблемы добра и зла звучит по-разному. А зло в мире растет,
как снежный ком. Толстого мучала неопределенность в поста­
новке самой главной проблемы жизни. Он должен был решить
ее прежде всего для себя самого. В противном случае —неза ­
чем писать. Решение пришло не сразу. Оно созревало в недрах
его дневников, философских трактатов, художественных про­
изведений. Однако часто озарение приходило, как казалось
Толстому, неожиданно.
Втрактате «В чем моя вера?» он рассказал о том, как однаж­
ды ночью «остался опять один с своим сердцем и стаинствен­
ною книгою перед собою» —с Евангелием.
«Я понял вдругто ,—писал он, —чего не понимал прежде [...] Место, кото­
рое было для меня ключом всего, было место из V главы Матфея, стих 39-й:
“Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь
злу”... Я вдруг в первый раз понял этот стих прямо и просто. Я понял, что
Христос говорит то самое, что говорит. И тотчас не то что появилось что-
нибудь новое, а отпало все, что затемняло истину, и истина восстала передо
мной во всем ее знач ении [...] Слова эти вдруг показались мне совершенно
новыми, как будто я никогда не читал их прежде» (23,309).
Собственно, с этой минуты наступило преображение
Толстого. Комета обрела другую орбиту. Началось движение
к великой мудрости жизни. Ему стало очевидно, что писать,
о чем писать и для кого писать. Как бы ни сильна была в нем
в эти годы страсть к философскому сочинительству, появилось
желание возвратиться к художеству, от которого несколько лет
назад он отказался.
Но кхудожеству особого рода: открытого —в своей сущ­
ности и по форме —каждому человеку, не зависимо от его со ­
циального положения и образования. Он стал создавать один
за другим рассказы для народа. Следуя великой традиции, он
избирал для них часто форму притчи, желая уйти от открытой
назидательности. Воссоздать жизнь в ее универсальном значе­
нии, без прямых указаний. Через необычные и поучительные
по своей направленности сюжеты разбудить интерес человека
к самым насущным вопросам бытия, дабы спросил себя: «Го­
споди, зачем живу, чем живу, так ли живу?»
447

■
IV. Быть самим собой
Иллюстрации Николая Николаевича Ге
к рассказу Л.Н. Толстого «Чем люди живы»
«...повернул голову, открыл глаза
и взглянул не Семена»
«Дело не хитрое, гляди»
«...Как раз поспел, когда надо»
«Глядел, глядел Михайла
и вдруг улыбнулся
и просветлел весь»
448

21. Да разгорится свеча
«Не противьтесь злу». Ударят по щеке —подставить другую?
Всегда? Во всех случаях? Но это, говорят священники, доступно
только одному человеку —Богочеловеку Христу. Для смертно­
го сие недосягаемо. Да и Толстой понимал это. Но в Заповеди
Христа указана та высота, к которой человек должен всю жизнь
стремиться. Это движение к идеалу, повод для неустанного
соверш енствования души.
Отвечая на зло злом, сам становишься злым, сам порож­
даешь зло. Поэтому не отвечай на окрик окриком, на зависть
завистью, борись с одержимостью к богатству, с жадностью
и стяжательством — ради них совершались и совершаются
тысячи преступлений. Не стремись к гордыне, а смиряй ее
в себе, ибо она раздувает в тебе пожар властолюбия и тщес­
лавия, стоит на пути к жалости и состраданию. Уйми чувство
мести в сердце твоем —иначе обагришь руки кровью. Насилие
порождает насилие. Л егче р аз лома ть, неж ел и п о строить. Проще
убить, оболгать, прогнуться спиной под сильного мира сего, не ­
жели простить, остаться наедине с правдой, сохранить чувство
собственного достоинства, проявить мудрую человечность. Но
добро неизмеримо сильнее зла, иначе не было бы ни человека,
ни истории человечества.
Не сразу, но постепенно, порой по крупицам, совершается
работа души. Изо дня в день она проходит через те или иные
испытания и страдания. Много в жизни соблазнов, дьявольских
наваждений. И только неустанная борьба с ними принесет
желаемое очищ ение для души и сознание Божеской жизни.
Такова обшая направленность народных рассказов Толстого.
Как художник и мыслитель, он достиг небывалой глубины
в своих раздумьях о борьбе духа и тела. Они никогда не были
для него равновеликими началами. «Тело —Храм духа». Оно
должно быть здоровым и чистым, но оно становится таковым
только тогда, когда дух управляет им. Не в здоровом теле здо­
ровый дух, а здоровый дух лежит в основе здоровья тела.
Как ни сложны для исполнения в реальной жизни Заповеди
Христа, именно следование им изначально, стремление
приблизиться к идеалу дают человеку подлинное счастье,
449

IV. Быть самим собой
выстраивают в душе его Царство Божие. Люди, приближаю­
щиеся к Нему, не от мира сего. И потому для обывательского
большинства они, если не юродивые, то чудаки. Только живут
эти «чудаки» долго и остаются в памяти человечества как ве­
ликие старцы и праведники, о которых складывают легенды,
пишут жития, которых вспоминают добрым словом. Толстой
знал имена мудрецов мира, но в его произведениях мудрецами
становились часто и простые люди.
Большая часть из живущих приспосабливается к миру, хотя
чаще мир перекручивает их по-своему. Суровый по сути,
он ломает нравственный хребет человеку, и тот, ощущая это,
зная об этом, без сопротивления (как все, так и он) принимает
его жесткие, а подчас жестокие законы. Но живя во зле, раз­
дражении, зависти и тщеславии, человек разрушает свое тело.
Без Бога и веры в Бога нет и не может быть жизни. Душа —
частица Бога, но когда человек забывает об этом, он, как
правило, попадает во власть дьявола. Тогда-то и вылезают на
поверхность все его грехи —пьянство, блуд, преступный карье­
ризм, зависть, ложь и лицемерие, а в итоге жизнь —игра, «такая
пустая и глупая штука». К концу жизни все острее сознание
бесцельности существования. И тогда пророчески прозвучат
слова Лермонтова:
И скучно и грустно, и некому руку подать
Вминуты душевной невзгоды...
Желанья!., что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят —все лучшие годы!
Жизнь вне Бога — этот путь к вседозволенности, ищущей
себе оправдания на языке негодяя, а подчас и философа.
Широк диапазон героев Толстого, попавшихся в капкан без­
духовного существования, но не менее широк круг его героев,
нашедших путь к свету.
Толстой верил в возможность духовного выздоровления
человека. Трагическая ситуация пробуждала в его героях Глас
Божий, пробуждала совесть. Раскаяние, потребность в том, чтобы
простили тебя, наполняло душу и настраивало ее на исцеление.
450

21. Да разгорится свеча
Для истинной, Божеской, жизни человеку нужна энергия
духа, и она дана человеку Богом, и имя ей —Любовь. Толстой
часто так и говорил: «Бог есть любовь». Это дар Бога человеку.
Каждый живущий хочет любить и быть любимым.
«Душа человеческая, —читаем в “Пути жизни” Л. Н. Толстого, —будучи от­
делена телом от Бога и душ других существ, стремится к соединению с тем, от
чего она отделена. Соединяетсядуша с Богом все большим и большим сознанием
в себе Бога, с душами же других существ—все большим и большим проявлением
любви». Идалее: «Все беды людей не от неурожая, не от пожаров, не от злодеев,
а только от того, что они живут врозь. А живут они врозь потому, что не верят
тому голосу любви, который живет в них и влечет их к единению» (45,77).
И такая любовь не сладострастие, не плотская, не сексуаль­
ная, как сказали бы сейчас, а любовь-сострадание, любовь-
жертва. Она менее всего подвержена эгоистическому своево­
лию, чувству собственности, как, скажем, слепая материнская
любовь, приводящая ко многим жизненным драмам.
Человек жив любовью, проявляет себя в любви. Но истинная
любовь —это служение другим. Оно требует от человека бла­
городства, мужества, умения слышать чужое горе, способности
не только сострадать, но и умения помогать рядом живущему.
Когда истинно любишь, то готов принести себя в жертву, по ­
жертвовать своим покоем, благополучием.
Толстой спустил христианство с небес на землю и вы­
брал обиталищем для него душу человека.
Рассказы для_ народа — это огромный мир, населенный
разными людьми, живущими по разным законам. Отдельно
взятый рассказ содержит в себе определенную жизненную
коллизию, настраивает читателя на восприятие сущностно
важной проблемы. К некоторым из рассказов возвращаешься
неоднократно, потому что не сразу входит в тебя глубина за­
ложенного в них содержания. Но когда проходишь путь осмыс­
ления, чувствуешь, что ты уже иной человек. Спадает завеса
и открывается «правда о мире и душе человека». Начинается
собственная работа души и невольно вспоминаются слова Льва
Толстого из дневника, написанные 14 июня 1894 г.:
451

Иллюстрации Н.Н. Ге к рассказу «Чем люди живы» (продолжение)
IV. Быть самим собой
«...двоих кормила бывало,
а третья ждет»
«Простите, хозяева. Меня Бог простил.
Простите и вы»
«И я узнал слова Божіи»
«И распустились у ангела
крылья, И поднялся он на небо»

21. Да разгорится свеча
«Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат.
В нагроможденных] облаках просвет, и там, как красный неправильный
угол, солнце. Все это над лесом, рожью. Радостно. И подумал: Нет, этот мир
не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный,
а это один из вечных миров, к[оторый] прекрасен, радостен и кот[орый]
мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для
живущих с нами и для тех, к[то] после нас будет жить в нем^ (52,120-121).
О встрече в Поднебесье и сущности искусства
«Служенье муз не терпит суеты, / Прекрасное должно быть
величаво...» Не каждому художнику удается остаться верным
пушкинскому завету. Только ис­
тинный мастер изо дня в день,
проходя тяжкий путь познания
правды о жизни и душе чело­
века, пребывая в постоянных
трудах праведных, поднимается
к горним высям подлинного
искусства.
Лев Толстой обратил вни­
мание на то, что есть искус­
ство, обращенное к нашей по­
вседневной жизни и к нашему
сердцу, нашей душе, и тогда мы
радуемся искусно воссозданно­
му пейзажу, хорошей песне, ма­
стерству танца; и.есть искусство,
преображающее душу, подни­
мающее ее до религиозных глу­
бин духа, до Божественного ми-,
ропознания. Здесь и Божество,
и вдохновенье неразделимы.
В творчестве художника
Бориса Аркадьевича Д иодо-
рова органично связаны по­
эзия быта и величие духа. Все
оживает под рукой мастера,
Борис Аркадьевич Диодоров,
Народный художник России,
Лауреат Государственной премии,
обладатель Гран-при Андерсена в
Оденсе, выдающийся иллюстратор
многих произведений русских
и зарубежных писателей,
профессор, заведующий кафедрой
Московского государственного
университета печати им. Ивана
Федорова. За спиной справа —
портрет жены Карины
Степановны Филиппрвой-
Диодоровой, замечательной
российской поэтессы, актрисы
и театрального педагога
453

IV. Быть самим собой
великого иллюстратора вечных книг —и детская сказка, и по ­
вести о любви, и притчи о Божеском и человеческом. В рабо­
тах мастера дыхание земной жизни, с ее вселенской судьбой
и многогранным предметным миром, — от травинки до не­
виданной красоты пространственных сфер бытия, от уютных
и неуютных хижин до фантастических по выразительности
дворцов и парков.
Но чтобы ни иллюстрировал художник — сказки Андерсе­
на, «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» Лагерлеф,
«Аленький цветочек» Аксакова, «Малыш и Карлсон» Линдрен,
«Приключение Чипполино» Родари, «Винни-Пуха» Милна, ве нг е р­
ские и русские народные сказки, прои зв едения Тургенева, Блока,
Л. Толстого —в центре внимания —человек, запечатленный
в его неповторимости и особенности, подробностях его жи­
тейского и бытийного существования, в минуты его духовного
взлета или нравственного падения.
В иллюстрациях Бориса Диодорова нет назидательности,
они воспринимаются так же естественно, непроизвольно,
как и та жизнь, которая запечатлена в текстах произведений.
Многие работы Диодорова глубоко символичны. К тому рас­
полагали особенно близкие его сердцу жанры сказки и притчи.
Но и символизм художника ненавязчивый, не забивающий
чистые родники жизни. Здесь напомню мысль Л. Толстого,
который считал, что в произведении искусства могут быть
использованы любые формы отображения действительно­
сти — от максимально точных бытовых зарисовок до фан­
тасмагорий и гротеска; но при условии психологической
достоверности отображаемого. В иллюстрациях Диодорова
есть и психологическая достоверность, и чувство «такта дей­
ствительности». И есть то, что не всегда встречается у боль­
шого художника, — доверие к читателю, вера в разумную,
Божественную природу человека, расположенного больше
к добру, нежели к злу.
Художественный текст и созданный Диодоровым изо­
бразительный ряд к нему (это относится ко всем книгам,
проиллюстрированным Диодоровым) — два параллельных
454

21. Да разгорится свеча
самостоятельных мира с точки зрения читательского вос­
приятия. При этом не возникает ощущения их взаимоотчуж-
денности. Напротив, они дополняют друг друга, взаимообо-
гащают друг друга, расширяя границы идейного содержания
произведения и открывая простор для полифонического
видения и осмысления отраженной в нем действительности,
какой бы фантастической она ни была. Художник и автор тек­
ста равновелики по передаче читателю глубинных смыслов
воссозданной жизни. Эффект такого восприятия коренится
в природе таланта Бориса Диодорова и в его эстетике. Не
себя выставлять на показ, не йорничать над текстом, не
искать чего-то с ног сшибательного, а как можно глубже
вчитываться в текст, тем более, когда имеешь дело с непр е­
ходящей классикой. Тогда текст, его проникновенное слово,
его образная Палитра открывают перед тобой музыку эпох
и судеб. Будто создаешь фугу — мелодии вступают в строй
одна за другой, у каждой «свой голос», но, звуча вместе,
они рождают гармонию сфер природы. Такова особенность
художника Диодорова, что он не довлеет над читателем, не
навязывает ему своего вйдения, а оставляет за ним свободу
собственного восприятия и интерпретации.
Но и сам мастер свободен в своем творчестве. Его свобода —
в выборе и истолковании избираемых произведений. Ни от
ребенка, ни от взрослого он не скрывает суровой правды жизни.
Рядом с красотой бесчинствует безобразие, радость жизни со­
седствует с драмой людских судеб, ненависть и злоба стремятся
одолеть любовь и согласие, а гнев и ярость порой оказываются
сильнее смирения и добра. Свет разума и власть тьмы. Казалось
бы, все очевидно, полюса обозначены. Но в жизни далеко не
всегда так. Искусство отражает борьбу света и тьмы, но для
подлинного искусства этого недостаточно. По крайней мере,
русское искусство в его лучших представителях являло собой
пример нравственный высоты, с которой просматривалась
и осмысливалась вся действительность.
К чтению народных рассказов Л. Толстого Бориса Диодо­
рова подтолкнули японцы, задумавшие издавать «Библиотеку
455

IV. Быть самим собой
классической литературы мира для детей». До этого эти тол­
стовские тексты ему были незнакомы.
Отправляясь в заграничное путешествие, Борис Аркадье­
вич взял с собой народные рассказы Л. Толстого и прочитал их
в самолете во время перелета из Москвы во Франкфурт-на-
Майн е. Там, в небесах, совер шился внутрен ний пер елом в душе
художника. «Я, —признавался он в беседе со мной, — сошел на
немецкую землю другим человеком. Стало ясно, для чего и как
жить по-Божьи».
Толстому изначально, от рождения, была дана «чистота
нравственного чувства», она стала камертоном для всего его
творчества. Думаю, что и Бориса Аркадьевича Бог наделил
этим свойством. Оно тоже изначально присуще ему и ощуща­
ется во всех его работах или, как он сам говорит, «картинках».
Но встреча с Толстым в поднебесье связала в одну упряжку
нравственное чувство и разумение жизни, Человеческое
и Божеское.
Глубок и разнообразен мир толстовских рассказов. Здесь
напоминание о важности служения во благо людям (притча
«Три сына»), христианская любовь к ближнему, любовь-са -
Ш
мопожертвование, любовь-со -
сознание счастья от внутренне­
истинной жизни не богатство
Иллюстрация Б. Диодорова огонь — не потушишь»); сила
к притче л.н. Толстого «Три сына» детства, способная одолеть
456

21. Да разгорится свеча
людскую глупость и злость
(«Девчонки умнее стариков»);
некрикливое и искренне лю­
бовное служение людям как
проявление воли Господней
(«Два старика»); изначально
вложенные Богом в душу че­
ловека священные заповеди,
исполнение которых не требует
слов, но настраивает на трудо­
вую и добродетельную жизнь
(«Три старца»); бесовское про­
явление в человеке низменных
пороков — пьянства, гордыни,
зависти, жадности, блуда («Как
чертенок краюшку выкупал»,
«Много ли человеку земли
надо»); покаяние и прощение
за грехи наш и («Кающийся
грешник», «Крестник»); поэзия
и сила труда («Работник Еме­
льян и пустой барабан»); торже­
ство закона любви и добра над
законом зла и насилия («Сказка
об Иване-дураке...»); единение
и братство людей («Кавказский
пленник»).
Конечно, ни одни из на­
званных выше рассказов не
укладывается в прокрустово
ложе одной или двух проблем.
Читателю самому предстоит
проделать нелегкий путь через
основам жизни, мудрости веков
у него будет верный спутник
Толстой Л.Н. Чем люди живы;
собрание народных рассказов.
Иллюстрации Бориса Диодорова.
На суперобложке иллюстрация
к рассказу «Два старика». М.:
Рипол классик, 2010
Иллюстрации Б. Диодорова
к рассказу «Свечка»
чтение Толстого к истинным
и тысячелетий. И на этом пути
художник Борис Диодоров.
457

IV. Быть самим собой
Рассказ «Свечка» о том, как лютый приказчик, истязая
долгие годы мужиков, велел им на второй день Христова Вос­
кресения выйти в поле на пахоту. Не ослушались мужики воли
злого приказчика. Только старик Михеич сделал по-своему,
дабы Бог понял и простил его. Приклеил свечку восковую
пятикопеечную к распорке сохи. Она «и горит, и ветром не
задувает. А он в новой рубахе ходит, пашет и поет стихи вос­
кресные. И заворачивает, и отряхивает, а свечка не тухнет...
горит и не тухнет!»
Разгораясь, свеча озаряет все большее пространство. Так
и свет любви Божеской, разрастаясь, согревает душу человека
и тех, кто живет рядом с ним.

22.' ТОЛСТОЙ И СОКРАТ
Есть в яснополянской б иб­
лиотеке Л. Толстого неболь­
шая книга, в тонком переплете,
с пожелтевшими от времени
страницами, с пометками ве­
ликого писателя. Это сочинение
древнегреческого мыслителя
Платона «Федон» в переводе
Д. Лебедева. Вышла она в Мо­
скве в издательстве «Посред­
ник» в 1896 г.
Листаем страницы книги.
Ощущение такое, будто рядом
Толстой, с его оценками, не ­
согласием, предложениями.
Какая-то таинственная сила
Платон
связала великих мыслителей на расстоянии веков и наполнила
светом каждого, кто прикасался к миру их мудрых раздумий
о сущности жизни.
Книга о последних часах общения Сократа с учениками. Они
пришли, чтобы спасти его от казни, предложив ему совершить
побег. Но он отказался, изложив свой мотив отказа.
Несправедливо осужденный и приговоренный к смерти
через принятия яда, он встретил учеников добродушной улыб­
кой, много беседовал с ними о жизни, смерти, бессмертии,
после чего, подбадривая плачущих учеников шуткой, выпил
яд и умер.
459

IV. Быть самим собой
1 Булгаков В. Ф. Л. Н.Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С. 353.
460
Незадолго до ухода из Ясной
Поляны Толстой, перечитывая
эту книгу, признался: «Я не
знаю ничего более сильного
о смерти»1.
В молодости Толстой читал
«Федона» на французском язы­
ке в переводе Виктора Кузена.
Теперь же, в начале XX в., ра­
ботая над составлением книги
«Круг чтения», Толстой задумал
рассказать русскому читателю
о жизненном подвиге и смерти
Сократа и обратился к русскому
переводу. В указанной выше книге
он отметил ряд фрагментов, ко­
торые позже были переписаны,
обобщены в единый текст и пе­
реработаны писателем. Толстой
не только отчеркнул необходи­
мые фрагменты, но и сократил
некоторые из них, внес свои
изменения и дополнения, сделал
серьезные смысловые вставки.
Такую же работу он проделал
и при чтении «Апологии» Пла­
тона. В «Круг чтения» Толстой
включил два изложенных им
текста: «Суд над Сократом и его
защита» и «Смерть Сократа».
Толстой и Сократ. Их имена
часто стоят рядом. Обраще­
ние к духовным открытиям
двух мудрецов м ира всегда
Лев Толстой
Сократ

22. Толстой и Сократ
актуально. В наши дни оно приобрело особый смысл: чело­
вечество пошло по пути самоуничтожения. Духовная сторона
жизни давно уступило место телесному своеволию, матери­
ализации потребностей и интересов личности; грехи, а их
семь, перестали быть грехами; жажда «хлеба и зрелищ», как
во времена Рима, овладела массовым сознанием.
Встреча Толстого с Сократом, состоявшаяся более чем через
две с половиной тысячи лет после смерти афинского мудреца,
не затерялась в пространстве времен, а прочив вошла в память
живших до нас и здравствующих сегодня поколений. Смысл
встречи таится глубоко в нашем подсознании, иногда Всемир­
ный Разум, приоткрывая таинственную завесу, напоминает нам
о духовной пр еемст венност и поколений.
«Разум, —писал в 1900 г. Толстой крестьянину д. Новинки Ярославской
губернии Василию Кузьмичу Заволокину, —со единяет не только людей,
одновременно живущих, но соединяет нас с людьми, жившими до нас за
тысячи лет, и с теми, которые будут жить после нас. Так мы пользуемся всем
тем, что произвел разум и Исаии, и Христа, и Будды, и Сократа, и Кон­
фуция и всех людей, живших до нас и веривших разуму и служивших ему»
(72,528).
В 1886 г. в письме Неизвестному юноше, обратившемуся
к писателю с вопросом об истинном и ложном в вере, Толстой
был категоричен в своем ответе:
«Как исказить, положим, учение Сократа? Пускай искажают и перетолко­
вывают его, как хотят. Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот без всякого
усилия и труда откинет искажения и оставить то, что составляет сущность
учения. Ведь великий учитель только потому и великий учитель, что он
прост, ясен, не двусмыслен и не подвержен искажениям, как бриллиант, не
может быть стерт ничем, чтб слабее его. По этой же самой причине и раз­
личных толкований великого учителя не может быть. Он тем и велик,
что он разбросанное, расплывающееся привел к единству» (63,444-445).
«...есть й была всегда только одна истина жизни»
Два человека, разделенные временем, близкие и далекие
в своих воззрениях на самые сокровенные проблемы ж и зн и .
461

IV. Быть самим собой
Общее сказалось в их искусстве общения с миром и людьми,
их готовности жить так, как этого требовали от них Совесть
и убеждения. Оба в конце своей жизни, отторгнутые государ­
ством, официальной религией, сознательно вступили в кон­
фликт с обществом, в котором не было места свободе лично­
сти, в котором ложь, лицемерие доминировали над правдой
и искренностью.
Общее проявилось и в момент ухода из жизни. Они умирали,
окруженные учениками. Умирали как Учители жизни, мудро
принимая неизбежное и дарую тем, кто был рядом с ними,
добро и любовь.
О различиях в их взглядах на сущность жизни и человека
речьпойдетдалее,а покао главном, о том, что роднило их—
о приверженности истине. Именно с поиском истины мыслите­
ли связывали свое предназначение и возможность постижения
смысла жизни человека как существа телесного и духовного.
«А вы, — обращался он к своим ученикам, — послушайте
меня и меньше думайте о Сократе, но главным образом —
об истине: и если решите, что
я говорю верно, соглашайтесь,
а если нет — возражайте, как
только сможете»1.
При чтении Диалога Тол­
стой отчеркнул эти слова. Они
были близки ему. В старости,
на 65-м году жизни, в одном
из своих писем молодым тол­
стовцам, по существу, своим
ученикам, он предложил
«...заняться вместе уяснением того,
что нам всем одинаково понятно,
Рафаэль Санти. «Афинская школа, близко и важно, а именно что, как и вы
Эсхин и Сократ» (фрагмент). 1511 пишете, как сделать то, чтобы у нас
1 Яснополянская библиотека Толстого: Платон. Федон / пер. Д . Лебедева. М.:
Посредник, 1896 . С. 77.
462

22. Толстой и Сократ
не было разделений, все было общее, как у апостолов. —А первое средство
сделать это, состоит в том, чтобы всегда, перед всеми, перед «малыми
сими» и сильными мира одинаково исповедовать всю истину вполне, как
мы понимаем ее. Соединиться воедино мы все можем не около Христа,
а около истины, которая наверное одна прежде всех веков. Христос
для меня до сих пор совпадает с истиной, но верю я ему не потому, что
он Христос, а потому, что он в истине» (66,320-321).
Семью годами раньше Толстой беседовал с Елизаветой
Винер, дочерью крымского помещика. Его идеи подейство­
вали на нее так сильно, что она решила поселиться в деревне
и заняться крестьянской работой. В 1886 г. после ее встречи
с Толстым в Ясной Поляне она пешком возвратилась в Крым.
В том же году Толстой, отвечая в письме на колебания Винер
относительно защищаемых им идей, подчеркнул свою незы­
блемость в служении истине и назвал имена ее хранителей:
«.. . есть и была всегда только одна истина жизни и потому одна
только вера в эту истину, и она раз навсегда открыта в сердцах всех людей
Будда, Конфуций, Лаодзи, Сократ; Христос делали только то, что они
откидывали ложь личных заблуждений, нараставшую на эту истину,
и показывали истину во всей ея чистоте. Это сделал Христос с необы­
чайной силой и эту самую истину опять засорили люди; и опять до тех пор
пока люди будут люди, они будут продолжать дело очищения» (63,359-360).
За год до смерти в письме к единомышленнику польскому
художнику и поэту, чешского происхождения, создавшему
несколько портретов учителя, Яну Стыке Толстой обозначил
суть того, что для него значила истина, й вновь очертил круг
мудрецов мира, которые служили ей:
«Два великих принципа Иисуса: любовь к Богу, т. е. к абсолютному со­
вершенству, и любовь к ближнему, т. е. ко всем людям без всякого различия,
исповедовались (да и не могло быть иначе, так как эти два принципа состав­
ляют сущность истинной религии и истинной морали) с различных точек
зрения всеми мудрецами мира: древними —Кришна, Будда, Лаотзе, Конфуций,
Сократ, Платон, Марк Аврелий, Эпиктет и др., так и современными (чтобы на­
звать нескольких): Руссо, Паскаль, Кант, Эмерсон, Чаннинг и много, много других.
Религиозная и нравственная истина всегда и везде одна, и я стара­
юсь постигать ее везде, где нахожу» (80,43-44).
463

IV. Быть самим собой
В публицистической статье «О присоединении Боснии и Гер­
цеговины к Австрии» Толстой обратил внимание на то, что
«учение о том, что каждый человек носит в себе единое духовное
начало, стремящееся к единению посредством любви <...> было выражаемо
много раз и среди разных народов: и Конфуцием, и Лаотцы, и еврейскими
пророками, и греком Сократом, и Буддой, и Рама-Кришной, и римлянами
Эпиктетом и Марком-Аврелием» .
Но только с приходом Иисуса Христа
«учение это было высказано уже не как нечто желательное и только
возможное для некоторых людей, как оно высказывалось до Иисуса, а как
учение, долженствующее стать в основу жизни, обязательное, так как оно
дает истинное благо не для некоторых, а для всех людей» (37,233).
Толстой о главной правде Сократа, истинном
и ложном знании, страданиях искателей истины
УТолстого, как и у Сократа, понятие «истины» всегда было
связано с проблемой познания и самопознания.
Первая запись в дневнике, в которой появилось имя Со­
крата, была сделана Толстым в 1847 г. 8 апреля в 6 часов
утра. Она гласила:
«Надежда есть зло для счастливого и добро для несчастного. -
Хотя я уже много приобрел с тех пор, как начал заниматься собою, однако
еще все я весьма недоволен собою.
— Чем далее подвигаешься в усовер­
шенствовании самого себя, тем более видишь в себе недостатков, и правду
сказал Сократ, что высшая степень совершенства человека есть знать то,
что он ничего не знает» (46,29; курсив Л. Н. Толстого. —В. Р.).
Дневниковая запись появилась на 23-й день после того, как
девятнадцатилетний Толстой начал вести дневник. На протя­
жении последующей жизни он не раз обращался к известной
мысли Сократа, и каждый раз она приобретала новый оттенок
в его интерпретации.
Для молодого Толстого утверждение «я знаю, что ничего
не знаю » — показатель «высшей степени совершенства че­
ловека», его зрелости.
464

22. Толстой и Сократ
1878 год. В полемическом споре с Н. Н. Страховым о ст еп е­
ни важности, что и в какой степени человек должен знать, Лев
Толстой занял вполне определенную позицию при объяснении
того, как надо было бы истолковать мысль Сократа.
«Дорогой Николай Николаевич, —пис ал он в мае 1878 г., —Между нами
вышло какое-то странное недоразумение. Вам кажется, что я вас не понял,
а мне кажется, что вы меня не поняли, что так непохоже на вас. Я именно о вас
и говорил, и именно о той бездне, которая у вас постоянно перед глазами.
Началось недоразумение с моего первого письма и с выражения «при­
творяемся, что мы что-то знаем». И в этом весь разговор. И та бездна,
о которой вы говорите, есть не что иное, как привычка притворяться, себя
обманывать. Я говорю, что человек, который, как Сократ, говорит, что он
ничего не знает, говорит только то, что на пути логического разумного знания
ничего нельзя знать, а никак не то, что он ничего не знает, ибо положение:
я знаю, что ничего не знаю, есть явна я бессмыслица, вроде 1=0. И потому по ­
ложение о том, что наука не дает знания, ведет непременно к вопросу: что
же мне дает знание? А вы как будто не хотите сделать себе этого вопроса.
Вы, говоря о бездне, как будто признаете, что вы ничего не знаете. Ничего
не знать нельзя. Утверждать ж и в о м у человеку и умственно здоровому,
что я ничего не знаю, то же. что утверждать, что я никогда ничего не
ем. или что кровь во мне не обращается. — Мне кажется, что каждый
человек должен разобрать, чем он знает и чтб он знает (а что он знает,
это ѵже включено в понятие человека)» (62,423).
В 1990-е гг. сократовская мысль заблистала другими граня­
ми. Толстой увидел в ней проявление высокой степени культуры,
скромности человека, его трепетного отношения к опыту предков.
«Люди, —записал он в своем дневнике, —далеко ушедшие в первом раз­
ряде знаний —нравственном учении, большей частью образцами своими
ставят предшествующих учителей: Менций —Конфуция, Платон —Сократа,
Будда —Браминов, Христос —Исаия. Учители эти всегда считают себя
ничего не знающими (Сократ прямо говорит это). Мудрость свою счи­
тают перешедшей к ним от предков; свою же ничтожною. Совершенно
противоположно смотрят люди та к назы ваемой науки: им всегда кажется,
что до них никто ничего н е знал» (51,40).
Вариации на тему известной мысли Сократа прозвучали
в томах афористики Толстого «Круг чтения» и «Путь жизни»:
465

IV. Быть самим собой
«Есть знания, необходимые каждому человеку. Пока человек не усвоил
этих знаний, все другие знания будут во вред ему» (41,57).
«Сократ хотя и считал глупость несовместимой с мудростью, не называл
невежество глупостью. Но не знать самого себя и воображать себе, что зна­
ешь то, чего не знаешь, вот что он называл безумием. Ксенофонт» (41,486)
«Мудрость Сократа состояла в том, что он не думал, что знал то, чего
не знал. Цицерон» (42,35).
«Сократ не имел столь обычной слабости толковать в своих беседах
о всем существующем, отыскивать происхождение того, что софисты называют
природой, и восходить до основных причин, от которых произошли небесные
тела. Неужели, —говорил он, —люди считают, что постигли все то, что важно
человеку знать, если занимаются тем, что так мало касается человека?
В особенности удивлялся он слепоте тех ложных ученых, которые не
сознают, что человеческий ум не может проникнуть в эти тайны. —
Потому-то, —говорил он, —все эти люди, воображающие, что смеют
толковать о них, далеко не сходятся в своих основных мнениях, и когда
послушаешь их всех вместе, то кажется, что находишься среди сумасшедших.
И действительно, какие отличительные признаки несчастных, одержимых
безумием? Они боятся того, в чем нет ничего страшного, и не страшатся того,
ч то действительно опасно. Ксенофонт» (45,304-305).
«Мудрец Сократ говорил, что глупость не в том , чтобы мало знать,
а в том, чтобы не знать самого себя и думать, что знаешь то, чего ты
н е знаешь. Это он назы вал и глупостью и невежеством» (45,308).
«Сократ указывал своим ученикам на то, что при правильно поставлен­
ном образовании в каждой науке надо доходить только до известного
предела, который не следует переступать. <. ..> Он был такого низкого
мнения о них не по неведению, так как сам изучил эти науки, а потому,
что не хотел, чтоб на излишние занятия тратились время и силы, которые
могли быть употреблены на самое нужное человеку: на его нравственное
совершенствование. Ксенофонт» (45,311-312).
За год до своей смерти, в конце июня 1909 г., Толстой
получил письмо с нападками на науку от крестьянина из
Симбирска. Письмо начиналось словами:
«Графу Льву Николаевичу Толстому
от организатора Симбирской «Общины свободных христиан»
крестьянина Федора Андреева Абрамова.
Здравствуй дорогой Дедушка! Давно собирался написать вам, но
все откладал, так как вопрос — довольно серьезный и требует большой
466

