Тверской бульвар, 25
ГОЛОСА молодых
СБОРНИК СТИХОВ
СТУДЕНТОВ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА
ИМ. А. М. ГОРЬКОГО

МОСКВА
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
1990

ББК 84 P 7
T 26

Составитель С. Я. Цебаковский

Художник Геннадий ТРОШКОВ

4702010202—345
Т----------------------------- 247— 89
083(02)—90

ISBN 5— 265—00746—6

© Издательство «Советский писатель», 1990

Наталия Михайлова
ДАЧНИКИ

Давай еще чуть-чуть помедлим,
Давай послушаем чуть-чуть,
Как заполняет шорох медный
Опустошенной рощи грудь.
А под ее зеленый купол
С утра бежали мы скорей
Играть в людей, зверей и кукол,
Но в кукол реже, чем в зверей.
А в царстве взрослых — поздний ужин,
Записка. Ревность. Брат влюблен.
Театр страсти. Мамин ужас.
Сгоревший торт «наполеон».
И, как галерник на галерке,
Снедаем творческой тоской,
Строчил писатель день-деньской
Роман про сев и про уборку.
А мы хихикали над ним,
А мы над ухом — гром хлопушки,
А после — деру через тмин,
Зажав ладонью конопушки,
Мы побеждали тесный страх
И вязли в зарослях черемух,
Могли свалиться впопыхах,
Настигнуты случайной дремой,
Той сладкой, пухлой, как уют,
В которой все смешно немеет,
И вас никто будить не смеет,
И все на цыпочках идут,
И так щекотно и легко
И спящим полупритвориться,
И даже вовсе раствориться...
3

— Вставай, налито молоко,
Пора и полдничать садиться.—
И снова вечер. Поздний ужин.
Припадок ревности. Долги.
И, как катание жемчужин,
По саду легкие шаги.

Художник, здравствуйте, ну что же вы, художник?
Вы, кажется, не рады, смущены?
Мы на минуту — ветер, слякоть, дождик,
Пространства торопливо смещены.
На кухню так на кухню, ради бога,
Не беспокойтесь, чай? Пожалуй — да.
А мы у печки посидим немного,
Не надо стульев, это ерунда.
Как там дела? Да знаете, как было,—
Там новостей почти что вовсе нет —
Один забыл, другая разлюбила,
У третьих друг на друге белый свет
Сошелся клином. Почему же клином? —
Так говорят, вы, как всегда, чудак...
Вы ездили когда-нибудь в Калинин?
Зачем? Да ни за чем, за просто так,
За простотаком. Чай у вас хороший.
Мы вам мешаем, мы сейчас уйдем.
Там у забора пес стоит продрогший,
Стоит собака пополам с дождем.
Который час? В двенадцать электричка.
Прощайте, нам действительно пора,
Пора нам бросить скверную привычку
Ходить сегодня в гости во вчера.

СТАРИННАЯ ПЕСНЯ

Шел снег. Я вас ждала.
Шел дождь. Я вас ждала.
С утра смотрела в окна,
Смотрелась в зеркала.
4

Соседкам не лгала,
Печали прочь гнала.
Работала иглою
И пела как могла.
Я вам венки плела
И яблоки рвала,
А плакать я не плакала,
Я слезы не лила.
Шел снег, я вас ждала.
Шел дождь, я вас ждала,
Я вышила три скатерти,
Пока я вас ждала.
И вот приходит почта.
А в этой почте вот что:
Вы любите другую,
Хотя я вас ждала.
Я писем не рвала,
Соседкам не врала
И не валилась замертво,
Хотя была бела.
Лишь скатерть, что ткала,
Соседке отдала —
Куда же мне три скатерти
Для одного стола?..
Шел снег, я вас ждала.
Шел дождь, я вас ждала.
Шел год, я вас ждала.
Второй. Я вас ждала.
Шел снег.

Наконец-то два тела свободны
К одиноким полетам в ночи.
Между теплой волной и холодной
Пролегли раздвоенья мечи.

Забывая себя и любимых,
Поднебесные вспомнив луга,
Уходили в полет голубиный,
Запотевшие, как жемчуга.
5

Словно рыбы в воде поднебесной,
Серебрящие свой водоем,
Уплывали без мысли воскреснуть
В человечьем обличье своем.

Но внизу, на измятой постели,
В колыбели, в глуши, в тишине
Беззащитно тела голубели,
Неразлучные даже во сне.

Пустую колыбель качаю в небе,
Распутываю облачную пряжу,
На веретенце ниточку кручу.
Отсюда я смотрю на побережье,
Где я давным-давно была однажды,
И думаю, что я туда хочу.
Там некуда спешить и торопиться,
Там я лечу купаниями гланды,
Зеленым шелком моря шелестя.
Там дождь осенний пахнет мокрой псиной,
Там пьют вино ночами на веранде,
А в доме спит старательно дитя.
И я вздыхаю — и опять за пряжу,
И легкою ногой качаю зыбку,
В которой нет и не было младенца.
Но зыбка есть — она должна качаться,
И я должна качать ее с улыбкой,
И вышивать крестами полотенца,
И пристально смотреть на побережье,
Чтоб люди там не мерзли, не болели
И чтоб у них всегда была надежда,
Что их дитя созреет в колыбели.

Амарсана Улзытуев
НЕУМОЛЧНАЯ ПЕСНЬ

О, продолжить бы светлую песнь
по траве, по камням клокоча родником,
когда к синему горлу небес
подступает из ночи пылающий ком...
Чтобы рвали и рвали цветы
над тобою и мной, надо мной и тобой,
и захочется даже святым
поменять на ромашку свой нимб золотой!
Узнавали бы, падая ниц,
над тобою и мной, надо мной и тобой
в очертаниях тающих птиц
взмахи наших улыбок в дали голубой...

ПЕСНЬ О БЕЗЗАЩИТНОМ СОГЛАСИИ

Я согласен с тобой, с твоими губами,
я согласен с зеленой русалкой ветра,
окружившей себя зеркалами деревьев,
я согласен, чтоб жизнь превратилась в забаву.

Я согласен, чтоб мысли мои — бродяги
заплутали в кромешной равнине мозга,
я уйду в тишину безмятежных пульсов,
где стучат в хвое вен равнодушные дятлы.
Я согласен с тобой в твоем откровенье,
оплетающем душу неводом чувства,
буду тихо стонать — улыбаясь руками,
когда ветра зеленой русалкой овеет.
7

Я согласен, чтоб твой поцелуй воздушный
нависал надо мною тяжелым нимбом,
я согласен ходить — одиноким богом
и для всех притворяться чужим и ненужным.

ПЕСНЬ О ЛОШАДИ

Среди пустыни белая лошадь,
гриву над желтым песком наклоня,
держит на холке багровой ношей
солнечный шар на исходе дня.

Солнечный шар обжигает гриву,
и боль над желтым песком глубока,
и луч багровый сползает криво
по белой спине, по хвосту, по бокам.
Солнечный шар обжигает гриву,
и мечется лошадь, и боль глубока,
но вязнут копыта и ржанье надрывно —
не сбросить багрового седока.
Солнечный шар обжигает гриву
и, равновесия не удержав,
вдруг скатывается торопливо,
за горизонт унося свой жар.

И тотчас, с последним лучом паденья,
боль начинает вдруг отпускать...
и белая лошадь становится тенью,
частицей зыбучей громады песка.

ПЕСНЬ О МОИХ ГОРАХ

В горах, где архары, орлы и солнце
над светлыми скалами дум отвесных,
где выдохом — небо, а вдохом — пропасть,
души моей дикий табун пасется.

Мне больно, что знают мои водопады
безумных стремлений своих бесполезность,
8

что в сером тумане табун мой дикий
гнедым оступился в жестокость правды.

Но что мне гнедой! — души моей малость,
всего-то одно погибшее чувство,
минутная боль крутых перевалов,
ведь целое море каурых осталось.

Но что мне каурые! — ржанье гнедого
их всюду гнетущим преследует эхом...
покинули гордые склоны пастбищ —
и дикой душою пробыли недолго.
И только в горах, где светлые скалы
отвесных раздумий и боль водопадов,
где выдохом — небо, а вдохом — пропасть,
по-прежнему солнце, орлы и архары...

ПЕСНЬ О ПРОНЗИТЕЛЬНОМ ОДИНОЧЕСТВЕ

Я болен одиночеством росинки,
когда в степи безветренно и глухо,
и желтизна луны, роняя блики,
всем одиночеством в росинку рухнет.
Я болен одиночеством росинки,
не ведающей, что и зелень стебля
не выдержит, быть может, сникнет...
и я уйду, не вознесясь над степью.

Я болен одиночеством росинки,
не ведающей, что уже изведать
не ей придется той великой сини...
и я уйду — и не дождусь рассвета.
Я болен одиночеством утраты,
я болен светом лунного изгнанья,
что, может, отражен и в тех, что рядом...
но даже этого я так и не узнаю.
9

ПЕСНЬ О СВЕТЛОМ ИСХОДЕ

На корточки присяду перед миром,
совсем как в детстве мальчик перед лужей,
и тихо запущу кораблик белый,
бумажный мой кораблик сиротливый.

На корточки присяду и заплачу —
совсем как в детстве,— мальчик перед лужей,
и тихо будет плыть кораблик белый,
и перед миром будет плакать мальчик.
И тихо будет плыть кораблик белый,
и сердце станет вдруг бесформенным, как лужа,
бесформенным, как мир когда-то в детстве,
способным позабыть свои пределы.

Способным позабыть свои страданья
и быть уже — бесформенным, как лужа,
лишь будет плыть и плыть кораблик белый,
таинственное счастье обретая...

Симон Осиашвили

Опять Куры гортанный говор
мне снился...
Снова речь отца
я понимал...
И в окна бился
неведомых растений цвет,
и восседал угрюмый дед —
как изваянье у крыльца
давно заброшенного дома...
Но небо, тяжелей свинца,
опять решало по-другому —
и все смывал великий дождь,
и стыдно было просыпаться
и, унимая пальцев дрожь,
поспешно за перо хвататься,
чтобы развеять горький сон,
забыть гортанный тяжкий стон —
дед не узнать меня грозился...
Здесь, в беспощадной тишине,
иной язык доступен мне
и лишь молчанье — по-грузински.

ОДИНОЧЕСТВО

Стареет аист.
Дерево растет,
гнездо приподнимая к небу,
и урожай сменяет недород,
и в быль перерастает небыль.
И женщина стареет, и слеза
И

плывет своей привычною дорогой,
и не смахнуть с усталого лица
сеть времени. И светится убого
в ночи пустынной старенький «Рекорд»,
и в этом свете, медленном и странном,
мерцает женщина... Но гаснет за экраном
заемной жизни голубой узор.
А ночь, пространство сжав до пустоты,
плывет все дальше, медленно и скучно,
но наконец на смену ей тщедушный
встает рассвет из дебрей темноты.
И нужно жить среди забот дневных,
а женщина все смотрит за ворота,
где старый аист парой крыл тугих
все машет и, готовясь к перелету,
знакомит с небом малых аистят.
Их крылышки беспомощно свисают,
но в каждом аистенке виден аист —
и их глаза загадочно блестят.