22. Толстой и Сократ
обдуманности. Я мысленно осуждаю науку и решил суд этот произнести во
всеуслышание, на что и хотел спросить вашего совета» (38,326).
Письмо было большим, с описанием жизненных фактов,
подтверждающих отрицательное воздействие науки на
нравственные основы жизнедеятельности человека и че­
ловечества. Тема для философии и публицистики не новая,
однако она взволновала Толстого, знавшего чуть ли не наизусть
трактат Жан-Жака Руссо с аналогичной постановкой проблемы.
Взволновало потому, что Толстой ощущал остроту проблемы
на рубеже веков иуловил тенденции, имеющие место в обще­
ственной жизни:с одной стороны, отрицание науки, с другой —
претензии науки на всевластие и господство над духовными,
нравственно ориентированными сферами.
Толстой решил ответить, и как это часто случалось с пи­
сателем, ответ превратился в небольшую публицистическую
статью.
Два фрагмента из статьи «О науке» (1909):
I. [Об Иване, не помнящем родства]
«То, о чем вы пишете в вашем писыѵіе, так важно, и я так давно и много
думал и думаю об этом самом, что мне хочется напоследях, зная, что мое
время коротко, насколько сумею, ясно и правдиво высказать все, что я думаю
об этом, самой первой важности, предмете.
Вы спрашиваете, что надо разуметь под наукой и образованием? Спра­
шиваете, не бывают ли наука или образование вредны, и, как образец того
вреда, который бывает от того, что называется образованием, приводите
пример того учителя, сына крестьянина, который стыдится выкормившего
его отца и, когда отец этот привез ему свои деревенские гостинцы, попро­
сил отца спрятаться на кухне, чтобы не оконфузить своим мужицким видом
образованного сына перед бывшими у него гостями.
Может быть, пример этот и исключителен, но знаменателен, и стоит вду­
маться в него, чтобы то, что у нас называется образованием, представилось
в ином, ч ем оно представляется большинству, значении.
На другой день после получения вашего письма я провел вечер с дамой,
директрисой гимназии, с довольно странным для дамы именем и отче­
ством —Акулиной Тарасовной. Удамы этой тонкие, белые, прекрасные руки
с перстнями, шелковая, умеренно модная одежда и приятный вид усталой,
умной, «образованной» женщины с либеральными идеями.
— Дама эта
467

IV. Быть самим собой
крестьянская заброшенная сиротка. Помещица случайно разжалобилась над
именно этой сироткой, взяла ее воспитывать и дала ей “образование”. И вот
вместо Акульки, которую трепала бы за косы мать за то, что она, чортова
девка, упустила телят в овсы, а потом, вместо Акулины, которую сосватал бы
Прохор Евстигнеев и бил бы в пьяном виде смертным боем, а потом вместо
Акулины вдовы, которая, оставшись с пятью детьми, ходила бы с сумой
и всем, как горькая редька, надоела своими слезами и причитаниями, а по ­
том вместо ставшей из Акулины Тарасовной, которая, хотя и вырастила сына
и отдала его в люди, все-таки живет впроголодь у зятя, терпя всякие обиды
от брата невестки, вместо этой зачахлой, грязной, оборванной, утром и вече­
ром умоляющей матушку казанскую царицу небесную, чтобы она прибрала
ее, вместо этой Тарасовны, которая в тягость не только себе, но и всем тем,
кто ее кормит, вместо этой Тарасовны теперь любезная, умная директриса,
белыми руками сдающая карты, остроумно шутящая о персидских делах
с старинным приятелем и сыном ее воспитателя и предпочитающая чай
с лимоном, а не со сливками. И на вопрос: угодно ли ей ягод? отвечающая:
“пожалуй, только немного. Мой милый доктор не велит, да уж очень хороши
ягоды. Немножко, пожалуйста’’.
Расстояние между той и другой Тарасовной как от неба до земли. А от­
чего? Оттого,что Акульке дано было “образование” (курсив Толстого. —В.Р .) .
Ее благодетельница не ошиблась в том, что нужно для того, чтобы до­
ставить своей воспитаннице то, что считалось ею несомненным счастьем:
она дала Акульке образование. И образование сделало то, что Акулька стала
дамой, т. е. из мужички, которой все говорят ты, стал а госпожой, которой все
говорят вы и которая сама говорит ты всем тем людям, которые кормят ее
вместе со всеми теми, с кем она стоит теперь на равной ноге, т. е. из сословия
подвластных и угнетенных перешла в сословие властвующих и угнетающих.
То же на половину сделал и ваш учитель и желает сделать до конца. Но у него
еще есть препятствия родства, которых не было у моей дамы» (38,132-133).
II. [Об истинной, настоящей науке]
«Наука, как это понималось всегда и понимается и теперь большинством
людей, есть знание необходимейших и важнейших для жизни человеческой
предметов знания.
Таким знанием, как это и не может быть иначе, было всегда, есть и теперь
только одно: знание того, что нужно делать всякому человеку для того, чтобы
как можно лучше прожить в эт ом мире тот короткий срок жизни, который
определен ему Богом, судьбой, закон ами природы, как хотите (курсив Тол­
стого. — В. Р.). Для того же, чтобы знать это, как наилучшим образом прожить
468

22. Толстой и Сократ
свою жизнь в этом мире, надо прежде всего знать, что точно хорошо всегда
и везде и всем людям, и что точно дурно всегда и везде и всем людям, т.е.
знать, что должно и чего не должно делать. В этом и только в этом всегда
и была и продолжает быть истинная, настоящая наука.<...>
Наука эта во всем ее объеме состоит в том, чтобы знать все то, что за
многие тысячи лет до нас думали и высказывали самые хорошие, мудрые
люди... <. ..> Такие люди были везде: в Индии были Кришна и Будда, в Китае
Конфуций и Лаотсе, в Греции и Риме Сократ, Эпиктет, Марк Аврелий,
в Палестине Христос, в АраВии Магомет. Такие люди были и в средние
века и в новое время, как в христианском, так и в магометанском,
браминском, буддийском, конфуцианском мире. <...>
И'вот знать все то, к чему одному и тому же пришли все эти мудрые люди,
в этом, только и этом одном истинная, настоящая наука» (38,136).
’ Какие бы оттенки ни приобретала проблема «истинного
знания», в устах и произведениях мудрецов мира она всегда
звучала искренне и мужественно. Служение ей часто приоб­
ретала трагический характер. Об этом с грустью писал борец
за свободу Италии, политик и писатель Джузеппе Мадзини,
и фрагмент из его сочинения на эту тему Толстой включил во
второй том «Круга чтения»:
«Вы —свободные деятели, и вы это чувствуете. Все возможные софизмы
той жалкой философии, которая старается противопоставить фаталистическое
учение громкому голосу человеческой совести, человеческого сознания, не
в силах были заставить замолчать двух неподкупных свидетелей человеческой
свободы: укоров совести и величия мученичества. Начиная с Сократа и до
Христа-и от Христа вплоть до тех людей, которые из века в век умира­
ют за истину, все мученики веры протестуют против этого рабского учения
и громко говорят нам: “Мы тоже любили жизнь и всех людей, которыми жизнь
наша была красна и которые умоляли нас прекратить борьбу. Каждое биение
нашего сердца громко взывало к нам: живи! но ради исполнения долга мы
предпочли смерть”. И начиная с Каина и вплоть до самого жалкого шпиона
наших дней, все изменники и предатели, избравшие путь зла, слышат в глуби­
не души голос осуждения, укора, голос, не дающий им покоя, который вечно
твердит им: “Зачем вы свернули с истинного пути? Вы деятели свободные,
а, стало быть, ответственны за свои поступки. Мадзини”» (42,246-247).
Часто трагическая судьба была уготовлена не только
искателям истинщ, но и их произведениям.
469

IV. Быть самим собой
Многострадальна история выхода в свет «Круга чтения».
Книга была под запретом царской цензуры. После революции
1905-1907 гг., когда цензура частично была отменена, печата­
лась в издательстве «Посредник». Однако на другой день после
первой годовщины со дня смерти Толстого, 8 ноября 1911 г.,
состоялся суд, на котором издатель «Круга чтения» И . И . Г ор-
бунов-Посадов был признан виновным в публикации ряда
запрещенныхцензуройфрагментов и присужден к заключе­
нию в крепости на один год. Ссамой книги был снят арест,
но предварительно исключили из нее 12 мест.
На допросе у судебного следователя 4 марта 1911 г. И . И. Гор-
бунов-Посадов выступил с заявлением:
«По моему глубочайшему убеждению, место “Круга чтения”, этой по­
следней из величайших работ Льва Толстого, не на скамье подсудимых,
а единственно в Пантеоне великих, благотворнейших для всего чело­
вечества произведений мировой литературы».
Не жаловала «Круг чтения» и советская власть. Книга была
опубликованы всего один раз в 41-м и 42-м томах (1957)
90-томника Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого.
«Удивительное учение —
все то же, как и Христос, только на низшей ступени»
Начало диалдга Толстого и Сократа во времени было об о­
значено в письме к М. М. Ледерле от 25 октября 1891 г. В числе
имен и произведений, оказавших на писателя «большое» влия­
ние в возрасте от 20 д о 35 лет, были отмечены диалоги Платона
«Федон» и «Пир» (в переводе В. Кузена).
20 декабря 1853 г. Толстой читал в журнале «Утренний свет»:
«...рассуждения о бессмертии души, о назначении человека,
Федон, жйзнь Сократа и т. д.» (46,214).
Имя Сократа встречается в ранних произведениях Тол­
стого, в его педагогических трудах, вариантах «Войны и мира»,
«Анне Карениной», «Исповеди», во мног их религиозных и эсте­
тических трактатах, публицистических статьях, дневниках,
письмах, воспоминаниях современников.
470

22. Толстой и Сократ
Примечательно одно признание Толстого в 1870 г., сделан­
ное им в «Записной книжке No 2»:
«Платона перевод —Сократа жизнь. Учиться по-гречески» (48, 68).
Не явился ли интерес к жизни и учению Сократа одним из
главных мотивом, побудивших Толстого к изучению древне­
греческого языка? Судя по записи, это вполне вероятно.
В трактате «В чем моя вера?» и в Предисловие к «Краткому
изложению Евангелия» Толстой включил Сократа в круг пред­
шественников христианской религиозной мысли.
«Прежде и после Христа, — убеждал он читателя, — люди говорили
то же самое: то, что в человеке живет Божественный свет, сошедший
с неба, и свет этот есть разум, —и что ему одному надо служить и в нем
одном искать благо. Это говорили и учителя браминов, и пророки еврей­
ские, и Конфуций, и Сократ, и Марк Аврелий, и Эпиктет, и все истинные
мудрецы, не составители философских теорий, а те люди, которые искали
истины для блага своего и всех людей» (23,381).
И в другом месте:
«Учение великого человека только тем и велико, что оно всех соединяет в еди­
ной для всех истине. Учение Сократа все всегда одинаково понимали» (24,810).
Самоличность Сократа воспринималась Толстым своео­
бразно. В одном из писем кТолстому В. Г. Чертков настаивал на
недопустимости идеализации Сократа, которому были прису­
щи как положительные, так и отрицательные черты характера.
Толстой, по суще'ству, возразил другу:
«То, что вы говорите о Сократе, и правда, и нет, по -моему. Правда важная
и которую вы мне часто намекаете, что всякая ложь неизбежно влечет за со­
бой зл о, н о неправда, мне кажется, то, чтобы жизнь Сократа была дурная. По
Эпиктету иПлатону напротив. Ясогласен, что не следует приписывать Сократу
того, что мы узнали отХриста, но и не следует подчеркивать того слабого, что
мы найдемв нем, еслимы и найдемтакое. Ваше замечание мне полезно» (85,225).
Важно, что в это время Толстой уже активно работал над ру­
кописью книги А. М. Калмыковой о Сократе. В майском письме
1885 г. он сообщал ей:
471

IV. Быть самим собой
«Сократа вашего я мараю отчаянно. Сохраните у себя черновую; а то я так
измараю и запутаюсь, что бывало со мной, и то испорчу, и свою не сделаю...
Мне остается последний разговор о святости, который я хочу вставить из
Энтифроона и потом Апологию и беседу о загробной жизни и смерти пере­
смотреть» (63,252).
Толстой проявил необычайную активность в работе над ру­
кописью, но в итоге его собственный прогноз оказался верным.
Через неделю в письме к Черткову он вынужден был признать:
«С Сократом беда. Я стал переделывать, стал читать Меморабилиа,
Платона и увидал, что все это можно сделать лучше. Сделать я всего не
сделал, но все измарал, и калмыковское, и свое, и запутался и остановился
пока... Удивительное учение —все то же, как и Христос, только на низшей
ступени. И потому особенно драгоценно. Если ясно выразить то, до чего
дошло учение истины на низшей ступени, то очевидно будет, что оно могло
пойти дальше в том же направлении (как оно было), а не пойти назад, как
это выходит по церковным толкованиям» (85,211).
Как бы там ни было, из тринадцати глав книги «Греческий
учитель Сократ» Толстой написал девять, а остальные отре­
дактировал.
Позже, в 1900-е гг., как выше уже было отмечено, Толстой
стал соавтором Платона, обработав для «Круга чтения» два фраг­
мента — «Суд над Сократом и его защита» и «Смерть Сократа».
Начиная с середины 1880-х гг., Толстой работал над со­
ставлением сборников мудрых мыслей. Все острее он ощущал
необходимость создания универсальной религии мира.
Водном из писем этого периода прозвучала мысль, которая
стала характерна для его более поздних убеждений:
«Будда, Конфуций, Лао-тзы, Сократ, Христос делали только то, что
они откидывали ложь личных заблуждений, нарастающую на эту истину во
всей ее чистоте» (63,360).
И в другом письме:
«Есть ли какая-нибудь возможность исказить учение такого человека? Как
исказить, положим, учение Сократа... Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот
без всякого усилия и труда откинет искажения и оставит то, что составляет
сущность учения» (63,444).

22. Толстой и Сократ
Из всего вышесказанного ясно, что диалоги Платона, со­
державшие сведения о жизни Сократа, донесли до нас глубину
мыслей и чувств Сократа став одним из важных источников
вдохновения и творчества молодого Толстого.
В годы становления писательского мастерства «пла-
тоно-сократовское начало» давало о себе знать в художе­
ственной ткани произведений писателя.
Диалоги о храбрости, бренности тела
и бессмертии души
1852 год. Толстой создал первое свое художественное про­
изведение рассказ «Набег» (напечатан был позже повести
«Детство»). Ключом к идейному пониманию повествования
стали слова из диалога Платона: «Храбрость есть наука
того, чего нужно и не нужно бояться». Их художник сначала
хотел поставить эпиграфом к рассказу, но затем отказался от
этого замысла и ввел в сам текст произведения. Факт приме­
чательный, свидетельствующий о том, что только отчасти
мысль, высказанная Никием и развитая Сократом, соот­
ветствовала концепции самого Толстого. И действительно,
если вчитаться в рассказ, то станет ясно, насколько позиция
автора глубже и разнообразнее, нежели то, что утверждалось
в афоризме древнегреческого мыслителя. Важно, что и в самом
диалоге «Лахес» проблема истинного и мнимого мужества оста­
ется открытой. Сократа не удовлетворило его собственное
заключение о храбрости, и он предложил участникам спора
продолжить в дальнейшем начатый разговор.
Рассказ Толстого «Набег» —своеобразное продолжение
этого разговора.
Воссоздавая трагическую ситуацию набега на аул, ситуа­
цию смерти, военной опасности, автор предложил читателю
художественный «опыт в лаборатории». На поверку оказалось,
что мотивов истинной храбрости значительно больше, неже­
ли казалось участникам древнего спора. Здесь и установка на
интеллект человека (знание того, «чего нужно и чего не нужно
бояться»), и мысль.рассказчика-волонтера о преобладающем
473

IV. Быть самим собой
значении чувства долга, и утверждение капитана Хлопова
о храбрости как понятии, связа нн ом с осмысленным или неос­
мыслен ным страхом.
Для самого Толстого подлинно храброе действие предполагало
единство чув ства и р а зу м а , соединение нра вствен ных качеств
личности с жизненным опытом, с целесообразностью поведения
на войне. И менно такой подход к сущности храбрости стал
ядром позиции автора, воплощенной прежде всего в самой
логике сюжета рассказа. Эта позиция автора дала о себе знать
и в романе «Война и мир» при описании неопытности и не­
обдуманного поступка Пети Ростова, обернувшегося для него
гибелью.
Но вернемся к рассказу. Оттолкнувшись от источника мысли,
Толстой пошел дальше в своем определении мужества и стой­
кости. Уже в самом начале творческого пути «диалог» между
Толстым и Сократом обрел напряженный, творческий характер.
Вобрав чужую точку зрения, а вт о р «Наб ега » сумел сделать
шаг вперед в развитии известной с давних времен мысли.
Общее и различное заметно и при сопоставлении взглядов
Толстого и Сократа на проблему жизни, смерти, бессмертия.
Молодой Толстой весьм а скептически относился к пр едс та в­
лению о бессмертии души. Об этом свидетельствовали и сде­
ланные им в 1850-е гг. пометки на страницах платоновского
диалога «Федон» (во французском переводе В. Кузена).
Заметим, что пометки Толстого на книгах с годами меня­
лись — от более размашистых к более скупым. Пометки на
страницах диалога «Федон» характерны для раннего Толстого.
Они представляют собой отчеркивания наиболее взволно­
вавших его мыслей о сущности философии, жизни и смерти.
Особый интерес вызвал развернувшийся между Сократом и его
учениками спор о бессмертии. Толстой выделил для себя те
фрагменты, в которых речь шла о сомнении в вечности души.
Доказательства же Сократа в пользу бессмертия, видимо, не
стали для Толстого достаточно убедительными. Зато все
те места, где были затронуты проблемы нравственной обе­
спеченности личности перед смертью, не остались без живого
474

22. Толстой и Сократ
внимания Толстого. Важными для него оказались и выводы из
сократовского учения о душе.
Основной смысл человеческой жизни, по Сократу, заключал ­
ся в совершенствовании души и активном противостоянии злу,
жестокости, зависимости от материальных благ. Если человек
в своем поведении ориентирован на духовные ценности, то
смерть, явление таинственное и пугающее, не будет для него
мучительной и тяжелой.
В «Трех смертях» (1858) ощутимы следы колебаний Толстого
при взгляде на проблему бессмертия. То, что у Сократа имело
несомненное значение —бессмертие души, в рассказе Толстого
не так бесспорно. И в дальнейшем, считая вопрос о бессмертии
души главным вопросом существования человека, художник
искал прежде всего нравственно-психологическое обоснова­
ние мучившей его проблемы. В трактате «О жизни» (1886) он
пришел к следующему выводу:
«Какой бытесный ни был кругдеятельности человека—Христос он, Сократ,
добрый, безвестный, самоотверженный, старик, юноша, женщина, —если он
живет, отрекаясь от личности для блага других, он здесь, в этой жизни уже
вступает в то новое отношение к миру, для которого нет смерти, и уста­
новление которого есть для всех людей дело этой жизни» (26,414).
Нравственные идеи не исчезают. Они переходят из поколе­
ния в поколение, чему подтверждение, считал Толстой, факт
совпадения мыслей Христа, Сократа, умершего молодым брата
Толстого Николая с мыслями живущего после них человека. .
Как и для Сократа, для Толстого смерть —пробный камень,
проверяющий истинность прожитой умирающим жизни. Вслед
за древнегреческим мудрецом писатель полагал, что тот, для
кого жизнь прошла мимо, кто так и не понял ее особого смысла,
кто прожил во лжи, нарушал жизненные законы, утратив необ­
ходимую связь с природой и забыв о высоком предназначении
человека, тот, подобно барыне из «Трех смертей», окажется
в растерянности перед неумолимым временем, перед болезня­
ми, тот в страшный свой час поставит перед собой вопрос: «За
что же?» и не сможет на него ответить. Вера в потустороннее
бытие, бессмертие, окажется зыбкой.
475

IV. Быть самим собой
Вопрос о смысле жизни в раздумьях Толстого и Сократа
всегда был тесно увязан с проблемой соотношения в человеке
телесного и духовного.
Читая в молодости платоновского «Федона», Толстой вы­
делил слова Сократа, заключавшие в себе постановку этого
вопроса. Так, Толстой отчеркнул:
«Словно какая-то тропа приводит нас к мысли, что пока мы обладаем те­
лом и душа наша неотделима от этого зла, нам не овладеть предметом наших
желаний (для Сократа —истиной. —В. Р.). <...> В самом деле, тело не только
доставляет нам тысячи хлопот ...но вдобавок подвержено недугам, любой
из которых мешает нам улавливать бытие. Тело наполняет нас желаниями,
страстями, страхами и такой массою всевозможныX вздорных признаков, что,
верьте слову, из -за него нам в самом деле совсем невозможно о чем бы то ни
было поразмыслить
Телесное Сократ рассматривал как нечто чуждое добру
и добродетели, сущности самой души. Все муки падения лич­
ности, обусловленные торжеством плоти над духом, мешают
человеку «улавливать бытие», препятствует осознанию истин­
ного смысла жизни. Отдаваясь власти телесного, человек терял
способность к разумному существованию.
Толстой уже в ранний период творчества осознал разлад
между телесным и духовным.
«Душа не имеет самосознанья, одно тело,—чита ем в дневниковой записи
от И мая 1857 г. —Бог дал человеку всемогущую душу и заковал ее в тело. За­
бывать тел о—усиливать власть души» (курсив Л. Н. Толстого. —В. Р.; 47,206).
Как и Сократ, Толстой полагал, что доминирование теле­
сного над духовным предопределило власть над человеком
и человечеством внешних форм жизни:
«Англичане все читали Шекспира, Байрона, Диккенса, все поют, играют,
в церковь ходят, семьяне, но в се э т о удобст ва жизни, а не потребнос ть
внутреннего мира —он спит» (47,205).
1 Ріаіоп. Оеиѵгез сіе Ріаіоп, ігасіиііеБ раг Ѵісіог Соизіп. РагІ5,1851.,Ѵ
. 6.Р
. 204.
Перевод фрагментов из диалога «Федон» цитируется по изд,: Платон. Собр. соч.:
в 4т.М.,1970.Т.2 .С.11-94.
476

22. Толстой и Сократ
В том же 1857 г. писатель сформулировал мысль, кото­
рой суждено было занять одно из ведущих мест в социаль-
но-нравственных воззрениях позднего периода его твор­
чества:
«Стоит надеть на человека мундир, отдалить его от семейства и уда­
рить в барабан, чтобы сделать из него зверя» (47,204).
Раздумывая о правилах жизни, герой повести «Юность»
Николенька Иртеньев вопрошал себя:
«Зачем все так прекрасно, ясно у меня вдуше, и так безобразно выходит
на бумаге и вообще в жизни...» (2,90).
И все дальнейшее повествование явилось ответом на этот,
казалось бы, наивный и нетрудный вопрос. Иртеньев прошел
через многие заблуждения, вызванные расположенностью
к внешним формам жизни, культом чувственного наслаж­
дения, на мгновение овладевающим всем его существом. Но
падения и ошибки помогли ему понять драму двойствен­
ности человеческой природы, трудности на пути движения
к идеалу. Герой ощутил себя на перепутье, когда уверовав
«во всемогущество ума человеческого», не смог отыскать для
себя «положительного ответа» в реальной действительности,
внешних формах жизни. Только тогда, когда в нем началась
внутренняя работа души, появилась возможность отделить
истинное от ложного, внутреннее от внешнего, временное
от вечного. Некий благой и отрадный голос обнажил весь
ужас прошедших лет, «когда душа молча покорялась власти
жизненной лжи и разврата» (2,85).
Умирающая барыня в «Трех смертях» «жалка и гадка,
потому что лгала всю жизнь и лжет перед смертью». Ее
существование ограничилось внешней стороной жизни,
стремлением к эгоистически-плотскому поведению. Отсюда
ее неприязнь ко всем окружающим, даже к собственным де­
тям, постоянная раздражительность, беспомощность перед
лицом неизбежного.
477

IV. Быть самим собой
Люди, утверждал Сократ (и Толстой бтчеркнул эти слова),
«непрестанно враждуют со своим телом ихотят обособить от него дуиіу,
а когда это происходит, трусят и досаждают, — ведь эт о же чистейшая
бессмыслица»1.
Раскрывая в письме кА. А. Толстой (1858) суть предсмертных
мук барыни, Толстой высказался вполне определенно:
«Христианство, как она его понимает, не решает для нее вопроса жизни
и смерти. Зачем умирать, когда хочется жить? В обещания будущего христи­
анства она верит воображением и умом, а все существо ее становится
на дыбы...» (60,265).
(
С годами интерес Толстого к трагическому противоборству
телесного и духовного возрос, обрел психологическую, соци­
альную, нравственно-философскую мотивировку, оформился
как художественная концепция в мире произведений («Анна
Каренина», «Крейцерова соната», «Власть тьмы», «Воскресе­
ние», «Отец Сергий», «Дьявол» и др.)
Взгляд Толстого на сущность проблемы телесного и духовного
близоксократовскому. Тому свидетельство—пометки писателя, ко­
торые он сделал на страницах диалога «Федон» в 1890-е и 1900-е гг.
Оба мыслителя четко обозначили водораздел между теле­
сным и духовным. Видя всю сложность противостояния двух
начал в человеке, они стремились указать путь выхода из по ­
стоянно возникавших в реальной жизни противоречий.
Для Сократа душа «царит в нас», она «хозяйка» нашего тела,
ибо основа ее —разум. Душа способна управлять «телесными»
желаниями, диктовать.им свою волю. Подобная логика со­
кратовских рассуждений была близка и Толстому.
«Нужно разумом, — записал он в дневнике 18 марта 1855 г., — подготав­
ливать положение, в котором возможно усовершенствование, в котором
наиболее сходятся валя плотская с волей духовной, нужны и звестны е пр и­
емы для исправления» (47,39).
Также и в свой поздний период жизни Толстой не был сто­
ронником аскетического отрицание плоти. Те современники
1 Ріаіоп. 0р . сіі. Р. 207.
478

22. Толстой и Сократ
и исследователи, которые рассказывали небылицы об аске­
тизме Толстого, видимо, делали это умышленно или весьма
поверхностно были знакомы с его жизнью и творчеством.
Плоть для Толстого так же «свята», как и дух. «Тело —храм
Духа», —любил говорить он. Важно только, чтобы последний
управлял первым.
Именно с такой постановкой проблемы столкнулся Тол­
стой, читая диалог «Федон». Молодой писатель особо выделил
мысль Сократа о том, что не видеть руководящего значения
духовного начала в человеке, «значит не различать» истинной
прйчины и того, «без чего причина не могла бы быть причиной»1.
В повести «Юность» восставший Дух заявил о себе как все­
побеждающая сила:
«Благой, отрадный голос... вдруг смело восставший против всякой н е ­
правды, злостно обличавший прошедшее, указывавший, заставляя любить ее,
ясную точку настоящего и обещавший добро и счастие в будущем, —благой,
отрадный голос! Неужели ты перестанешь звучать когда-нибудь?» (2,85).
Этотвнутренний, благой и отрадный голос, идущий от
потребности души в «чистоте нравственного чувства», стал
камертоном для всех произведений Толстого. Надо заме­
тить, что этот дух, нечто невидимое, которое управляет
благими намерениями человека, сродни тому, что ученые
обозначают у Сократа как «сократовский даймоний».
Думаю, в этом ключе следует рассматривать и категори­
ческий императив Канта. Есть некая высшая сила между
нами и Богом, призывающая к исполнению Его воли.
Разные грани нравственной основы в мире Толстого наиме­
нее изучены. Мало сказать о толстовском стремление к простоте
и естественности, мало указать на некоторый нравственный
максимализм писателя, важно раскрыть саму суть понятий «ис­
кренность», «простота», «естественность», «доброта», «справед­
ливость», «красота», «истинность», осознать их в динамике, связи
с противоположными началами человеческого существования,
1 Ріаіоп. Ор. сіі. Р. 280.
479

IV. Быть самим собой
понять их с точки зрения социальной значимости для ныне
живущих поколений и современной мировой культуры, иссле­
довать их бытие в произведениях искусства, созданных Толстым.
Мечта о личности, над которой никто не властен,
кроме суда собственной совести
Проблемы жизни, смерти, бессмертия человека, телесного
и духовного в воззрениях Толстого и Сократа всегда сосед­
ствовали с размышлениями о свободе воли и формах выбора,
совершаемого отдельной личностью.
Сократ был глубоко убежден, что ч еловек может сделать
правильный выбор, но лишь при условии следования разумным
принципам жизни. Разум раскрепощает личность, уничтожает
ее зависимость от внешних обстоятельств. Человек благодаря
разуму — властелин своих чувств, мыслей, поступков. По­
добные суждения основывались на сократовском понимания
сущности духовной субстанции.
Душа, полагал Сократ, — нечто «божественное, бес­
смертное, умопостигаемое, единообразное, неразложимое,
постоянное и неизменяемое само по себе»1. Разум сообщает
душе, как нужно и как не нужно жить, обращает ее к мудрости.
Данное суждение отчасти близко позднему Толстому, ут ­
вержда вшему, что « у вс ех душа одна», но душа в понимании
Толстого не есть нечто «единообразное» и «неизменяемое»,
а, напротив, она —вечно движущаяся субстанция, проявля­
ющая себя в росте и «приращении» (Толстой).
В самый ранний период творчества — в философских
набросках юности, и самых ранних художественных отрывках,
и произведениях —Толстой более был озабочен проблема­
м и «неограниченной воли», нежели конфликтом души и тела.
Потому, б ыть может, при чтении «Федона» с ло ва Сокра та
о душе не произвели на него должного впечатления.
«Толстовская воля» как доминанта осознающего себя
«Я» —это «желание желать», но не просто «желать»га «желать
себе блага», и оно, это желание блага себе, универсально,
1Платон.Соч.Т.2.С.45.
480

22. Толстой и Сократ
присуще каждому. Отсюда делался вывод о разумной на­
правленности волеизъявлений человека. На пути у разумной
воли много препятствий, много зла и хаоса, но только в борьбе
с ними она способна утвердить себя. Человек в своем развитии
поднимался от низших форм выбора к высшим, осуществляя
тем самым свое высокое предназначение.
«Воля, — записал юный Толстой в одно м из ранних философских фраг­
ментов, —принимает заключение высшей необходимой способности и сооб­
разно с этим заключением действует на тело. Свободные ощущения, переходя
в способность восприимчивости, переносят туда больше предметов, и, яснее,
способность восприимчивости переходит в способность заключения. Это
последнее будет выше первого заключения, но и это не может удовлетво­
рить волю, принимает воля и, действуя на воображение, т. е . заставляя его
принимать те, а не другие, принимать 3-е заключение, оно будет выше 2-го
и 1-го» (1,235-236).
Разумная воля у Толстого, а позже —душа, тоже движу­
щаяся субстанция, и источник движения находится в ней
самой.
Так уже в ранний период творчества обозначилось то, что
по то м стало главенствующим в учении Толстого, — идея
нравственного совершенствования. Во зни кло по ни ман ие
различных уровней проявления в человеке нравственного
нач ал а, когда движение к идеалу осуществляется не только
через преодоление отрицательных моментов в самом человеке
и окружающей ег о жизни, но й через развитие самой природы
духовного, через диалектику низших и высших уровней нрав­
ственной жизни личности.
Толстой наметил иной путь нравственного совершен­
ствования, иную логику становления добродетельной лич­
ности, и в этом его отличие от Сократа и Ж.-Ж. Руссо.
Для них сама категория нравственности как бы замкнута
в себе, односущностна, а процесс соверш енствования вызван
стремлением разумной личности противостоять всему отри­
цательному, ложному, тому, что изначально чуждо духовно­
сти. Толстой глубже и многограннее исследовал внутреннюю
ж изнь человека. Он точно схватил суть духовных раздумий
481

IV. Быть самим собой
предшествующих мыслителей: для них «добродетель есть
только отрицание порока, ибо человек добр» (47,38 -39). Еще
не став писателем, Толстой наметил свой, особый принцип
воссоздания духовных исканий героя —«диалектика души».
Сократ считал разумно действующую личность абсо­
лютно свободной от внешних условий жизни. Такое пред­
ставление вытекало из его метафизической установки:
«...сам а противоположность никогда не перерождается в соб­
ственную противоположность ни в нас, ни в природе»1, т. е. одно,
исключая другое, проти востои т ему как «само по себе».
Считая свободу неким в себе пребывающим началом, а раз­
ум ее проводником, Сократ обособил ее от необходимости
и тем самым упростил проблему выбора, не отрицая при этом
сложности са мог о пр оц ес са нра вст ве нн ог о рождения человека.
Вчитываясь в выше цитируемое рассуждение Сократа, Тол­
стой на 280-й странице диалога «Федон» подле него поставил
знак вопроса. Это знак несогласия с позицией древнегреческо­
го мыслителя, несогласия принципиального, смысл которого
Толстой определил рожденным в его художественном подсо­
знании термином «сопряжение».
Ранний Толстой, рассматривая два рода человеческой дея­
тельности —>свободную и необходимую,—утверждал их нерас­
торжимость и постепенно открывал для себя их трагическое
противоборство.
«Направление же воле, — писал Толстой в философском
фрагменте начала 50-х гг.,
— дает высшая необходимая де­
ятельность» (1, 235). Но что понимал он под этой «высшей
необходимой деятельностью»? Быть может то, о чем писал
в дневнике 22 декабря 1851 г.:
«Мне ясно было существование души, бессмертия ея (вечность) —двой­
ственность нашего существования и сущность воли. Свобода сравнительна,
в отношении материи человек свободен, в отношении Бога —нет»
(46,240).
1 Платон. Соч. Т. 2. Р. 280 .
482

22. Толстой и Сократ
Стало быть, человек действует согласно высшему повеле­
нию, и этот высший смысл открывается человеку благодаря
вложенной в него разумной воле. Важно, что в отличие от
Сократа Толстой не обособлял разум от чувства. Его разумная
воля есть не что иное, как «ум сердца» (формула, возникшая
в период написания «Анны Карениной»).
Важно и другое: с годами мысль о божественной необходи­
мости в системе раздумий Толстого —это не только мистика,
но и нравственный миропорядок, вселенская гармония бытия.
Надо признать, что и в логике рассуждений Сократа содержал­
ся поворот к такого рода истолкованию некой высшей силы.
Толстой не мог не заметить этого.
В «Федоне» молодого писателя заинтересовал фрагмент,
где речь шла о некоторой данной человеку от рождения
нравственной установке1, о том, чтб прекрасно и добро­
детельно само по себе.
Идеал Сократа, которому он остался верен даже в ситуации
смертного часа, — это абсолютно свободная от обстоятельств
личность. Над ней никто не властен, кром е суда собствен­
ной совести. Ее можно заточить в тюрьму, казнить, но никто
не способен лишить ее права на свободу выбора.
Ктакому пониманию свободы Толстой пришел позже. В на­
чале же творческого пути он, пережив разочарование в личном
социальном опыте («Утро помещика»), вынужден был при­
знать, что «совершенной свободы нет» (46,240), что он «делал
ту ошибку, что хотел образовать его («материальное благосо­
стояние». —В. Р.) независимо от обстоятельств» (47,39).
Попав впервые за границу, он поначалу испытал «чувство
социальной свободы» (60,166), однако буквально через день
в письме к В. П. Боткину писал о бегстве от мимолетны х
иллюзий:
«...государство есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для
развращения граждан» (60,168).
Г 1 См.: Ріаіоп. Ор. сіі. Р. 167.
483

IV. Быть самим собой
Возвратившись в Россию, с грустью признавался в письме
к А. А. Толстой:
«...я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только на­
чинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку
нашей жизни. Я знаю, что вы не одобрите этого, но что же делать —большой
друг Платон, но еще больший друг правда, говорит пословица» (60,222).
Цицерон говорил, что Сократ «спустил» философию «с неба
на землю». По словам Ксенофонта, Сократ изучал «дела челове­
ческие». Он в первую очередь решал для себя этические вопро­
сы. Для него было внутренней потребностью установить —«что
благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно,
что справедливо и что несправедливо»1.
Эти слова Ксенофонта о Со­
крате Толстой отчеркнул при
чтении «Воспоминаний», на
полях возле них поставил N6!
(отметь: хорошо.
— В.Р.) Впо­
следствии они были включены
Толстым в книги афоризмов.
Сократ одним из первых
в мировой философии соотнес
знания с их этической направ­
ленностью. и именно это было
бесконечно дорого Толстому, это совпадало с пафосом всего
его творчества. Толстой, как и Сократ, страдал при виде за­
плутавшего человечества, забывшего в погоне за внешними
благами о нравственном долге перед живущими и перед теми,
кому суждено еще прийти в этот мир.
Толстой во многом соглашался с Сократом, но никогда при
этом не утрачивал своей самобытности в решении тех или
иных вопросов. Он учился у афинского мудреца стойкости
духа, но понимал, что перед ним стоит несколько иная зада­
ча, нежели перед Сократом. Последний попытался обратить
Памятник Ксенофонту
на здании парламента. Вена
1 Ксенофонт. Поли. собр. соч.: в 5 т. МетогаЬіІіа. СПб., 1902. Ч. 2. С. 4 -5 .
484

22. Толстой и Сократ
современников «зрачками в душу», вернуть человека к самому
себе, найти в себе основы внутренней гармонии, ощутить себя
свободным от среды и обстоятельств.
Толстому э т о было близко, но его социальной тем пера мент
этим не м о г ограничиться. Им владела мысль о создании «новой
религии, соответствующей развитию человечества, религии
Христа» (47, 37), религии всеобщего братства и единения, ис­
креннего, несмотря на трудности и страдания, служения людям.
Важно было найти мостик, который мог бы соединить духов­
ную жизнь отдельного человека, отдельного «Я» с миром, чтобы
приблизиться к гармоний телесного и духовного, внутреннего
и внешнего, свободы и необходимости.
Толстой, заглядывая в глубь веков, обращаясь к мыслям
мудрецов и философов, искал у них то, что было созвучно его
душе, и отторгал, и пересматривал чуждое себе. Он каждый
раз будто вступал в серьезный диалог с далекими предше­
ственниками.
Как их, так и его волновали насущные вопросы бытия че­
ловека: что роднит людей? что сможет сделать их братьями
на земле? что есть истина, жизнь, смерть, бессмертие? каковы
основы общения между людьми? как побороть в себе пороки?
что значит относиться к другому так, как ты хочешь, чтобы
относились к тебе?
Он видел союзника в каждом, кто помогал ему в. поисках
ответа на эти извечные вопросы. Он не был догматиком по
своему мировосприятию и потому увлеченно, подчас дерзко,
спорил с жившими до него и с живущими современниками..
В этих спорах Сократ всегда был рядом с ним.
Введение сократовской темы в орбиту источников миросо­
зерцания раннего Толстого —факт важный. В 1850-е гг. Толстой
открыл для себя не только красоту и величие «Илиады», но
и мощь античной школы диалогической культуры. Отталки­
ваясь от мировых традиций, от опыта отеческой литературы,
он создал свою художественную вселенную, постиг мудрость
веков, заняв достойное место в одном ряду с величайшими
мудрецами мира.
485

IV. Быть самим собой
Суд над Сократом и его защита
(По «Апологии» Платона)
Обвинения, возведенные на Сократа, состояли: 1) в том, что он не пр и­
знает государственную религию, и 2) в том, что он развращает юношей,
научая их неверию в государственную религию.
ССократом случилось то же, что потом случилось с Христом и с большин­
ством пророков и учителей человечества. Сократ указывал людям открыв­
шийся ему в его сознании разумный путь жизни и, указывая этот путь, не
мог не отрицать тех ложных учений, на которых основывалась общественная
жизнь того времени. И большинство афинян, будучи не в силах вступить на
указываемый им путь, хотя и признавая его истинным, не могло терпеть
осуждения всего того, что оно считало священным, и, чтобы избавиться от
обличителя и разрушителя установленного порядка, предало Сократа суду,
который должен был кончиться смертью приговоренного. Сократ знал это
и потому не защищался, а только воспользовался судом, чтобы высказать
афинянам, почему он поступает так, как поступал, и почему и впредь, если
бы ему оставили жизнь, он будет продолжать поступать так же.
Судьи признали Сократа виновным и приговорили его к смертной каз­
ни. Спокойно выслушав приговор, Сократ обратился к судьям с следующею
речью:
«Люди скажут теперь, — сказал он, — что вы, граждане афинские, не­
основательно умертвили мудреца Сократа; скажут, что я был мудрец, хотя
я и вовсе не мудрец только для того, чтобы укорить вас; скажут, что вы не­
основательно умертвили меня, потому что, если бы вы немного обождали,
это случилось бы само собою, так как я по своему возрасту уж и так близок
Сократ, защищающийся в суде. Барельеф А. Кановы. Конец XVIII в.
486

22. Толстой и Сократ
к смерти. Еще же хочу сказать вам —тем, которые приговаривают меня, —
то, что вы напрасно, приговорив меня к смерти, думаете, что я не знаю, чем
бы я мог спастись от смерти. Я знаю это, но не делаю, потому что считаю
это недостойным себя. Я знаю, что вам бы приятно было слушать, если бы
я рыдал, стонал, делал и говорил много другого. Но ни мне, ни кому-либо
другому не следует стараться спасаться от смерти недостойным образом. Во
всех опасностях есть средства избежать смерти, если только не уважать себя.
Избежать.смерти нетрудно, гораздо труднее избежать зла: зло быстрее смерти
и скорее захватит. Я вот тяжел и стар, и меня захватила смерть, а вы, мои
обвинители, вы бодры и быстры, и вас захватило нечто более быстрое —зло .
Так что меня, Присужденного вами, постигнет смерть; вас же, присудивших
меня, постигнет зло и позор, к которым вас приговаривает истина. И я оста­
нусь при своем наказании, а вы при своем. Все это так и должно было быть,
и все к лучшему.
Кроме того, я хочу еще предсказать кое-что вам, моим обвинителям. Ведь
перед смертью люди яснее провидят будущее. Так вот я и предсказываю вам,
сограждане, то, что вы будете наказаны тотчас же после моей смерти, —н а ­
казанием гораздо более тяжким, чем то, к которому вы меня приговорили.
А именно, что с вами случится противное тому, что вы ожидали. Умертвив
меня, вы возбудите против себя всех тех осуждающих вас, которых я сдер­
живал, хотя вы этого и не замечали, и осудители эти будут для вас тем не­
приятны, что они моложе, и вам будет еще тяжелее переносить их нападки.
Так что моя смерть не избавит вас от порицания за вашу дурную жизнь.
Вот это я и хотел предсказать вам, моим осудителям. Нельзя избавиться от
порицания, умерщвляя людей. Самое простое и действительное средство
для этого одно: жить лучше. Теперь обращаюсь еще к вам, к тем, которые
на суде не обвиняли, а оправдывали меня. В последний раз беседуя с вами,
я хочу рассказать вам нечто удивительное, случившееся со мной нынче,
и то, что я вывожу из этого необыкновенного случая. Во всей моей жизни,
в самых важных и самых незначительных обстоятельствах я всегда слышал
таинственный голос в моей душе, который предупреждал меня и удерживал
от поступков, которые могли принести мне несчастье. Нынче же, как вы
сами видите, несмотря на то, что со мной случилось обстоятельство, которое
считается обыкновенно крайним бедствием, — нынче этот голос не пред­
упреждал и не удерживал меня ни поутру, когда я выходил из дому, ни в то
время, когда я входил сюда —в суд, ни во время моей речи.
Что же это значит? Ато, я думаю, что то, что нынче случилось со мною, не
только не зло, а благо. Ведь, в самом деле, одно из двух: смерть есть полное
уничтожение и исч езновение сознания или же, согласно преданию, только
перемена и переселение души из одного места в другое. Если смерть есть
487

IV. Быть самим собой
полное уничтожение сознания и подобна глубокому сну без сновидений,
то смерть —несомненное благо, потому что пускай каждый вспомнит про­
веденную им ночь в таком сне без сновидений и пусть сравнит с этой ночью
те другие ночи и дни со всеми их страхами, тревогами, неудовлетворенными
желаниями, которые он испытывал и наяву и в сновидениях, и я уверен, что
всякий немного найдет дней и ночей счастливее ночи без сновидений. Так
что если смерть —такой сон, то я по крайней мере считаю ее благом. Если
же смерть есть переход из этого мира в другой и если правда то, что говорят,
будто бы там находятся все прежде нас умершие мудрые и святые люди, то
разве может быть благо больше того, чтобы жить там с э тими существами?
Я желал бы умереть не раз, а сто раз, только бы попасть в это место.
Так что и вам, судьи, и всем людям, я думаю, следует не' бояться смерти
и помнить одно: для доброго человека нет никакого зла ни в жизни, ни в смерти.
И потому, хотя намерение тех, которые осудили меня, было то, чтобы
сделать мне зло, я не сержусь ни на осудивших меня, ни на обвинителей.
Однако уже время расходиться: мне —с тем, чтобы умереть, вам —чтобы
жить. Кому из нас лучше — знает только бог». Вскоре после суда смертный
приговор над Сократом был исполнен тем, что он выпил чашу с ядом и спо­
койно умер среди своих учеников. Подробности о его кончине описаны его
учеником Платоном в разговоре «Федон» (41,348-351).
(Изложил Л. Н. Толстой)
Смерть Сократа
[Из «Разговоров» Платона]
Вскоре после смерти Сократа один
из учеников его, Эхекрат, встретившись
с Федоном, другим учеником Сократа,
присутствовавшим при смерти учите­
ля, просил рассказать ему подробно
все, что произошло в этот день, что
говорили окружающие Сократа, что
говорил и делал он сам и как умер.
И Федон рассказал следующее:
—
Мы и в этот день пришли, как
обыкновенно приходили и в предше­
ствующие дни, в здание суда, рядом
с тюрьмою. Привратник, обыкновенно
впускавший нас в тюрьму, вышел к нам
Скульптура М.М. Антокольского.
Смерть Сократа. 1875.
Русский музей
488

22. Толстой и Сократ
и сказал, чтобы мы подождали немного, так как теперь у Сократа судьи: они
снимают с него оковы и объявляют ему повеление нынче же выпить яд. Про­
шло немного времени, и привратник вышел к нам и сказал, что мы можем
войти. Когда мы вошли, у Сократа была его жена Ксантиппа, с ребенком на
руках. Она сидела рядом с ним на его кровати.
Как только Ксантиппа увидала нас, она стала плакать и приговаривать
жалостные речи, которые обыкновенно говорят женщины в таких случаях:
«Вот друзья твои последний раз будут говорить с тобой и ты с ними» и т. п.
Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним.
Когда Ксантиппа ушла, Сократ, согнув ногу, стал потирать ее рукой и, обра­
щаясь к нам, сказал: «Вот, друзья мои, удивительная вещь, как удовольствие
связано с страданием! Мне было больно от оков, а теперь, когда их сняли,
я испытываю особенное удовольствие. Вероятно, боги, желая примирить
две противоположности —страдание и удовольствие, связали их цепью, так
ч то нельзя испытать одно без другого». Сократ хотел еще сказать что-то , но,
заметив, что Критон тихо разговаривает с кем-то за дверью, спросил, о чем
он говорит.
—А вот тот, который должен дать тебе яд, —сказал Критон, —говорит,
что тебе надо говорить как можно меньше. Он говорит, что те, которые раз­
говаривают перед принятием яда, разгорячаются, а тогда яд слабо действует,
и приходится пить вдвое и втрое больше.
— Ну, что ж! —сказал Сократ, —выпьем и вдвое и втрое, если понадо­
бится, а я думаю, что мне не надо упускать случая поговорить с вами именно
теперь и показать, что человек, в продолжение своей жизни стремившийся
к мудрости, не только не огорчается, но радуется приближению смерти.
—Как же ты можешь радоваться тому, что ты оставляешь нас? —сказал
один из нас.
— Правда, — сказал Сократ, — что это кажется нехорошим с моей сто­
роны, но если вы вникнете в мое положение, то вы, наверно, поймете, что
человек, всю жизнь стремившийся к покорению своих страстей, в чем пре­
пятствовало ему его тело, не может не радоваться освобождению своему от
него. А смерть ведь есть только освобождение. Ведь то совершенствование,
о котором мы не раз говорили, состоит в том, чтобы отделить, насколько во з­
можно, душу от тела и приучить ее собираться и сосредоточиваться вне тела
в себе самой; смерть же дает это самое освобождение. Так разве не было бы
странно, что человек всю жизнь готовится жить так, чтобы быть как можно
ближе к смертному бытию, а когда приближение это готово совершиться,
недоволен им. И потому, как мне ни жалко расставаться с вами и опечалить
вас, я не могу не приветствовать смерть, как осуществление того, чего я до­
стигал в продолжение жизни. Так вот вам, друзья, моя защита в том, что я не
489

печалюсь, оставляя вас. Рад буду, если
эта моя защита будет убедительнее той,
которую я произнес на суде, — сказал
он улыбаясь.
—
Но для того, чтобы это было
так, — сказал на это Кевис, — надо
быть уверенным, что душа, выходя из
тела, не разрушается и не погибает, как
какой-нибудь пар или дым; хорошо
бы было верить или знать, что это так.
Но беда в том, что нельзя быть в этом
уверенным.
—Это правда, —сказал Сократ. —
Нельзя быть вполне уверенным, но есть большое вероятие, что это так.
Предание говорит, что души умерших людей идут в ад и продолжают там су­
ществовать до тех пор, пока не возвращаются вновь в мир и вновь рождаются
из умерших. Можно верить и не верить преданию, но есть большое вероятие
того, что люди рождаются из умерших, потому что не только люди, но все
животные, растения —все возрождается из умершего. А если это так, то жизнь
не может бояться смерти и смерть есть только возрождение к новой жизни.
Подтверждается это еще тем, что все мы , живя в этом мире, носим в себе
как бы воспоминания о прежней жизни души. А воспоминаний не могло бы
быть, если бы душа не жила прежде этой жизни. Так что, хотя тело человека
и смертно, душа с своей способностью знания, воспоминания не может уме­
реть вместе с телом. Но мало того, что все наши знания представляют только
воспоминания о прежней жизни души, главное доказательство присутствия
в нас независимой от тела и неумирающей души —то, что душе нашей не
только свойственны вечные идеи красоты, добра, справедливости, истины,
но идеи эти составляют самую сущность нашей души. А так как идеи эти не
подлежат смерти, тіэ также не подлежит смерти и наш а душа.
Сократ кончил, и мы все молчали, только Кебес и Симлий что-то тихо
говорили между собой.
— О ч ем это вы говорите? —спросил Сократ. — Если вы говорите о том,
о ч ем сейчас говорили, то скажите, что вы думаете. Если вы не согласны или
знаете лучшее объяснение, то скажите прямо.
— Я скажу правду, — сказал Симлий: —я не совсем согласен с тем, что
ты сказал, и желаю спросить тебя, но боюсь вопросом сделать тебе в твоем
положении неприятное.
—
Как, однако, трудно, — сказал Сократ, улыбаясь, — убедить людей
в том, что я не считаю за несчастие то, что со мной случилось. Если я не могу
IV. Быть самим собой
490
Рисунок Т. Шевченко.
Смерть Сократа. 1837. Киев.
Национальный музей
Тараса Шевченко

22. Толстой и Сократ
убедить даже вас, то как же убедить других людей? Напрасно ты думаешь,
что я тепер ь нахожусь в ином расположении духа, ч ем обыкновенно. Скажи
же, в ч ем твое сомнение?
—Если так, —сказал Симлий, —то я прямо скажу то, в чем сомневаюсь.
Мне кажется, Сократ, что то, что ты сказал о душе, не вполне доказано.
—В чем? —спросил Сократ.
—Втом, —сказал Симлий, —что то, что ты сказал о душе, можно сказать
о строе лиры. Можно сказать, что хотя лира сама по себе с своими струнами
есть нечто телесное, земное и преходящее, но строй лиры и звуки, которые
она издает, представляют нечто бестелесное и не подлежащее смерти, и что
поэтому, если лира и сломается и струны ее порвутся, то все-таки тот строй
и те звуки, которые она производила, не могут умереть и непременно оста­
ются где-нибудь и после разрушения лиры. А между тем мы знаем, что как
гармония лиры есть следствие сочетания в известном напряжении натяну­
тых струн, так и наша душа есть соединение и взаимодействие находящихся
в известном отношении различных элементов тела, и что поэтому, как гар­
мония лиры уничтожается с разрушением составных частей ее, так и душа
уничтожается вследствие нарушения отношений, составляющих наше тело;
нарушения же эти совершаются вследствие разных болезней, или чрезмер­
ного ослабления или напряжения составных частей тела.
Когда Симлий кончил, у всех нас явилось неприятное чувство, как мы
после сообщили друг другу. Едва только мы уверились словами Сократа
в бессмертии души, как сильные доводы противного опять смутили нас
и породили недоверие не только к тому, что было, но, как нам показалось,
и всему, что могло быть сказано по этому предмету.
Я часто удивлялся Сократу, но никогда более, как в этот раз. Что он не затруд­
нился ответом, тут нет еще ничего удивительного, но я больше всего удивлялся
тому добродушию и спокойствию, с которыми он благосклонно и одобрительно
выслушал речь Симлия, и тому, как он потом, подметив впечатление, произ­
веденное на нас этой речью, искусно помог нам выйти из сомнения.
Я в это время сидел по правой стороне его, у его кровати, на низком сту­
ле, а он, сидя на кровати, был выше меня. Он имел привычку играть моими
волосами. Так и теперь, погладив рукой мою голову и сжав мои волосы на
затылке, он сказал:
— Завтра, Федон, ты обстрижешь эти прекрасные волосы.
—Да, —сказал я .
— Но погоди остригать их, а сделай, как я.
— Что же? —спросил я.
— А вот что. Обещаем остричь волосы ты свои завтра, а я свои сегодня
же, но только если не сумеем защ итить свои доводы.
491

■
Я шутя сказал, что я согласен, и тогда Сократ обратился к Симлию.
—Хорошо, Симлий, —сказал он. —Душа подобна гармонии. И как гар­
мония возникает при правильном отношении лиры и струн, так же и душа
возникает от известного отношения элементов тела. А если это так, то как
согласить это с тем, что мы только что говорили, и с чем ты был согласен, что
все знания наши суть воспоминания того, что мы знали в предшествовавших
существованиях. Если же душа существовала прежде, чем то тело, в котором
она теперь находится, то как же может она быть последствием известного
соотношения частей тела? Так что, если мы признаем то, что все наши знания
суть воспоминания прежних существований, то мы должны признать и то,
что душа наша имеет существование, независимое от условий, в которых
находится тело. Кроме того, различие между гармонией и душой еще и то,
что гармония не сознает сама себя, душа же сознает свою жизнь и не только
сознает, но и управляет ею. Гармония не может изменить положение лиры
и зависит от него, душа же независима от тела и может совершенно изменить
его состояние. Так, например, сейчас все элементы моего тела находятся
в правильном, таком же, как и вчера, соотношении, а между тем моя душа
решила то, что нарушит очень скоро это правильное отношение элементов,
потому что, как вы знаете, если бы я согласился с предложением Критона
бежать из тюрьмы, то я бы был теперь далеко отсюда, а не сидел бы здесь,
беседуя с вами в ожидании казни. Не согласился же я на предложение Критона
потому, что счел более справедливым подчиниться решению республики,
чем уклониться от него.
Так что выходит то, что гармония приговорила лиру к разрушению, т. е.
что есть во мне, нечто такое, что сознает свое неумирающее начало.
И потому, хотя я и не могу с полной очевидностью доказать этого, созна­
вая в себе начало разумное и свободное, превышающее телесную оболочку,
в которой оно находится, я не могу не верить в то, что душа моя бессмертна.
Если же душа бессмертна, -т продолжал Сократ, —то мы обязаны забо­
титься о ней не только для этой жизни, но и для той, в которую она переходит
при смерти тела.
Потому что если душа бессмертна и уносит с собой в другие жизни то,
что приобрела здесь, то как же не стараться сделать ее сколь возможно более
хорошей и мудрой!
И, помолчав немного, он прибавил:
— Однако, друзья мои, мне кажется, уже пора заняться омовением, по ­
тому что лучше выпить яд обмытому, чтобы не доставлять женщинам труд
обмывать мертвое тело.
Когда он сказал это, Критон спросил его, что он поручает нам исполнить
относительно его детей?
IV. Быть самим собой
492

22. Толстой и Сократ
—То, что я всегда говорил, Критон,—сказал он, —ничего нового . Заботясь
о самих себе, о своей душе, вы сделаете самое лучшее и для меня, и для моих
сыновей, и для вас самих, хотя бы и не обещались мне этого.
— Мы постараемся поступать так, — отв етил Критон. — Но как похоро­
нить тебя?
— Как хотите, — ответил он и, улыбнувшись, прибавил: — Я все-таки,
друзья мои, не могу убедить Критона в том, что Сократ — это только тот
я, который сейчас беседует с вами, а не тот, кого он ч ерез несколько времени
увидит неподвижным и холодным.
Сказавши это, он встал и пошел в комнату, чтобы омыться. Критон по­
шел за ним; нам же он приказал ожидать. Итак, мы ожидали, разговаривая
между собой о том, что было говорено, и о том несчастии, которое постигло
нас, лишая нас друга, учителя и руководителя.
Когда Сократ окончил омовение и к нему были приведены его дети —
у него было два маленьких сына и один взрослый —и когда вошли его д о­
машние женщины, он, поговоривши с ними, выслал женщин и детей и опять
вышел к нам. Уже было близко к солнечному закату, когда Сократ вышел
к нам. Скоро после него вошел служитель одиннадцати и, подошедши к Со­
крату, сказал:
—Сократ, ты, конечно, не будешь обвинять меня, раздражаться и бранить
меня, как раздражаются и бранят меня приговоренные, когда я по приказа­
нию одиннадцати требую, чтобы они выпили яд. Я узнал тебя за это время
и считаю тебя человеком самым благородным, кротким и лучшим из всех
тех, которые входили сюда, а потому надеюсь, что и теперь ты негодуешь
не против меня, — потому что ты знаешь виновников дела, а против них.
Я пришел объявитьтебе, что время пить яд, —прощай и старайся перенести
как можно легче то, что неизбежно.
Сказав это, служитель заплакал, —о твернулся в сторону и вышел.
— И ты прощай, т- сказал Сократ, —мы же сделаем свое дело. А затем,
обратившись к нам, прибавил: —Какой хороший человек! За это время он
навещал меня, беседовал со мною, и я узнал в нем очень хорошего челове­
ка. И теперь как трогательно он жалеет меня! Ну, Критон, исполним же его
требование; пусть мне принесут яд, если он готов.
— Я думаю, Сократ, — возразил Критон, — что солнце еще высоко, да,
кроме того, многие принимаю т яд только очень поздно, а весь вечер пирше­
ствуют, некоторые же даже наслаждаются и удовольствиями любви. Спешить
незачем. Есть еще время.
—Те, о которых ты говоришь, любезный Критон,—сказал Сократ,—имели
основание поступать так, как поступали, думая, вероятно, что это хорошо
для них, я же думаю иначе. Я думаю, что, выпивши яд немного позже, я не
493

IV. Быть самим собой
выиграю ничего, кроме того, что сделаюсь смешным в собственных глазах.
Поди и вели принести яд.
Критон, выслушав это, сделал знак стоявшему за дверью слуге. Слуга
вышел и скоро возвратился, ведя с собой человека, который должен был
дать Сократу яд.
—Тебе знакомы эти вещи, —сказал ему Сократ, —научи, что нужноделать.
— Нужнотолько, —ответил тот, —выпивши ходитьдо тех пор, пока не
отяжелеют ноги; когда же отяжелеют, то лечь, и яд сделает свое дело.
Сказав это, он подал Сократу чашу. Сократ взял ее и с веселым видом,
без малейшего страха, нисколько не изменившись ни в лице, ни во взоре, но,
взглянув» по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросил:
—Что ты думаешь относительно возлияния из этого питья в честь какого-
нибудь божества: можно или нет?
— Мы приготовили, Сократ, столько, — ответил тот, — сколько считали
необходимым.
— Хорошо, — сказал Сократ.
— Но все-таки должно помолиться богам
о том, чтобы переселение мое отсюда туда совершилось благополучно: об
этом я и молюсь теперь.
Сказавши это, он поднес чашу ко рту, и, не отрываясь, без страха и ко­
лебания, выпил все, что в ней было. До этой минуты мы удерживались и не
плакали, но когда увидели, что он пьет и уже выпил, то не могли долее
удерживаться: у меня против воли полились слезы; закутав голову в плащ,
я плакал о себе самом: не его, а свое собственное несчастье оплакивал я, те ­
ряя в нем такого друга. Критон, который еще раньше меня не мог удержать
своих слез, вышел. Аполлодор и прежде не переставал плакать, теперь же
разразился рыданиями.
— Что вы делаете, удивительные вы люди? —сказал Сократ. — Я выслал
женщин, чтобы они не сделали чего-нибудь подобного. Умирать должно
в благоговейном молчании. Успокойтесь и будьте мужественны.
Сделав над собою усилие, мы перестали плакать. А он походил молча
несколько времени, подошел к кровати и, сказав, что у него тяжелеют ноги,
лег на спину так, как ему советовал лечь служитель, принесший яд. Он лежал
неподвижно; служитель же время от времени трогал его ноги и голени. Сжав
ему одну ногу, служитель спросил, чувствует ли он? Сократ отвечал: «нет».
Потом он снова, нажимая руки на голени и ляжки, показывал нам, что Со­
крат холодеет и коченеет.
— Как только холод дойдет до сердца, —сказал он, —тогда конец.
Холод доходил уже до ниж ней части живота, когда Сократ, вдруг раскры в­
шись -- потомучто онбыл накрыт, —сказал свое последнее слово:
— Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха.

22. Толстой и Сократ
Очевидно, он хотел сказать этим то,
что он благодарен богу врачебной на­
уки, который посредством изобретен­
ного им средства излечил его от жизни.
—
Исполним, —ответил Критон. —
Но не имеешь ли ты еще чего-нибудь
сказать?
На этот вопрос Сократ уже ничего
не ответил, а спустя немного времени
сделал судорожное движение, после
чего служитель раскрыл его. Взор его
уже был неподвижен. Критон подошел
к нему и опустил ему веки на открытые,
остановившиеся глаза (42,65 -72).
[Изложил Л. Н . Толстой]
Критон, закрывающий глаза
Сократу. Барельеф А. Кановы.
Конец XVIII в.