УТРО. 22 ИЮНЯ СОРОК ПЕРВОГО ГОДА

Еще дремлет Россия,
выдыхая рассветное небо.

Еще тянутся к небу
колосья веселого хлеба.
Еще могут сомкнуться
ладони влюбленных.
Еще видятся сны
двадцати миллионам.

МАИ СОРОК ПЯТОГО ГОДА

О, как вздохнули почтальоны
в день, когда кончилась война:
«Значит — все, не будет похоронок?» —
будто в похоронках их вина.

Дмитрий Нечаенко

Просторный вечер, сонник трав.
На край шатающейся лодки
садится девочка, колготки
неосторожно разодрав.
И обращается ко мне
слегка торжественно и робко,
по заводи
волшебно долго
раскачиваясь на волне:
«Любимый, это все не сон?
Все это будет вечно, правда? —
перебегать дорогу травы,
волна перебирать песок,
бродить у неподвижной лески,
а лунный свет — щемить глаза,
то исчезать за перелеском,
переливаясь в чудеса,
птиц голоса?..» Она глядит
с какой-то лиственной тревогой,
ладонь бесшумно топит в воду,
сгребает ряску, говорит:
«...чадит черемуха. Ответь:
когда привыкнут к тайне губы,
они устанут и не будет
нужна нам тень плакучих верб?
мы не расстанемся?» Потом
она молчит, садится рядом,
каким-то очень детским взглядом
окидывая водоем,
и прислоняется, как ветвь,
и ждет хорошего ответа.
Что я отвечу ей на это?
13

Застрял как плач в груди ответ.
Она меня целует. Грудь,
как два зверька, пугливо дышит.
Смешная девочка, не слышит
недоброго чего-нибудь
и с трогательною надеждой,
как бы стыдясь себя самой,
пускает руки под одежду
и согревает их собой...
Мой свет в светелке, все минулось.
Мы повзрослели, расплылись
две наши лодки, разминулись,
да так потом и не сошлись.
И только — боже, что за память —
все помнится до мелочей:
солома к веслам прилипает,
петляют всплески карасей,
деревья подрастают выше,
и никого, весь мир — пустырь,
лишь звездный сад
неподвижно
перелетает нетопырь.
Теплынь и тишь. Светает скоро,
и только слышно сквозь кусты,
как осыпающихся склонов
идут песочные часы.
И кажется, я снова — мальчик,
и тем же воздухом дышу,
и так же ножиком на мачте
смешные глупости пишу,
пока, скользящею походкой
минуя камни у ручья,
на край качающейся лодки
садится девочка моя...

Лошади спускаются к реке,
над селом
плывут покой и пенье.
Дорогое мне соединенье:
родины и песни вдалеке.
14

Дорогая память: меркнут травы
на покосе, смолят самосад
мужики соседские, на равных
с пацаном, со мною, говорят.
Луг темнеет. Звезды на подходе.
Я почти не слышу этих слов,
на соломе скрипнувшей подводы
падая в орешниковый сон,
и от слов почти неотличимо
фырканье пасущихся коней,
и шумит протяжная лещина,
и ворчит под камушком ручей...
Лошади сбредутся. Превратится
в камень слово, в шепот рыб — вода.
Родина не может прекратиться
в сердце человека никогда.
Говорят, поэту нужно тему...
Соловьи без темы говорят.
Я пройду,
как будто дрожь по телу,
по земле подсолнухов и хат.
А помру — и те же мужики
отдохнуть присядут на покосе,
помолчат, достанут папиросы
и раскочегарят костерки.

Тайными лесными вечерами,
перестав смеяться и дышать,
новый мальчик будет целовать
девочку с глубокими глазами
и, к закату выйдя налегке,
замерев, увидит: все родное —
аисты гнездятся над избою,
лошади спускаются к реке...

СЮЖЕТ

Раздавленные ягоды в метро.
Он уронил их и не наклонился.
Не потому, что ехал из больницы,
ему казалось — все кругом мертво.
15

А было так — давно не видел мать,
и вдруг звонок: приедьте, мол, где совесть,
что помирает...
долго ждал автобус,
а то б, конечно, мог не опоздать.
Покойница любила землянику,
да где в такое время?., и потом,
его здесь нет — еще идет по рынку,
еще бежит из комнат пацаном,
ест сладкий хлеб, с порога — сад, и голос
без матери витает за спиной.
Так, с хлебом, попадает в невесомость,
деревьев перевернутых знакомость
и многоцветных пятен непокой...

Народ шатнулся, продолжая скорость,
и вытолкнул его на кольцевой.
По нас веками ходят поезда.
Мы вне пространств — как смытые рисунки.
Порожняком вагоны и года.
Раздавленные ягоды и судьбы.

ЗАКОЛОЧЕННЫЙ ДОМ

Первым поездом, рано-рано,
по дырявым мосткам над рекой
я вернулся с пустым чемоданом
по холодной погоде домой.
Сыпал дождь бесконечный и матовый.
Я сходил на погост, постоял,
помолчал над могилою матери.
Что сказать? Ничего не сказал.

Подошел человек, вынул чарку:
«Треба выпить... давно схоронил?»
Ладно, выпили. Не полегчало.
Я заплакал, а он закурил.
16

Дома пусто. И к прошлому тяга —
тяжелее могильных камней.
По-знакомому взвыла дворняга,
тычась мордой в колени ко мне.

Вниз сползла волейбольная сетка
с наших яблонь, осыпался сад.
Жизнь прошла в посторонних беседах
и наскучившем поиске правд.
На расспросы замужней соседки
только и оставалось сказать:
ничего больше душу не мучит,
шелестят на ладони года.
Мы расстались с тобой, потому что
ты была молода и глупа.
Обезветрела шумная детская,
паутина в углу, как мишень.
Лишь шуршит по ночам занавеска
над собраньем подпольных мышей.
Так случилось. Так солнце лучилось,
так хрустел позабытый снежок.
И на темной душе получился
путешествующий ожог--я
и
И
и

с ним ехал за смыслом и пылью,
руками ловил я такси.
сломалась моя лесопилка,
закончился мой керосин.

Что ж ты плачешь, как детская кукла?
Погляди — у тесовых ворот
бесполезная наша прогулка
и вороний закат настает.
Прошвырнемся по мокрой сирени,
время чая пока не пришло.
Мирно ходят часы и соседи —
наблюдательно, тяжело.

Время прошлых бессмысленных странствий
не считается.
Сколько ночей
придвигались чужие стаканы
17

и края нелюбимых плечей!
А теперь
так легко и нестрашно
возвратиться, сказать, забыть,
не искать никакой пропажи,
никого-никого не любить.

От заржавленных петель
в калинах,
словно жалуясь в холод и мрак,
плачет воздух над каждой калиткой
и огни зажигают в домах.

Светлана Максимова
БРАТ

Мне десять лет. Свою судьбу
Я вижу всю как на ладони.
До боли закусив губу,
Я молоко тащу в бидоне.
И бьется об ноги бидон,
И молоко в сапог стекает.
Как нескончаем птичий стон,
Как молчалива и дика я.
А плечи детские остры,
А исподлобья — ну и взгляд же!
Иль не такой хотел сестры
Мой вечный князь, мой вечный младший?

Друг к другу прижимаясь, мы
Сидим под шалью журавлиной.
Еще прожить нам три зимы
Под этой ягодой-калиной.

Она по шали, по кайме
Такими алыми кистями...
И будут праздники в семье,
И дом наполнится гостями.
И вновь свое ружье отец
Зарядит шалою дробиной —
И стая из конца в конец
Вся разалеется калиной.
И в пляс пойду я, поклонясь,
И разгляжу я сквозь калину,
Как спит под шалью брат мой, князь.
И бьется птичий стон о спину.
19

И проплывают облака,
И белый свет на веки льется...
Я полбидона молока
Тащу из дивного колодца.

Меня тревожит лишь одно,
Что слишком много расплескалось,
Что я опять увижу дно.
Мне донести хотя бы малость

Для вечно младшего в семье.
Когда и внуки старше станут.
Он будет ждать один во тьме
Десятилетнюю Светлану.

Он так не ждал бы даже мать.
Протянет руки и застонет.
И я судьбу свою опять
Увижу на его ладони.

ВЕЧЕРЯ

Пока старуха роется в суме,
Так веет в душу хлебом и покоем
Из той сумы, и мальчик на холме
В ладонях держит зарево над полем.
И звездами крошится рыхлый срез,
И медленно темнеет середина.
Вечеря, отраженная окрест,
Закончена. А старая холстина,
Как будто космос, свернута хитро.
И ранит руки звездное крошенье,
И ведает голодное нутро —
Не хлеб в руках, а в душах озаренье.
Покуда свежевыпечен огонь,
Покуда тень скользит с холма покато —
Ложится теплым ломтем на ладонь
Последний отсвет скудного заката.
20

ХУТОРСКОЙ РОМАН

Пчелиная густая молвь.
Как пасека, весь хутор.
Малинник. Мальвы. И любовь,
Как летняя простуда.
Я все блажу. Босой хожу.
Наряды шью простые.
И стариков до слез смешу:
Оборки из простынки.

Рукав от самого плеча
Едва-едва заметан...
Я утром пью с малиной чай,
А вечерами с медом.
И так теснит в груди не вдруг,
И так першит в гортани.
На этом хуторе недуг
Удержишь разве в тайне.
Роман до самого плеча
Едва-едва заметан...
Горит в предбаннике свеча
И оплывает медом...

ПЕСНЯ

Любимая моего любимого,
Храни тебя добрый люд.
Гордись, величайся ивою,
Когда обо мне поют,
О вербе, что не касается
Листами бегущих вод.
Храни тебя бог, красавица.
Как песня моя идет
Тебе, ни о чем не знающей,
Не ведающей обид.
Приветь ты моих товарищей
В семействе своих ракит.
21

Они, ни о чем не ведая,
Подмены не разберут,
Хоть я прозываюсь вербою,
А ивой тебя зовут.
Не грустную, не прощальную
Тебе запоют они,
А гордую величальную.
А ты уж его храни.
Да не от несчастья мнимого,
От случая одного.
Любимая моего любимого,
Храни от меня его.

Залает пес. Кукушка закукует.
Сон захлестнет пронзительный гудок.
Снимает мать с веревки даль сухую
И с треском разрывает поперек.
Для сына непроснувшегося саван,
Для дочки новобрачной простыня.
Туман ложится слева, а направо
Заря густеет на холстине дня.
Немеют руки, воду в ров сливая.
И все сплывает с рук за той водой.
И тянется веревка бельевая,
Провисшая под ранней пустотой.

Сама приносит воду из колодца.
Мутнеет в полдень чистая вода.
Рукою заслоняется от солнца,
Как будто бы от Страшного суда.
Вновь отраженья ликов (чьих и скольких?)
В колодезном ведре возносит крюк.
Остаток жизни, как обмылок скользкий,
Выскальзывает из раскисших рук.
На дно помои слиты. И нетвердо
Душа ступает на последний путь.
Позванивают цинковые ведра.
Прохожий в них боится заглянуть.
22

ГОЛУБИЧНЫЙ КИСЕЛЬ

Опрокидывалось небо над селом
И плескалось голубичным киселем.
Люди жили, люди рвались от земли,
Люди разные хлебали кисели.
И хватали небо посиневшим ртом,
И не утирали губы рукавом.
И у всех, кого несли назад к земле,
Были губы в голубичном киселе.

Она уснула, кос не распуская,
От лени, а казалось бы, от скорби.
Ей снилась роща зимняя нагая,
А разбудила иволга.
Вздыхая,
Спустила ноги женщина на коврик.
Сидела отрешенно и устало,
Не спящая уже — еще немая.
А роща косы утром распускала
И на четыре ветра отпускала,
Из листопада шпильки вынимая.
Ни веры, ни отчаянья, ни пыла,
От сна до пробужденья путь исхожен —
Там все привычно, серо и постыло.
Мучительно глаза в окно скосила
И прошептала: «Господи мой боже...»
И вскинув руки — ветви на развилке,—
В ладонях сжала голову: «Напрасно...»
От пальчиков, сведенных на затылке,
Как будто иволги, постанывали шпильки
И вздрагивал венец и рассыпался
До колоколен,
до колен,
до мая,
До самых пят, безветренно и ясно,
Покуда стаи медлили на пальцах,
Пока сидела, сон припоминая,
Как будто безнадежное мытарство.
Не спящая еще — уже немая.
23

БЕСЕДА
I

И поселилось в доме том молчанье
И всех жильцов его пережило.
Хозяин с неподвижными плечами
Входил, переступая тяжело.
Лишь дверь откроешь — сразу в полпроема
Какое-то нездешнее лицо,
А шаг, другой — и морщится знакомо,
И заморгает, и в конце концов
Больная приподнимется над койкой
И заглядится, словно в никуда,
И начинает петь, совсем тихонько.
Он кашлянет и скажет: «Холода...»
Присядет он разматывать портянку,
Она все напевает о своем...
Как бесконечно голос был протянут —
Вот он уже за полем, за холмом,
Вот, кажется, за кладбищем, за рощей,
А вот его уже и вовсе нет.
Как будто был с лучом незримым срощен.
Со света сжил невысказанный свет.
li

Один остался и разговорился.
Не зажигал ни лампу, ни свечу,
То плакал, то смеялся, то бранился —
Lee откликался бедному лучу.
На табурете и на половице
Губами луч ловил и вспоминал,
Как лунный свет из правой пил ключицы
И свет зари из левой допивал.
Как на лугу, в стогу, на сеновале...
И только то, что, в общем, ни при чем...
Судили, обмысали, отпевали —
А он-то все беседовал с лучом.

Николай Василевский
КОЛЕСА

Колеса, сделанные дедом,
Хоть и ушел он далеко,
Летят всю жизнь за мною следом,
Как память, круто и легко.
И никуда от них не деться,—
Сработал прочно человек!
Колеса таборного детства,
Откуда песенный ваш бег?!
Вам много выпало изведать,
Дорога жизни помнит все.
Вы — память, связанная с дедом,
А память — тоже колесо.
ДОРОГА

Когда-то, помню, мне мой дед
Сказал таинственно и строго,
И был он искренен, как сед:
— Дарю тебе, внучок, дорогу!
— Да что тут, братцы, говорить,—
Смеялись люди.— Ну и старый!
Нашел что внуку подарить.
Видать, и правда старый — малый.
Вот если б в дар отдал коня...—
Я сам слов дедушки не понял.
Лукаво глядя на меня,
Мой дед собрался да и помер.
Его я тайну разгадал
Потом с годами понемногу.
Как самый ценный в мире дар
Я до сих пор храню дорогу.
25

ЛЕКСА

Слышен цокот копыт
в тишине,
Это Лекса — на добром коне.
— Эй ты, Лекса,
далек ли твой путь?
Дал бы ты чубарю отдохнуть!
— Что ты, милый,
нельзя не спешить,
Привелось мне опять согрешить,
Пожалею сегодня коня,
Завтра жизнь заберут у меня.
У Ром Баро есть дочка-огонь,
Для него мой прекраснейший конь.
До свиданья, браток, поспешу,
Будет свадьба,
тогда приглашу,
А пока что удачи тебе...—
И умчался навстречу судьбе.

ГАДАЛКА

На далеком полустанке,
Где не кончилась война,
Бродит девушка-цыганка,
Как в былые времена.
— Расскажи! — кричат солдаты,—
Нагадай конец войне!—
Лейтенантик неженатый
Подошел: — А ну-ка мне...—
Расстелила шаль по бровке,
Та мгновенно расцвела,
И тихонько, со сноровкой
Речь такую повела:
— Ты горел под Курском в танке,
Ты не раз контужен был,
И, поверь, милок, цыганке,
Даму ты не зря любил!
Ту, что вот уж год который
Ждет тебя, кляня войну,
И надеется, что скоро
26

Принесешь ты ей весну.
— Про какую про такую
Ты весну гутаришь мне?
— Ждем весну мы расписную,
Ту, когда конец войне!
— По вагонам! —
с полустанка
В близкий бой звала война.
...Где ты, где же ты, цыганка?
Мир вокруг. Пришла весна.
Я не верил твоим картам,
Я смотрел в твои глаза.
Не врала тогда солдатам
Затаенная слеза.
Жизнь летит без остановки.
Сквозь года и сквозь дела
До сих пор я вижу бровку,
Что от шали зацвела.

СНЕГ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОГО

Он падал ливнем на шатры и на огнища
И перепутал радость и беду.
Сжимал отец мой крепко кнутовище:
«Останусь тут... В деревню не пойду...»
Но все безлюдней становилось поле,
След от кибиток луг перечеркнул
И вел туда, где в новые подворья
Колхоз цыганам двери распахнул.
Дымя цигаркой, пристально и строго
Смотрел отец на мать и на меня:
«Туда пойти,— поверьте мне, ей-богу,
Отнимут волю, отберут коня...»
Но падал снег, как перья из перины,
Медлительно, безмолвно, широко.
Стоял отец и озирал лощину,
Как тут жилось привольно и легко!
И, словно выражая горечь мысли,
Он вдруг запел, кнутом стегая снег:
— Летите, вороные, гулкой рысью,
Коль все туда, я не умнее всех!

Владимир Полушин

Не вернуться
В те места далекие,
Где рябина
Зреет у ворот...
Шанежки грибные толстобокие
Мама с пылу-жару подает.

Там, рассказам
Бабушкиным веря,
Веря
Непреклонности их слов,
Уж не столько
Мы боялись зверя,
Сколько
Домовых и колдунов.
И в ночном нас
Страхи облагали
У костра,
Что робко ночь теснил,
И с надеждой
Мы глядели в дали
И взрослели из последних сил.

Все беспокойнее и чаще
Холодным высветленным днем
Вхожу в октябрьскую чащу,
Вхожу,
Как будто в отчий дом.
28

Закономерно увяданье,
Но почему-то
Каждый раз
Оно как новое страданье
Опять охватывает нас.
И боль под сердцем:
Все ли живы
И нам разора
Долго ль ждать?
А лес, спокойный,
Молчаливый,
Глядит,
Как при разлуке мать.

БЫВШИЙ ПОЛИЦАЙ

Бездетный...
Ко всему к тому же —
На лесосплаве охромел,—
Кто будет жить с таким вот мужем,
Хоть срок свой вражий отсидел.

Худая слава
Хуже пули.
Смертельнее смертей молва.
И нет друзей.
Все отвернулись,
Живет, как сорная трава.
Детей с собой увидит рядом
И наяву
Или во сне
Их кормит щедро шоколадом
За тех,
Убитых на войне.

ВАСИЛЬКИ

...Шла в луга,
Где травы так волнисты
И лишь вздохи нарушают тишь.
29

Мимо баб,
Речистых и ершистых,
От которых шиш что утаишь.

И плевать ей было на упреки,
За рекою васильки цвели,
Васильки в глазах его глубоких
Все в ту пору
Девичью могли.

Быстро лето в травах отзвенело,
Словно эхо гулкое в лесу.
Васильком своим затяжелела,
Потеряла девичью красу.

Все стерпела,
Боль и бабью склоку,
И когда вернулись журавли —
То в глазах у сына
Точно к сроку
Васильки апрелем расцвели.

Леонид Агибалов
ЛУГ

Есть под небом синевы нездешней.
Синевы щемящей, как испуг,
Утренний, продрогший, свежий, вешний,
Расцелованный лучами луг.
Там цветут кусты сирени тяжкой,
Там, вплетаясь в кудри мокрых трав,
Анемон соседствует с ромашкой
И кричит щеглиха, запропав...
Всем пророкам, всем гробам отверстым
Надо ль верить? Не накличь беду!
Лучше с майским лугом разношерстным,
Словно с детством, я тебя сведу.
Может быть, и ты в своем ненастье
Различишь на несколько минут
То, что есть единственное счастье,
То, что люди счастьем не зовут.

ДОЖДЬ кончился

Вдали громоздких туч армада.
Прошла задорная гроза.
Сквозь лаковую зелень сада
Слепит последняя слеза.
Округа в тающем ментоле,
А солнце жжется добольна.
У пугала на частоколе
Дымится мокрая спина.
Зато на огуречной грядке,
Где марсианский крутят ус
Растенья в буйном беспорядке,—
31

Дрожит мильон стеклянных бус.
Здесь тень. Но выше — глубь и пусто.
Вот стриж опять чертит эфир...
Как молоды, как жадны чувства!
Как сочен и объемен мир!

ЖАТВА

День погас. Но, наверно, еще полчаса
Средь пространств, заносимых дремотой,
Остывали усталых людей голоса,
Насладившихся долгой работой.
Не спеша, понемногу сходились к огню,
Оставляя в долине соловой
Допотопных чудовищ, одетых в броню,
Пахших маслом, теплом и половой.
И пока замерцал и разжегся пока
Волопас над крестьянской едою,
По привычке искала металла рука,
Изъязвленная пылью седою.
Наконец этой душной соломы стога,
Эти люди, служившие полю,
Отплывают, теряя в ночи берега,
Вечность приобретая и волю...
Зыбких запахов, звуков уже не унять.
Изнемогшее, жадное время:
Ждет земля, словно женщина. Жаждет принять
И вынашивать новое семя.

ВЕЧЕРОМ В ПАРКЕ

I
АТТРАКЦИОН

Гулянье в парке вечером сегодня!
Здесь, на скрещенье липовых аллей,
Имеется раскрашенная сходня
В конструкцию кронштейнов и цепей.
Тебя создал какой беспечный гений,
Презрев рациональности закон:
32

О пир умаі
О бог увеселений!
О ассирийский царь — Аттракцион?!
Вот женщины идут, ступая ломко,
Великолепно платьями струясь,—
И инженерная головоломка
Их обольщает, бешено вертясь.
Безудержная шестерен работа
Влечет воображение мужчин,
Чтоб ринулись потомки Дон Кихота
На покоренье лучшей из машин!
О тросов свист, исполненный триумфа!
О щебетанье трущихся осей! —
Обдай сердца им сладостью испуга,
Мозги горячей радостью залей!
Гулянье в парке вечером сегодня.
Герои слезли наземь, смерть поправ,
Идут обратно... И аллея-сводня
Тьму новых предлагает им забав...
Пока на танцах тот, кто молод,
Тот, кто беспечней и свежей,
В аллеях спит стеклянный холод,
В траве шуршание ежей.