23. СПОР О РОССИИ и СУДЬБАХ НАРОДА
Этический триумвират — Ф. М. Достоевский,
Л. Н. Толстой, К. Д . Кавелин
События, о которых пойдет речь, относятся к началу вось­
мидесятых годов XIX в. Две точки отсчета.
Первая —это полемика Достоевского с русскими либерала­
ми —А. Д. Градовским и К. Д. Кавелиным —по поводу их крити­
ки его Пушкинской речи. Радикал, по убеждению Достоевского,
до мозга костей, Градовский напечатал свою статью в «Голосе»
(1880.25 июня), умеренный либерал Кавелин в «Вестнике Ев­
ропы» (ноябрь 1880).
Вторая точка отсчета —выход в 1885 г. книги К. Д. Кавелина
«Задачи этики». Ранее ее автор сообщал Л. Н. Толстому о работе
над ней, на что писатель отозвался так: «Мне интересно знать
те выводы, к которым вы пришли» (63,101). Незадолго до смер­
ти Кавелин прислал Толстому свою книгу с автографом: «Графу
Льву Николаевичу Толстому от автора. 5 января 1885 года».
Книга по сей день хранится в яснополянской библиотеке пи­
сателя и содержит его пометки. Достоевский умер четырьмя
годами раньше выхода, в свет научной работы Кавелина. Но
идеи этой работы прозвучали в заключительной части «Письма
Достоевскому», и автор «Братьев Карамазовых» в предсмерт­
ных записках высказал свое отрицательное отношение к ним.
Каждый из упомянутых трех современников оставил за­
метный след в русской культуре.
Кавелин, конечно, по значимости заметно уступал Толсто­
му и Достоевскому, однако он был личностью незаурядной,
автором серьезных исторических трудов, ученым в области
социальных наук (право, психология, этика), наставником
496

23. Спор о России и судьбах народа
Наследника Российского Пре­
стола.
В молодости между Толстым
и Кавелиным были дружеские
отношения, но они в силу р аз­
ногласий, связанных с идеями
отмены крепостного права, ос­
лабли, а потом и совсем исчезли.
Классиком русского л иб е­
рализма, как известно , во вто­
рой половине XIX в. считали
Б. Н. Чичерина, с которым Тол­
стой всегда поддерживал друже­
ские отношения, но и Кавелин
с его иДеями умеренного либе­
рализма был мил либеральной
публике, приближенной к им­
ператорскому двору.
Непререкаемым для Кавелина был постулат о свободе
мыслей и действий. Именно она есть «органическое свойство
человеческой натуры»1. Ратуя за свободу личности, он настаи­
вал на необходимости гарантий для ее деятельности в русском
государстве, в котором в отличие от Европы нет сложившегося
гражданского общества, крайне слабо развиты социальные
науки, отсутствует верховенство права и законов. Отсюда сле­
довал вывод: России необходимо обратиться к опыту Западной
Европы и, изучив его, постараться как можно скорее воплотить
в конкретных формах русской действительности.
Такое «неудобное» словосочетание
«Мы, русские —писал Кавелин, —добрейшие люди в мире; сердце наше
исполнено милосердия, сострадания, великодушия и незлобия; мы охотно
прощаем обиды и помогаем ближним; из сердечной доброты мы легко от­
казываемся от своих прав и даже от своих выгод. Но чувство законности
и справедливости, к сожалению, развито в нас чрезвычайно слабо, так
К.Д. Кавелин (1818-1885)
1 Кавелин К.Д. Собр. соч. СПб., 1899.Т. III. С. 934.
497

IV. Быть самим собой
слабо, что иной раз думается, не лишены ли мы вовсе органа, произво­
дящего в людях эти добродетели»1
Наставник Нас ледника Престола был противником са мо­
державия, конституционной монархии, республики, ратовал за
«самодержавную республику» , но без конституции:
она «ничего не дает и ничего не обеспечивает... вредное, потому что
обманывает внешним видом политических гарантий, вводит в заблуждение
наивных людей»2.
Основа государственного устройства России он видел
в «единстве интересов государя, высших слоев общества,
ведущих его вперед по пути прогресса, и основной массы
населения, представленной крестьянством».
В области государственного управления он ратовал за
«самодержавную анархию», которая могла бы противо­
действовать бюрократической машине государства. Другим
языком, это монархия, где каждый будет чувствовать себя
свободным. По существу, все равны перед законом —от паря-
батюшки до нишего попрошайки, от Обломова до героя битв.
Весьма странный либерализм, точнее было бы сказать иначе:
«либерализм в тоталитарной упаковке» (актуально, кстати,
и сегодня).
Но главное:
было ли единство интере сов крестьян с интересами государ я
и высших слоев о бщества?
Основная масса населения России —крестьянство. Для л иб е­
ралов XIX века оно ассоциировалось с отста лостью русского на ­
рода. Собственно, в м ассе своей представители правящего класса
и духовенства в силу своей ма лой образованности для европейски
мыслящих либ ера лов м а ло чем отличались от простонародья,
а п ото му они вместе с крес тьянами и составляли то, что так
трудно воспринималось в правительственных кругах и либера ль­
ной среде, —такое неудобное словосочетание «русский народ».
1 Кавелин К.Д. Собр. соч. СПб., 1899.Т. III. С. 918.
2 См.: Там же. С. 1000-1001.
498

23. Спор о России и судьбах народа
Как бы там ни было, но политические амбиции, да и непро­
стая ситуация в стране (теракты, восстания на местах) требова­
ли ответа на вопрос: кто он, русский народ, каково его будущее?
Народ «с ярм ом векового рабства»
и «муравейник... без церкви и без Христа»
В конце жизненного пути «умеренный либерал» Кавелин
справедливо призвал современников —западников и славяно­
филов —оставить в стороне споры об особенностях русского
народа и сделать центром внимания «национальное, рус­
ское, основанное на изучении реальных явлений в жизни
русской земли, русского народа, прошлой и настоящей».1
Кавелин упрекнул Достоевского, собственно, как и его оппо ­
нента А. Д. Градовского, выступившего с критикой Пушкин­
ской речи писателя в газете «Голос» (1880. 25 июня), в теоре­
тической путанице, неправильном употреблении понятия
«нравственная идея» по отнош ению к русскому народу.
Он мягко объяснил, что акцент на отличии нравственности,
совестливости человека от нравственных и гражданских идей
позволил бы снизить накал полемики до ми ни мума. В н аро де
есть нравственность, есть потребность разобраться в том,
что хорошо, что дурно, но все это находится на достаточно
примитивном уровне и пока далеко от объективного смысла
нравственных и гражданских идей общества.
Совсем иначе эта мысль прозвучала в статье Градовского2,
которую, цитируя в своем «Дневнике писателя» (август, 1880),
Достоевский принял в штыки. У Градовского она приобрела
жесткость определений и выводов (они по сей день бытуют
в либеральной среде):
1 См.: Кавелин К.Д. Собр. соч.Т . III. С. 894.
2 Градовский Александр Дмитриевич (1 8 41 -1 8 8 9 ) - создатель науки русского
государственного права, профессор Санкт-Петербургского университета, постоянный
сотрудник «Голоса» и «Русской речи». По мысли Достоевского, либерал до мозга
костей, ставивший во главу угла идею свободу личноСТи и являвшийся сторонником
европейского пути развития российского государства, которое считал отсталым
в своих формах правления, а русский народ необразованным и агрессивным.
499

IV. Быть самим собой
«Общественные идеалы нашего народа, — писал г. Градовский (здесь
и далее приводятся тексты, которые включил Достоевский в августовский
Дневник; курсив здесь и далее Градовского. —В. Р .), —находятся еще в про­
цессе образования, развития. Ему еще нппп много работать нал собою.
чтобы сделаться достойным им ен и великого народа»1.
Критик был убежден, что
«еще слишком много неправды,
остатков векового рабства засело
в нем (то есть в народе нашем), чтоб
он мог требовать себе поклонения
и, сверх того, претендовать еще на обра­
щение всей Европы на путь истинный,
как это предсказывает г. Достоевский
<...> Странное дело! Человек, казнящий
гордость в лице отдельных скитальцев,
призывает к гордости целый народ,
в котором он видит какого-то всемир­
ного апостола. Одним он говорит: “Смирись!” Другому говорит: “Возвышай­
ся!” <...> А тут, не сделавшись как следует народностью, вдруг мечтать
о всечеловеческой роли! Не рано ли? Г-н Достоевский гордится тем, что
мы два века служили Европе. Признаемся, это “служение” вызывает в нас не
радостное чувство <...> И какую ненависть нажили мы в Европе именно
за это “служение”!» (XXVI, 170-171). •
Народу, как и русским скитальцам, полагал Градовский,
надо смириться перед требованиями общечеловеческой
гражданственности,.
«А пока что, —утверждал он, —мы не можем справиться даже с такими
несогласиями и противоречиями, с которыми Европа справилась давным-дав-
но» (ХХѴІІ167).
Эта сентенция радикального, как считал Достоевский,
л и берала относительно «справившейся» с противоречиями
Европы вызвала у писателя взрыв негодования:
1 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л ., 1984.Т. 26. С. 161. Далее ссылки на
это издание даются в тексте работы с указанием тома (римскими цифрами) и страницы.
500

23. Спор о России и судьбах народа
«Это Европа-то справилась?—писал
он в Дневнике. —Да кто только мог вам
это сказать? Да она накануне падения,
ваша Европа, повсеместного, общего
и ужасного. Муравейник, давно уже
созидавшийся в ней без церкви и без
Христа (ибо церковь, замутив идеал
свой, давно уже и повсеместно пере­
воплотилась там в государство), с рас­
шатанным до основания нравственным
началом, утратившим все, все общее
и все абсолютное, —этот созидавшийся
муравейник, говорю я, весь подкопан.
Грядет четвертое сословие, стучится
и ломится в дверь и, если ему не от­
ворят, сломает дверь. Не хочет оно
прежних идеалов, отвергает всяк до ­
селе бывший закон. На компромисс,
на уступочки н е пойдет, подпорочками не спасете здания. Уступочки
только разжигают, а оно хочет всего. Наступит нечто такое, чего никто и не
мыслит. Все эти парламентаризмы, все исповедоваемые теперь гражданские
теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды — все это рухнет
в один миг и бесследно —кроме разве жидов, которые и тогда найдутся как
поступить, так что им даже в руку будет работа. Все это “близко, при дверях”.
Вы смеетесь? Блаженны смеющиеся. Дай бог вам веку, сами увидите. Удиви­
тесь тогда. Вы скажете мне, смеясь: “Хорошо же вы любите Европу, коли так
ей пророчите". А я разве радуюсь? Я только предчувствую, что подведен итог
<...> Не может одна малая часть человечества владеть всем остальным
человечеством как рабом, а ведь для этой единственно цели и слагались до
сих пор все гражданские (уже давно не христианские) учреждения Европы,
теперь совершенно языческой» (XXVI, 167-168).
Умеренный либерал Кавелин предъявил те же претензии
кДостоевскому, что иГрадовский, но пошел по пути смягчения
в ы в о д о в за счет объективной критики не только русской, но
и западноевропейской жизни, указав на необходимость взаи­
мосвязи двух тенденций: славянофильской и западнической.
Важнознать, что в том же примирительном плане выступал
и Достоевский. В финальной части августовского Дневника
1880 г. он писал:
501

■
«...обе партии, в отчуждении одна от другой, во вражде одна с другой,
сами ставят себя и свою деятельность в ненормальное положение, тогда как
в единении и в соглашении друг с другом могли бы, может быть, все вознести,
все спасти, возбудить бесконечные силы и воззвать Россию к новой, здоровой,
великой жизни, доселе еще невиданной!» (XXVI, 174).
Казалось бы, позиции обоих современников сблизились.
Взглядам Достоевского оказалась созвучна и мысль Кавелина
о прагматизме европейцев в вопросах христианской веры.
Народы Западной Европы, согласно взглядам Кавелина,
«усвоили себе преимущественно другую сторону» христианства»: оно «от­
крыло западному европейцу новые, дотоле неведомые ему горизонты и пути
для развития и совершенствования действительной жизни и всей обстановки
человека* <...> о т таких применений христиа нства к у словиям ежедневной жизни
и житейским нуждам помутился и по мерк в сознании за падны х евр опейцев боже­
с тве нный образ Спасителя, который учил, что царство Его не от сего мира?»1
В европейском благополучии Кавелин увидел «ахилле­
сову пятку европейской цивилизации»: «западный европеец
весь отдался выработке объективных условий существования»,
в них одних увидел «тайну человеческого благополучия и со­
вершенствования» и пренебрег субъективной стороной вопро­
са», забыв «внутренний, нравственный, душевный мир челове­
ка, к которому именно и обращена евангельская проповедь»2.
Таковы «корни болезни» западной цивилизации.
Но ни призыв к объединению двух лагерей в русском обще­
стве, ни критика «ахиллесовой пятки европейской цивилиза­
ции» не смогли примирить Достоевского с Кавелиным и русским
либерализмом. Слишком ужрезко в кавелинском «Письме кДо­
стоевскому» было обозначено неприятие высказываний писателя
о народе и его высоком предназначении в мировой истории.
Достоевский незадолго до смерти успел тезисно в «Записной
тетради 1880-1881 гг.» обозначить контур будущей полемики
с Кавелиным.
IV. Быть самим собой
1 КорсаковД.А. К.Д. Кавелин. Материалы для биографии. Из семейной переписки
и воспоминаний // Вестник Европы.1886. No 11 . С. 189.
3 Вестник Европы. 1880. No 11. С. 437-458.
502

23. Спор о России и судьбах народа
«Совесть маркиза де Сада! —Это нелепо»
Об истинной и ложной учености
Прежде всего он предполагал нанести удар по теоретиче­
ским взглядам ученого на проблему «Что есть нравственность?»
Его явно не устроило замыкание нравственности на «верности
своим убеждениям» и совести отдельного человека.
«Помилуйте, — восклицал он, — если я <...> по убеждению, неужели
я человек нравственный. Взрываю Зимний дворец, разве это нравственно.
Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться д о самого безнравствен­
ного». И далее: «Недостаточно определять нравственность верностью
своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос:
верны ли мои убеждения? Проверка же их одна —Христос, но тут уж не
философия, а вера, а вера —это красный цвет. <...>
Сожигающего еретиков я не могу признать нравственным чело­
веком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с вну­
тренними убеждениями. Это лишь честность (русский язык богат), но не
нравственность. Нравственный образец и идеал есть у меня, дан, Христос.
Спрашиваю: сжег ли бы он еретиков —нет .
Ну так значит сжигание еретиков есть поступок безнравственный.
Совесть, совесть маркиза де Сада! —это нелепо . <...>
Инквизитор уж тем одним безнравственен, что в сердце его, в совести его
могла ужиться идея о необходимости сожигать людей» (XXVII, 56).
Претило Достоевскому и утверждение Кавелина о связи добра
и пользы. На тезис «добро —что полезно, дурно —что не полез ­
но» (уВ.И.Ленина —нравственно
то, что полезно пролетариату) он
ответил категорическим «нет»,
добро связано с тем, «что любим»
(см. XXVII, 56).
«Подставить ланиту, любить больше
себя —не потому, что полезно, а потому,
что нравится, д о жгучего чувства, до
страсти. Христос ошибался — доказа­
но! Это жгучее чувство говорит: лучше
я останусь с ошибкой, со Христом, чем
с вами» (XXVII, 57).
503

IV. Быть самим собой
Сведение нравственности к «понятиям последовательности
своих убеждений», а добра к пользе — путь к оправданию зла
и кровопролития (инквизиция).
«Иногда нравственнее, —полагал он, —бывает не следовать убеждениям»,
а согласно совести «остановиться и не последовать убеждению», и это было
в большей степени нравственным поступком.
Возле же ф амилии «Кавелину. N8!» Достоевский сделал
приписку: «Да когда кончатся након ец... пролитие крови»
(XXVII, 57).
Теоретические рассуждения Кавелина, согласно Достоев­
скому, плод «чрезмерной учености», а она
«вносит иногда с собой нечто мертвящее. Ученость есть матерьял, с ко­
торым ины е, конечно, очень трудно справляются» (XXVII, 52).
Киным Достоевский относил и Кавелина.
«Кавелину. <...> Чрезмерная ученость не всегда есть тоже истинная ученость.
Истинная ученость не только не враждебна жизни, но, в конце концов,
всеща сходится с жизнию и даже указывает и дает в ней новые откровения.
Вот существенный и величавый признак истинной учености. Неистинная
же ученость, хотя бы и чрезмерная, в конце концов всегда враждебна жизни
и отрицает ее. У нас об ученых первого разряда что-то не слыхать, второго
же разряда было довольно, и даже только и есть, что второй разряд. Так что
будь расчрезмерная ученость, и все-таки второй разряд. Но ободримся, будет
и первый. Когда-нибудь да ведь будет же он. К чему терять всякую надежду»
(27,52; курсив Достоевского.—В. Р.). И в другом месте:«Кавелину. Живая жизнь
от вас улетела, остались одни формулы и категории...» (XXVII, 58)
На «расчрезмерную ученость» Кавелина обратил вн и­
мание и Лев Толстой. Так, в ответном письме Н. Н. Страхову
(29 августа 1878 г.), в котором содержался отзыв Кавелина на
его книгу «Об основных понятиях психологии» и неприятие
дуалистического мировоззрения Страхова, Толстой не без
иронии заметил:
«Хуже мучений нельзя придумать на том свете, как заставлять человека
писать, выражая с величайшим напряжением всю сложность и глубину
504

23. Спор о России и судьбах народа
своих мыслей, и вместе заставляя его
читать, как мнения авторитета, такие
суждения, как кавелинское» (62,437)
В 1882 г. Кавелин обратился
к Толстому с просьбой разъ­
яснить некоторые положения
«Исповеди». Письмо ученого н е­
известно, но по ответу Толстого
можно восстановить суть того,
что интересовало начавшего ра­
боту над книгой «Задачи этики»
историка и публициста. Каве­
лин считал «Исповедь» писате­
ля произведением «неверным
и ошибочным».
В«Исповеди», как известно, содержалось немало негативных
оценок в адрес современной науки и учености, вызванных от­
чужденностью их от нравственных критериев жизни.
Толстой, как и Достоевский, настаивал на необходимости
следовать нравственным критериям при оценке степени важ­
ности научных знаний для жизни человека и человечества
Об «аристократическом типе» красоты русского
народа и его «жажде духовного просвещения»
Впредсмертных запискахДостоевский предложил свое
ИСТОЛКОВАНИЕ НРАВСТВЕННОСТИ:
«нравственно только то, что совпадает с вашим чув­
ством красоты и с идеалом, в котором вы ее воплощаете»
(XXVII, 57). «Идеалом» же «красоты человеческой» для писа­
теля стал «русский народ» (XXVII, 59).
Достоевский предполагал развить эту мысль. Надо «непре­
менно» , считал он, «выставить эту красоту, аристократиче­
ский тип и проч.» (XXVII, 59)
1 См. об этом в главе этой книги «Толстой и Сократ» —в разделе «Два фрагменте
из статьи «0 науке» (1909).
505

IV. Быть самим собой
Надо было быть Достоевским, чтобы не только увидеть
в русском народе «аристократический тип», но и возвысить
его над «барской» идеологией:
«Чувствуешь равенство невольно: немного спустя почувствуете, что он
выше вас» (XXVII, 59).
Обращаясь к Кавелину и высшим сословиям, он с негодова­
нием вопрошал:
«Да когда кончатся наконец эти
барины (свысока на народ). Сами го­
ворите, что это старые темы, что их
теперь нет, и только лишь притрону­
лись к спору, опять начинаете на эти
же темы, то есть отрицаете духовные
свойства русского народа. Вы никогда
не видали красного цвета, а я вам буду
говорить о нем. Я скажу: Алексей че­
ловек божий —идеал народа, а вы
сейчас скажете: а кулак» (XXVII, 55).
Федор С^олнцев. Крестьянская
семья перед обедом. 1824
гуикпс к^а:іі»іпкп.Вторая
половина XIX в. Фотография
святитель іихон задонский
и паломники. Святитель занимался
воспитанием семинаристов,
восстановлением храмов
Здесь же замечу, что и мысли
Толстого о русском народе раз­
вивались в том же ключе (народ­
ные рассказы, «Алеша Горшок»).
Достоевский, как уі Толстой,
бичевал презрение верхов
506

23. Спор о России и судьбах народа
к народу, которое сказывалось и в слове, и в небрежении
к нуждам нищих и обездоленных крестьян России.
«Крепостное право. Презрительное отношение к народу в наших ли­
бералах (и во всех), в Кавелине, например, и возвеличение интеллигентной
зоны —есть следствие и остатки крепостного права (и в Кавелине, например),
даже в тех людях, у которых и не было душ» (XXVII, 59).
Достоевский был убежден, что власть имущие, а вместе
с ними либералы, включая Кавелина,
«освободили крестьян отвлеченно, русского мужика не только не понимая,
но и отрицая, Жалея его и сочувствуя ему какрабу, но отрицая в немличность,
самостоятельность, весь его дух (Кавелин)» (XXVII, 62).
Кавелин, как известно, был одним из активных участников
подготовки реформы об отмене крепостного права. Через
двадцать лет после Реформы 1861 г. Достоевский увидел в рас­
суждениях Кавелина приверженность к крепостнической иде­
ологии: «Кавелин-крепостник» (XXVII, 60).
Жестокость, а иногда и равнодушие представителей выс­
шей власти к жизни народа вызывали гнев в душе Достоевского
и Толстого. Но еще более их раздражало нежелание верхов,
а с ними и либералов, увидеть в русском народе самобытность
и ту высоту духовной культуры, которую он нес в себе и которую
стремился воплотить в жизни как «движение к идеалу вперед».
В своих взглядах на народ и его миросозерцание Кавелин,
а с ним и другиелибералы, как полагал Достоевский, исходил
из убеждения, что все народы в младенчестве одинаковы,
никаких особенных свойств не проявляют, и русский народ,
пребывая в младенчестве, не являлся исключением: «нацио­
нальный характер еше не сложился и не обозначился в ясно
определенных чертах»1.
«Мы, —писал Кавелин,—до последнего времени были в ученье то у одних,
то у других народов, своим у м о м не жили и потому не могли выработаться
1 См. об этом в главе этой книги «Толстой и Сократ» - в разделе «Два фрагменте
из статьи «О науке» (1909). С. 438.
507

IV. Быть самим собой
в самостоятельную национальную личность. Почем же было узнать основные,
характерные черты русского народного гения?»1
В среде русского народа Кавелин видел единение — «пле­
менное, церковное, государственное, языка».2Что же касается
духовности, то о ней, полагал он, <?можно спорить»:
все «доказывают замечательную его даровитость и в то же время большую
его юность —возраст, когда еще нельзя угадать, какая у талантливого юноши
выработается духовная физиономия, когда он сложится и возмужает».
Далее следовал жесткий вывод:
«Эта-то неопределенность, невыясненность характера нашей духовной
природы и заставляет меня с недоверием отнестись к вашей (обраще­
ние к Достоевскому. —В. Р.) основной мысли, будто бы мы пропитаны
христианским духом»3.
Вдоказательство своей правоты Кавелин привел несколько
аргументов:
расхождение жизни и веры («будто вера сама по себе, а жизнь
сама по себе»);
отсутствие «внутреннего миссионерства», «просвещение
народных масс в духе христианства»;
следование внешним сторонам церковного Богослужения
(«Христово учение представлялось в виде богослужения и об ­
рядов; частое посещение церкви и строгое соблюдение священ­
ных обрядов — вот в чем представлялась этому большинству
вся суть христианства»).*;
тяготение к миросозерцанию древнего Востока с последую­
щим «отрешением от мира, умерщвлением плоти, духовное
созерцание как высшее благо и высшее совершенство»5.
1 См. об этом в главе этой книги «Толстой и Сократ» - в разделе «Два фрагменте
из статьи «О науке» (1909). С. 442.
2 Там же. С. 444.
3 Там же. С. 445.
4 Там же. С. 446.
' 3 Тамже. С,446-447.
508

23. Спор о России и судьбах народа
На утверждение Кавелина
и «западнической партии»,
что «не миновать, дескать, о б ­
щего пути, ибо все народы...
одинаковы»1, Достоевский от­
ветил своим несогласием:
«Всеэлементы одинаковы, да не так
распределены, оттого разные вещи,
предметы и личности» (XXVII, 55).
Фрагменты из «Записной те­
тради» свидетельствовали о жела­
нии писателя дать иной ответ на
выпады ученого критика против
незрелости проявления христи­
анской веры в русском народе.
На то, каким должен был быть
ответ, указывала дошедшая до
нас мысль писателя:
«одно ношение жажды духовного просвещения есть уже духовное
просвещение» (XXVII, 56).
Вскоре писатель умер, не успев развить этот тезис, но успел
набросать заметки относительно самой проблемы.
Такие разные «формулы» веры
В Записной тетради, активно споря с теми или иными вы­
водами Кавелина, Достоевский обозначил не только моменты
неприятия тех или иных мыслей ученого, но и очертил контуры
собственных взглядов на проблему истинного и ложного христи­
анства в Европе и России.
Полемизируя с Кавелиным по поводу его истолкования
христианства Европы, Достоевский писал:
1 См. об этом в главе этой книги «Толстой и Сократ» - в разделе «Два фрагменте
из статьи «0 науке» (1909). С. 447.
509

IV. Быть самим собой
«Вы говорите: да ведь Европа сделала много христианского помимо
папства и протестантства. Еще бы, не сейчас же там умерло христианство,
умирало долго, оставило следы. Да там и теперь есть христиане, но зато
страшно много извращенного понимания христианства» (XXVII, 57).
Этому «извращенному пониманию христианства» Досто­
евский противопоставил Русское Православие и Церковь в их
субстанциональной сущности, близкой по содержанию к идеям
А. С. Хомякова (трактат «Церковь одна»). Достоевский готовил
себя к тому, чтобы вдальнейших своих публикациях дать развер­
нутое представление о Формуле русского православия, но пре­
ждевременная смерть не позволила осуществить эТот замысел.
«Формула. Русский народ, — с по лн ой уверенностью перед смертью
утверждал Достоевский, —весь в Православии и в идее его. Более в нем
и у него ничего нет —да и не надо, потому что Православие все.
Православие есть церковь, а церковь —увенчание здания и уже навеки. Что
такое Церковь—из Хомякова. Выдумаете, я теперь разъяснять стану: нимало, ни­
сколько. Это все потом и неустанно. Апо-
камест лишь ставлю формулу, да к ней
прибавляю и другую: кто не понимает
Православия —тот никогда и ничего
не поймет в народе. Мало того; тот не
может и любить русского народа, а будет
любить его лишь таким, каким бы желал
его видеть. Обратно и народ не примет
такого человека как своего: если ты не
любишь того, что я люблю, не веруешь
в то, во что я верую, и не чтишь святыни
моей, то не чту и я тебя за своего. Широк,
вынослив и в верованиях терпим.
<...> А наша интеллигенция из чу­
хонских болот прошла мимо. Сердится,
когда ей говорят, что не знает народа.
<...> Нет, долго еще не сойтись нашей
интеллигенции с народом и долго
еще не понять ей его. Я только один
пример сказал, но есть и другие пун-
Начало 1870-х гг.
кты: водка, выбивание податей. А пока
Фотография У. Каррика
дух народа успокоится в правде. Суды,
510

23. Спор о России и судьбах народа
за свое плоть от плоти, доверчивость. Спросите народ. Он ищет, а ем у даже
и двигаться н е дают» (XXVII, 64-65).
Достоевский, часто бывая в Европе, чувствовал ее недруже­
любное отношение кРоссии:
«Нам все не верят, все нас ненавидят, —по чему? да потому, что Европа
инстинктом слышит и чувствует в нас нечто новое и на н ее нисколько
не похожее. Вэтом случаеЕвропа совпадает с нашими зяпяпмикями: те
тоже неняяипят Россию, слыша в ней нечто новое и ни на что не похожее»
(XXVII, 62).
Желая примирения партий в России, Достоевский в то же
время понимал невозможность этого в силу ненависти запад­
ников к русскому мужику и стране в целом. Но даже не столько
эт о волновало его, как присутствие «западников» во властных
структурах, участие их в разложении верхов и подталкива­
нии народных масс к революции.
«Кавелину. «Нет славянофилов и западников как партий». Это неправ­
да, — без йоты сомнения восклицал Достоевский.
— Именно в последнее
время образовались в партии — славянофильство, правда, едва-едва, но
западничество —это партия во всеоружии, готовая к бою против на­
рода, и им енно политическая. Она стала над народом как опекающая
интеллигенция, она отрицает народ, она, как вы, спрашивает, чем он за­
мечателен, и, как вы, отрицает всякую характерную самостоятельную черту
его, снисходительно утверждая, что эти черты у всех младенческих народов.
Она стоит над вопросами народными: над земством, так как его хочет и при­
знает народ; она мешает ему, желая управлять им по-чиновнически, она
гнушается идей органической духовной солидарности народа с царем,
и толкует о европейской вздорной бабе (читай «революция». —В. Р.),
(Бабу вздорную мы эту) и, конечно, только для себя зовет эту бабу, для
увенчания здания, чтоб быть похожими на европейцев, а народ опять
скуем. Ибо, если народ не захочет промежуточной бабы между собой и царем,
а все по-прежнему будет верить, что о н —дети, буквально дети, а царь —отец,
то ведь остается опять сковать народ.
Бабу вздорную мы эту,
Из Европы...
Подведем... к ответу
А народ опять скуем.
511

IV. Быть самим собой
Вот ведь ваши идеалы! Как же вы не партия? Разве не с вами известная
сила? И кому, кому в руку вы работаете, —заходило вам это в ум, г-н Ка­
велин?» (XXVII, 58).
Апокалипсически прозвучали в предсмертных записках До­
стоевского и мысли о будущем человечества, попавшего под
пресс финансово-экономической машины:
«Бисмарки, Биконсфильды, французская республика и Гамбетта и т. д. —
все это, как сила, один только мираж, и чем дальше, тем больше. Господин
и им, и всему, и Европе один только жид (у Достоевского жид не как наци­
ональность, а как властелин капитала.
—В. Р.) и его банк. И вот услышим:
вдруг он скажет ѵеіо и Бисмарк отлетит как скошенная былинка. Жид ибанк
господин теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму.
Социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет христианство и разрушит
ее цивилизацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет
во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в едине­
нии, а когда погибнет все богатство Европы, останется банк жида. Антихрист
придет и станет на безначалии» (XXVII, 59).
Но это в будущем.
О государствах, культурах и соборном мышлении
В1881г. Россия, согласно логике умеренных либералов, вла­
чила жалкое существование. Излагая эту логику, Достоевский
не без иронии заметил:
«Правительственная административная машина —это все что нам оста ­
лось. Изменить ее нельзя, заменить нечем без ломания основ. Лучше уж
мы сами сделаемся лучшими —говорят чиновники. Канцелярский порядок
воззрения и управления Россией, даже хотя бы и было гибельно, все-таки
лучше добра» (XXVII, 59).
Для Достоевского европейские, как й все другие, государ­
ства не являли собой образец, которому стоило бы подражать
России. Утверждение Кавелина, что «государство создается
для средины» (усредненный вариантдля большинства.— В. Р.)
вызвало у писателя отторжение.
«Когда же это государство, —писал он в полемических заметках, —соз­
даваясь, говорило: я создаюсь для средины, Вы скажете, что так делала
512

23. Спор о России и судьбах народа
история. Нет, всегда вели избранные. <. ..> И тотчас после этих мужей сере­
дина, действительно, это правда, формулировала на идеях высших людей
свой серединненький кодекс. Но приходил опять великий или оригинальный
человек и всегда потрясал кодекс» (XXVII, 56 -57).
И далее, обращаясь к Кавелину, Достоевский дал оценку
государству как форме социального устройства:
«Да вы, кажется, принимаете государство за нечто абсолютное. Поверьте,
что мы не только абсолютного, н о более или м енее даже законченного
государства ещ е не видали. Все эмбрионы.
Общества слагались вследствие потребности ужиться. Это неправда.
ЯВШЛ3 дгдртістдие великой и д р и » (XXVII, 57),
ВЕЛИКАЯ ИДЕЯ ЛЕЖИТ В ОСНОВЕ ЖИЗНЕСПОСОБНОСТИ
ОБЩЕСТВА
Но именно такой «великой» идеей как раз и не владела
опирающаяся на западные клише русская интеллигенция.
Ее будоражила другая формула: «машина важнее добра»
(XXVII, 59). И причина неприятия этой формулы русским
народом, по утверждению (кстати, и сейчас утверждают)
западников, в отсутствие у него ума и культуры.
«Ума лгало!!! У нас, —с иронией воспрои зводил лог ику либералов пи са ­
тель, —ума мало. Культурного. Культуры нет —все как в темноте . Случись
событие —посмотрите, как все вдоль и поперек судят его. Но культура есть —
отрицательная. Монастырей не надо. Наука выше народа. Все —Кавелины,
Градовские, все согласны» (XXVII, 59).
Идалее с еще большей ядовитостью:
«Нет культуры. У нас нет культуры, за двести л ет пустое место. Объ­
яснение читателям, что такое культура. Ни науки, ни развития, ни чести,
ни лучших людей (14 классов, Іеціоп сГЬоппеи). Стукаемся в темном месте
головами, какой хотите вопрос —и мы тотчас пропали. Школы, нигилизм,
студенты, увенчание здания или надежда на народ —и зо всего деремся,
а решить не можем. Есть семинаристы —явились с аппетитом волчьим,
с корыстью. Есть благодушные —Кавелин. Польский вопрос. Женский вопрос.
513

IV. Быть самим собой
Градовский, Исаакиевский собор —отцы. Да откуда же они возьмутся,
отцы. Теперь решили — конституцию! Будут учреждения, будет консти­
туция, будет и все. Покойно. Да откуда же оно возьмется все, если нет
ничего (кроме возвышающихся над народом и нацией аристократи-
шек)» (ххѵн, 60).
Достоевский был убежден, что
«главная причина, почему помещики не могут сойтись с народом и до­
стать рабочих, —это потому, что они не русские, а оторванные от почвы
европейцы» (XXVII, 66).
Конечно, Достоевский знал, что люди, и русский народ,
в частности, еще далеки от культуры христианского мироу­
стройства, что велики в человеке «страсти-мордасти» и на пути
к звездам немало страданий и испытаний, но это не означало
для него отсутствия духовной культуры в русском мужике. Все
нутро Достоевского переворачивалось, когда он сталкивался
с унизительным истолкованием русскими либералами про­
блемы «народ и культура».
«Есть культура, — писал он в Записной тетради, — н о отрицающая
вашу, —не см еш ивайте. Она грядет. Она заговорила» (XXVII, 63).
Для Достоевского культура русского народа была со­
пряжена с «внутренней святостью, не дозволяющей никакой
примеси лжи», с бескорыстным служением духу христианской
истины, проявлением в каждом отдельном человеке извечного
и бесконечного Бытия Бога. Это изначальная субстанция —
а’ргіогі, точка отсчета: Далее, считал писатель, необходима
большая и серьезная работа по воспитанию человека, не­
обходимо просветительство, которое помогло бы развить
лучшие стороны его индивидуальной природы, раскрыть
жизненный потенциал его бессмертной сущности.
Как свидетельствуют фрагменты Записной тетради, Досто­
евский предполагал посвятить проблемам воспитания русского
народа отдельную статью.
В этой связи примечательна одна мысль автора записок, ко­
торая была дорога и Л. Толстому. Отрицательно отреагировав
514

23. Спор о России и судьбах народа
на предложение А. Н. Бекетова «об отделении медицинского
и юридического факультетов от естественного и историко-
филологического», Достоевский при ответе на вопрос ученого
«Что-де у них общего?» высказался против их слияния, четко
и ясно обозначил свою позицию:
«Да потому-то и надо общение, —писал он, —что медики и юристы —
лишь специальности и что мало в них духа науки, образования, культуры.
Было бы духовное единение студентов, вошел бы и в медиков, и в юристов
высший смысл науки. Зародился бы вопрос по крайней мере. А вы хотите их
еще больше разъединить и специальностью необразованной сделать. Ѵіѵаі
будущий чиновник!» (XXVII, 60).
Идея культурно-духовного един ения людей науки —это
одна из граней общей великой идеи русского соборного
сознания.
Достоевскому были чужды те, кто возвышался «над народом
как опекающая интеллигенция».
Чужды они были и Льву Толстому.
Известие о преждевременной смерти Достоевского бук­
вально потрясло его.
«Я никогда не видал этого человека, —писал Толстой в начале февраля
1881 г. Н. Н. Страхову, —и никогда не имел прямых отношении с ним, и вдруг,
когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный
мне человек. <...> Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом
стало ясно, как он мне дорог, и я плакал, и теперь плачу» (63,43).
«...самый близкий, дорогой, нужный мне человек».
Думается, что эта близость наряду с другими мотивами была
продиктована не только возвышенным отношением писателей
к народу и его судьбе, но и родством их взглядов на метафи­
зическую сущность человека и его место в мире.
«Я отрекся от жизни нашего круга, —писал Толстой в «Исповеди», —при­
знав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка,
в которых мы живем, лишают нас возможности понимать жизнь, и что для
того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас,
паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который
делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей. Простой трудовой
515