и
ТАНЦЫ

Здесь химеричны музыканты,
Бледны их лица, как кошмар.
Здесь бесподобные мутанты
Органов гордых и гитар...
Здесь суррогат лесного эха,
Здесь токи стоны издают,
А вместо дерева и меха
Сухие формулы поют...
И не добьешься от любого:
Зачем он ускоряет шаг
На звуки голоса больного,
Что уплывает в зодиак?
Итак, я прославляю танцы,
Полупроводников оплот,
Чья изощренность имитаций
Глубин сознанья достает!
2

Тверской бульвар, 25

33

Вот девочка, ее шатает,
Прощай, невинный антураж!
Она смеется и впадает —
Недавно недотрога — в раж!
Вот мальчик наподобье стружки.
С кошачьей грацией самца
Он вьется около подружки:
Совсем гермафродит с лица!
А вот под звуки вальсов дамских
Сплелась чета: грудь в грудь, рот в рот,
Теснее близнецов сиамских,
Но близнецов наоборот...
Ill
НОЧНОЙ мотоцикл

Едва последняя гитара сникла,
Назрело столько звезд, что жди пропаж,—
Настало время для ночного мотоцикла:
Он респектабелен, как прежде экипаж!
Кентавры тормозят у танцплощадки,
Кентавры сигаретами дымят.
— Кенты, как жизнь?
— Спасибо, все в порядке! —
Кентавры снисходя благодарят.
Их девушки восторженно и юно,
Еще во власти струн, выходят к ним,
Прощаются, рассаживаясь шумно.
Но тот, кто за рулем,— невозмутим.
Не ждите пылких чувств от полубога!
И низкий рев рождается в ночи,
И ветер жжет, и падает дорога,
И мечутся по воздуху лучи...

Евгений Разумов

Из окружающей среды
он попросил глоток воды,
что протекала здесь когда-то.

Когда-то... Высохла река.
Сцедили воду облака —
упала капля химиката.
Он в глину корни погрузил —
не то самшит, не то кизил,—
под ним окаменела глина.

Воды-ы! Все прочие слова
забыла жухлая листва.
Воды — не надо керосина!
Ему хотелось жить, и цвесть,
и знать, что в этом мире есть
весна, гудящая пчелою.

Он превратился в саксаул,
и стал коряв, и стал сутул,
и умер вскоре под пилою.

Я спал — и детская рука
во сне ловила мотылька,
что двадцать лет тому назад
спустился с неба в этот сад,
35

где было лето, был покой
и две булавки под рукой —
для стрекозы и мотылька...
Я спал, но не спала рука.
Она тянулась сквозь года,
сквозь ветки, изгородь — туда,
где был азарт, была игра,
где у забора есть дыра.
На пальцах мальчика — пыльца
от мотылька. И тень отца
не остановит этот миг —
и совершится в мире сдвиг.
Сомкнутся «завтра» и «вчера»,
в заборе заскрипит дыра,
от боли закричит дитя...
Проснусь: взамен руки — культя,
чьи пальцы — все еще в пыльце —
щепотью тают на лице.

РУБИКОН

Не к добру прозревает душа.
Значит, я подошел к рубикону.
Вот уж слышится шум камыша,
шум — под стать человечьему стону.
Не свернуть, челнока не найти,
аки посуху — тоже не выйдет.
Впереди — продолженье пути.
Просто — путь, и не важен эпитет.
Путь, которому долгим не быть.
Пусть не прям, но и в меру извилист.
Перейти рубикон! Переплыть!..
Берега. Тот — скалист. Этот — илист.

Не к добру ты прозрела, душа,
а прозрев — усомнилась в удаче.
Расступается стон камыша,
стон — под стать человечьему плачу.
36

КОМЕТА

Ты прошла над моими лесами —
ощетинились ели, и кедр
дрогнул так, что пришлось небесами
усмирять колыхание недр.

Но волна, порожденная морем,
покатилась вослед за тобой
и ударила скалы, которым
до сих пор был не страшен прибой,
и распался гранит, и взревела
твердь моя, ощутившая боль.
На разъятое волнами тело
оседает крупинками соль.
Вот и всё. Стекленеющим оком
я взираю — пусты небеса.
Ты летишь в мирозданье далеком
и другим ослепляешь глаза.

Ты вернешься
через век, но
пыльный шар,
пыльный шар,

— сказал мне астроном —
внизу проплывет
что казался зеленым,
где никто не живет.

Черновики. Не узнаю.
Мое перо. Моя бумага.
Кому — во вред, кому — во благо.
Перелистай судьбу свою!
И ты один. И жизнь одна.
Твое вчера — непоправимо.
Зола. Хотя б глоточек дыма!
В былом — ни двери, ни окна.

Не
не
не
не

постучаться, не войти,
заглянуть из эры в эру,
вызвать прошлое к барьеру,
встать у пули на пути.
37

Но, вороша золу, нет-нет
да и находишь капли эти,
что были в чьем-то пистолете
тому назад десяток лет.

И порох вспыхивает вновь,
и грудь сжимается от боли.
Черновики мои, давно ли
я с кровью рифмовал любовь?..

Не дым, не пепел, не зола —
душа и плоть, восторг и мука!
Я воскрешаю вас. А ну-ка,
явись, сгоревшее дотла!

Виктор Пеленягрэ

На виноградниках счастливое забвенье,
Где сумерки настигнут в ранний час...
Затишье в октябре. Раскрой ладони,
Чтоб краткое мгновенье сохранить.
Холм предо мной — форпост Причерноморья
Спит легендарным непробудным сном
В разброде чувств, в слезах былых столетий,
Чтоб напоследок броситься в глаза.
Ни блеска нет, ни близкого дыханья
На рубеже, где страшно одному,—
Кого мне звать, зачем глядеть во тьму?

НА СТРЕЛЬБИЩАХ

Пускай по жилам у тебя бежит
Кровь легендарных римлян; в эту зиму
Ты говоришь: кто знает, тот молчит,
Уснув с путеводителем по Риму.
И что нам Тибр, и что нам антифриз,
Взгляд с мертвой точки никуда не сдвинуть;
Когда б соблазны южные отринуть
И прекратить свое паденье вниз.
На стрельбищах ты лучший был стрелок.
(Твое оружье, время!) На прицеле
Дрожит любовь — привязанность на деле,
Но ты не в силах был нажать курок.
Все спуталось, как будто бы во сне,
Два полюса зараз объемлет око,
Ты спутницу обнимешь при луне,
А на душе, как прежде, одиноко.
39

Пыл юности, любовные трофеи
Не радуют, и кажется, что ты
Берешь на миллиметра три правее,
Ах, эти бедра бледной Лорелеи
Пьянят, как безнадежные мечты!..
Под ледяным свеченьем этих глаз
Открылись вдруг измены и обманы;
Ты снова — ты; хоть ранен был не раз,
Следы любви — невидимые раны.
Ты сам себя клянешь: зачем я здесь,
Она коварна, зла, и неприступна,
И лжет, рисуя все не так, как есть,
И держится, как будто неподкупна.

ЯНВАРЬ

Об эту пору праздников не счесть...
Но что ты знал, в тревоге засыпая,
В том городе (ну как его? Бог весть),
Где женщина брела полуслепая
От жалких слез; вокруг такая тишь,
Как мысль об одиночестве в больнице,
И кажется, что ты в углу стоишь
В отчаянной попытке объясниться.

Январь. Светает. Все идет к тому,
Что засыпаешь с тайной дрожью в теле,
Где крепко спят в неприбранном дому
Любовь с бедою на одной постели.

ПРОЩАНИЕ

Закатное солнце стоит по колено в воде,
А в темной протоке деревьям уже не подняться;
Обвал за обвалом мне слышится на высоте,
Стою и смотрю, точно пробую в чем разобраться.

Восход и закат сбились с круга на том берегу,
Во все времена неспособные соединиться.
Гигантская степь утихает на пыльном боку,—
Накройте мне ужин. Я должен сюда возвратиться.
40

Что значит на свете, признайтесь, само волшебство,
Когда вся округа в последних лучах закружилась?
За каменоломней справляет земля торжество,
Что кончилось лето и вновь ничего не случилось.

Пустынная даль. Горизонт в раскаленной стерне,
Как плод наважденья, в глубинах души оседает.
Консервная банка печально звенит в тишине,
Где тень постепенно все тает, и тает, и тает...

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Сквозь хлопья золотого захолустья
Я проходил по снегу налегке
В занянченном тысячелетней грустью
Неслыханном киношном городке.

Как мало надо, чтобы сердце сжалось,
Но что я знал в студеном декабре?
Вплоть до весны все в воздухе смешалось
И сумерки сгустились во дворе.

Из царства нескончаемого снега
Я возвращался к нежным лепесткам
Корявых лоз февральского побега,
Объятья раскрывая небесам.

Я возвращался к брошенному дому,
Возобновляя прожитый запас,—
Я понимал, что никому другому
Не передать заложенного в нас!

Перед лицом неясного пространства
Я силился хоть что-то разобрать
В необратимой жажде постоянства,
Которую, как память, не унять!
41

ВОЗДУХ ОКРАИНЫ

Голая кожа, как смятая мной простыня,
Северный ветер насквозь продувает меня;
Падает свет фонаря на запущенный сад,
Ночь разразилась, и черные птицы летят.
Плоть моя — угли, душа моя — сколотый лед,
Станешь по рельсам шататься ты взад и вперед,
Нет, не разжать посиневших от холода губ,
Воздух окраины пробуешь молча на зуб.
Темною ночью в округе не видно ни зги,
Шлюзы бормочут и спать не дают у реки,—
Я босиком прокрадусь под строительный кран,
Здесь прозябает знакомый один корефан.
Прячусь и жду, как ребенок, подняв воротник,
Бедное сердце давно переходит на крик...
Кто же придет и утешит меня в темноте,
Кто разглядит этот воздух на мутной воде?

Что тревожило нас на продрогшей земле,
И добьемся ли мы своего?
По колено стоим в человечьей золе,
Неподсудные до одного.
Мы взрослели в тени легендарных побед,
Но походной колонной пройдем,
Как проходят по бедам солдат и поэт,
Как один, с перекошенным ртом.

Все мы поздние дети минувшей войны,
Бьется память в открытом виске
От взрывной, докатившейся все же волны,
От забвения на волоске.
Там горит путеводная в небе звезда,
Слышен вьюги настойчивый свист,
И несутся по свету твои поезда,
Будто спятил давно машинист!..
42

ПУТЬ

Вокруг египетская мгла
Повернутой луны,
Когда они из-за угла
Заходят со спины;
Уже смыкается кольцо,
Прикрытье и конвой,
И нараспашку пальтецо
До самой окружной.

Сводило челюсти, и взгляд
Не видел ничего;
Ты прав, ступая прямо в ад,
Здесь все на одного.
Шпана висела на хвосте,
Жди, как решит вожак,
Но ты насвистывал себе,
Чеканя твердый шаг.
Их много. Им немыслим счет.
Их тьма. Они идут.
Как жаль, что главный не сечет,
Что им не светит тут.
Пусть заиграет их очко,
А я в обход урлы
Пройду верблюдом сквозь ушко
Направленной иглы.

Меняем позы и места,
Как девочки точь-в-точь,
Непроходима и густа,
Нас накрывает ночь.
Одним прыжком тебя настиг
Вожак,— так бей в упор!
Всю жизнь я сдерживаю крик,
А помнится: с тех пор.

Наталья Рубинская
ЛЕТО

Сорви мне горсточку стручков,
Росою спрыснутых подковок!
По шелковому лону ловок
Горошин бег, без ног жучков.

Смотри, над грядками горох —
Зеленая дымится лава:
Крутыми щипчиками славно
Завил траву кудрявый бог.
В колечках, ласковых, как сон,
Упругой тяжестью исторгнут,
Дрожит от сладкого восторга
Плод, вожделенно невесом.

Мой огородник, мой Ронсар,
Сорви стручки и выпей зерна,
Наполни хлорофиллом горло,
Блаженно влажным, как пожар!

Мальчик, мамочкой взлелеянный,
Ясный, солнце во плоти,
Желтоцветными аллеями
Над плечом моим ходил.
Проговаривал про рыцарей
Феодальные стихи,
Липы с лиственными лицами
Были ласковы, тихи.
44

Ипполитом звали милого.
Память, медленно плыви
Вдоль Измайлова унылого
В бездны греческой любви.

Август убывает, сено нарастает.
Скоро снег наступит, да и тот растает.
В лодке медлит лето с рыболовной снастью.
Поздние обеды и лесные сласти.
Полдни золотые, радости простые,
На кустах малина — лишь бы не простыли
Мальчик льноголовый, бабушка седая.
Крашеный шлагбаум, рельсы с поездами.
Небо над стогами, луг под облаками.
А сожмется сердце — разожму руками.

Брат был ребенок с грязной нежной шеей,
Над скрипочкой кленовой чуть дышал
И жердочками ног потом шуршал
По прошлогодним ссохшимся растеньям.

Весна его жалела. Умирать
От голода и славы не пускала,
Когда он стал прилежный тощий малый:
Бородка, спазмы, нотная тетрадь.

Любил траву, в квартирах жил силком.
Петь заставляли — пел, но тростником
Звучало горло, в мир врастая тайный.

Худой, огромноглазый и случайный,
Он пахнул не мужчиной, а каштаном,
Вишневой косточкой и молоком.
45

СЫНУ

Останься на уровне сада с цветами,
Разумное дитятко, хлипкий росток!
Прости, со стихами мы справимся сами —
Ты ритмом возлюблен, да метр жесток.
Пристроиться с перышком к слову нетрудно:
Рифмушник кропает, а смысл моросит.
Не чудно ли? Что же до боли загрудной —
То матушку лучше об этом спроси.

Глухой меня внимательно выслушал.
Слепой оглядел подозрительно.
Беспалый расправил кружево
на моем
Безногий все еще пританцовывал.
А немой сказал в заключение:
«Дура ты. Сочинительница.
А мы — обыкновенные люди.
Нормальные».

воротничке.

На Сходне станционный теремок
взирает человечьими глазами
на рельсы, на прогнувший их состав,
на две осиротевшие платформы,
когда отбарабанит товарняк,
на тишину, случайную всегда.
Он думает примерно так: «Застрял,
не двигаюсь неделями, годами,
стою, как будто камень или пень,
смотрю, смотрю, не отрывая глаз,
и суть происходящего ясна.
Однако странно: люди в поездах
всегда спешат, а солнце и луна
сквозь ель мою и тополя сквозные
не только двигаются медленно, они...»
На Сходне станционный теремок.
46

Я боюсь февраля. Он молчальник и скряга.
Заметает крупою углы у домов.
Это склады с детьми, стариками и страхом.
Там горят абажуры с утешным огнем.
Никого не спасет эта нитка металла.
Только кончится страх, то есть жизнь, то есть свет.

Кизил — это кисло, а санки — морозно и сладко.
О самый отъявленный плут с леденцом, второгодник!
Коньки, конфетти, чудеса и рифмовки украдкой,
По ним ли ты плачешь крутыми слезами сегодня?
Возьми себя в руки, ну вспомни про детского бога,
Про флаги на башнях, про звуки волшебного рога,
Про скалы хаоса ступенчатые в кизиле,
Про то, как мальчишки на санках из школы возили.

А ты постоянно живешь в бесноватой квартире,

Где каждый колотится в дверки гордыни другого,
И всякий, не спятив с ума, помирает от страха
За всех, друг за друга, боится прощанья тугого,
И щеку подставит, и сущую снимет рубаху.

Волчонок слезинки в рукав собирает,
А после на розовой дудке играет.
Волчица в двухмерном пространстве живет
И солнце склоняет на млечный живот.
47

Волчонок послушен, и скоро каникулы,
Но точит волчицу гордыня великая,
В ней голос рассудка охрип и умолк,
А кровь повторяет и сердится: волк!
В татарских лесах, на смертельных болотинах,
С простреленным горлом, капканом заглоченный,
По воле своей ли в плену чужеродном —
Будь проклят, любимый, поджарый, свободный!..

Волчонок не плачет, он что-то жует
И тычется матери в теплый живот.

Душа — это место, где пусто и зябко,
Проход, коридорец, гуляет сквозняк.
Душа у субстанции на запятках,
Меж ними бывает возня и грызня.
У
У
У
У

милых — лужайка душа, палестинка,
прочих — закуска, капустка, холстинка,
Блока — как небо без облак и дна,
бога и вовсе душа не видна.

У недруга — башня, бойница, атака,
У друга душа — Одиссею Итака.
А ты, моя дура-душа, в животе
Лежишь, уподоблена сироте.
Лежит и ленивцем бессмертье жует.
А кинут кусок ржаной — не берет.

Корова (черный профиль, острый бок),
Ворона (черный бок и острый профиль),
Старуха (жуткий посвист и походка)
Полдюжины дурных козлов пасли.
48

А мы с ребенком, выгорев на солнце,
Линялые несчетно раз сменив рубахи,
Бродили вдоль деревни отчужденной,
Брезгливо рыжий обходя навоз.
Козлы содрали листья с волчьих ягод,
Ворона каркнула во все воронье горло,
Корова дожевала горький стебель,
Когда старуха нас подозвала.
И выяснилось: глупые козлищи,
Старуха, и корова, и ворона,—
Все нас приветствовали, все нам были рады,
И царь татарников склонял корону к нам.

Оркестр, вы — чучело: кленовый позвоночник
и щеки медные, но тряпочный живот.
Вы вздрагиваете от ветра ночью —
ритм окаянный в воздухе живет.
Он надувает в уши ваши шорох,
чтобы зашмыгал взад-вперед смычок.
И начиняет щеки ваши сором —
для партитуры злой черновичок.

Я музыку не слушаю давно.
Ее нутро и ремесло темно.

Старуха пахнет дегтем и теплом,
Бессмертниками, камфорой и мятой.
А на постельке серенькой, примятой
Ночует тело с горем пополам.

Старуха отворяет дверь друзьям:
Вощеный лоб запрыгал в ликованье,
Головка превращается в киванье,
И рассмотреть черты лица нельзя.
49

На чай уйдет дареный апельсин,
Варенье розовое, сухарик сдобный.
Старуха мягкой бабочке подобна
С размахом пыльных крыльев небольшим.

Дед скрючился. Орлиный профиль строг.
Его бекешу точит моль седая.
Он осенью на кладбище рыдает,
Зимой внушает правнукам урок.
Все войны века тащит на горбу.
Гемоглобин давно железом беден.
Дед скрючился. Он глух, он слеп, зловреден,
Но жив. И я судьбу благодарю.

Кому из нас везет на ремесло?
Вот бабочка в шиповнике зависла.
Вот горькая старуха с коромыслом,
простившая земле добро и зло.
Вот птица, забивающая птицу.
Не мне судить.
Вот вполуоборот
к воротам встал крестьянин солнцелицый
слепой —
и песню Пушкина поет.

Мария Ходакова

Ну, наконец-то передышка.
Угомонилось, отлегло.
Пускай холодная ледышка
гремит о пятое ребро.
Как нелегко быть молодою
и назубок зубрить азы,
быть пешей пешкой — не ладьею,—
к тому ж не вышедшей в ферзи!
Как грустно предаваться грусти,
в зерцале созерцать, устав,
двояковогнутые груди
и тазобедренный сустав!
Угрюмый взгляд косит, как дождик,
сосредоточен и незряч.
Какой портрет! смотри, художник:
полуулыбка-пол у плач.
Наискосок зрачок нацелен,
но мир уже готов и целен,
неладно скроен, крепко сшит,
он жмет в плечах, когда примерен,
а застегнешь — по швам трещит.

Обмануть? Миновать?
Проскользнуть мимо времени в вечность,
ревнуя к сегодняшним дням — бесконечность?
Под шумок, под сурдинку иль тихою сапой,
мягкой, вкрадчивой, бархатной, барсовой лапой,
51

может, правда удастся
прокрасться?
Мимо светлых огней, мимо черных ворот,
мимо окон бессонных, где кто-то живет,
мимо рваных афиш, мимо голых ветвей,
мимо будничных дней, мимо праздничных дней,
мимо всякой корысти,
мимо смерти, а если точней,— мимо жизни
неужели удастся
прокрасться?

Голуби захлопают в ладоши,
приглашая к полету.
Первым возьмет воробей
верную ноту,
и от этой высокой сквозной
волны звуковой
воздух качнется.
Радость еще не началась,
но вот-вот начнется.
Самолетик раскинул руки,
и душа разнежилась в теле,
долго тают в его сверхзвуке
реактивные канители.
Слышен голос его шмелиный,
низкий, бархатный и медвяный —
блаженный,
от небесных брожений пьяный.
Вот и утро. Окно открыто.
Мирно дрыхнет властитель Крита.
...но все-таки
первым возьмет воробей
верную ноту
и поведет за собой
все воробьиное войско.
(Были когда-то и у тебя
крылья из перьев и воска.)

52

Издалека, постепенно
мелодия эта возникла —
из детства? из прошлого века?
Так звонко и гулко, как будто
ладони смыкались попарно.
И все увидали: телега!
Возница с усмешкою Пана
на ней восседает степенно
и щурится подслеповато.
А конь, повинуясь капризу
замысловатого ритма,
так ставит на землю копыто,
как будто граненую вазу,
как будто — монеты в копилку
иль если бы кто целовался.
Продлись, неуместное чудо!
Помедли, настороженный чутко,
явленью коня удивляясь.