IV. Быть самим собой
народ вокруг меня был русский на­
род, и я обратился к нему и к тому
смыслу, который он придает жизни.
Смысл этот, если можно его выра­
зить, был следующий. Всякий чело­
век произошел на этот свет по воле
Бога. И Бог так сотворил человека,
л.м . іолстои. лутор нусаново
Тульской губ. 1891. Фотография
Л.Н. Толстой со своими
единомышленниками
на хуторе Буткевичей
в Тульской губ., Русаново. 1891.
Фотография Е.С. Томашевича
Л.Н. Толстой по пути из Москвы
в Ясную Поляну (в 1886,1888,1889?)
или из Ясной Поляны на хутор
Буткевичей. 1891. Любительская
фотография. Переснимок из
«Журнала-копейки». СПб. No 97.
Ноябрь 1910

23. Спор о России и судьбах народа
Л. Н. Толстой со своими единомышленниками на хуторе Буткевичей
в Тульской губ. Русаново. 1891. Фотография Е. С. Томашевича.
Слева направо: А.В. Алехин, П.Г. Хохлов, Л.Н. Толстой, С.И. Рощин,
А.С. Буткевич, Е.Ф. Буткевич, А.С. Буткевич, Е.В. Буткевич
(рожд. Рахманова)
что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача ч е­
ловека в жизни —спасти свою душу; чтобы спасти свою душу, нужно
жить по-Божьи, а чтобы жить по-Божьи, нужно отрекаться от всех утех
жизни, трудиться', смиряться, терпеть и быть милостивым <.„> Смысл
этот был мне ясен и близок моему сердцу» (23,47).
Толстой за чтением книги К.Д. Кавелина
«Задачи этики»
Получив в начале 1885 г. от Кавелина книгу «Задачи этики»,
Толстой, как и обещал ранее, прочитал ее. Когда это произошло,
установить не удалось.
Можно предположить только, что к научному труду Ка­
велина писатель обратился во время работы над книгами
517

IV. Быть самим собой
афоризмов («Мысли на каждый
день» и др.), осуществляя поиск
в произведениях предшествен­
ников и современников близ­
ких ему идей. На это указывает
правка кавелинского текста.
Чтобы уйти от формы прида­
точного предложения, писатель
заменил прописную букву «ц»
на заглавную, одновременно
с этим подчеркнув слова «зло­
действах, останавливающих
кровь в жилах».
Отчеркнутые Толстым пять
фрагментов выразительны по
стилю и ясности излагаемого
и убедительно свидетельству­
ют о внимательном чтении Толстым книги Кавелина «Задачи
этики»1. Они воспринимаются афористично и по содержанию
бл изки взглядам Толстого.
1. О культуре, цивилизации и их незащищенности от злодейства
С. 2 . «Теперь приходится убеждаться, что (Ц)цивилизация (правка Тол­
стого; —В. Р .) и культура только дрессирует и полирует людей снаружи, в их
сношениях с другими людьми и обществом, что вне этих отношений и бок
о бок с культурой и цивилизацией могут уживаться самые чудовищные стра­
сти, самые гнусные и отвратительные пороки, самые зверские инстинкты,
которые, нет-нет, да и прорываются в неслыханных злодействах, останав­
ливающих кровь в жилах...» (подчеркнуто Толстым. —В. Р.).
2. О воспитании души к добру и правде.
С. 36 . «Только узнав свою душевную жизнь, выработав и воспитав душу
к добру и правде, человек, по учению Сократа, и во внешних своих поступках
будет добродетелен и станет счастлив».
1 Кавелин К.Д. Задачи э тики: Учение о нравственности при современны х условиях
знания. СПб.: тип. М. М. Стасюлевича, 1885 . VII , 107 с. Экземпл яр к ни г и с автографом
«Льву Николаевичу Толстому от автора. 5 января 1885 г.» хранится в яснопол янской
библиотеке Л. Н.Толстого. Подлинность пометок подтверждена в Описи,составленной
В. Ф . Булгаковым, хранящейся там же.
518

23. Спор о России и судьбах народа
3. О корнях объективности в самом человеке.
С. 45. «.. .объективность не дает человеку безусловно твердой и проч­
ной точки опоры, потому что источник, корни ее лежат не вне человека,
а в нем самом, в его природе, как живого, единичного, индивидуального
организма»
4. О гражданине, живущем по внутреннему убеждению.
С. 93 . «Нравственно развитый человек есть наилучший из граждан, чле ­
нов организованного общежития, потому что по внутреннему убеждению
исполняет обязанности и приносит жертвы, необходимые для правильного
сожительства людей».
5 . О недопустимости слепого доверия к всемогуществу объективных
формул и идеалов и необходимости поддержки внешней жизни внутрен­
ним убеждением.
С. 94. «Ослепленные безграничным доверием к всемогуществу объек­
тивных формул и идеалов, мы совсем забыли, что правовой и социальный
порядок относится только к внешней стороне деятельности людей и не
проникает далее; что за этою внешнею стороной есть еще внутренняя
жизнь, которая может расходиться и часто расходится со внешнею, что на
последней можно построить крепкое и прочное здание общественности
только под условием, что она поддержана внутренним убеждением, а без
такой поддержки общественность становится шаткой, колеблющейся
и прозрачной».
На с. 83 подчеркнут номер VII главы, где речь идет о ре­
лигии и нравственности.
У Кавелина нет субстанционального, внятного определе­
ния религии. Цель религии и нравственности, по его мнению,
«одна и та же —нравственное развитие и совершенствование
каждого человека; но к этой общей задаче вероучение и этика
идут различными путями». «Учение о нравственности есть
систематическое изложение того, чему учит откровение,
священные предания...»1.
Через восемь лет Толстой посвятил проблеме «Нрав­
ственность и религия» небольшую статью. Если сравнивать
методологию и методы осмысления этой проблемы, избранную
Толстым и Кавелиным, то они, по сути, противоположны.
1 Кавелин К.Д. Собр. соч.Т. III.С. 991.
519

IV. Быть самим собой
Этика Толстого субъективно-христианская.
В этической си стем е Кавелина объективный посыл —гла­
венствующий: онгхоть и связан с субъектом (человеком) через
совесть, довлеет над ним, диктует ему установленные формулы
общественного существования.
Кавелин поставил нравственность в зависимость от науч­
ного знания, от «усредненных», то есть общепризнанных, правил
поведения. Кодекс этики предопределял характер воспитания
и правила свободы, а скорее не свободы. Кавелин требовал от
человека осмысления «внешнего идеала», правил поведения,
и следования им (в противном случае — отход от эталона).
Для него была непререкаема объективность юридических
наук: они формулируют законы поведения человека, выводят
право на уровень «срединного» (усредненного) понимании
процессов социальной действительности. Сама природа ч е­
ловека противоречива, греховна, подвержена субъективным
мотивировкам и не может быть основой для гражданского
права и юридических законов. Кодексы человечеству пред­
посылают Наполеоны.
Этические взгляды Кавелина ближе к протестантизму,
нежели к Православию. Отсюда полярность позиций До­
стоевского и Кавелина.
Ф. М. Достоевский был убежден, что
«нравственные идеи есть» (XXVII, 85); «доказать их умом нельзя, это
правда, но что они тем не менее есть —это опять-таки несомненно» (XXVII,
87); «они вырастают из религиозного чувства, но одной логикой оправдаться
никогда не могут» (XXVII, 85).
Личная воля должна стремиться к воссоединению с выс­
шим нравственным принципом, отражающим идею Христа
как всеобщий закон жизни миров космических и человеческих,
а стало быть, и жизнь народа (человечества) как целостного
организма, живущего через проявление индивидуальности.
Человек обращен к вечности, он «не простое земное живот­
ное, а связан с другими мирами», существо мистическое (см.
главу «Об аде и адском огне» в «Братьях Карамазовых»). В его
520

23. Спор о России и судьбах народа
бессмертной душе живет «духовная жажда», потребность
в движении к Богу, основанная «на идее личного абсолютного
самосовершенствования впереди, в идеале...», сопряженная со
состраданием и любовью.
Так же и у Толстого нравственность, «всегдашнее руко­
водство жизни», «вырастает» из недр религиозного чувства.
Религия есть ничто иное как «известное, установленное чело­
веком отношение своей отдельной личности к бесконечному
миру или началу его» (39,26).
«Если религия есть установленное отношение человека к миру,
определяющее смысл его жизни, —писал Толстой, —то нравственность
есть указание и разъяснение той деятельности человека, которая сама собой
вытекает из того или другого отношения человека к миру. <...> нравственных
учений существует только три: нравственное учение первобытное, дикое,
личное, нравственное учение языческое — семейно-государственное или
общественное и нравственное учение христианское, т. е. служение миру или
Богу, или Божеское» (39,16).
Душа человека, наделенная потребностью «любить и быть
любимой», способностью сострадать, есть частица Бога. Она —
«святое вечности зерно», в котором отражается целостность
мироздания, вечно растущая в своем стремлении к совершен­
ству субстанция, часть Целого.
Напомним, что у Достоевского нравственность рассматри­
валась как сопряжение в человеке чувства красоты и христи­
анского идеала, в котором она, нравственность, воплощается
и носителем которого являлся русский народ (см. XXVII, 57).
Религиозность Достоевского и Толстого предопределила
их взгляд на соотношение естественного и гражданского
права. Последнее, считали они, должно вытекать из перво­
го, ибо истинное (для обоих писателей —христианское по
сути) религиозное чувство в союзе с Разумом рождает за­
коны «разумения жизни», предопределяет характер всей
юридической деятельности.
Достоевский был убежден, что абсолютной (идеальной)
формулы государства нет —
521

IV. Быть самим собой
нет «не только абсолютного», но «даже законченного государства» никто
не видел, «все эмбрионы».
И Достоевский, обратив свой взгляд на Россию, пришел
к выводу, что только она может излечить больное человечество
на основе своих внутренних резервов и приобщения к арсе­
налам западноевропейских научных знаний. Базой для такого
утверждения стала мысль о русском народе как носителе
Божественной правды, о народе, которому свойственны
«всемирная отзывчивость» и стремление к единению
и братству всех народов и наций. Через постижение на­
родного духа человек открывает для себя смысл общече­
ловеческого и истинного служения людям.
О государственном устройстве человечества Толстой ду­
мал менее, всего, не впадал он и в иллюзию относительно
России. Как христианский метафизик он не видел принципи­
альной разницы между жизнью в России и Западной Европе.
Везде одно, считал он. Везде умирают раньше времени люди.
Мир полон голодных. Правит им насилие, жадность. На­
укой завладели лжецы и корыстолюбцы.
Никто, по его убеждению, не может предвидеть, каким будет
государство будущего. Но он верил, что рано или поздно
«уничтожиться должен строй соревновательный и замениться должен
коммунистическим; уничтожиться должен строй капиталистический и за­
мениться социалистическим; уничтожиться должен строй милитаризма
и замениться разоружением и арбитрацией...» (68,64).
Совершится это через нравственно-духовное развитие
личности. Главное, чтобы человек, существо прежде всего
родовое, смог осознать и исполнить свое высокое предна­
значение. Отдавая должное народу, видя в нем носителя
общечеловеческого начала — Божественной способности
«любить и быть любимым», — Толстой обращал внимание
на то, что это начало живет в самом человеке и проявляется
через него. Через нравственное совершенствование отдель­
ного человека возможно преображение человечества, его
«воскресение». Отсюда и призыв Толстого к каждому из
522

23. Спор о России и судьбах народа
живущих —в себе найти правду и обрести внутреннюю
гармонию, в себе построить «Царство божие». Челове­
ку не дано перестроить мир, но он властен над самим
собой. Чем больше нравственных людей на Земле, тем
лучше человечество в целом. Вся деятельность человека —
это путь нравственного совершенствования и движения
к идеалу через следование воле Бога, исполнение главного
его закона —закона любви.
Особо следует подчеркнуть мысль Толстого, роднящую его
с Достоевским, о том, что через приобщение к народному
лежит путь к общечеловеческому. Чем глубже понимание
народного миросозерцания, тем ярче высвечивается в человеке
его планетарная (родовая) сущность, тем больше сказывается
в нем Божественное стремление к всеобщему братству и еди­
нению. Но в отличие от Достоевского Толстой не связывал
этот процесс только с русским народом ,хотя и подчеркивал
его редкую.способность жить в мире и согласии с рядом живущими
народами и племенами.
Одна из центральных проблем русской жизни —проблема
«цели и средств ее достижения». Толстой предложил «не­
противление злу насилием». Достоевский, преждевременно
ушедший из жизни, остановился, как казалось Толстому, на
полпути.
«Мне кажется, — писал он Н. Н. Страхову в 1883 г., — вы были жертвою
ложного, фальшивого отношения к Достоевскому, не вами, но всеми —пре­
увеличения его значения и преувеличения по шаблону, возведения в пророки
и святого, —человека, умершего в самом горячем процессе внутренней борьбы,
добр а и зла . Он трогателен, интересен, но поставить на памятник в поучение
потомству нельзя человека, который весь борьба» (63,142).
Достоевский же в полемике с Толстым на страницах «Днев­
ника писателя» (1877, июль — август, глава третья) резко вы­
сказался против «непротивленчества» Левина и допустил
возможность насилия над насильником во имя спасения не­
винной жертвы.
523

IV. Быть самим собой
Ощутимо различие и во взглядах писателей на проблему
«Что есть истина?» Достоевский любил Христа больше Истины:
«...если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действи­
тельно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось
бы оставаться со Христом, нежели с истиной» (XXVIII, кн. 1,176).
Для Толстого Истина изначальна. «Соединиться воедино мы все
можем не около Христа, а около истины, которая наверное одна
прежде всех веков» (66,321). Она не есть Христос, но Христос,
по Толстому, всегда Истина. Два великих человека шли к пони­
манию проблемы разными путями, но в центре их понимания
Истины горела одно солнце —это Христос.
Религиозные воззрения писателей разошлись по разным
дорогам: один с годами усиливал нападки на Церковь и был
отторгнут Ею за это, другой через старчество монаха Зосимы
шел к христианско-мистическому, православно-церковному
постижению сущности мироздания.
Но оба предстали в глазах Константина Леонтьева как «наши
новые христиане», предпочитавшие идее возмездия за грехи
идею христианской любви к ближнему и возможность на земле
всеобщего братства1. Леонтьев критиковал взгляды Толстого
и Достоевского на сущность христианства с позиций догма­
тического Богословия.
Этика Достоевского, как и этика Толстого, далеко не дог­
матична. Данная от Бога любовь, дух христианского состра­
дания и милосердия должны раскрываться, с точки зрения
писателей, в процессе самосовершенствования, в постоянном
приближении к идеалу.'
«Движение к совершенству мытаря Закхея, блудницы, разбойника на
кресте, — писал Лев Толстой, будто споря с Кавелиным и “Кодексом Напо­
леона”. —составляет высшую степень жизни, чем неподвижная праведность
фарисея. И потому-то для этого учения не может быть правил, обязательных
■1 См.: Лёонтьев К. Н. Наши новые христиан е Ф. М. До сто евский и гр. Ле в Толстой:
По поводу речи Д остоев ско го на празднике Пушкина и повести гр. Толстого «Чем
люди живы?» М.: Типограф ия Е. И. Погодиной, 1882. IV, 68 с. Брошюр а хр ан ится в яс­
нополянской библиотеке Л.Н .Толстого, на ее стран ицах имеются пометки, сделанные
черным и синим карандашом, не принад лежащие Толстому.
524

23. Спор о России и судьбах народа
для исполнения. Человек, стоящий на низшей ступени, подвигаясь к совер­
шенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек,
стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвига­
ющийся к совершенству» (28,79).
Толстой в отличие от Достоевского видел вне Церкви путь
обновления человека, но, он, как и Достоевский, несмотря на
глубокое понимание противоречивости человеческой природы,
утверждал первичность и главенство в человеке христианско-
религиозного начала. Из него должны произрастать нравствен­
ные и юридические законы. Естественное право должно лежать
в основе права гражданского, а не наоборот.
Прошло полтора века, а проблемы, затронутые лучшими
представителями русской этической мысли, не утратили своей
актуальности и сегодня.
4
По-прежнему злободневно звучит вопрос о сущности
русского либералоизма. Либералы, подобно Кавелину, по-
прежнему обнаруживают узость мыш ления в понимании
русской жизни; никак не хотят стать русскими; незабвенно
любя Запад, обнаруживают свою нелюбовь к России, пред­
рекая ей многие беды. В работах Кавелина человек оказался
в тисках междумолотом и наковальней: с одной стороны, культ
абсолютной свободы, с другой —вера в юридические законы
и форм внешнего мироустройства. В современном обществе
это находит выражение в новом, более изощренном тотали­
таризме — верховенстве транснациональных установок над
интересами народов, наций, личности.
К сожалению, современный отечественный,патриотизм
также не вызывает восхищения. Среди патриотов немало
Тех, кто не способен соединить национальную идею с обще­
человеческим (не путать с космополитическим) содержанием
и потребностями личностного развития.
Еще острее в наше время ощущается необходимость
в нравственном Просвещении общества и противостояние
антихристианским принципам жизни. Чудовищный вещизм
(«машина дороже добра»), культ тела, с одной стороны; нище-
та и голодная смерть — с другой. Насилие и безверие, гибель
525

IV. Быть самим собой
народов и государств. Кровавая поступь мировых войн. Все это
предвидел Достоевский. В это не хотел верить Толстой. Ему ка­
залось, что век насилия на исходе («Конец века») и человечество
движется к долгожданному христианскому обновлению; люди
одумаются и поймут, что нельзя жить в зле и насилии, что надо
открыть врата «всеобщему братству и единению».
Сквозь призму сегодняшних событий очевидно, как далеки
мы от провозглашенных Толстым и Достоевским идеалов.
Скрипит и гнется мачта Корабля современной жизни.
Невольно вспоминаются пушкинские строки:
«Громада двинулась и рассекает волны.
XII
Плывет. Куда ж н ам плыть?..

24. БЕСКОНЕЧНО МАЛЫЙ
МОМЕНТ СВОБОДЫ1
10 вопросов профессора Т. А . Дьяковой* —
В.
Б. Ремизову
1. Виталий Борисович, Вы не­
однократно писали и говорили
(в том числе, и на лекциях на
филфаке ВГУ, которые мне в свое
время выпало счастье прослу­
шать), что для Льва Николаевича
Толстого ничего выше свободы —
не было. Именно к этому идеалу
он стремился приучить и русско­
го читателя. Как Вы думаете,
ему это удалось?
—
«Бесконечно малый момент
свободы» —вот то, что дано чело­
веку и о чем рассуждает Толстой
в «Войне и мире». Малости оказы­
вается более чем достаточно. Если
есть сама возможность свободы,
то есть выбор, и у него векторов столько, сколько радиусов
в круге. Между добром и злом, красотой и безобразием, на ­
силием и непротивлением, храбростью и трусостью, правдой
1 Интервью опубликовано в альманахе Воронежского государственного ун ивер­
ситета «Университетская площадь». Выпуск шестой. 2013. С. 1 6 9 -1 7 5 .
* Д ья ко ва Тамара Александровна - доктор культурологии, профессор кафедры
истории философии и культуры ВГУ, главный редактор альманаха «Университетская
площадь».
527

IV. Быть самим собой
и ложью, достоинством и рабо­
лепием и т. д. Любой поступок
человека соизмерим с парадиг­
мой «нравственно и безнрав­
ственно». Обращаясь к текстам
Толстого, читатель знает, что
они не пробудят в нем ни же­
стокости, ни жажды насилия,
ни стремления к властолюбию.
С высоты нравственного иде­
ала он смотрит на жизнь и не
боится изображать ее высоты
и бездны. Толстой все время
будто говорит собеседнику —
ты свободен делать добро или
хотя бы стремиться совершить
нравственный выбор («делай,
что должно»), а что из этого
выйдет, не дано знать никому
(«будь, что будет»). При жизни Толстой был властителем
дум и сердец людей разных поколений, разных профес­
сий, национальностей, вероисповеданий. Свидетельств
том у м н о го —от высказываний простого мужика до признания
европейски образованного писателя. Антон Чехов: «Что с нами
будет, ко гда умр ет Толстой? Страшно подумать». Александр
Блок: «С Толстым ушла мудрая человечность» . Тома с Манн:
«Если бы был жив Толстой, Первой мир о вой войны не было».
Таков нрав ств енн ый а вт ор и тет Толстого при жизни. Потому
так боялись его огненного слова (к сожалению, и сегод­
ня боятся) представители власти, гонители свободы.
Книги «Посредника», издательства, которое создал Толстой
и в котором сотнями тысяч экземпляров выходили его про­
изведения, были почти в каждом крестьянском доме. Сегодня
миллионными тиражами изданы народные рассказы Толстого
в Японии и Южной Корее. «Война и мир» занимает первую
строчку в рейтинге лучших романов человечества и вторую
528

24. Бесконечно малый момент свободы
по тиражам после Библии. Но
не будем обольщаться всем
этим. Сегодня, конечно, не
так, как сто лет назад, любят
и читают Толстого. Но кто
вдумчиво читает его, не может
не чу вс тв ов а ть себя свободным.
Погружая читателя «зрачками
в душу», Толстой говорит ему:
будь верен себе, умей противо­
стоять обстоятельствам, сделай
свой выбор.
Приучить к идеалу свободы
нельзя, но вдохнуть дух свободы
в человека никогда не поздно.
Над этой проблем ой сегодня
рабо таю т учите ля «толстов­
ских школ». Это не школы, где
на вязывают толстовство. Это
школы, где р ебен о к раскрыва ет
данный ему от Бога «ген свобо­
ды», а потом уже сам решает, что есть м ир , что есть он и каково
его мес то в ми ре, каков его путь жизни. Это школы светской
духовности, а она в основе рели ги оз на, ибо соединяет конечное
существо с вечным началом мира .
2. Известно, что Толстой предложил свой путь земельной
реформы в России. Он взял теорию Генри Джорджа, посмо ­
трел на нее сквозь призму российских проблем и написал
несколько очень важных работ. Почему он не был услышан
в свое время и насколько актуальны сегодня его взгляды
в этом вопросе?
—Во времена Толстого Россия по преимуществу была аграрной страной,
и правильное решение земельного вопроса позволило бы выйти из нищеты
и социального неравенства.
529
«Свободы сеятель пустынный...»
(А.С. Пушкин). Толстой-сеятель.
Неизвестный скульптур.
Государственный музей
Л.Н. Толстого

IV. Быть самим собой
Идея Генри Джорджа заклю­
чалась в том, чтобы отказаться
от разного рода налогов, вклю­
чая налог на труд, и ввести
единый налог на землю. Что
собой представлял бы этот
налог? Плата в общегосудар­
ственный котел только одного
(единого) налога с земли, кото­
рый учитывал бы ее качество
(на одних урожайность выше,
на других ниже; одна земля
хранит в своих недрах несмет­
ные богатства, на другой земле
находятся фабрики и заводы,
а третья —отдана под пристань,
базарную площадь и т. д.) и доходность, получаемую от дея­
тельности на ней.
Оценив так всю землю, деньги эти, принадлежащие всему
обществу, Генри Джордж предлагал употребить на социальные
нужды.
При таком налоге, полагал Джордж (и Толстой был с ним
согласен), земля попала бы в руки тех, кто сам работает на
ней, а не была бы в руках праздных владельцев, рабочие люди
из городов стали бы возвращаться в деревни, все вещи в силу
упразднения многих налогов были бы в два-три раза дешевле.
Если бы это произощло, то это было бы намного револю­
ционней, чем Великая французская революция и гражданская
война в США. Так считал сам Джордж, так думали некоторые
крупные экономисты начала XX в.
И Джорджа, и Толстого не хотели слушать потому, что их
воззрения открывали путь к бескровной революции, ведущей
к реальному равенству и реальному благоденствию. Но владею­
щие капиталом и мир ом от своего никогда не откажутся. Земля
не может быть предметом торговли так же, как вода и воз­
дух. Каждый вправе на тот кусок земли, который ему по зубам.

24. Бесконечно малый момент свободы
Всеобщее достояние —зем л я —делится между людьми, и через
систему налогов они несут ответственность за ее сохранность
и доходность. Сегодня же земля —предм ет купли-продажи,
и наш бедный в прямом смысле народ опять остался без­
земельным. Лучшие земли скуплены по существу за бесце­
нок, а налоги с них платят копеечные. Зато другие налоги, как
и кредиты, аховые. Не о человеке и его счастье думают власти
предержащие, а без стыда и совести служат Мамоне.
У Толстого есть статья «Стыдно». Ему, великому писателю,
было стыдно, а тем, кто грабит и потешается над простыми
людьми, не было и не будет стыдно. В «Солярисе», в фильме
Андрея Тарковского, Крис Кельвин говорит: «Стыд —вот чув­
ство, которое спасет человечество» .
Спасет ли? И как долго нам ждать цробуждения этого чувства
в тех, кто привык торговать землей и совестью.
3. Виталий Борисович, во время Ваших лекций на фило­
логическом факультет е ВГУ Вы убеждали студентов, что
русскую литературу второй половины XIX в. необходимо
читать через призму философии. С чем это связано?
—
Думаю, что не только на русскую литературу второй поло­
вины XIX в., но и на всю русскую литературу надо смотреть
сквозь «магический кристалл» философии. Это позволяет
не раздирать человека в миру и мире на части, а думать о нем
и отображать его целостно как подобие Бога, точнее, с той
высоты, которая «свыше нам дана». На этом пути художника
ждут одни только тайны. Разгадыва ть их надобно, чтобы хорошо
и правильно жить.
Тому и были посвящены «Поучения Владимира Моно-
маха», «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона,
«Слово о походе Игоря», жития святых и преподобных старцев,
духовная лирика русского средневековья. А потом и звонкий
стих Ломоносова («Открылась бездна звезд полна, звездам
нет счета, бездне дна») прорвался сквозь узость пространства
к высотам и безднам.
Главные носители художественного слова были по складу
характера и творческому горению универсалами. Титаны
531

IV. Быть самим собой
в словесном искусстве, они становились вершинами в горной
гряде. Вокруг них были высоты поменьше, а вместе они образо­
вали мощный массив, имя которому русская литература. Ломо­
носов и Державин, Фонвизин и Радищев, Пушкин и Лермонтов,
Гоголь и Герцен, Тургенев и Достоевский, Толстой и Чехов.
Так уж сложилось, что русские писатели входили в литера­
туру тогда, когда в Европе отзвенела та или иная эпоха фило­
софии. Это «запаздывание» было плодотворным для русского
гения. Он вбирал предшествующий опыт и через художествен­
ный образ поднимал его на новый уровень: философия, рас­
творяясь в художестве, обретала дополнительные, а подчас
со вершенно иные смыслы, а в художестве ощущалась бытийная
основательность.
Есть и еще одна особенность русского гения. Насыщен­
ность нравственно-религиозных исканий, нередко об орачивавша­
яся изображением крайностей: высоты духа, с одной стороны,
и поляны житейской жизни, а порой и болота, с другой; борьбы
двух начал —« идеала Мадонны» с «идеалом Содома». Желание
«во всем дойти до самой сути», найти разумное обоснование
жизни, проникнуть в тайны индивидуального сознания и под­
сознания заметно усложняло представление о человеке и мире.
Врусской литературе художество и философия, «сопря­
гаясь» (Толстой), образовывали континуум мудрости —
высшую форму само- и миропознания. Чем раньше человек
во йдет в р еку мудрости , тем состоятельней и зна чимей будет
е го жизнь.
В гениальных произведениях русской литературы мы как
раз и имеем дело с откровениями от Пушкина, Толстого, До­
стоевского, Чехова...
Через приобщение к высокой классике мы поднимаемся на
ступеньку выше в нашем развитии, легче отыскиваем свой путь
жизни, начинаем понимать, что СЛОВО —дар Бога, который
надо беречь и развивать в себе.
4. Вы являетесь почетным членом оргкомитета фести­
валя «Липецкие театральные встречи». А какие духовные
итоги Вы ожидаете от подобных «Встреч»?
532

24. Бесконечно малый момент свободы
Артисты —соучастники научно-
Липецкий государственный
практической конференции по теме
академический театр драмы
«Творчество Л.Н. Толстого и проблемы
им. Л.Н. Толстого
современной культуры»
—
Из 28 липецких фестивалей театральных встреч 25 были
связаны с именем А. П. Чехова, последние три — с именем
Льва Толстого. Трудно, не являясь специалистом в области теа­
трального искусства, возглавлять жюри фестиваля. Ощущаешь
колоссальную меру ответственности за каждое сказанное сло­
во. При разборе спектаклей, глядя в глаза режиссеру, актерам,
стараешься находить такие слова, которые не искажают сути
увиденного и услышанного, звучат искренне. Говорить правду
нелегко, но говорить надо и в то же время говорить так, чтобы
не ранить душу артиста.
Традиционно липецкие встречи —это встречи людей разных
специальностей, раздумывающих о судьбах искусства и о том,
что есть человек и каково его место в мире. В дни фестиваль­
ных спектаклей проходит научно-практическая конференция,
посвященная той или иной актуальной, проблеме. В ней уча­
ствуют актеры и режиссеры, литературоведы, театроведы, ли ­
тературные критики, учителя, студенты. На сцене встречаются
разные театральные школы, разного масштаба театральные
коллективы России и зарубежных стран.
Фестиваль в Липец ке — эт о духовная квинтэссенция нашего
времени. Зритель хорошо это чувствует. Он подготовлен к вос­
приятию не только классических, но и авангардистских по­
становок. Академический Липецкий театр носит имя Л. Н. Тол­
стого. Обращение к наследию писателя и мыслителя сегодня
организаторы фестиваля сочли весьма важным.
533

IV. Быть самим собой
В дни фестиваля м н е приходится встречаться со мног ими
людьми, и я вижу их трепе тн ое отношение к происходящему,
чувствую, что рас тет их потребность в подлинно духовном
общении. Фестиваль далек от шоу. Не все проходит гладко, не
все спектакли есть предмет искусства. Но есть такие поста­
новки, после которых происходит внутреннее преображение.
Об этом говорят сами зрители, и организаторы тоже не могут
этого не чувствовать. Разве не ради этого возвышения душ
мы совершаем свое путешествие по жизни? Разве не в таком
духовно напряженном пространстве должна происходить
встреча поколений? И потому у фестиваля нет итогов, он от­
крыт в будущее, он движущаяся субстанция, расширяющая свои
нравственные и эстетические владения, охватывающая собой
юность и старость, подвигающая нас к мудрости. Все зависит от
того, какую планку поставишь перед собой. Ста вь выше, жизнь
снизит. Так думал Толстой. Объективно, может быть, и снизит,
но субъективно вряд ли. Заданная высота — это цель жизни,
и она недосягаема, а движение к ней вечно, Высока планка
для всех участников липецких встреч, нам еще долго придется
тянуться до нее, но с каждым годом мы все-таки ближе к ней.
5. Ваша педагогическая деятельность больше похожа на
служение, а не на работу. Чувствуется, что в основе Вашей
деятельности лежат толстовские принципы. Можете ска­
зать —какие?
—
О педагогике надо говорить отдельно, не всуе. Поэтому сей­
час скажу эскизно. Работая учителем в школе, педагогом в вузе,
я никогда не уставал. Меня не пугал объем нагрузки. Иногда
приходилось давать по десять уроков в день или читать шесть
лекций кряду. А что такое читать в один день на разных курсах от
Пушкина до Толстого? Каждое имя, будь то Лесков или Чехов, —
особая планета. О каждом надо было говорить по-особому, везде
и всюду сопереживать, будто это моя жизнь, а не жизнь героев,
мои страдания, разделенные с ними, мой спор в пространстве
эпох с великими собеседниками о самом главном.
Иногда студентам и учителям задавал вопрос: какое Слово
сам ое главное для каждого и з нас? Многое чего слышал, но
534