Велосипед летел совсем как птица
навстречу солнцу, бьющему в упор,
и убегала по бокам пшеница,
расчесанная ветром на пробор.
Дорога уводила прямо к солнцу,
к деревьям, крошечным издалека,
дорога уводила к горизонту,
где стройные стояли облака.
К лопаткам липла мокрая рубашка,
и билось сердце где-то у висков,
и было мчаться в облаках не страшно,
но было страшно падать с облаков.
Я помню рот, наполнившийся пылью,
и набок накрененные поля,
и на земле распластанные крылья,
и шею лебединого руля.

53

Позабудем на время Пегаса
и уйдем далеко-далеко,
где гуляют паяцы Пикассо
в голубых и лиловых трико.
Мы пришли не от лени и скуки
в этот мир, где не видеть нельзя
скрипачей удивленные руки,
арлекинов слепые глаза.
Пусть наметят белила и уголь
так, чтоб мускул сквозь холст проступал,
этих плеч сокрушительный угол,
этих рук поднебесный овал,
эти нищие юбки и шали,
эти скулы острее ножа,
и бродячей циркачкой на шаре
на мгновенье застынет душа.
Эти смежные грани искусства,
холодок, проникающий в грудь...
В неразрывности жеста и чувства,
может быть, заключается суть.
Я б хотела над плоскостью круга
в черный купол взлетать высоко
перетянутой в талии туго
акробаткой в телесном трико.
Я б хотела в поту вариантов
изводить свое тело и дни,
как танцовщица в пыльных пуантах,
обвивающих пальцы ступни.

Владимир Максимов

Перед первым сентябрем
На кордоне мы вдвоем
С егерем остались.
Остальные егеря
Перед первым сентября
Кто куда подались.
Кто внучаток навестить,
Ягодкой их угостить.
У кого родные чада
Пойдут в школу. Значит, надо
Им с батянькою побыть.
В баньку тож не грех сходить.
Да и с жинкою родной
Провести денек-другой
Тоже, братцы, не мешат.
Организм, он это знат!
А мы с егерем вдвоем
Чай с малиной крепкий пьем.
Он бобыль,
А я студент.
В женихи не претендент.
Погуляю по тайге
Вволю.
Поищу еще свою
Долю.
... Что-то егерь все молчит,
Только трубочкой дымит.
В перерыве меж чаями
Заскорузлыми руками
Он все ладит туесок.
Грустно смотрит сквозь дымок
В горы.
55

А потом вдруг провещал:
«Ты бы в девках не застрял,
Паря».
И опять глаза увел
в горы.
«Для всего, брат, есть свои
Пбры».
Режет воздух желтый лист.
Как осинничек-флейтист,
С ветром виртуозит!
«Что-то рано лист пошел
Ныне».
Выбил трубку. Встал.
Сказал:
«Пошли спать на сеновал,
Сыне».
ВЕТЕР. КРАЙ ЗЕМЛИ.
БУХТА ПРОВИДЕНИЯ

Ветра долгая песня,
На холодной волне,
От Аляски кочует
И ночует во мне.
Утром вновь режем ветер.
Нарта к морю несет.
До тепла, до стоянки —
Один переход.

Провидения бухта —
Провиденье для нас.
Не привидится, если
Не выдержит наст.
Снова лапы собачьи
Изрезаны в кровь.
Их следы расцветают
Гвоздиками вновь.
К насту жмутся собаки.
Ветер лижет их шерсть,
Здесь, во всем необъятье,
Душ живых только шесть.
56

Пять собачьих да еще и моя.
«Ваша песенка спета!»
То ли ветер гудит.
То ли снится все это.

Жаль, молитвы не знаю.
Помолиться б как раз.
«Смилосердствуйся, боже!
И выведи нас».
В обездоленном мире
Шесть скитальческих душ.
В снежно-ветреном пире —
Реквием, а не туш.

Мы врезаемся в ветер.
Нарта к морю ползет.
До тепла.
До стоянки.
Один переход.

Переход этот может
Быть из жизни во мрак.
Ветер лижет мне сердце.
Гнет усталых собак.
Суждено ли увидеть
Нам искристый припай?
Ветер с явной издевкой
Талдычит: «Прощай!»
Он мне лезет под парку
И грудь леденит.
А так стонет, как будто бы
Все в нем болит.

На собак вся надежда.
В них же все и «потом».
А давно ль, на стоянке,
Я лупил их кнутом...
Я во сне часто вижу —
Забыть не могу:
Расцветают гвоздики
На январском снегу.

Николай Якшин
КАПУСТНЫЙ ДЕНЬ

Сегодня дружно вскакивали сони —
Капустный день, из тех, кто кормит год,—
И кочаны кладут на подоконник.
А дальше все известно наперед.
Войдет Ее Величество Работа —
Скорей приветствуй стуком секача,
Кочан — на плаху.
Погоди!..
Да что там —
Руби! Он для того и был зачат,
И летопись полей, дремотный свиток,
Кроши построчно, жилкам поперек...
В заклад зимы, несуетной и сытной,
Идет закланье. С рук стекает сок.

Не сожалей — ему такая участь.
А наша жизнь не тем ли хороша,
Что над кадушкой кружится, не мучась,
Безбольная капустная душа.

ЖЕНА

Прошла, упруго вбивая каблук,
Бросила в кресло тело,
И кресла кургузая кожа вдруг
В ознобе захолодела.
Стонало, безрукое, ржавым нутром,
Вжавшись под гибким грузом,
58

И ревновало, как царицу трон
Ревнует к гвардейцам безусым.
А он, обладатель законных прав,
С невозмутимостью Будды
Сидел, земное в себе поправ,
И в плед культяшки кутал.
И холоднее декабрьских звезд
Поднял взгляд на нее:
— Опять пришла? Давай всерьез:
Какое со мной житье?
— Я жена тебе,— сказала она.
— Но я тебе не муж.
— Я клятву дала и теперь должна...
— Возьми и клятву нарушь.
— Но ты же... я... любовь... Нельзя!
— Опомнись, какая любовь!
— Мне говорили твои друзья...
— Мало ли дураков.
Я отпускаю тебя, иди.
— Но я не хочу, не могу!
— Тогда прогоняю тебя: уходи,
Никто не остался в долгу.—
Встала, растягивая лицо,
Чтобы глаза не сбежали.
— Знаешь, милый, в конце-то концов... —
И губы ее задрожали.
Скуксилась, зонтик поискала немного,
Вспомнила, что зима,—
Пошла, и сумочка терлась о ногу,
Как нищенская сума.

ПРЕДЫСТОРИЯ

Доступны мне скорости были
Такие, что боже ты мой!
Когда из космической пыли
Слепили мне шарик земной.
И воды его заливали,
И солнца так яростно жгли,
Что я усомнился: едва ли
Взойти мне из этой земли.
59

Но ты разделил мое тело
На два, и еще разделил,
И скорость моя захирела,
Но вчетверо выросло сил.
В кипящей крутящейся влаге
Я медленно молнией тек,
Дробился, менялся и плакал,
Смеялся — и плыл на восток.
Туда, где багровые тучи
Над первой песчаной косой,
Где папоротник могучий
Дичайшей расцвел красотой,
Туда, где рептилии мчатся
Путем в миллионы веков,
Где с родственниками венчаться
И в спины вгрызаться врагов,
Которые тоже родные
Крови, разъяренной родством.
Но скорости наши шальные
Мы крепче в себе бережем.
Мы сбились в хрипящее стадо,
Летим — в частоколе зубов,
И те, кто упорно хвостаты,
Хрустят под клыками веков.
Качаются темные кроны
От дружного топота ног.
Земли покачнулося лоно,
Сказала: — Я слышу, сынок.

На влажной ладони он записал
Семь знаков надежд и несчастий,
Портфель уложил, и ушел на вокзал,
И сгинул навек в одночасье.

Да, видно, в миру не нашлось докторов,
Что были б на «ты» с чудесами —
Семь раз позвонил он: — Я жив и здоров
Затем, чтобы встретиться с вами.
И семь раз по семь было пролито слез,
Покуда ответить решилась:
60

— Я жду вас. Приедете? —
Длился вопрос,
И в трубке молчание длилось.

ДЕРЕВЕНСКАЯ БЫЛЬ

За то, что стал упрям и глуп,
О нем сказали: старый дуб!

А возле дома старика
Дуб упирался в облака.
И чтоб насмешников отбрить,
Решил старик его срубить.

Два дня рубил. На третий день
О нем сказали: старый пень!

Валерия Крамник

Пахнет замерзшим бельем на веревках.
Выйду во двор и тотчас окунусь
В музыку детского гама и рева,
В запах рождественский — жарится гусь.
Помнишь картонные эти простынки,
Кофточки, платьица и кружева?
Там наперед и за все нас простили,
Там я легко, но так мало жила.

Знаешь, мне кажется, с нами случилось
Что-нибудь страшное, если теперь
Я вспоминаю, как выстиран чисто
Ворох белья, не входившего в дверь,
Если я плакать готова от горя,
Припоминая, как мама несла
За бахрому покрывало тугое,
Ставя к стене, как строитель леса.

В доме граненая синяя ваза,
Вымытый пол и портрет на стене.
Что с нами дальше случится — неважно,
Что не случится — неважно вдвойне.

Не гневи свое сердце, не надобно гневом
Растворять его тонкие влажные ткани:
Все мы ходим под богом, а также под небом,
Все мы в чем-нибудь — Авель и в чем-нибудь — Каин.
62

Но кому же под силу, скажи, бога ради,
Эта пытка, коль слезы глупей обстоятельств!
Все висим на одной сумасшедшей гирлянде
Книзу лбами, чтоб разум остыл, отстоялся.
Я же плачусь о гневе: не надо, не стоит
Потакать этой нечисти, этому бесу.
Кто-нибудь нас научит, наладит, настроит
И поставит, как фишку, на гладкую бездну.

На тыльной стороне вещей,
Где этикетки, пыль, фанера,
Где вместо лака — моль и щель,
На тыльной стороне вещей
Жизнь бесполезна, эфемерна.

Нам неизвестно, где и как
Ржавеют винтики, подпорки.
Там жизнь — таинственный чердак,
Он не нуждается в уборке.

Я рассуждаю не о том,
Что весь наш быт, треща и рушась,
Скреплен изнаночным болтом,
Компрометируя наружность;
Я только что хочу сказать:
Представьте, вам съезжать с квартиры,
Сдвигать шкафы, узлы вязать,
За плинтусами видеть дыры;
Но, озирая голь и стыд
Обоев, лампочек, паркетов,
Вы вздрогнете: в углу, забыт,
Сто лет как с полки локтем сбит,
Пустяк... расческа... — суть не в этом.
63

Надоедает жить старухе.
И целый день, как целый век,
Она сидит, скрестивши руки,
И смотрит сквозь летящий снег.

Глаза с привычным состраданьем
Тихонько щупают предмет
На том огромном расстоянье,
Где для меня предметов нет.
Когда-нибудь (спаси нас боже!)
В такой же старческой глуши
Мы тоже вспомним, что под кожей
Есть где-то капелька души.
И, взор вморозив в снегопады,
Почувствуем, что больше нет
Ни пропасти и ни преграды —
Лишь божий суд и божий свет.

Михаил Иманов

ЗАБЫТЫЙ ПОЭТ

Он был забыт на целое столетье.
Другой поэт другие брал аккорды,
Другими пелись старые соцветья,
Другие города сжигали орды.
А он не мог пошевелить строкою
И все лежал в архивном мирозданье
С такой непроходящею тоскою,
Таким непоправимым опозданьем.

Был разным век, и было истин вдоволь:
Одни — со смыслом, прочие — тщетою.
А он, в своем заоблачном раздолье,
Знал все про все и знал еще такое,
Что было и всевечно и нетленно,
Произнести — и мир по всей вселенной.

Седой ученый, пыль стряхнув с тетради,
Прочтет стихи и не забавы ради
Оценит ум, и боль, и вещий страх.
И, улыбнувшись времени и веку,
Произнесет признанье человеку...
Но

что-то содрогнется в небесах.

ВЕЧЕР

Глубинка Рима, дикий брег, Овидий,
«Метаморфозы», дело и свобода.
Мне голос говорил — я все предвидел,
Мне голос говорил — что нет исхода.
3

Тверской бульвар, 25

65

Печаль угасла, и струна повисла,
За голос громче цеэарева — воля.
За то, чем был коґда-то,— дайте смысла,
За то, чем нынче стал,— добавьте боли.
Игра игрою, а азарт азартом...
Пусть олимпийцы тешатся величьем:
Еще вчера настало это «завтра» —
Великим, безысходным и безличным.
Я все забыл — и стал глупее страсти,
Я все простил — и стал мудрее плоти,
И если разложить меня на части,
То никакой души вы не найдете.

Какое лето! Вечер. Воздух пряный.
Да что вы? Я задумался? Едва ли...
Чужие губы мягко и упрямо
Мои слова Ей на ушко шептали.

ОДЫШКА

Одышка — и нечем сорваться,
И горло обложено ватой,
И паводок поит поля,
И эта пора — не моя.
И я ничего от нее не услышу,
На вязкой тревоге доскою колышась,
Доской от моста, что сорвал ледоход,
От берега — Этот, до берега — Тот.

Одышка — и дружба с холодной стеной:
Я так приникал к ней, я клялся ей вечным,
Она уходила легко, подвенечно...
Я падал, опять оставаясь с собой
Один на один или двое на двух...
Я множился, нас было много, мы были...
И стольких бросали, и стольких любили —
Друг друга с полслова, с полжеста, на слух.
66

Окно твое. Ставен тугой переплет,
И лестница в столько тяжелых ступеней,
И тусклым плафоном размножены тени,
И эхо шагами хохочет в пролет...
И нечем сорваться — одышка.
И крик перепарился в горле, и слишком
Надолго подъем, и хохочет пролет:
«Полжизни осталось — полжизни пройдет...»

А там, за спиною, висит высота,
От времени — Эта, до времени — Та.
Всего-то в десяток лопатных штыков,
Всего-то в строку позабытых стихов.

3J

Татьяна Поляченко

Как в детстве мне хотелось умереть,
чтоб поняли меня и пожалели...
Шел мокрый снег. Троллейбус еле-еле
тащился по Садовому кольцу.
Текла вода по красному лицу,
кирпичному лицу родимой школы.
Там желтая мастика на полах
и масляные стены цвета хаки.
Как в детстве мне хотелось умереть,
когда еще темно и пахнет снегом
сквозь щелку в незаклеенном окне
и формула «типичный представитель»
постукивает мелом по доске.
В красивой и загадочной тоске
приятель мой Онегин на бульваре,
и на его широком боливаре
написано: «типичный представитель»,
и все в снегу, все в меловой пыли,
и кашляет Онегин, будто он
болеет разночинскою чахоткой.
Старик лакей счищает влажной щеткой
с широкой шляпы жуткие слова,
но надпись проступает, проступает
на шляпе, на жилете, на лице...
Вот рассвело, но все еще темно,
и мел стучит, как сумасшедший дятел,
не в дерево, не в доску — прямо в душу,
и спятил снег, и валит с потолка —
на головы, на парты, на тетради.
Ревет звонок, и кашляет Евгений.
68

Нам повезло. Нам страшно повезло.
Когда дождя толченое стекло
по нашим лицам радостным ползло...
На карте точка. Город. А внутри —
слоеные лоснятся фонари,
бесшумная мошка течет по коже,
и догоняет пьяненький прохожий,
и вежливенько просит прикурить.
И хочется ему поговорить.
Авторитетно ветеран войны
подтягивает вислые штаны
и нам в глаза выплескивает душу,
горячего и нежного младенца
с нечистою водою из корыта
выплескивает прямо нам в глаза,
и плачет сам, и горькое «Нельзя
так, братцы, жить!»
все рвется сквозь пропитый,
потрескавшийся, тусклый тенорок
и все не вырывается наружу.
Ах, родины слезливый ветерок!
Ах, исповедь ночного ветерана,
танцующего клоуном поддатым
меж богом и общественным клозетом
в том городишке, заживо отпетом,
завернутом в кровавые лохмотья,
где буквы, лица в профиль и анфас...
Еще темно и до рассвета рано,
разбавит ветеран витиеватым,
изысканным пахучим матерком,
как коньяком,— войну, любовь, и юность,
и остальное, что случилось с ним.
А нам везет. Мы тихие стоим
и думаем — нам есть о чем подумать.
На карте точка... Как же не любить
сосущий душу запах деревянный,
и окаянный этот ветерок,
болониевых матерных подростков,
и нежные старушечьи морщины...
Настало время колоколу бить.
Горбун-звонарь повис на языке,

69

и там, на колокольне, в черной точке,
сосредоточен маятник времен,
томительно-свободный вещий стон,
стон о начале дня в конце столетья...

Стихи,
написанные в
1982-м, во время перепеча­
тывания для себя и для дру­
зей полного собрания стихов
и песен А. А. Галича, издан­
ного в Париже. Ночами под
окнами шли танки — гото­
вился парад 9 Мая.

А танки идут. Мостовая гудит.
И грохот — от лба, через горло — к груди.
Две сотни страниц у меня впереди,
а танки идут в голове и в груди.
Вы слышите — пятые сутки подряд
к Девятому мая готовят парад.
Как на фотокопии, смазан петит...
О, сколько их Красная площадь вместиті
Машинки не слышу под танковый вой,
а Вы, Александр Аркадьич, живой.
Четыре закладки, один интервал,
а мой Оружейный убит наповал...
Вот встали, вот вышел из люка сержант.
И руки дрожат, и окошки дрожат.
Мы выбежим с Вами — вот так, босиком,
с одной сигаретой вдвоем на балкон.
Без четверти два. Вот звезда в облаках,
вот блики на танковых жутких боках.
Ну, тронулись к площади, двинулись в путь,
давайте попробуем уши заткнуть...
На улицу Горького танки свернули.
Такие же точно — в Варшаве, в Кабуле.
А что я могу, Александр Аркадьич?
Четыре закладки — посильный мой кадиш,
а я все молчу, и Господь уберег,
и вот Вам полночный густой кофеек.
Печатаю чисто. Почти ни ошибки.
А танки идут. И не слышно машинки.
70

ТИШИНСКИЙ РЫНОК

Антоновка сегодня по рублю.
Вдоль рыночных рядов проходят шубы.
Безногий покупатель во хмелю
торговке заговаривает зубы.

Сползает снег по яблочным щекам.
Торговка молода и говорлива.
Густая слякоть цвета чернослива,
причмокивая, липнет к каблукам.

Белесые косицы чеснока
болтаются под низким лбом навеса.
Обняв гитару, вдаль без интереса
глядит поэт с холщового мешка.
Поэт насмешлив, молод, знаменит,
гитары гриф немного перекошен,
так как в мешок насыпал инвалид
антоновку и несколько картошин.

Как будто негде взгляду приземлиться,
сквозь зимний предвечерний зябкий свет,
сквозь снег бесшумный, сквозь прилавки, лица
глядит недавно умерший поэт.

Я так изматываюсь за день,
что хочется сидеть и плакать.
Просвищет ветром возле уха
мой день да отзвенит посудой.
Ох, эта злая бытовуха,
ох, толкотня по магазинам,
где выброшены дефициты,—
и стой за молоком для дочки.
Есть женщины в селеньях русских...
А в городах — остались бабы?
И если посмотреть на лица
в очередях за дефицитом,
и если посмотреть на лица
71

в час пик, в метро на переходе,
и если посмотреть на лица...
Ведь это — люди, люди, люди,
сограждане, друзья и братья!
Нет, право, лучше ездить в «Волге»,
сидеть в отдельном кабинете,
и получать заказы на дом,
и сочинять за книгой книгу,
где всем сочувствовать туманно,
но не касаться дефицитов,
очередей и прочей прозы,
всего, что грубая фактура,
что пакостная бытовуха,
которая в окошке «Волги»
так утомительно мелькает.
Я так изматываюсь за день,
что разные приходят мысли,
которые метлой поганой
из головы бы надо выместь...
Сор из избы не выметают —
а вдруг да кто-нибудь увидит,
да что подумает, что скажет?
Сор из избы не выметают,
он заполняет жизнь и душу.
Нет, право, лучше ездить в «Волге»!

Оторваться от себя, как от земли,
засыпая на полу пустой теплушки,
нюхать мокрые рассыпанные стружки,
исчезая вместе с поездом вдали.

Отдышаться от себя, как от беды.
Засыпая под защитой плащ-палатки,
уезжая, уменьшаться без оглядки —
до звереныша, до точки, до звезды.

Только рельсы, только щели в потолке,
только темные неструганые доски,
да на станциях щекотно по щеке
путешествуют фонарные полоски.

Алишад Джафаров

Мать! Без тебя я горе ощутил,
боль не слабеет, но уходят силы,
в твоих руках я целым миром был,
в моих руках ты горсть песка с могилы.
Мать! Без тебя мне холодно в пути,
ты светлый путь когда-то мне открыла,
ты целый мир согрела на груди!
Я согреваю горсть песка с могилы.
ДОЖДЬ В БАКУ

Воинственно трубя, нагрянула весна,
в одно смешав и пригород, и город,
и сумасшедший дождь, похожий на меня,
стучит по стеклам и прохожих гонит.

Он мой двойник, безумный мой близнец,
то стихнет вдруг, то пуще разойдется,
и в каждой капле светится свинец
горячего, расплавленного солнца.
Весенний дождь, с ума сошедший дождь
взрывает землю тяжестью металла.
Я на него, он на меня похож,
как много сходства, как различья мало!

Что он творит! В него вселился бес!
Как вы его за это ни браните,
он землю вмиг поднимет до небес
и свяжет с небом тысячами нитей.
73

Проступит в небе молнии излом,
и грянет гром, как от удара грохот.
На улицах пустых нам весело вдвоем,
о сумасшедший дождь, весну принесший в город!