24. Бесконечно малый момент свободы
почти никогда то, что хотел бы услышать. А «главное слово»
кому-то покажется скучным, затасканным и затертым, и от
того, что так происходит, на душе поднимается невыразимая
тоска. Слово это —служение. Не для себя живу, то есть живу-то
я вроде бы для себя —ем, пью, сплю, бодрствую —все для себя,
но ведь все это делаю не для того, чтобы просто быть сытым,
отдохнувшим, в себе самом и для себя пребывающим.
Своё «Я» реализую через «Не-Я». Ищу себя в инобытии —
читаю ли книгу, слушаю ли песню, говорю ли с кем. В другом
ищу себя, другому брат, друг, любовник, союзник, муж, отец...
Слуга Бога в этом мире, и искра Божеского служения дана каж­
дому из нас. Страдаю, когда вижу, как искра в ком-то угасла
и восторжествовала тьма. Хочется протянуть руку помощи,
сам нуждаюсь подчас в этой помощии благодарен людям, что
они не бросают меня в одиночестве, и я стремлюсь отвечать им
добром и служением.
Входя в аудиторию, чувствовал всегда трепет от прикоснове­
ния к таинству, волшебству искусства на глазах у всех. Хотелось,
чтобы поняли тебя, чтобы пошли вперед за русской классикой,
чтобы осознали себя частью целого, почувствовали свою сопри­
частность вечному. Но главное —отыскали самостоятельно свое
место в жизни, свой путь служения людям, отечеству, Богу. Не ста­
вя специально таких высоких целей, делал это благодаря русской
и зарубежной классике. Она настраивала на столь возвышенный
лад. За свою жизнь я провел более 1700 экскурсий по Ясной По­
ляне и другим музеям Толстого, прочитал более 10 тысяч лекций
для студентов, учителей, школьников. Читал открытые лекции
в Канаде, Италии, Японии, Южной Корее. Но до сих пор помню
только два случая, когда слушатели отвергли меня. Не они были
виноваты, а я, не сумевший понять их и найти подход к ним.
Естественно, что вся моя жизнь была связана с проблемами
общения. Отсюда выход на школу, на философию современного
образования.
Мне вдруг стало очевидным, что платоновская установка
в образовании на ум, чувство, волю —недостаточна. Можно вос­
питать человека умного, чувствующего, волевого, но при этом
535

IV. Быть самим собой
он может стать злодеем, носителем «площадной пошлости».
Необходима была корректировка платоновской триады с точки
зрения духовно-нравственных ценностей. Но на этом пути сразу
возникает опасность впасть в рутинную назидательность, нрав­
ственную шагистику, религиозную рутину. Нужна была такая
педагогическая система, которая предполагала бы свободу вы­
бора. Возникла новая парадигма: Разум, Культура чувства,
Самостоятельность. За каждым из этих понятий закреплены
целые блоки психолого-педагогических определений. Образно
говоря, задача школы —научить ребенка плавать, а куда плыть
и каким стилем, он решит сам. Если процесс общения протекает
в па ради гм ах Ра зу ма , Культуры чувств а, Самостоятельности как
умения сдела ть с обственн ый выбор , то можно надеяться на то,
что ребенок не повернет в сторону плохого.
Другой важный момент: создание в школе таких условий,
при которых в ребенке развивалось бы чувство социального пар­
тнерства, уважение к рядом живущему. Природа-мать наделила
каждого ребенка только ему присущим даром. Толстой писал:
«Надо ценить, не ценить, а ставить выше всякой цены каждую
жизнь человеческую». Отсюда и триада в «Школе Л. Н. Тол­
стого»: «золотая голова, золотые руки, золотое сердце».
Чем раньше дети начнут ценить друг в друге те или иные ка­
чества, тем скорее они овладеют социальным партнерством
и искусством общения, лишенного социального высокомерия
и интеллектуального эгоизма.
И еще один важный принцип в толстовских школах:
единство общечеловеческого, национально-исторического
и индивидуально-неповторимого. Ни одно из этих начал не
является доминирующим. Все они равновелики. Этот принцип
крайне актуален сегодня!
Толстовские школы светские по своей направленности. Но
это особого рода светскость. Она восходит к трактовке понятия
религии как связи конечного с бесконечным. Важно прове­
сти ось через сердце ребенка от Земли к Небу, поднять его
головку кверху, дать ему почувствовать, что он часть целого
мироздания, что он соединен пуповиной с Космосом, но не
536

24. Бесконечно малый момент свободы
Рабочие будни в научно-
исследовательской лаборатории
«Школа Л.Н. Толстого» (Тульский
институт развития образования).
Слева направо: стоят Е.Ю. Степанов,
И.В. Ежов, М.Ю. Барабанова,
Л.В. Короткова; сидят: Г.К. Трещилина,
В.Б. Ремизов, Ф.В. Варегина
Участники эксперимента «Школа
Л.Н. Толстого». Слева направо:
О.В. Хлопенова, Е.Ю. Степанов,
A.В. Шадская, А.В. Обрезкова,
B.Е. Лагутина, А.И Крапивенцева
жалкая его песчинка. В толстовских школах есть ряд новых
предметов по светской духовности; «Чаша жизни» (1-6 классы),
«Познай себя» (7-8), «Этика жизни» (9-10). Особого внимания
заслуживает курс «Круг ч тения» —о т «Азбуки Л ьва Толстого» (1)
до романов Достоевского и Томаса Манна в выпускном классе.
Метод обучения, открытый Толстым, долгое время был не
востребован. При. внедрении его в сегодняшнюю школу он
537
Мастер-класс
В.Б. Ремизова
и В.А. Тиминской для
.
педагогов школ Южной
Кореи по программе
«Философия школы
Л.Н. Толстого и методика
преподавания новых
предметов». Второй поток.
Предместье Сеула. 2005

IV. Быть самим собой
используется поверхностно. Необходимо было сделать шаг впе­
ред в освоении этого метода учителями современной школы.
Втолстовских школах метод психологической адаптации стал
ведущим. Обычно учитель предлагает ребенку новые знания.
ВШколеТолстого учитель идет к новым знаниям от опы­
та ребенка. Изменения вектора получения новых знаний
привело к зам етному росту знаний в среде учеников. Росту
знани й способствовал и изначально взятый курс на еди н­
ство духовного и физического развития ребенка. В ходе
эксперимента стало ясно, что обшедуховное становление
личности ребенка и его физическое здоровье положитель­
н о сказались на развитии его интеллекта.
Школа Толстого — это философия образования, создание
новых предметов, корректировка традиционных предметов,
большая методическая работа с учителями, внедрение в школь­
ную практику нового содержания и новых методов обучения,
выстраивание логики учебных планов, концепция развития
школы в целом, совершенно по-новому организованная работа
с родителями, но главное — сотрудничество свободного уче­
ника и учителя как способность сделать собственный выбор.
538
на уроке «природа и труд». 1-й класс.
Посадка каждым учеником своего цветка.
Толстовская гимназия No 4 г. Тулы
«лзоуки льва іолстого» —
учебник для 1-го класса
в Толстовской гимназии
No3г.Тулы

24. Бесконечно малый момент свободы
6. Можно ли проследить продолжение «толстовской л и­
нии» в литературе XX в. ?
—
Конечно» можно, и этому посвящено много работ в толсто-
виане. Влияние Толстого было огромно. Выдающиеся писатели
создавали книги о Толстом (Ромен Роллан, Стефан Цвейг, Анна
Зегерс), размышляли о его значении для искусства и филосо­
фии в статьях и эссе (Томас Манн, Викентий Вересаев, Леонид
Леонов, Юрий Бондарев, Франсуа Мориак, Мартен дю Гар и др.),
но главное —активно использовали в своем творчестве худо­
жественные открытия автора «Войны и мира». Э. Хемингуэй
учился у Толстого «писать» войну. За Толстым в изображении
войны и человека на войне шли К. Симонов, М. Шолохов,
К. Федин, В. Гроссман, В. Некрасов, В. Быков. Открытия Толсто­
го в области сознания и подсознания нашли свое отражение
в творчестве Д. Джойса, Ф. Кафки, Г. Гарсиа Маркеса.
По сей день велики разночтения в оценках Толстого —
человека, художника, мыслителя. Кто-то видит в нем же­
стокого, тщеславного, муч аем ого гордыней эгоиста, к т о му же
блудника, отступника от христианства. Кто -то восхищается
его «чистотой нра вс твенног о чувства», добродетельностью
натуры. Одни почитают «величайшим художником мира»,
другие — «лавкой древности», «гонителем красоты». В. Л енин
увидел в нем идеолога наивного русского мужика, «хлюпика,
юродствующего во Христе», не способного убивать и стрелять
во врагов, О. Шпенглер назвал его «человеком из общества
мировой столицы», связанного «с Западом всем своим ну­
тром». Толстовцы провозгласили писателя Апостолом любви,
А. Штейнер увидел в нем «провозвестника новой эпохи жизни»,
к которой человечество придет через 500 лет. Рядом с этим
резкие, подчас жесткие определения: «нигилист», «революци­
онер», масон, загадивший «чистые родники русской жизни»,
наводнивший мир «банальными религиозными мыслями»,
«мракобес», «антихрист», «дьявол»...
Певец «живой жизни», «ясновидец плоти», а для многих —
аскет, у которого, по словам Ф. Ницше, «жизнь кончается там,
где начинается “Царствие Божие”».
539

IV. Быть самим собой
Жалкий подражатель Руссо, замахнувшийся на основы
классической дидактики, не сумевший создать ничего пут­
ного в педагогике. Яснополянская школа, говорят академики,
хороша для деревенских детей, но не более —с них началась,
на них и «замкнулась». Академическое высокомерие, изна ­
чально преследовавшее Толстого, сегодня возросло во сто крат.
Коллизия поистине трагическая...
Но Толстой всегда велик. Он тайна, которая завораживает,
привлекает к себе лучшие умы человечества и которую раз­
гадываешь всю жизнь. Он не был догматиком. «Диалектика
души», введенная им в арсенал средств искусства, до сих пор
почти никем не освоена. Опасен и догматический взгляд на
Толстого. Опасна однозначность его восприятия.
Важно же то, что созданный им мир нравственных поисков
и преображения человека не оставляет читателя равнодуш­
ным. Толстой был глубоко верующим человеком, до наивности
верующим, служил Богу и ближнему, плоды его трудов до сих
пор возвышают душу, обращают человека к себе самому, поис­
ку смысла жизни, и потому его влияние будет расти от эпохи
к эпохе, покуда не иссякнет потребность человека в совершен­
ствовании —как духовном, так и физическом.
7. Многие вспоминают, что в свой воронежский период
жизни Вы писали стихи. Причем необычным для современной
поэзии гекзаметром. А что сегодня? Стихи пишете?
—
Для меня срифмовать две строчки мучительно, но бывали
периоды жизни, когда хотелось самовыражения в стихах. Гек­
заметром не писал никогда, но любил перечитывать «Илиаду»,
в ней немало истинно поэтических и христианских страниц.
Когда был помоложе, писал большие и малые стихи. Когда
освоил смс, в дороге и странствиях, а их у меня было предо­
статочно, начал писать четверостишия. На сегодня их больше
сотни. Тимур Зульфикаров предлагал напечатать. Сначала
внутренне был согласен, а потом все это показалось смешным
и ненужным. Жанр четверостишия мало разработан в русской
поэзии, и если думать о единстве образа и мысли, содержании
четырех строк, то понимаешь, как это сложно. Правда, когда
540

24. Бесконечно малый момент свободы
приходит вдохновение, то невольно вспоминаешь Пушкина:
«И забываю мир — И в сладкой тишине/Я сладко усыплен
моим воображеньем...» В четверостишии не спрячешь душу,
а лирический герой ведет себя подчас очень дерзко. Впервые,
специально для вашего журнала, рискну привести несколько
примеров:
На роковом пути нам встретилась тоска.
Она, соединяя наши души,
Вошла по рукоять клинка,
Чтоб мир надежды не разрушить.
##
Так ветер греет старую листву,
Так крылья птиц ласкают-день грядущий,
Так воскресаю наяву,
Услышав голос твой зовущий.
***
О версты, одиночества участье,
Не сплю и вижу даль небес,
А версты тактом в такт творят несчастье,
Неся с собой тревог опальный лес.
8. Спасибо за единство образа и мысли... Следующий во ­
прос такой: Вы читали лекцию на факультете, который Вас
помнит и считает «своим»?А какие у Вас были сегодня чув­
ства во время встречи с воронежскими филологами 2012 г. ?
—
Волнение при встрече со студентами-филологами ВГУ
было, но с первыми тактами лекции оно утихло и сменилось
другим состоянием —эмоциональным сопереживанием. Впе­
чатление от студентов самое благостное. То, о чем говорил,
и как слушали, воспринимали студенты, тишина, идущая не
от страха перед преподавателем, а от процесса сопостижения
сущего, сосредоточенность аудитории, непосредственные от­
клики слушающих на те или иные фрагменты разговора о Льве
Толстом, нашем времени, тайнах педагогического дела —все
это жило на уровне большого диалога. И не только в этой
541

IV. Быть самим собой
аудитории, но и во время общения со студентами других вузов
(и не только российских) испытывал всегда чувство искренней
радости от молодежи, стремящейся понять смысл жизни, от­
стоять свое право на свободу выбора, более всего не любящей
начетничества, ханжества, преподавательского терроризма.
Нет плохих студентов. Есть проблема отчуждения пре­
подавательского Слова от студента. Отсюда конфликтность
в школах и вузах. Ученик сам по себе, а обучающий сам по себе.
Плохо, когда живая лекция мало чем отличается от учебника.
Извечная проблема: «Что он Гекубе, ч то ему Гекуба?». Когда
Слово достигает сердца и разума учащегося, тогда и происходит
преображение личности. Так хороший актер пробивает брешь
в черствой душе зрителя.
Найти нужное слово непросто. Иногда помогает прием
«остранения» — ломка привычных контекстов действитель­
ности. Часто бывает так: что раньше не замечалось или было
второстепенным, становится важным и, как пламенем, охва­
тывает все твое существо.
Думаю, идущие на смену нам поколения будут иными, но
не хуже, а в чем-то (скажем, в вопросах психологической адап­
тации) и лучше нас.
9. Как Вы оцениваете состояние современной высшей
школы и перспективы гуманитарной области?
—Для того, чтобы оценивать происходящее в высшей школе,
надо хорошо знать реальное бытие предмета. Но объективной
картины нет. Всевозможные рейтинги не вызывают доверия.
Среди главных критериев качества подготовки специалистов
выделил бы эффективность работы выпускников вузов и их
конкурентную способность на рынке труда. Но вряд ли кто-
нибудь сейчас готов выдать подобного рода информацию.
Вуз знаменит научными школами, разработкой в нем фун­
даментальных исследований, мощной финансовой и матери­
ально-технической базой. Конечно, какую-то долю финанси­
рования вуз должен брать на себя. Возможна посильная плата
за образование. Но ощутимыми, прежде всего, должны быть
государственные вложения. Раздать «всем сестрам по серьгам»
542

24. Бесконечно малый момент свободы
не выход из положения. Кинуть госбюджет на группу элитных
вузов тоже мало продуктивный метод в такой стране, как наша.
Но есть вузы базовые, десятилетиями, а то и столетиями под­
тверждающие свою жизнеспособность. Вокруг них и должно
выстраиваться образование —Оксфорд, Гарвард, МГУ, Воронеж...
Думаю, что высшая школа сегодня переживает самый тяже­
лый кризис, и это связано прежде всего с политикой государ­
ства в этой области и низким качеством управления сферой
высшего образования.
Не в чести сегодня гуманитарные профессии. И это в услови­
ях, когда страна задыхается от невежества, когда оно становит­
ся главной причиной гибели русской цивилизации. Но глубоко
убежден, что никакие налеты на гуманитарное образование не
способны победить тягу человека к культуре. Провозвестников
гибели культуры всегда было много. А культура не уничтожена.
Потребность в духовном развитии у людей неискоренима.
Люди, занимающиеся сферой образования и культуры, при­
выкли к «шараханиям» из одной крайности в другую, изувер­
скому отношению к предшествующим поколениям, перемене
концепций развития общества. Те, кто устраивает базар из ин­
теллектуальных и духовных ценностей, плебеи духа, способные
лишь на два возгласа: «Не пущать!» и «Разорю!»
И все же смею утверждать, что перспективы гуманитарной
области зависят от каждого из нас, связанного с кругом гума­
нитарных проблем. Нельзя превращать науку в сферу эгоисти­
ческих интересов, уходить в мелкотемье тогда, когда главное на
задворках или далеко от объективной правды. Служение науке
всегда бескорыстно, а часто сопряжено с опасностью для жизни.
Так было, так есть и, наверное, еще долго будет. Здесь уместно
вспомнить любимую французскую пословицу Льва Толстого.
Ею он заканчивает свой дневник жизни, умирая в Астапове:
«Делай, что должно; будь, что будет».
10. Один из уроков жизненного пути Льва Толстого приво­
дит к мысли, что легко любить все человечество, но трудно
любить рядом живущего. Возможно ли, на Ваш взгляд, найти
какие-то реальные пути к преодолению этого противоречия?
543

IV. Быть самим собой
—
К этой мысли я довольно часто обращался в экскурсиях
и на лекциях. Наблюдения подсказывают, что люди с легкостью
провозглашают любовь к человечеству и часто не замечают
несчастий рядом живущих, а порой и тиранят их. Где уж там
возлюбить врага своего, на зло не ответить злом. Арсенал не­
нависти, неприязненности велик. Он накапливается с детства,
с того момента, когда взрослые начинают унижать ребенка,
превращать его в раба своих взглядов и прихотей. Потом прихо­
дит тирания школы, вуза, работодателей. Семья выстраивается
не на уважении свободы каждого из членов супружеской пары,
а на подавлении слабого сильным, борьбы сильного с сильным
и т. д. Рождаются дети, и круг, по которому будет мчаться их
жизнь, заведомо очерчен.
Все может измениться в одночасье. Болезнь, смерть близ­
кого, социальная катастрофа обнажат эгоизм живущего, про­
будят чувство одиночества на миру, выбросят человека за раму
привычной жизни. Открывается дорога к мучительной тоске,
распаду личности —кто уходит в пьянство, разгул, кто тешит
себя мыслью о самоубийстве, кто начинает мстить рядом жи­
вущим, будто кто-то виноват в его никчемной жизни, а кто-то
открывает душу навстречу добру и любви, понимая, как мало
ему приходилось самому любить и быть любимым, а далее про­
буждается любовь ко всему живому, к небу и Богу. Но и здесь
не всегда находится место любви к ближнему.
Любовь к тем, кто рядом с тобой, если эта любовь искренняя,
изнутри идущая, преображает человека. Это любовь-служение,
любовь-жертва. Не хотел бы думать, что она требует самоот­
речения. Без моего «Я» нет никакой любви. И это «Я» тоже
нуждается в поддержке. Как только оно начинает любить, на­
чинают любить и его. Может быть, этот процесс долгий, но он
есть, и он необратим, он рано или поздно заявит о себе, станет
реальностью.
Не обижать никого, не осуждать, не кричать на другого.
Научиться слушать другого и понимать его, в нужный момент
прийти на помощь, вывести кого-то из кризисного состояния,
разделив с ним минуты горя. Через любовь к конкретному
544

24. Бесконечно малый момент свободы
существу проявляется любовь к Богу, а значит и ко всем живу­
щим на земле людям. Твоя любовь к ближнему и есть служение
человечеству. Чем больше будет таких людей, тем меньше бу­
дет в мире зла. При такой любви нет возвышения над другим
человеком, здесь не имеет значения возраст, национальность,
форма религиозного вероисповедания. Культура любви, напро­
тив, предполагает всеотзывчивость и всемирность человека.
Любовь к ближнему, рядом живущему не отменяет нацио-
нально-исторических чувствований, но поднимает их на ту
высоту нравственного развития, о которой мечтали и мечтают
все мудрецы мира.
Известно научное утверждение, что человечество выжило
благодаря закону любви, но не закону насилия и борьбы за
существование.
*
Ситуация в сегодняшнем обществе напоминает «родо-пле -
менные» отношения, но не за ними будущее. Они рассыплются
так же, как любая империя, где злато было выше совести, а «пу­
блика» требовала «хлеба и зрелищ». Но добро, хотя и хрупко
(разломать легче, чем сделать), но все равно неизмеримо
сильнее зла. Мысль просветительская, она и евангельская. Она
одна превыше всего. Как педагог и музейны х дел мастер всегда
так думал и думаю.

25. ТОЛСТОЙ И О ТОЛСТОМ.
РАЗГОВОРЫ ЗАПРОСТО1
Ответы В.Б. Ремизова на вопросы студентов2
Вопросов оказалось так много, что мне пришлось их распре­
делить по группам. Самая заметная из них связана с своеобра­
зием личности ЛьваТолстого и особенностями его творчества
и мировоззрения в контексте русской культуры. Другой круп­
ный массив вопросов включал в себя семейную проблематику,
в основном касающуюся взаимоотношений Льва Николаевича
и Софьи Андреевны. Третий блок был адресован мне как лично­
сти и как специалисту в области изучения не только творчества
Льва Толстого, но и русской литературы в целом.
I. О Толстом чел овеке, художнике, мудреце
1. Каким человеком был Толстой?
Писатель говорил о себе, что он злым никогда не был, за
исключением 3-4 случаев. С детства был склонен к слезам,
и это свойство сохранилось до конца жизни. Но слащавая
сентиментальность ему была чужда. Произведениям Толстого
1 Книга в современном мире: диалектика вербального и визуального / Материалы
всероссийской конференции. Воронеж: ИПЦ ВГПУ, 2016. С. 214 -242 .
2 После просмотра документальных фильмов о Л. Н. Толстом состоялась встреча
студентов филологического факультета Воронежского госуниверситета с одним из
участников проектов Канала «Культура России» В. Б. Ремизовым. При его участии
были созданы фильмы: цикл «Тайны стальной комнаты» (ведущий): «Тайна рода
Льва Толстого»: «Быть женой гения»; «Лев Толстой и Церковь», «Школа Толстого»;
цикл «Документальная история с Виталием Ремизовым» (автор): «Софья Андреевна
Толстая: семейный фотоальбом»; «Лев Толстой: кабинет в Хамовниках»; «Четыре
гения золотого века: Толстой, Тургенев, Тютчев, Фет»; «Николай Ге: путь к Толстому»;
четыре серии фильма «В поисках Толстого» (один из ведущих).
546

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
свойственна сдержанность, подчас жесткость мужской поступи.
Реалии высот и бездн предстают в своих естественных формах.
Он был оригинален в мыслях и поступках начиная с малолет­
ства. Позже это выльется в твердое убеждение — быть всегда
независимым в суждениях и делах: «Герцен сам по себе,
я сам по себе».
Емубыли присущи отрождения 1)повышенная чуткость
и восприимчивость мира, 2)уникальная всесторонняя память
(зрительная, слуховая, вербальная, образная и т. д .), 3) вы­
дающийся интеллект, 4) «чистота нравственного чувства»,

IV. быть самим собой
5) способность к постоянному духовному развитию — «диа­
лектика души».
Аристократ по происхождению, в молодости отказавшийся
от внешних признаков аристократизма (комильфо), Толстой
сохранил верность самой сути аристократизма; с л едо в ан и е
лучшим традициям рода, отстаивание чувства собственного
достоинства и уважения к достоинству другого, понимание
невозможности изменить долгу и чести, отвращение ко лжи
и лицемерию, желание всегда оставаться искренним и прав­
дивым, возвышение в духе, но не в чинах.
Толстой обладал разносторонними способностями, про­
явившимися —помимо художества, философии, педагогики —
в общественной сфере, знании многих иностранных языков,
музыке, точных науках, рисовании, занятиях по поддержанию
физической культуры, ремеслах. Толстой —скульптор челове­
ческих душ, Леонардо да Винчи русского духовного сознания,
русской словесной культуры.
Толстой обладал фантастической работоспособностью.
90-томник его произведений —это не все, что он написал. Не­
мало утекло с весенними водами: Толстой любил пускать по
воде, как кораблики, страницы своих рукописей.
У Толстого всегда был внутренний стержень ощущения
правильной жизни, потому что была светлая натура свет­
лого человека. Отсюда определение его личности —«светлый
гений», способный вывести любого читателя из тьмы. Он,
понимая суровость действительности, видя страдания людей,
умел вдохнуть в них веру и зажечь огонек надежды, направив
на духовное исцеление. Радуйтесь жизни! Берегите ее и себя
в ней! Таково одно из пожеланий позднего Толстого.
2. В чем заключается противоречивость личности
Льва Толстого?
О противоречиях внутри себя и в жизни частной Толстой
писал немало и со многим в себе вел борьбу, стараясь выйти на
путь согласия с собой и миром. Выделю только некоторые из них:
1) Жажда свободы — ощущение границ и других препят­
ствий на пути к ней. Это противостояние он почувствовал
548

25. Толстой и о Толстом, Разговоры запросто
^л пошептались... В.Б. Ремизов
и Ж.В. Грачева, декан филологического
факультета ВГУ
студентов интересовали
разные стороны жизни
и творчества Л.Н. Толстого.
Вопросов было много.
Встреча длилась почти три
часа без перерыва
Возникали споры между участниками встречи. Аудитория оказалось
хорошо подготовленной к разговору. Кроме знания текстов,
преподаватели и студенты ознакомились с фильмами по толстовской
тематике, снятыми каналом Культура России при участии В.Б. Ремизова
Рецензии студентов на фильмы
о Толстом, указанные в примечании
этой главы, были опубликованы
в научном сборнике ВГУ

IV. Быть самим собой
с младенчества —финалом стал уход из Ясной Поляны. Втвор­
честве противоречие между свободой и необходимостью
проявилось в раздумьях о свободе выбора и роли личности
в истории, о свободе человека в пограничной ситуации и т. д.
2)Плоть иДух. Мощная сексуальная энергетика, с одной сто­
роны, —постоянно е чувство стыда, врожденная застенчивость,
«чистота нравственного чувства», нравственны е требования
души, — с другой.
3)Естество натуры, органичность поведения, умение жить
непосредственным чувством, культ природы как царства гар­
монии — и постоянная попытка логизировать живую жизнь,
измерять категории естественного существования катего­
риями разума. В творчестве, к счастью, это преобразовалось
в целостность, «головное» уступало, как правильно заметил
Афанасий Фет, «уму сердца».
4) Беспредельная искренность в каждом жесте и в каждом
слове Толстого — и не мешавшее ей тщеславие, о чем свиде­
тельствует титаническая внутренняя борьба с самим собой,
развернувшаяся на страницах его дневников молодости и про­
должавшаяся в поздние годы.
5) Любовь к Отечеству и народу — неприятие ложного, как
правило показного или карьерного патриотизма. Отсюда стра­
дание при поражении русских войск во время русско-японской
войны. И много чего другого...
3. Толстой изучал природу умирающего человека. Оставил
ли он какие-либо записи, объясняющие причины подобного
интереса?
Оставил не просто какие-либо записи, а целую энциклопе­
дию о том, как умирают люди, животные, растения.
Ранний рассказ «Три смерти»; философия смерти и бес­
смертия умирающего князя Андрея в «Войне и мире»; в рома­
не «Анна Каренина» название имеет только одна глава, и это
название — «Смерть». О страхе смерти и о преодолении его
Толстой писал в «Исповеди». Потом свет увидела великая по­
весть «Смерть Ивана Ильича». За ней — трактат «О жизни»
(первоначально он назывался «О жизни и смерти», но потом
550

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
Толстой зачеркивает слово «смерть», ибо у истинной жизни
духа смерти нет и не может быть).
О смерти вместе с мудрецами жизни Толстой размыш­
лял в составленных им книгах афоризмов «Мысли на каждый
день», «Кругчтения», «Путь жизни». Встречаются в них и слова,
записанны е Толстым в дневнике 1894 г.:
«Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат. В на­
громожденных облаках просвет, и там, как красный неправильный угол,
солнце. Все это над лесом, рожью. Радостно. И подумал: нет, этот м ир ни
шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный,
а это один из вечных миров, который прекрасен, радостен и который
мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для
живущих с нами и для тех, кто после нас будет жить в нем» (1; 120-121).
Много исследований посвящено проблеме жизни и смерти
в творчестве Толстого. В наше изломанное время больше гово­
рят о смерти, нежели о том, как герои Толстого и сам писатель
преодолевали страх смерти и открывали для себя врата в жизнь
вечную. Толстой помогал читателю преодолеть испытание
смертью и выйти на путь осознания бессмертия души и духов­
ной субстанции Космоса. Бессмертной душе нужно бессмертное
дело. Таков один из заветов Толстого.
4. Считаете ли Вы творчески продуктивным духовный
кризис Л. Н. Толстого и согласны ли с исследователями,
утверждающими, что произведения Толстого «позднего»
периода «удались»меньше, чем то, что написано было ранее?
Убежден, что никакого духовного кризиса у Толстого не
было. То, что произошло на рубеже 1870-1880-х гг. сам писатель
назвал «переворотом». С юности, а может быть и раньше, начал­
ся процесс восхождения по лестнице, ведущей вверх. Все те про­
блемы, которые зазвучали в полный голос в позднем творчестве
Толстого, берут свое начало в ранних произведениях писателя.
Свобода воли, противостояние плотского и духовного, жизнь
и смерть как два начала бытия, борьба светлых и темных сил
в «бесконечном океане добра и зла», природа и человек в их
гармонии и «разладе», проблемы войны и мира, вопросы
551

IV. Быть самим собой
нравственного совершенствования, бессмертия души, поиска
смысла жизни, обращение к Богу —это и многое другое прихо­
дит к читателю с первыми произведениями молодого Толстого.
Но в период «переворота» писатель «отрекся» от про­
изведений, созданных ранее, а это трилогия «Детство»,
«Отрочество», «Юность»; «Казаки»; «Война и мир»; «Анна
Каренина». Почему?
В поисках смысла жизни мучаются главные герои романов
«Война и мир», «Анна Каренина». В итоге Левин приходит
к мысли, что жить надо для души, для Бога. Но что стоит за
словами «надо жить для души и Бога»? Вопрос требует
конкретного ответа, а у Толстого на этот период жизни
ответа не было. Отсюда трагическая интонация «Испове­
ди». Начался этап духовного возвышения Толстого, и связан он
был с поиском, а потом и обоснованием ответов на мучившие
его вопросы о смысле жизни. Ситуация родовая: учителя
и родители хотят «сеять разумное, доброе, вечное», а спроси
их, что это такое, —н е скажут (исхожу из моего опыта обще­
ния с учителями не только России, но и других стран). Толстой
«вместе с мудрецами мира» предложил варианты ответов, но
мало кто услышал его и их.
Переворот обернулся поворотом к главной теме существова­
ния человека. Произведения позднего периода стали, как гово­
рил сам Толстой, «опытом в лаборатории»: скажем, установки
жизни ясны, но верны ли они? Сама жизнь должна ответить
на этот вопрос. У Толстого такой жизненной стихией было
художество. Оно в силу его высокого реализма и правдивости
помогало почувствовать ему и его героям степень важности
исканий смысла жизни, суть совершаемых им открытий. По­
вести, рассказы, притчи, пьесы, роман «Воскресение» —новый
шаг в постижении духа искусства, расширение границ его воз­
можностей. Произведения позднего периода — это не хуже
и не лучше «Войны и мира», это новые звезды, украсившие
небосвод Льва Толстого.
Приближаясь к смерти-бессмертию, Толстой открывал,
и прежде всего для себя, новые грани проблемы пребывания
552

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
человека на земле. Об этом свидетельствует его предсмертная
книга «Путь жизни». От желания стать самым богатым, самым
счастливым, самым великим человеком он пришел к просьбе
похоронить его там, где он мальчиком искал «зеленую палоч­
ку», на которой якобы был написан секрет всеобщего счастья,
похоронить в простом гробу, у могилы не произносить траур­
ных речей, не делать надписей, не ставить памятника.
Думаю, незадолго до смерти Толстой достиг такого пони­
мания жизни, которое свойственно святым старцам. Надо
только было отказаться от жизни в барском доме и раство­
риться в мире, исчезнуть в неизвестном направлении. Перед
смертью ему удалось стать странником, обретшим вечный
покой на одном из полустанков России.
5. Что побудило Толстого вновь вернуться к художеству
после длительного перерыва?
Перерыв не мог быть длительным только потому, что без
художества Толстой себя не мыслил. Как бы он ни отговаривал
себя от «этой забавы», он не мог ни бросить ее, ни уйти далеко.
Самые частые слова в дневниках—«хочется писать что-нибудь
художественное». Буквально перед уходом он записал не­
сколько сюжетов для своих будущих произведений. Искусство
слова —это универсальная форма познания и самопознания,
реализующая себя через описание неисчислимых жизненных
ситуаций. Трактатная форма (философская, религиозная,
эстетическая, научно-естественная и т. д.) —это плоскость, на
которой выписываются буквы и символы. Художественное
словесное произведение —это сферическая форма, в кото­
рой пребывает человек, соединенный многочисленными связя­
ми с миром. Эти связи могут быть самые разные —от бытового
разговора до фантасмагорий, гротескного постижения жизни.
Имея дар воплощения в образах сути жизни, Толстой не мог не
пользоваться им. Передышки были. Оно и понятно: ворочал
такими мирами и «империями», отдых, а скорее, переключение
на другие формы работы —от тяжелого физического труда на
земле, шитья сапог до написания философских трактатов, воз ­
званий к современникам —было крайне необходимо. А потом
553

IV. Быть самим собой
возвращалась потребность писать «художество». Оно способно
было дать настоящую пищу для «ума сердца». В художествен­
ном творчестве Толстой — экспериментатор. Многие его
произведения являли собой новаторские формы словесного
искусства («Люцерн», все три романа, «Азбука», «Холстомер»,
«Смерть Ивана Ильича», пьеса «Живой труп» и т. д.).
После внутреннего переворота, когда ему ясен был смысл
жизни в его конкретике, Толстой создал жанр народного рас­
сказа. Через художество он непосредственно обращался к жиз­
ненному рпыту современников. Он ждал с нетерпением выхода
в свет каждого нового произведения. Писал просто и понятно
о самом главном. Он первым, еще до Чехова, возвестил: эра
больших романов заканчивается, наступает время малых
жанров. Он вдохновенно работал над каждым рассказом, и они
по сей день издаются на разных языках мира, часто большими
тиражами. Видимо, действительно, народные. Прежде всего
(и это понимал Толстой) он мог воздействовать на современ­
ников своими художественными произведениями. Такова его
главная миссия, и он добровольно ее исполнял.
6. Был ли Толстой счастлив? Сумел ли реализовать то,
что хотел?
За год до смерти Толстой сделал примечательную запись
в своем дневнике: «Страдание вызывает Божественное со­
знание. Как же не благо страдание?» (2;232).В этих словах —
высота мудрого человека, прожившего большую жизнь,
страдавшего, но не утратившего любовь к жизни и людям.
Толстой много раздумывал и писал о счастье. Счастье в его
произведениях разнолико, ибо у каждого человека, а стало
быть, и у героев толстовских произведений, свое понимание
счастье. Для самого Толстого оно было связано с мечтой о том,
чтобы люди никогда не сердились, никогда не ссорились,
а постоянно были бы счастливы, с мечтой отыскать на краю
оврага в лесу «зеленую палочку» с таинственными словами
о путях достижения всеобщего братства и единения. Нашел
ли он ее? Большинство людей склоняется к отрицательному
ответу. С моей точки зрения, Толстой был счастлив. И не
554

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
однажды. Для него равнодушие и спокойствие по отношению
к злу —«душевная подлость». Он никогда не страдал равноду­
шием. Имея мятежную душу, не боялся принять на себя удары
судьбы ради высокой идеи. По его убеждению, Царство Божие
наступает тогда в душе человека, когда что-то совершенное им
созвучно Благу жизни, когда (пусть даже на мгновение!) душа
(частица Божественного) живет миром и согласием, между
«Я» и «НеЯ» возникает гармония. Таких минут идней в жизни
Толстого было немало. Можно бесконечно долго перечислять
его добродетельные дела, цитировать его мудрые и добрые
мысли, восхищаться нравственным пафосом его произведений,
но приведу собственное заключение Толстого о том, когда он
был по-настоящему счастлив, —это годы, связанные сдеятель­
ностью мирового посредника, учительством в Яснополянской
школе, помощью голодающим крестьянам России.
Он был счастлив в первые годы супружеской жизни; самой
чистой радостью называл радость природы, в общении с ней
находил исцеление от моровых язв общества; глаза его на­
полнялись слезами счастья при встрече с великим искусством;
любил общение и любил писать письма (их сохранилось более
десяти тысяч). В книге «Путь жизни», в последнем произведе­
нии писателя, после глубоких глав о смерти выстраиваются
мысли о благе и счастье человека на земле.
«Человек —цитировал Толстой Достоевского, —несчастлив потому,
что не знает, что он счастлив» (3; 481).
Толстой по-своему прокомментировал эту мысль великого
современника:
«Жизнь, какая бы ни была, есть Благо, выше которого нет никако­
го. Если мы говорим, что жизнь зло , то мы говорим это только в сравнении
с другой, воображаемой, лучшей, жизнью, но ведь мы никакой другой лучшей
жизни не знаем и не можем знать, и потому жизнь, какая бы она ни была,
есть высшее. Доступное нам благо» (4; 480).
Сам писатель сумел организовать свою жизнь так, как этого
требовал его гений.
555

IV. Быть самим собой
Реализовать желаемое и задуманное Толстому помогали
поиски правил поведения и распорядка дня в юности, про­
работка себя самого в молодости, самоусовершенствование
до конца дней жизни. Творчество запечатлено в 90-томном
Полном собрании сочинений (1928-1958). В Ясной Поляне на­
ходим свидетельство любви к России и природе—толстовские
посадки березовых рощ, поддержание физической культуры
(гимнастика, верховая езда, пешие прогулки и затяжные похо­
ды), близкая к профессионализму игра на рояле, успехи в раз­
ного рода ремеслах. В яснополянском доме-музее продолжают
жить его верные друзья —книги, их более 23 ООО. Многие из
них содержат пометки писателя, читавшего, видимо, на де­
сяти языках мира и поддерживающего общение со многими
современниками —русскими и зарубежными, среди которых
бедные и обездоленные, люди разных профессий и возрастов,
представители разных сфер деятельности.
В стальной комнате-сейфе, где хранятся рукописи Толстого,
архив его предков, семьи и потомков, много свидетельств о до­
брых деяниях великого Льва.
7. Л. Н. Толстой неимоверно популярен в мире. Как Вам ка­
жется, в чем причина такой любви? В его философии,
глубоком понимании сущности человека, психологии или
в чем-то еще?
Массовый читатель вряд ли разбирается в философии Льва
Толстого. Но он органично воспринимает его «мудрую человеч­
ность» и «правду о мире и душе человека», которая была и оста­
ется по сей день главным героем его произведений. Толстой не
подделывался под вкусы предполагаемого читателя, он всегда
был верен себе и своему эстетическому вкусу. Как писатель
он по-античному сдержан, эпически величав и в то же время
ему присуще сострадание к изображаемым героям. Он редко
осуждает и казнит их за ошибки и падение. Поэтому в его про­
изведениях так мало сатиры. Он всегда на стороне униженных
и оскорбленных, нищих и голодных людей. Человек для него
значим не должностью в обществе, а степенью искреннего
служения Семье, Отечеству, Богу. Всевышний наделил человека
5І6

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
Божественным дар о м —любить и быть любимым. Через любовь
к ближнему, служение людям, исполнение воли Бога, послав­
шего человека в мир, происходит реализация смысла жизни.
Вера в разумную природу человека, его потребность сегодня
быть лучше, чем вчера, научиться преодолевать зло и жесто­
кость и, несмотря ни на что, быть всегда светлым и радоваться
жизни —это суть творчества Льва Толстого.
Светлый гений, не оставляющий своего читателя на
распутье и в состоянии безысходности. Жизнь у Толстого
всегда выше смерти, зло неизмеримо слабее добра. Тол­
стой вместе с читателем идет через круги ада, но не бросает
его на полпути, а выводит на дорогу, ведущую к исцелению
больной души.
В наш крайне жестокий, бесчеловечный век имя Толстого
вселяет надежду, что еще не все потеряно, человек и человече­
ство смогут защитить себя от жестокости и самоуничтожения.
8. Не кажется ли Вам, что предпринимаемые в последнее
время попытки «примирить» Л. Н. Толстого и Церковь,
добиться признания, что Определения Святейшего Синода
ошибочны и противоречат воле самого писателя?
В сознании многих людей конфликт Церкви с Толстым
воспринимается как отлучение, а часто и как анафема, чему
во многом способствовали невежественные высказывания
атеистов, а также рассказ А. И. Куприна «Анафема» и снятый
по нему фильм, ни того ни другого не было.
Известно, что Определение Святейшего Синода царская
семья восприняла негативно, недавно стало известно, что
и старцы Афона не поддержали акции Синода. Однако Опре­
деление есть, и оно верно передает суть расхождения Толстого
с основными догматами Церкви. В своем ответе Святейшему
Синоду Толстой подтвердил справедливость обвинений в его
адрес, но остался верен своим убеждениям.
Нет основания считать церковное послание Толстому,
содержащее в финале призыв вернуться в лоно Православной
Церкви, ошибочным. Что касается позиции самого писателя,
то она, хотя и выражена в ответном слове, остается до конца
557

IV. Быть самим собой
не проясненной. В том плане, что ему был в высшей степе­
ни неприятен факт появления такого рода Определения.
Психологически можно понять Толстого. Он даже не мог быть
похоронен на общем кладбище, потому сам вынужден был
искать для себя место могилы.
К сожалению, история отношения Толстого с Церковью
получила неадекватное продолжение. Ряд верующих, как
правило, мало образованных, стали называть его чуть ли не
Антихристом, призывать соплеменников не читать даже его
художественные произведения, а современная либеральная
буржуазия в России и других странах увидела в Толстом по­
собника грядущей Октябрьской революции.
Время все расставляет по своим местам. Великий писатель
продолжает свое славное шествие по дорогам войны и мира
современного человечества. Православная Церковь после тяже­
лых, почти столетних гонений стала государственно значимым
и важным институтом в нашей стране. Сегодня она взяла на
себя миссию нравственного оздоровления общества.
9. Как Вы считаете, был ли кто-то из четырех гениев
золотого века — Толстой, Тургенев, Тютчев, Фет— та ­
лантливее остальных и внес больший вклад в литературу?
Или это равнозначные фигуры?
Каждый был талантлив по-своему. Каждый сумел сказать
свое особое слово в русской культуре. Влияние каждого из них
на современников и последующие поколения огромно. Может
быть, возникнет сомнение относительно Фета. Но это только
от незнания его лирического творчества, в котором пастораль
соседствует с бетховенской мощью и которое стало вратами
в мир русского символизма.
Вразговоре со мной (это было в Женеве) видный исследова­
тель русской литературы Жорж Нева на мой вопрос о значении
Пушкина и Данте для европейской культуры ответил вполне
определенно, что не надо их даже сравнивать: главенство, бес­
спорно, за итальянцем. Следует заметить: французский писа­
тель и эссеист, крупный литературовед Андре Моруа выделял
четыре вершины в мировой литературе — Гомер, Шекспир,
558

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
Бальзак, Лев Толстой. И самой недосягаемой для него был
русский писатель.
10. Как Вы относитесь к экранизациям произведений
Л. Н. Толстого и какого героя Вы считаете самым удав­
шимся в «толстовских» фильмах?
Видел достаточно много экранизаций сюжетов толстовских
произведений. Именно сюжетов. Исключением для меня яв ­
ляется фильм С. Бондарчука «Война и мир». Он, на мой взгляд,
наиболее близок по духу к роману. На всю жизнь запоминалась
потрясающая игра актеров. Режиссер искусно использовал
принципы монтажа художественных материалов, основы кото ­
рого заложены были Толстым в романе «Война и мир». Тексты
Толстого необычайно кинематографичны. Но кинематографи­
ческий ресурс писателя режиссеры Используют крайне редко.
Не произвел на меня большого впечатления и новый шести­
серийный фильм по роману «Война и мир» (Великобритания,
2016). Много текстовых искажений, «додумок» за Толстого
в духе фрейдистских установок. Ни война, ни мир толком не
показаны. Однако этот сериал намного лучше предыдущей
восьмисерийной европейской экранизации (Италия, Франция,
Германия, Россия, Польша; 2007).
Когда-то давно поздней ночью смотрел экранизацию по по­
вести «Отец Сергий» (не русскую, в которой играет С. Бондарчук
и которая, на мой взгляд, очень плоха; плох, кстати, и фильм
«Крейцерова соната» с О. Янковским). Повесть была поставлена
в одной из европейских стран, фильм имел другое название «Чем
люди живы». Он по-настоящему был хорош, подлинное произ­
ведение киноискусства. Таким же произведением искусства был
немой фильм «Отец Сергий», где
князя Касатского играл великий
Иван Мозжухин (1918).
Но вершиной для меня оста­
ются все четыр е серии «Войны
и мир а», снятые С. Бондарчуком,
и сам Сергей Бондарчук в роли
Пьера Безухова. .
559

IV. Быть самим собой
11. Ваши фильмы относятся к документальному жан­
ру. Возможно ли создание художественного фильма
или сериала о жизни писателя? Обращались ли к Вам
телеканалы или продюсеры с информацией по данному
вопросу?
О Толстом сложено много мифов, но большая часть из них
не соответствует действительности и рисует Толстого исклю­
чительно в негативном плане. Серьезные биографии о жизни
и творчестве писателя грандиозны по объему, вряд ли совре­
менная молодежь их будет читать. Интернет переполнен не­
былицами о Толстом и его окружении. В этих условиях актуален
был бы сериал (пусть небольшой) о жизни писателя. Мог бы
я поучаствовать в написании сценария для такого сериала?
Безусловно, мог бы. И заданный мне вопрос заставляет меня
задуматься над этой проблемой. Будет хороший сценарий —
продюсеры набегут. А пока молчание.
12. Если бы Л. Толстой жил в XXIв., стал бы он гением?
Гениями рождаются, а потом становятся. Карма Толстого —
ни дня без движения души; все время вперед, как у гениального
Тютчева:
Из края в край, из града в град
Могучий вихрь людей метет,
Ирадлиты,илине рад,
Не спросит он... Вперед, вперед!
Думаю, вихри XXI в. подхватили бы ищущую душу Толсто­
го, и он сумел бы по-своему ответить шепоту Пастернака: «Во
всем мне хочется дойти до самой сути...» . Не эпоха властна
над гением, а он властитель дум поколений. Толстому ни­
что не помешало бы справиться с крутым характером на­
шего времени. Его одаренность, внутренняя потребность
быть свободным, колоссальная работоспособность — залог
успеха в любой эпохе, как бы сурова она ни была. Личность
охвачена обстоятельствами, но она выше них, если обладает
мужеством и силой воли.
560

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
13. На какое малоизвестное произведение Толстого, по
Вашему мнению, стоило бы обратить внимание?
Читать надо всего Толстого. Но все же, кроме романов, хо­
рошо было бы почитать «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича»,
«Хозяин и работник», «Крейцерова соната», «Бог правду видит,
да не скоро скажет», «Молитва», «Сила детства», «Алеша Гор­
шок». Из философских работ выделю «Исповедь» и трактат
«О жизни». Полезно будущим мамам и папам подумать над
педагогическими статьями Толстого — «Кому у кого учиться
писать...» , «О воспитании» (письмо В. Ф. Булгакову, 1909).
II. ОЛьве Николаевиче и Софье Андреевне
1. Все эт о любопытно и интересно (о фильме «Быть
женой гения»), но правильно ли мы делаем, когда таким
образом вмешиваемся в личную жизнь людей?
Никто из нас не в состоянии сегодня вмешаться в личную
жизнь Толстого и его жены. Эта жизнь завершила свой ход
Л.Н. и С.А. Толстые перед конной
прогулкой в Ясной Поляне
в яснополянском каоинете. іэд *

IV. Быть самим собой
более ста лет назад. Она давно
уже стала фактом истории. Но
и при живых супругах, и после
их смерти разговоры о харак­
тере их отношений не только
не утихали, но с каждым разом
приобретали новые смысловые
оттенки.
В наше вр емя активно звучит
мысль, особенно в западноевро­
пейских странах, о варварском
отношении Толстого к жене. Толстой в исследованиях ученых
и писателей, документальных и художественных фильмах
предстает человеком развратным в молодости, насильником
в супружестве, женоненавистником, как и его герой Позднышев
в «Крейцеровой сонате», аморальным мужем и отцом. Таков
он и у Дорис Лессинг — феминистки, лауреата Нобелевской
премии в области литературы —в предисловии к английскому
изданию «Дневников» Софьи Андреевны Толстой. Таков он
в широко рекламируемом во Франции телевизионном до­
кументальном фильме Фредерика Миттерана, племянника
бывшего президента страны: Толстой предстает носителем
несвойственных ему пороков. Таков он и в художественном
фильме Майкла Хоффмана «Последнее воскресение» (2009), где
история отношений супругов превращена чуть ли не в историю
масонского заговора против Софьи Андреевны, но главное —
много лжи и фантазий вокруг семейной драмы Толстых.
Мне приходилось писать в иностранной прессе об интер­
претации произведений С. А. Толстой и о фильмах сомнитель­
ного содержания. Потом появилась возможность рассказать
о писателе и его жене в одной из серий цикла «Тайны сталь­
ной комнаты». Не все мне нравится в этом фильме. Считаю
излишним фрагмент из «Крейцеровой сонаты». Но в целом
попытка рассказать о семейной драме Толстых, с моей точки
зрения, удалась. Нет осуждения героев фильма, они сами рас­
сказывают о себе и сами дают оценку происходящему. Этой
562

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
документальной ленте присуща художественная многомер­
ность. Она позволяет зрителю сделать выбор, а главное —за ­
думаться не только над судьбой великой пары, но и над пробле­
мой взаимоотношений мужчины и женщины. Он и Она —вот
тот родовой узел, который вечен и который придется развязы­
вать каждому, вступая в таинство семейной жизни.
Нет запретных тем. Много вульгарных интерпретаторов.
Важно найти верный угол изображения, подняться над мир­
ским, чтобы с высоты орлиного полета увидеть многообразие
жизни, почувствовать и осмыслить вслед за немодным сегодня
Гегелем «единство и борьбу противоположностей» .
2. Что являлось причиной разлада в семье Толстых?
Почему Лев Николаевич и Софья Андреевна не смогли
жить в согласии ?
Было в их жизни и согласие. Было и наслаждение семейным
счастьем, были забота друг о друге, тоска друг по другу, когда
они жили в разлуке, радость от общения с родными, близкими
и друзьями, Светлые минуты примирения после ссор. В письмах
и дневниках супругов много взаимной любви и грусти там, где
обозначалась граница непонимания и отчужденности.
Причина ра зл ада коренилась в ра зно м видении сущности жиз­
ни: на перекрестке дорог встретились Быт и Бытие, а это,
как прави ло, всегда конфликтная ситуация.
Для Софьи Андреевны — это любовь к мужу, детям и зна­
ние того, что они тоже любят ее, наслаждение славой мужа
и стремление реализовать свои таланты, светская жизнь,
полная впечатлений от встреч с высшим обществом, вечеров
на балах и в салонах, материальное благополучие, комфорт­
ность жизни. Вместо этого она, оказавшись в глухой деревне,
вынуждена была вести хозяйство, рожать и воспитывать детей,
бесконечно переписывать рукописи великого писателя, ее
мужа, отца ее детей.
Лев Николаевич поначалу хотел быть богатым, и это желание
поддерживал в Софье Андреевне. Потом он презрел богатство,
стал другом нищих и обиженных, обличителем власти, бунта­
рем против частной собственности, и прежде всего на землю.
563

IV. Быть самим собой
Он стал сторонником принципа материальной достаточности,
противником роскоши, излишества.
Софья Андреевна, многодетная мать, не могла разделить
с мужем подобного подхода. Она восстала против того, чтобы
Толстой лишид семью средств к существованию. Ведь главным
источником материального благополучия семьи были гоно­
рары писателя. Он понимал это, и Предоставил жене право
издавать его произведения и получать за это деньги. Софья
Андреевна стала независимым издателем. В Хамовниках до
сих пор на одной из построек можно увидеть вывеску «Контора
издания».
Но в 1891 г. Толстой, полагая, что нельзя торговать религиоз­
ными идеями (Христос выгнал торговцев из Храма), отказался
от гонораров за те сочинения, которые были написаны им
с 1881 г. и разрешил всем желающим безвозмездно их печатать.
При этом важно знать, что он не оставил семью без
средств к существованию. Софье Андреевне передал право
на издание произведений, написанных до 1881 г. Это доволь­
но внушительный массив: тр ил огия «Детство», «Отрочество»,'
«Юность», ранние произведения, включая «Севастопольские
рассказы», «Казаки», «Война и мир», педагогические статьи,
«Анна Каренина», «Азбука» и т. д . В 1892 г. Толстой отказался
от владения собственностью. Но все земли и имения (того
требовал российский закон) он передал жене и детям. После
смерти сына Ванечки (1895) Ясная Поляна перешла в собствен­
ность С. А. Толстой.
Перед смертью писатель завещал свое наследие младшей
дочери Александре Толстой с условием, что все его сочинения
будут печататься безвозмездно, станут общенародной соб­
ственностью. Именно такого поворота событий и боялась Со­
фья Андреевна и некоторые дети Толстых. Издатели предлагали
огромные деньги за право печатать произведения Льва Нико­
лаевича. Семья жила небогато, и потому ее не могла не волно­
вать ситуация с завещанием кормильца. Борьба за наследство
писателя приобрела жесткие формы. Никто по-настоящему не
думал о старике, да и Софью Андреевну успокоить было некому.
564

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
Развернувшаяся драма закончилась уходом Толстого из Ясной
ПолянЬі и его смертью в Астапове.
Материальная сторона лсизни супругов была одной из
причин их разногласий, но, думаю, не главной...
Дело в том, что Софья Андреевна демонстративно не
хотела принимать убеждений Толстого. С годами чуть ли не
каждое слово мужа ее раздражало все больше и больше. Сын
Сергей Львович после ухода отца защитил его, сказав, что ему
давно надо было бы уйти, но как раз этого категорически не
хотела мать и, желая добиться своего, постоянно пугала его
возможностью совершить самоубийство, если он покинет дом.
Лев Николаевич стремился к одиночеству, жизни в уедине­
нии и тиши. Ему хотелось поселиться в простой крестьянской
избе и остаться наедине с Небом и Богом. А Софье Андреевне
казалось, что это очередная блажь старика и что его уход опо­
зорит ее и семью. Она очень боялась стать предметом людской
молвы и осуждения современников.
3. Творчество Толстого отличается глубоким психологиз­
мом. Почему же он не смог понять причину разногласий
в своей семейной жизни, увидеть их источник и предот-
вратитьих?
Какие поступки Вы считаете неправильными со стороны
Льва Николаевича относительно Софьи Андреевны и Со­
фьи Андреевны по отношению к мужу?
Какие недостатки супругов проявлялись в их отношениях?
Так оно в жизни и случается. Чужую беду руками разведу,
а к своей ума не приложу. Причину разногласий в своей семье
он видел и понимал. Об этом не раз писал Софье Андреевне.
Но она слушала, да не слышала, а он не мог найти такой подход
к жене, который сделал бы их союзниками. В ней с молодости
была убежденность, что она не менее талантлива, чем ее муж.
Существует большая литература, в которой Софья Андреевна
предстает жертвой Льва Николаевича, подавившего своим
жестоким отношением к ней ее таланты. Сама Соня в своих
дневниках и письмах поддерживала эту версию. Надо при­
бавить к сказанному, что ее православие, которое порой она
565

IV. Быть самим собой
демонстративно противопоставляла взглядам Толстого, носи­
ло, с моей точки зрения, формальный, поверхностный харак­
тер. Далее важно отметить, что с юности у Софьи Андреевны
развивался психологический комплекс из двух-трех компонен­
тов, и, по свидетельству врачей, предметом постоянного раз­
дражения был собственный муж. Сказывалась ее неспособность
совладать со своею гордыней. Отсюда частое провоцирование
скандалов и ссор. Примеров, к сожалению, очень много.
Толстой видел причину разлада и приложил немало сил,
чтобы преодолеть его, часто в жизни и письмах анализируя
сложившуюся ситуацию конфронтации. Понимал Толстой
и то, что Софья Андреевна тяжело больна, и жалел ее. Многое
терпел и прощал. Только на третий раз он навсегда ушел из
семьи, но жил потребностью ухода все последние 26 лет, на ­
чиная с 1884 г. 26 лет он просил Софью Андреевну не держать
его в клетке, 26 лет уговаривал не мешать ему думать и жить,
как он хочет, 26 лет Толстой провел в отстаивании своего права
на свободу. Но увы: это был диалог, в котором одна сторона,
Софья Андреевна, обладая умом, но не разумом, в силу опреде­
ленных амбиций не понимала или не хотела понимать другую
сторону —сторону мужа (см. приводимую в этой книге запись
из Дневнике писателя «Он и Она»). С уходом из Ясной Поля­
ны Толстой вдохнул глоток свободы, после чего мужественно
принял смерть.
, Конечно, с Толстым было жить не просто. Сказывался
темперамент гения, а иногда и причуды обывателя, застав­
лявшего жену страдать* там , где этого можно было избежать.
Темперамент Софьи Андреевны оказался под стать темпе­
раменту мужу. Она отличалась крайней заносчивостью, не­
уступчивостью, часто намеренно «задирала» его. А в итоге все
это, видимо, благоприятно отражалось на «творчестве» обоих
супругов: они как будто жили в мире романа, который со­
чиняли чуть ли не ежедневно и с пристрастием.
Дети, видя усталую и больную мать (прежде всего Татьяна
Львовна, которая имела на нее решающее влияние), вели
себя до крайности странно. Вместо того чтобы вырвать ее из
566

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
яснополянского плена, увезти, скажем, за границу, они почти
равнодушно взирали на происходящее в доме, а Саша, млад­
шая дочь, активно способствовала разрастанию конфликта
между матерью и отцом. Ситуация в доме была пущена на
самотек. Вина детей, не уберегших родителей от трагедии,
безусловно, есть, хотя сам Толстой полагал, что «нет в мире
виноватых...» .
4. Как Вы считаете, какую роль сыграла Софья Андреев­
на в жизни Толстого? Не пожертвовала ли она ради его
благополучия и успеха своими т алант ами?
Любила Толстого, родила от него 13 детей, занималась
воспитанием тех, кто остался в живых; помогала ему в пере­
писывании и издании произведений, ухаживала за ним в дни
болезни, вела все хозяйство, тем самым высвобождая Толстому
время для творчества, распоряжалась финансами... С годами
все больше и больше конфликтовала с мужем. Возможно, по
тому, что ощущала себя очень одинокой. Толстой был на­
расхват, открыт миру и сотням приходящих к нему людей,
а ей для общения с ним, так казалось Софье Андреевне,
оставались крохотки.
Никакими своими талантами она не пожертвовала.
Напротив, она их развивала всю жизнь и достигла опреде­
ленных успехов в искусстве фотографии, живописи, музыки,
вышивания, шитья, в постижении ботаники и т. д. Она обладала
хорошим слогом, о чем свидетельствуют ее рассказы, повести,
дневники, роман о себе и Льве Николаевиче «Моя жизнь»,
фантастическое количество писем к мужу, сестре Татьяне Куз-
минской, современникам.
5. Есть ли в дневниках Толстого и Софьи Андреевны записи
об одних и тех же событиях, сопровождаемых абсолютно
противоположными личностными оценками?
Конечно, есть. Чтобы убедиться в этом, откройте двух­
томник С. А. Толстой «Моя жизнь» (М., 2011) и посмотрите те
места, где на полях возле передаваемых Софьей Андреевной
мыслей Толстого приводятся тексты самого Толстого на ту же
тему и в той же ситуации. Разница ощутима.
567

IV. Быть самим собой
6. Каково влияние на Толстого Владимира Черткова?
Почти триддатилетняя дружба связывает Льва Толстого
и Владимира Черткова. В конфликте вокруг Завещания писа­
теля у каждой стороны были свои минусы и плюсы. Изобра­
жение Черткова злодеем в фильмах и некоторых современных
романах преувеличено. У меня вызывают неприязнь поверх­
ностные, полные домыслов интерпретации отношений двух
современников. Чертков искренне служил делу распростране­
ния произведений Толстого как в России, так и в зарубежных
странах; Между друзьями часто возникали споры. Многие из
них запечатлены в переписке. Она огромна. Толстой написал
Черткову писем больше, чем кому бы то ни было, —более 900.
Все они опубликованы. Но многие материалы пока скрыты
и от глаз ученого, и от глаз читающей публики. Надеюсь, что
когда-нибудь они увидят свет.
Чертков—талантливый организатор деятельности издатель­
ства «Посредник», духовным наставником которого был писа­
тель; Иногда Чертков выступал редактором публицистических
произведений Толстого. Попытка Черткова оказать влияние на
Толстого-художника провали­
лась. Текст окончательного За­
вещания был буквально навязан
Толстому его лучшим другом.
Но это был не лучший по­
ступок Владимира Григорьевича.
И Софья Андреевна, и Черт­
ков, каждый по-своему, предо­
пределили уход Толстого из
Ясной Поляны. В последние
дни и минуты жизни Чертков
был рядом с Толстым. Именно
Черткову принадлежит заслуга
издания 90-томного собрания
сочинений писателя. До конца
дней Владимир Григорьевич
оставался верен идеям учителя.
Л.Н. Толстой и В.Г. Чертков
в Ясной Поляне. 1906.
Фотография С.А. Толстой
568

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
7. Чью бы сторону поддержал В. Б. Ремизов в конфликте
между Львом Николаевичем и Софьей Андреевной?
Поддержал бы обоих, ибо каждый нуждался в добром
и мудром друге. Эту роль мог бы выполнить врач Толстого —
словак Душан Петрович Маковицкий, но он принял на себя
функцию благородного созер­
цателя, бесконечно влюблен­
ного в своего учителя — Льва
Николаевича. А супругам не
помешал бы хороший отдых,
скажем, на Кавказе или в Швей­
царии —с горными прогулками
и разговорами запросто при
участии врачевателя.
Р.8. Кое-что из моей автобиографии
1. Почему именно Лев Толстой —предмет вашего увлече­
ния и исследования?
Творчество Толстого созвучно мне детства. До сих пор пом­
ню, как обманывал медсестру санатория во время дневного
сна: читал «Детство» Толстого под одеялом, открыв маленькую
щелку для света (если ты попадался, то следовало какое-нибудь
наказание).
По окончании восьмилетки наш класс за хорошую сдачу
экзаменов был награжден поездкой в Ясную Поляну. Ни филь­
мы, ни альбомы о Ясной Поляне и Толстом в моей памяти
не значились. Накануне поездки мне приснился сон: вхожу
в кабинет Толстого, вижу письменный стол, черный диван,
книги на полке, потом прохожу в спальню. На кровати лежит
Толстой —могучий, раза в три выше меня, широкий в плечах;
на нем надет балдахин и соломенная шляпа. Он поднимается
с кровати и, как гора, движется ко мне, захватывает мои руки
в огромные свои и сжимает их. На другой день в доме писате­
ля я увидел такой же кабинет, как и во сне, такую же спальню,
такую же кровать, а слева висели на гвозде балдахин и шляпа.
Именно в эти минуты у меня появилось желание связать мою
569

IV. Быть самим собой
жизнь с Ясной Поляной. В это лето я прочитал «Войну и мир».
В Пьере увидел себя.
Толстой созвучен моей душе. Она тоже стремилась к разным
формам самовыражения, в ней всегда жила и живет потреб­
ность к самоанализу и совершенству. Толстой —нравственный
гений, поэтому мое полное драматизма детство способствовало
пробуждению во мне нравственного начала.
2. Что привлекает Вас в Толстом-человеке и какой мо ­
мент биографии писателя наиболее интересен Вам?
Написать краткую биографию Толстого мне всегда хотелось.
Кто знает, может быть, это сбудется. Представьте себе два толь­
ко эпизода: молодой Толстой, вернувшись с Крымской войны,
в Петербурге или Москве после балов или дружеской пируш­
ки возвращается домой, чтобы писать философскую повесть
о музыканте или трех смертях; а второй эпизод — из жизни
позднего Толстого, когда после мучительного разговора с Со­
фьей Андреевной, он вечером написал шесть блистательных
писем выдающимся современникам.
Больше всего дорожу в Толстом его человечностью, искрен­
ностью и правдивостью. Стараюсь в этом плане следовать ему.
3. Какие идеи и мысли Толстого пригодились Вам в труд­
ной жизненной ситуации?
Толстой открыл мне главный принцип существования: быть
всегда самим собой, уметь противостоять внешней среде,
если она разрушает душу. Меня можно заточить в темницу, но
нельзя отнять у меня веры и убеждений. Свобода —познанная
необходимость делать добро для себя и ближнего.
Толстой настроил меня жить по-спартански И помог мне
«ощутить» мою бессмертную душу, вдохнул в меня мудрое
понимание проблемы жизни и смерти, согласно которому ис­
чезает страх перед смертью, ибо для истинно духовной жизни
смерти нет.
Как художник, он провел через меня вертикаль от Земли
к Небу, от сиюминутного к вечному; подарил мне поэзию
Земли и Неба.
570

25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто
Как педагог, он подсказал мне путь к сердцу и разуму р е­
бенка, помог создать педагогическую систему, в которой опыт
ребенка становится основой для нового знания.
Как учитель жизни, он помогает мне преодолевать гордыню,
зависть, тщеславие, ни на минуту не забывать о христианской
любви как великом даре Бога.
4. Какое произведение Толстого произвело на Вас наи­
большее впечатление?
Роман «Война и мир», его исцеляющий от м ног их болезней
текст.
5. Ваше отношение к толстовству?
Сам я не толстовец, но к толстовцам отношусь суважением,
если в них раскрываются лучшие стороны личности, если они
далеки от того, чтобы навязывать другим свою точку зрения.
Толстой, как известно, был против разных объединений, в том
числе и коммун: человек должен быть свободен в проявлении
своих добрых чувств и мыслей. Любая коммуна ограничивает
эту свободу.
6. Как называлась Ваша первая статья о Толстом? Где
опубликована?
Статья «Проблема единства человека и мира в рассказе
Л. Н. Толстого “Три смерти”» (Методы и приемы научного
анализа в филологических исследованиях. Воронеж: ВГУ, 1978.
С. 136-144).
7. Какой вопрос хотел бы задать В. Ремизов Льву Толстому?
Стремлюсь служить тебе верой и правдой. Все ли так?

26. ЛЕВ ТОЛСТОЙ
«ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА»
(Обращение к кружку молодежи)
Мне хотелось бы на прощание (в мои годы всякое свидание
с людьми есть прощание) вкратце сказать вам, как, по моему
понятию, надо жить людям для того, чтобы жизнь наша не была
злом и горем, какою она теперь кажется большинству людей,
а была бы тем, чего желает бог и чего мы все желаем, то есть
благом и радостью, какою она и должна быть.
Все дело в том, как понимает человек свою жизнь. Если по­
нимать свою жизнь так, что жизнь эта дана мне в моем теле,
Ивану, Петру, Марье, и что все дело жизни в том, чтобы добыть
как можно больше всяких радостей, удовольствий, счастья
этому своему «Я», Ивану, Петру, Марье, то жизнь всегда и для
всех будет несчастна и озлобленна.
Несчастная и озлобленная жизнь будет потому, что всего,
чего хочется для себя одному человеку, того же самого хочет ­
ся и всякому другому. А так как
каждому хочется всякого для
себя добра как можно больше
и добро это одно и то же для всех
таких людей, то добра этого для
всех никогда недостает.
А потому, если люди живут
каждый для себя, то не мино­
вать им отнимать друг у друга,
бороться, злиться друг на друга,
и от этого жизнь их не бывает
счастливою, Если же временами
572

26. Лев Толстой «Любите друг друга»
люди и добудут себе того, чего им хочется, то им всегда мало,
и они стараются добыть все больше и больше, и, кроме того,
еще и боятся, что у них отнимут то, что они добыли, и завидуют
тем, которые добыли то, чего у них нет.
Так что если люди понимают свою жизнь каждый в своем
теле, то жизнь таких людей не может не быть несчастною.
Такая она и есть теперь для всех таких людей. А такою, то есть
несчастною, жизнь не должна быть. Жизнь дана нам на благо,
и так мы все и понимаем жизнь. Для того же, чтобы жизнь была
такою, людям надо понимать, что жизнь наша настоящая никак
не в нашем теле, а в том духе, который живет в нашем теле,
и что благо наше не в том, чтобы угождать и делать то, чего
хочет тело, а в том, чтобы делать то, чего хочет этот дух один
Итот же, живущий в нас, так же как л во всех людях. Хочет же
этот дух блага себе, духу. А так как дух этот во всех людях
один и тот же, то и хочет он блага всем людям. Желать же
блага всем людям значит любить людей. Любить же людей ни­
кто и ничто помешать не может; а чем больше человек любит,
тем жизнь его становится свободнее и радостнее.
Так что выходит, что угодить телу человек, сколько бы он
ни старался, никогда не в силах, потому что то, что нужно телу,
не всегда можно добыть, а если добывать, то надо бороться
с другими, угодить же душе человек всегда может, потому что
душе нужна только любовь, а для любви не нужно ни с кем
бороться, не только не нужно бороться с другими, а напротив,
чем больше любишь, тем больше сближаешься с другими
людьми. Так что любви ничто помешать не может, и всякий
человек, что больше любит, то все больше и больше не
только сам делается счастливым и радостным, но и делает
счастливыми и радостными и других людей.
Так вот это-то, милые братья, мне хотелось сказать вам на
прощание, сказать то, чему учили вас все святые и мудрые
люди и Христос и все мудрецы мира, а именно тому, что
жизнь наша бывает несчастна от нас самих, что та сила, которая
послала нас в жизнь и которую мы называем богом, послала нас
не за тем, чтобы мы мучились, а затем, чтобы имели то самое
573

IV. Быть самим собой
благо, какого мы все желаем, и что не получаем мы это пред­
назначенное нам благо только тогда, когда понимаем жизнь
не так, как должно, и делаем не то, что должно.
Ато мы жалуемся на жизнь, что жизнь наша плохо устро­
ена, а не думаем того, что не жизнь наша плохо устроена,
а что делаем мы не то, что нужно. А это все равно, как если
бы пьяница стал жаловаться на то, что спился он оттого, что
много завелось трактиров и кабаков, тогда как завелось много
трактиров и кабаков только оттого, что много развелось таких
же, как он, пьяниц.
Жизнь дана людям на благо, только бы они пользовались
ею, как должно ею пользоваться. Только бы жили люди не
ненавистью друг к другу, а любовью, и жизнь была бы непере­
стающим благом для всех.
Теперь вот со всех сторон говорят только одно: жизнь, гово ­
рят, наша дурная и несчастная оттого, что она дурно устрое­
на, — давай переделаем дурное устройство на хорошее, и жизнь
наша будет хорошая.
Милые братья, не верьте этому, не верьте тому, что от
такого или иного устройства жизнь ваша может быть хуже или
лучше. Не говорю уже о том,
\
что все те люди, которые за-
\к
ботятся об устройстве луч-
щ
шей жизни, —все несогласны
^|''і ЯИЯ '.
между собою, все спорят про-
1
между собою: одни предла­
гают одно устройство, считая
его самым лучшим, другие же
говорят, что это устройство
самое дурное, а что хорошо
только то, которое они пред-
лагают. А третьи забраковы-
івЩКЯИг^
вают и это и предлагают свое
,‘'-У
-
г~
.
самое лучшее и т. д. Но если
Л. Толстой с женой и детьми.
бы даже и было такое, самое
Ясная Поляна. 1887
лучшее устройство, — если

26. Лев Толстой «Любите друг друга»
даже согласиться с тем, что придумано самое лучшее устрой­
ство, то как же сделать, чтобы люди жили по этому устройству,
как удержать это хорошее устройство, когда люди привыкли
и любят жить дурно? Ато мы теперь привыкли и любим жить
дурно, за что ни возьмемся, все гадим, а говорим, что хорошо
станем жить, когда будетустройство хорошее. Да как же быть
хорошему устройству, когда люди плохие?
Такчто если и естьтакое самое лучшее устройство жизни, то
для того, чтобы добиться его, надо людям становиться лучше.
Вамже обещают хорошую жизнь после того, как вы, кроме ва­
шей теперешней дурной жизни, будете еще бороться с людьми,
насиловать людей, даже убивать их, чтобы ввести это хорошее
устройство, то есть вам обещают хорошую жизнь после того,
как вы сами сделаетесь еще хуже, нем теперь.
Не верьте, не верьте этому, милые братья! Для того, чтобы
жизнь была хорошая, есть только одно средство: самим
людям быть лучше. А будутлюди лучше, и сама собою устро­
ится та жизнь, какая должна быть среди хороших людей.
Уже давно живет среди людей обман о том, что посредством
хорошего устройства можно из плохих людей сделать хорошую
жизнь (как из гнилого зерна испечь хороший хлеб), и обман этот
много сделал и теперь делает зла людям. Прежде обманом этим
занимались одни правители. Они старались по крайней мере гово­
рили, что стараются) и теперь стараются посредством разных на­
силий —отобрания имущества, заключениями, казнями —сделать
из недобрых людей доброе и мирное общество. Теперь это самое
стараются сделать революционеры и вас призывают к этому.
Милыебратья, не поддавайтесь этому обману. Пускай прави­
тели, цари, министры, стражники, урядники делают свое дурное
дело; вы же, как были чисты от него, так и старайтесь оставаться
чистыми. Точно так же старайтесь быть чистыми и от участия
в тех делах насилия, к которым вас призывают революционеры.
Спасение ваше и всехлюдей никакие в греховном, насиль­
ническом устройстве жизни, а в устройстве своей души.
Только этим, таким устройством души, добудет каждый человек
и себе и другим людям самое большое благо и самое лучшее
575

■я
устройство жизни, какого могут только желать люди. Истинное
благо, то, какое ищет каждое сердце человеческое, дано нам не
в каком-либо будущем устройстве жизни, поддерживаемом
насилием, а сейчас, всем нам, везде, во всякую минуту жизни
и даже смерти, достигаемом любовью.
Благо это дано нам из века; но люди не понимали его и не
брали его. Теперь же пришло время, когда нам нельзя уже не
принять его, нельзя не принять первое, потому что безобразия
и страдания нашей жизни довели нас до того, что жизнь наша
становится непереносимо мучительной. Второе то, что все бо­
лее и более раскрывающееся нам истинное учение Христа стало
теперь так ясно, что нам уже для нашего спасения нельзя не
признать и не принять его. Спасение наше теперь в одном: в при­
знании того, что истинная жизнь наша не в теле нашем, а в том
Духе Божьем, который живет в нас, и что поэтому все те усилия,
которые мы клали прежде на улучшение нашей телесной, как от­
дельной, так и общественной жизни, мы можем и должны класть
на одно единственно нужное и важное для человека дело, на то,
чтобы каждому в самом себе воспитывать и утверждать любовь,
не только к любящим нас, а, как говорил Христос, ко всем людям,
и в особенности к чуждым нам людям, к ненавидящим нас.
Жизнь нашатеперь такдалека от этого, что в первую минуту
такое перенесение всех своих усилий, вместо заботы о мирских
делах, на одно невидное, непривычное нам дело —на любовь
ко всем людям —кажется невозможным .
Но это только так кажется:любовь ко всем людям, даже к не­
навидящим нас, гораздо больше свойственна душе человека, чем
борьба с ближними и ненависть к ним. Перемена понимания
смысла жизни не только не невозможна в наше время, но, на­
против, невозможно продолжение той озлобленной всех против
всех жизни, которую мы ведем теперь. Перемена эта не только
не невозможна, но, напротив, только она одна может вывести
людей из тех бедствий, от которых они страдают, и потому
перемена эта неизбежно рано или поздно должна совершиться.
Милые братья, зачем, за что вы мучаете себя? Только пой­
мите, что вам предназначено величайшее благо, и возьмите
IV. Быть самим собой
576

26. Лев Толстой «Любите друг друга»
его. Все —в вас самих . Это так легко, так просто и так радостно.
Но, может быть, люди страдающие, бедны е,угнетенные скажут:
«да, это может быть хорошо для богатых и властвующих; легко
богатым и властвующим любить врагов, когда враги эти во вла­
сти их. Но это трудно для нас, страдающих и угнетенных». Но
это неправда. Милые братья, изменить свое понимание жизни
одинаково нужно и властвующим, й богатым, и подчиненным,
бедным. И подчиненным и бедным это легче, чем богатым. Под­
чиненным и бедным нужно только, не изменяя своего положе­
ния, не только не делатьдел противных любви, но не принимать
участия в этих делах, как дела насилия, полиции, стражи, войска,
и все это враждебное любви устройство падет само; властвую­
щим же гораздо труднее принять и исполнить учение любви.
Для того, чтобы им исполнить это,учение, им надо отказаться
от обладающих и ми соблазнов власти, богатства; и это труднее
им; бедным же и подчиненным надо только не делать новых
насилий и, главное, не принимать участия в старом.
Как растет человек, так растет и человечество. Сознание
любви росло, растет в нем и доросло в наше время до того, что
мы не можем не видеть, что оно должно спасти нас и стать
основой нашей жизни. Ведь то, что теперь делается, это по­
следние судороги умирающей насильнической, злобной,
нелюбовной жизни.
Ведь теперь уже не может быть не ясно, что все эти борьбы,
вся эта ненависть, все эти насильственные устройства,
отстаивания властей, государств разных народов, что все это
бессмысленные, ни к чему, кроме как к все увеличивающим­
ся бедствиям, не ведущие обманы. И не может не быть ясно,
что единственное, самое простое и легкое спасение от всего
этого есть сознание основного начала жизни всех людей —
любви —того начала, которое неизбежно, без всякого усилия
заменяет величайшее зло величайшим благом.
Есть предание о том, что апостол Иоанн, достигши глубо­
кой старости, был весь поглощен одним чувством и все одними
и теми же словами выражал его, говоря только одно: «Дети,
любите друг друга». Так выразилась старость, то есть дожившая
577

IV. Быть самим собой
до известного предела жизни жизнь одного человека. Так точно
должна выразиться жизнь человечества, дожившая до извест­
ного предела.
Ведь это так просто, так ясно: ты живешь, то есть родился,
растешь, мужаешь, стареешься и вот-вот умрешь. Неужели
цель твоей жизни может быть в тебе? — наверное нет. Что же
такое, —спрашивает себя тоща человек, —что я такое? —
И ответ один: я что-то такое любящее —в первое время кажется,
что любящее только себя, но стоит немного пожить, немного
подумать, чтобы увидать, что любить себя, проходящего через
жизнь, умирающего, нельзя, незачем. Чувствуешь, что я должен
любить и люблю себя. Но, любя себя, я не могу не чувствовать,
что предмет моей любви недостоин ее; но не любить я не могу.
В любви —жизнь . Как же тут быть? Любить других, близких,
друзей, любящих. Сначала кажется, что это удовлетворяет по­
требности любви, но все эти люди, во-первых, несовершенны,
во-вторых, изменяются, главное умирают. Что же любить? И ответ
один: любить всех, любить начало любви, любить любовь,
любить Бога. Любить не для того, кого любишь, н е для себя,
а для любви. Стоит понять это, и сразу уничтожается все зло
человеческой жизни и становится ясным и радостным смысл ее.
«Да, это хорошо бы было. Чего же лучше? — скажут люди. —
Хорошо бы было любить и жить для любви, если бы все так жили.
А то я буду жить для любви, отдавать все другому, а другие будут
жить для себя, для своего тела; что же будет со мною, да еще
и не со мною одним, а с семьей, с теми, кого я люблю, не могу
не любить. Разговоры о любви давно говорятся, да никто им не
следует. Да и нельзя следовать. Отдать свою жизнь любви можно
бы было только тогда, когда все люди сразу каким-то чудом пере­
менят жизнь мирскую, телесную на жизнь духовную, божескую.
Но чуда этого нет, и потому все это слова, а не дело». Так говорят
люди, успокаивая себя в своей ложной, привычной жизни. Они
говорят так, но в глубине души они знают, что они не правы. Они
знают, что рассуждения эти неверны. Они неверны, потому что
только для выгоды мирской, телесной жизни нужно, чтобы люди
все сразу изменили свою жизнь; но не то для духовной жизни:
578

26. Лев Толстой «Любите друг друга»
любви, любви к богу и людям. Любовь дает благо человеку не
в своих последствиях, а в самой любви, дает ему благо совер­
шенно независимо от того, как поступают другие люди, и что
вообще совершается во внешнем мире. Любовь дает благо тем,
что человек, любя, соединяется с богом и не только ничего не
желает для себя, но желает отдать все, что имеет, и свою жизнь
другим, и в этом отдавании себя Богу находит благо. И потому
все то, что делают другие люди, все то, что может совершить­
ся в мире, не может иметь влияния на его поступки. Любить
значит отдаться Богу, делать то, чего хочет Бог, а Бог есть
любовь, то есть хочет блага всем и потому не может хотеть
того, чтобы человек погибал, исполняя его закон.
Любящий человек и один среди нелюбящих не погибает.
А если и погибает среди людей, как Христос погиб на кресте,
то и смерть его — и радостная для него и значительная для
других, а не отчаянная и ничтожная, каковы бывают смерти
мирских людей.
Так что отговорка о том, что я не отдаюсь любви потому,
что не все сделают то же и я останусь один, —и неправильная
и нехорошая. Это то же, как если бы человек, которому нужно
работать для того, чтобы кормить себя и детей, не брался бы
за работу потому, что другие не работают.
Да, милые братья, положим нашу жизнь в усилении в себе
любви и предоставим миру идти, как он хочет, то есть как
определено ему свыше. Поступим так, и поверьте мне, что мы
получим наибольшее благо себе, сделаем все то добро другим
людям, какое мы только можем сделать.
Ведь это так просто, так легко и так радостно. Только люби
каждый человек, люби не одних любящих, а всех людей, о собен ­
но ненавидящих, ка к учил Христос, и жизнь — не перестающая
радость, и все вопросы, которые заблудшие люди так тщетно
пытаются разрешить насилием, не только разрешаются, а пере­
стают существовать. «И мы знаем, что перешли от смерти
в жизнь, если любим братьев. Не любящий брата не имеет жиз­
ни вечной. Только любящий брата своего имеет жизнь вечную,
пребывающую в нем».
579

IV. Быть самим собой
Еще одно слово, милые братья. Ни про одно дело нельзя
узнать, хорошо ли оно, или дурно, если не испытать его на деле
в жизни. Если земледельцу говорят, что хорошо сеять рожь
рядами, или пчеловоду, что хорошо ульи делать рамочные, то
разумный земледелец и пчеловод, чтобы верно узнать, правда
ли, что ему говорят, сделает опыт, и следует или не следует тому,
что ему предлагали, смотря по тому, насколько он находит
подтверждения в опыте.
То же и во всем деле жизни. Для того, чтобы верно узнать, на ­
сколько применимы в жизни поучения о любви, испытайте их.
Попробуйте: возьмите на себя на известный срок сле­
довать во всем требованиям любви: жить так, чтобы во всех
делах прежде всего помнить, чтобы со всяким человеком, с во­
ром, пьяницей, с грубым начальником или подчиненным не
отступить от любви, то есть, имея с ним дело, помнить о том,
что нужно ему, а не о себе. И, прожив так положенный срок,
спросите себя: тяжело ли вам было и испортили ли вы себе или
улучшили жизнь, и, смотря по тому, что даст вам опыт, решайте
уже, правда ли то, что исполнение любви дает в жизни благо,
или это только одни слова. Испытайте это, постарайтесь вместо
того, чтобы отплатить злом за зло обидчику, вместо того чтобы
осудить за глаза человека, живущего дурно, и т. п., вместо этого
постарайтесь отвечать добром на зло, ничего не сказать дурно­
го о человеке, не обойтись грубо даже со скотиной, с собакой,
а с добротой и с лаской, и проживите так день, два или больше
(для опыта) и сравните ваше за это время душевное состояние
с тем, какое бывало прежде. Испытайте это, и вы увидите, как
вместо хмурого, сердитого и тяжелого состояния вы будёте
светлы, веселы, радостны. А живите так и другую и третью не­
делю, и вы увидите, как душевная радость ваша все будет расти
и расти, и дела ваши не только не будут разлаживаться, а будут
все только больше и больше спориться.
Только испытайте это, милые братья, и вы увидите, что
учение о любви не слова, а дело —самое, самое близкое, всем
понятное и нужное дело» (37,54-62).

27. «ВЕРЬТЕ СЕБЕ»
(Обращение к юношеству)
Верьте себе, выходящие из детства юноши и девушки, ког­
да впервые поднимаются в душе вашей вопросы: кто я такое,
зачем живу я и зачем живут все окружающие меня люди?
И главный, самый волнительный вопрос, так ли живу я и все
окружающие меня люди?
/
Верьте себе и тогда, когда те ответы, которые представятся
вам на эти вопросы, будут несогласны с теми, которые были
внушены вам в детстве, будут несогласны и с той жизнью,
в которой вы найдете себя живущими вместе со всеми людьми,
окружающими вас. Не бойтесь этого разногласия; напротив,
знайте, что в этом разногласии вашем со всем окружающим
выразилось самое лучшее, что есть в вас, то божественное
начало, проявление которого
в жизни составляет не толь­
ко главный, но единственный
смысл нашего существования.
Верьте тогда не себе, извест­
ной личности, — Ване, Пете,
Лизе, Маше, сыну, дочери царя,
министра или рабочего, купца
или крестьянина, а себе, тому
вечному, разумному и благому
началу, которое живет в каждом
из нас и которое в первый раз
пробудилось в вас и задало вам
эти важнейшие в мире вопросы
и ищет и требует их разрешения.
1910
581

IV. Быть самим собой
Не верьте тогда людям, которые с снисходительной улыбкой
скажут вам, что и они когда-то искали ответов на эти вопро­
сы, но не нашли, потому что нельзя найти иных, кроме тех,
которые приняты всеми.
Не верьте этому, а верьте только себе, и не бойтесь несо­
гласия со взглядами и мыслями людей, окружающих вас,
если только несогласные с ними ответы ваши на представляю­
щиеся вам вопросы основаны не на ваших личных желаниях,
а на желании исполнить назначение своей жизни, исполнить
волю той силы, которая послала вас в жизнь. Верьте себе, осо­
бенно когда ответы, представляющиеся вам, подтверждаются
теми вечными началами мудрости людской, выраженной во всех
религиозных учениях и в наиболее близком вам учении Христа
в его высшем духовном значении.
Помню, как я, когда мне было 15 лет, переживал это время,
как вдруг я пробудился от детской покорности чужим взгля­
дам, в которой жил до тех пор, и в первый раз понял, что мне
надо жить самому, самому избирать путь, самому отвечать за
свою жизнь перед тем началом, которое дало мне ее. Помню,
что я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная
цель моей жизни — это то, чтобы быть хорошим, в смысле
евангельском, в смысле самоотречения и любви. Помню, что
я тогда же попытался жить так, но это продолжалось недолго.
Яне поверил себе, а поверил всей той внушительной, самоуве­
ренной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась
мне сознательно и бессознательно всем окружающим. И мое
первое побуждение заменилось очень определенными, хотя
и разнообразными желаниями успеха перед людьми, быть
знатным, ученым, прославленным, богатым, сильным, то есть
таким, которого бы не я сам, но люди считали хорошим.
Яне поверил себе тогда, и только после многих десятков лет,
потраченных на достижение мирских целей, которых я или
не достиг или которых достиг и увидал бесполезность, тщету,
а часто и вред их, я понял, что то самое, что я знал 60 лет тому
назад и чему не поверил тогда, и может и должно быть един­
ственной разумной целью усилий всякого человека.
582

27. «Верьте себе»
А какою иною, более радостною для себя и более полезной
людям могла бы быть моя жизнь, если бы я тогда, когда голос
истины, Бога, в первыйраз заговорил в не подвергшейся еще со­
блазнам душемоей, поверил бы этому голосу и отдался бы ему?
Да, милые юноши, искренно, самостоятельно, не под вли­
янием внешнего внушения, а самостоятельно и искренно
пробудившиеся к сознанию всей важности своей жизни, да,
не верьте людям, которые будут говорить вам, что ваши стрем­
ления только неисполнимые мечты молодости, что и они так
же мечтали и стремились, но что жизнь скоро показала им,
что она имеет свои требования и что надо не фантазировать
о том, какая бы могла быть наша жизнь, а стараться наилучшим
образом согласовать свои поступки с жизнью существующего
общества и стараться только о том?, чтобы быть полезным чле­
ном этого общества.
Не верьте и тому особенно усилившемуся в наше время
опасному соблазну, состоящему в том, что высшее назначение
человека — это содействие переустройству существующего
в известном месте, в известное время общества, употребляя
для этого всевозможные средства, даже и прямо противопо­
ложные нравственному совершенствованию. Не верьте Этому;
цель эта ничтожна перед целью проявления в себе того
божественного начала, которое заложено в душе вашей.
И цель эта ложна, если она допускает отступления от начала
добра, заложенного в душе вашей.
Не верьте этому. Не верьте тому, чТо осуществление добра
и истины невозможно в душе вашей. Такое осуществление
добра и истины не только не невозможно в душе вашей, но вся
жизнь, и ваша, и всех людей, только в одном этом, и только это
осуществление в каждом человеке ведет не только к лучшему
переустройству общества, но и ко всему тому благу человече­
ства, которое предназначено ему и которое осуществляется
только личными усилиями каждого отдельного человека.
Да, верьте себе, когда в душе вашей будут говорить не жела­
ние превзойти других людей, отличиться от других, быть могу­
щественным, знаменитым , прославленным, быть спасителем
583

IV. Быть самим собой
людей, избавителем их от вред­
ного устройства жизни (такие
желания часто подменивают
желание добра), а верьте себе,
когда главное желание вашей
души будет то, чтобы самому
быть лучше, я не скажу: со­
вершенствоваться, потому что
в самосовершенствовании есть
нечто личное, удовлетворяющее
самолюбию, а скажу: делаться
тем, чем хочет тот Бог, который
дал нам жизнь, открывать в себе
то вложенное в нас, подобное
ему, начало, жить по-Божьи, как
говорят мужики. Верьте себе
и живите так, напрягая все свои
силы на одно: на проявление
в себе Бога, и вы сделаете все,
что вы можете сделать.
Ищите Царствия Божия и правды его, а остальное прило­
жится вам. Да, верьте себе в то великой важности время, когда
в первый раз загорится в вашей душе свет сознания своего
божественного происхождения. Не тушите этот свет, а всеми
силами берегите его и давайте ему разгореться. В этом одном,
в разгорании этого света —единственный и для своего блага,
и для блага всего мира., великий и радостный смысл жизни
всякого человека. Лев Толстой» (37,63 -66).
/ілі.іѵміѵіиппдсі ни
«Прешпекту». Ясная Поляна. 1908.
Фотография В.Г. Черткова

ОГЛАВЛЕНИЕ
Вместо эпиграфа......... ............................ .......................5
I. О ДОСТОЙНОМ ОТНОШЕНИИ
К НАШЕМУ ГЕНИЮ
1. «Толстой в клетке кур ятни ка» ...... ........... ............................ 8
2. О народе, которому «нужна одна, настоящая,
полная, простая свобода» (Лев Толстой) Л .......................36
3. Христос перед судом Каиафы, или
О без дне на си л и я.................................................................... 44
4. « ...не навеки же обречены русские люди
подражать Европе...»
................. .......... ............................... 48
Еще раз о патриотизме и космополитизме Льва Толстого
5. «Этика и эстетика - два плеча одного рычага» ............... 53
6. О педагогике духовного роста как национальном
проекте образования и воспитания в России...................57
7. Нескучное обучение, или Об актуализации процесса
о б р а з о в а н и я ........................................... ................................ 69
II. ЭТИКА ХУДОЖЕСТВА
8. «Сила детства» в духовной поэтике Льва Толстого........ 78
Восстание против насилия и что вместо него
9. Правда о войне и мире, или О безумии человечества ..1 10
10. «Совершенной свободы нет» —есть вечные муки........ 131
Начало пути ,
585

Оглавление
11. «Я помню свой голос...» Нет, он не Руссо............ — , . 152
От народной педагогики к эпосу «Войны и мира».
В поисках художественной целесообразности
12. «Или я сумасшедший, или я открыл
новую истину». . <.......... $ --- - ------ ---- - -------- -, .173
О работе над эпилогом «Войны и мира» и полемике Толстого
с Кантом и Шопенгауэром
13. « . ..что такое моя жизнь, что я такое?».... .... V.... .217
Диалог с Кантом и Н. Страховым. Муки и сомнения семьде­
сят пятого года. На пути к финалу «Анны Карениной»
14. Через страдания к «рождению духом» .......... ............. . 244
Универсалии вечных ценностей жизни и загадка финала
романа «Воскресение»
15. Энергетика света................ ......... ......... — .. .. ... .. ... .. .. ... . 278
О сюжетосложении и «большом диалоге» в последнем
романе писателя
16. В поисках смысла жизни,
неуничтожимого смертью ...., ................ .............. • •299
Мир и человек в понимании Толстого.
(О мировоззрении и художественном видении)
III. ВЕЧНАЯ ТЕМА
СО МНОГИМИ НЕИЗВЕСТНЫМИ
17. «Крейцерова соната» и возмущенное
человечество........ ............ .......... *. . .. ... .. ... .. .. ... .. ... .. . .. 324
А разгадка - в названии повести
18. Восстание женщины в семейном с т а н е . - - --------- ------360
О повестях С. А. Толстой «Чья вина?» и «Песня без слов»
19. О роковом поединке отца и сына . ...................... ......... 379
и рассказе Льва Львовича Толстого «Прелюдия Шопена»
20. Лев Толстой перед Судом ж ен ы .................. ................ 402
586

Оглавление
21. Д а р азго р ит ся с в е ч а ..................... ..................................... 432
Кончена смерть. Заветное слово. «Зачем вера... если можно
не любить...». Встреча в поднебесье, или О сущности искус­
ства, народных рассказах Толстого и иллюстрациях к ним
Бориса Диодорова
22. Толстой и С о к р а т .......................................... ...................... 459
«...есть и была всегда только одна истина жизни». Толстой
о главной правде Сократа, истинном и ложном знании, стра­
даниях искателей истины. Два фрагмента из статьи «О на­
уке» (1909). «Удивительное учение - все то же, как и Христос,
только на низшей ступени». Диалоги о храбрости, бренности
тела и бессмертии души. Мечта о личности, над которой ни­
кто не властен, кроме суда собственной совести
IV. БЫТЬ САМИМ СОБОЙ
Л. Н. Толстой «Суд над Сократом и его защ ита» ..................... 486
Л. Н. Толстой «Смерть Сократа»............ .................... ............. 488
23. Спор о России и судьбах н ар о д а . , ............. .................... 496
Этический триумвират - Ф. М. Достоевский,
Л. Н. Толстой, К. Д. Кавелин
Такое «неудобное» словосочетание. Народ «с ярмом веко­
вого рабства» и «муравейник... без церкви и без Христа».
«Совесть маркиза де Сада! - это нелепо». Об истинной
и ложной учености. Об «аристократическом типе» красоты
русского народа и его «жажде духовного просвещения».
Такие разные «формулы» веры. О государствах, культурах
и соборном мышлении. Толстой за чтением книги К.Д. Ка­
велина «Задачи этики»
24. Бесконечно малый мо мент свободы ................ .............. 527
Десять вопросов профессора Т. А. Дьяковой - В. Б. Ремизову
О малости свободы, муках и величии нравственного выбо­
ра, о бунтарстве Толстого, хвале и клевете в его адрес, его
протесте против купли-продажи земли, государственном
устройстве, стыде и совести, о философии и величии рус­
ской литературы, духовных итогах фестиваля «Липецкие
театральные встречи», сущности современного образова­
ния в школе и вузе, моих стихах, толстовском влиянии на
587

Оглавление
литературу ХХ-ХХІ вв., студенчестве нашего времени, об
одном скучном, но самом главном для жизни слове...
25. Толстой и о Толстом. Разговоры запросто ........... ........ 546
Ответы В.Б. Ремизова на вопросы студентов
I. О ТОЛСТОМ ЧЕЛОВЕКЕ, ХУДОЖНИКЕ, МУДРЕЦЕ . . . 546
1. Каким человеком был Толстой?
2. В чем заключается противоречивость личности Льва Толстого?
3. Толстой изучал природу умирающего человека. Оставил ли
он какие-либо записи, объясняющие причины подобного
интереса?
4. Считаете ли Вы творчески продуктивным духовный кризис
Л. Н. Толстого и согласны ли Вы с исследователями, утверж­
дающими, что произведения Толстого «позднего» периода
«удались» меньше, чем то, что написано ранее?
5. Что побудило Толстого вновь вернуться к художеству после
длительного перерыва?
6. Был ли Толстой счастлив? Сумел ли реализовать то, что хотел?
7. Л. Н. Толстой неимоверно популярен в мире. Как Вам кажется,
в чем причина такой любви? В его философии, глубоком по­
нимании сущности человека, психологии или в чем-то еще?
8. Не кажется ли Вам, что предпринимаемые в последнее вре­
мя попЬітки «примирить» Л.Н. Толстого и Церковь, добиться
признания, что Определения Святейшего Синода ошибочны
и противоречат воле самого писателя?
9. КакВы считаете, был ли кто-то из четырех гениев золотого века—
Толстой, Тургенев, Тютчев, Фет—талантливее остальных и внес
больший вклад в литературу? Или это равнозначные фигуры?
10. Как Вы относитесь к экранизациям произведений Л. Н. Тол­
стого и какого героя Вы считаете самым удавшимся в «тол­
стовских» фильмах?
11. Ваши фильмЬі относятся к документальному жанру. Возможно
ли создание художественного фильма или сериала о жизни
писателя? Обращались ли к Вам телеканалы или продюсеры
с информацией по данному вопросу?
12. Если бы Л. Толстой жил в XXI в., стал бы он гением?

Оглавление
13. На какое малоизвестное произведение Толстого, по Вашему
мнению, стоило бы Обратить внимание?
II. О ЛЬВЕ НИКОЛАЕВИЧЕ И СОФЬЕ АНДРЕЕВНЕ ..... 561
1. Все это любопытно и интересно (о фильме «Бьггьженой гения»),
но правильно ли мы делаем, когда таким образом вмешиваемся
в личную жизнь людей?
2. Что являлось причиной разлада в семье Толстых? Почему
Лев Николаевич и Софья Андреевна не могли жить в со­
гласии?
3. Творчество Толстого отличается глубоким психологизмом.
Почему же он не смог понять причину разногласий в своей
семейной жизни, увидеть их источник и предотвратить их?
Какие поступки Вы считаете неправильными со стороны Льва
Николаевича относительно Софьи Андреевны и Софьи Ан­
дреевны по отношению к мужу? Какие недостатки супругов
проявлялись в их отношениях?
4. Как Вы считаете, какую роль сыграла Софья Андреевна в жизни
Толстого? Не пожертвовала ли она ради его благополучия и
успеха своими талантами?
5. Есть ли в дневниках Толстого и Софьи Андреевны записи об
одних и тех же событиях, сопровождаемых абсолютно противо­
положными личностными оценками?
6. Каково влияние на Толстого Владимира Черткова?
7. Чью бы сторону поддержал В. Б. Ремизов в конфликте между
Львом Николаевичем и Софьей Андреевной?
Р.5. КОЕ-ЧТО ИЗ МОЕЙ АВТОБИОГРАФИИ.............і .... 569
1. Почему именно Лев Толстой — предмет вашего увлечения и
исследования?
2. Что привлекает Вас в Толстом-человеке и какой момент био­
графии писателя наиболее интересен Вам?
3. Какие идеи и мысли Толстого пригодились Вам в трудной жиз­
ненной ситуации?
4. Какое произведение Толстого произвело на Вас наибольшее
впечатление?
5. Ваше отношение к толстовству?
589

Оглавление
6. Как называлась Ваша первая статья о Толстом? Где опубли­
кована?
7. Какой вопрос хотел бы задать В. Ремизов Льву Толстому?]
26. Лев Толстой «Любите друг друга»
(Обращение к кружку молодежи)............. ......................... 572
27. Верьте себе
(Обращение к юношеству)................. . . .......................... . 581