ОДНА СТРОКА ВЫСОТЫ

Я голоден вечно, я вечно тоскую
По пламенной строчке, по строчке великой,
Прошу вас, прочтите мне строчку такую,
Чтоб прямо как молния в сердце проникла.
Чтоб в буре, на миг подчиненной покою,
Соленой волною о грудь разбивалась,
Чтоб радугой яркой цвела надо мною,
Чтоб с солнцем и звездами рифмовалась.
Прошу вас, прочтите высокие строки,
Прошу вас, прочтите мне стихотворенье,
Чтоб, чувствуя жар вдохновенья высокий,
Душа возвышалась ступень за ступенью.

Вот небо и земля собирают рати.
Вот издалека мчится ветр гнедой...
И осень так же скупо листья тратит,
Как тратит пули воин удалой.
Не двух соседей бешеная ссора —
Двух исполинов битва здесь идет,
Не листья — слезы скорби и разора,
А листья-пули нынче осень льет.
И будет золотой, червонный, медный
Навстречу ветру слать она заряд,
Пока не потеряет лист последний
Или зима не сбросит белый плат.

Григорий Марговский

ДИСКОБОЛ

Спартанский дух, бурливший в Мироне,
Застыл — изящен и упруг.
О Человечество, не вырони
Своей Галактики из рук!

ЗАКЛИНАНИЕ

«...Ты журчи светло и слепо,
Животворная вода!
С лика можно сделать слепок,
Лик со слепка — никогда».

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ

Звала старуха голубей —
Как будто горло полоскала,—
Внучат воркующих ласкала
На голубятне сыновей.

ПОЛНОЧЬ

Безлюдная площадь простерлась окрест.
Как две дирижерские тени чудные,
Стояли влюбленные глухонемые:
Был каждый из них для другого — оркестр.
75

Шелушатся скамейки. И в луже икристая крона —
Как в зрачке водянистом асфальта — блестит
изумленно.

Молодой человек засыпает с букетом тюльпанов:
Он спешит на свиданье, в глубины беспамятства канув.
Он уверен, что там его ждет не дождется красотка...
Шелушатся скамейки, и вечер листвою разоткан.
Что случится, когда он заснет — и когда он проснется?
То ли молния чиркнет — и небо по швам разойдется;
То ли в небе ночном однокрылый рояль пронесется,
Повторяя на клавишах добрую рысь иноходца...
Состоится ли встреча во сне — и к чему их обяжет?
Разминутся те двое — легко ль отрешатся от пыла?
Но коснется крыло лишь того, кто очнется и скажет,
Что когда-то давно это было уже, это было...

НОЧНОЙ звонок

Снилось мне, будто слух мой со мною не умер,
И по проводу мерно ползла хрипотца.
И как только осекся простуженный зуммер —
Я услышал разбуженный голос отца.
Я не в силах был голос представить воочью —
Тот, что в трубке звучал, обращаясь ко мне.
И мои многоточия снящейся ночью,
Точно мелом, лепила метель на окне...
«Чуть погромче, сынок!» — попросил он негромко,
Словно чувствуя, чей это поздний звонок.
И как сердце его оцарапало кромкой
Ледяного безмолвья — я слышать не мог.
Но не мог я не слышать в молчанке бездушной,
Как шепнула в домашнем халатике мать:
«Ты спроси, может быть, ему что-нибудь нужно?
Мы сумеем по почте ему переслать!..»

76

Когда дом десять и квартира десять —
Легко запомнить и легко забыть.
И можно на судьбе замок повесить
И ставни крестовиною забить...

Но юная, в лебяжьем полушубке,
Калачиком свернувшись у крыльца,
Весна твои нелепые поступки
Оценит смехом тоньше бубенца.
Цевницею из самой сердцевины
Давнишняя стыдливость зазвенит,
Поведает, что больше нет причины
Слезиться в равноденственный зенит...
Неужто страшно так глазам незрячим,
Что солнце — слез невольных стеклодув —
О нас подумать может, будто плачем,
В знакомый дворик окна распахнув?

Есть времени долготы и широты:
Густая сеть на лицах стариков.
А правнуки — наивны, большероты —
Цветут в глуби глазных материков.

Они взрослеют, может быть, и зная,
Но не осознавая до конца,
Что здесь души история земная
Совпала с географией лица.

А мы давай — у пригородных касс!
И если время — нами верховодя —
Не обуздает нас в условный час,—
Его мы сами схватим за поводья!
77

Большой реке не хочется мелеть,
Речушкою журчать на побегушках.
И человеку легче умереть,
Чем вековечно маяться в игрушках.

Но если все известно наперед,
То это значит — миновало детство,
И балаган раешный приберет
К рукам твое мистическое действо.
Вольешься в посвист поезда. Транзит.
Лепное русло выглянет за чащей.
Но беглая вода не отразит
Души твоей — гроздиночки дрожащей!..

И все ж давай — у пригородных касс.
Чтоб след от ремешка вокруг запястья
Я целовал: как будто в первый раз —
Последнее ко времени причастье.
А фетровый ажурный абажур,
Лицо твое скрывающий ревниво
От глаз чужих, что целятся вприщур,—
Тот абажур идет тебе на диво!..

Андрей Эдоков
листья

(Осеннее наблюдение)

И тогда
в осеннем небе мглистом,
предрекая пасмурные вести,
пролетели волонтеры-листья--прочесать промокшее предместье.

Но когда
последним оставалось
средством от забвения — атака,
на страницах полевых уставов
загорелись знаки Зодиака.
В них иная слышалась команда,
в них тугие развивали флаги
ветры летописных фолиантов
и гравюр на рисовой бумаге.
Я всегда
безудержно неистов,
если нужно рассказать о листьях.
Вот они: им дождь осенний нужен —
поплывут, опасны и хвостаты,
черенками рассекая лужи,
листья — электрические скаты.
ПОЛИГОН

Капитану Аркадию Пинегину

Я помню сладкий смертоносный лес,
где ягода в урановом морозце.
Катапультируясь в закат с ракетоносца,
читал стихи полковник ВВС.
79

Потом, горючим фосфором полна,
прекрасная, счастливая, нагая,
печальный лес собою прожигая,
плыла кумулятивная луна.

А гуси —
разбиваются на кланы.
Мне кажется, что взлетом над водой
и рассеченьем неба головой
они напоминают гидропланы.

О, эту эскадрилью гидропланов,
а может быть, и авиакрыло
уносит ветер в неизвестность, но
недремлющая служба ПВО
отчетливо увидит на экранах
четырнадцать случайных гидропланов,
которые в дождливый день осенний
отринут осень взлетом над водой
и рассеченьем неба головой —
своим гусиным внебовознесеньем.

А кто-то на прощание с небес
вдруг сбросил перепончатую лапу
и крикнул вслед: ведь мы живем крылато,
а лапы увеличивают вес.

Но я обманут был, надежде вопреки.
Ну да, конечно, я подслеповато
резной листок за перепонки лапы
случайно принял в отблесках реки.
СОНЕТ
(exercise)

...я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.
В. Маяковский. «Облако в штанах»

Что может быть ужаснее страны,
где месть царит, где колосятся пули,
80

где тишина напоминает улей,
откуда, Авель, происходишь ты.
Там череп конский в топоте погонь
гортанно ржет, кого-то кличет, кличет.
Грачуя душу и когтя добычу,
там птицы щерятся на пасмурный огонь.

И ты летишь, ты царствуешь над нами,
о мой апрель, и твой прощальный взгляд
навеки отделяет смерть от жизни.
Там Каин жарит мясо. Там на тризне
беременные девочки сидят,
кинжалами свежуя дым и пламя.
ЛИК БОГОМАТЕРИ
(Маленькая поэма)
Во время раскопок в одном из старых мо­
настырей археологами было обнаружено за­
хоронение жены царя Ивана III Соломонии
Сабуровой, которая, согласно легенде, была
бездетной. В захоронении рядом с останками
царицы лежала тряпичная кукла...

I

— Ты нянчила детей своих, Сабурова?
— Я нянчила.
— Ты их гулять водила в иван-чай?
— Я нянчила.
— Прости меня, Сабурова, все начато
с твоей кончины, а грачи плачевные
выкрикивают с колоколен, словно клянчат:
— Ты нянчила?—
А им в ответ — забвение.
Начать с кончины летоисчисление
твоим потомкам кажется заманчиво.
Но это суета. Руками гибкими
всплесни над миром,
как над детской зыбкою:
— Я нянчила!
— Я нянчила!
— Я нянчила!
81

Il

Археолог отметит

чуть

позже
в объемистом томе:

«Минимален успех» —
но в сиянье ночных фонарей
на морщинке твоей

инвентарный колышется

номер,

начинается утро
забытой молитвой твоей:
«Дай мне сына, господь,
озаряющий ветры и пашни!
Дай мне царского сына,
подкидыша с паперти нашей.
День грядущий придет,
чтоб отбрасывать тени косые.
Нет, согбенные тени.
О господи, сына!
Верю в радость одну,
лишь одно я предвижу веселье--день грядущий придет,
тополиное семя посеет...»
И тогда пролетали
дожди над посадом отвесно,
и блестели, умытые ливнем, кресты.
Были дети у всех.
Не хватало им попросту места.
А Сабурова так же бездетна.
Сабурову ждал монастырь...

Ill

Ты умерла. Не знаю, кто
нашел тебя, но в келье тесной
с обычным стрельчатым окном
жил очень долго запах леса.
И, отпевая в листопад,
вставали люди на колени.
Сгорали свечи восковые,
а ветер уносил их тени.
И гулко бился листопад —
всемирный листопад, бездонный.
82

Он так хотел тебя от бед
прикрыть кленовою ладонью.
IV

Как смертный
в красных перьях гусь,
убившийся о край припая,
исход летальный преодолевая,
ты вырвалась: — Отдайте мне сыночка!
Родимого — веснушчатые точки,
родимого — я видела воочию —
он где-то за поленницей играет... —
И сникли, боже, иеромонахи.
Но, за сестру безумную страдая,
преодолели искренние страхи,
шепнули — за поленницей играет...
И протянули иеромонахи
игрушку, думая, господь нас не осудит,—
а Соломония рванула край рубахи,
доставая сморщенные груди
и призывным окликая звуком
неживое,
но над бездною великой
на ее руках забилась кукла,
кукла, посиневшая от крика.
Кровь хлестнула. А шеренги братий
замерли. Блаженные склонились.
И упала навзничь Богоматерь.
И ребенок на земле родился.
V

Спи,Сабурова, великая Сабурова.
Богоматерь с просветленным ликом.
Ты еще вернешься не однажды
сердоболью или сердоликом.

Касымбек Миграбов

Всю ночь один по саду ты бродил,
в душе мерцала лунных веток прелесть,
и в одиночестве твоем созвездья грелись,
покуда тишину не разбудил
рассветный плач младенца, древний кашель
бессонницей больного старика;
под тяжестью звучащих влажных капель
с ветвей слетела в землю тень листка...
Ты был уверен: никому не нужен,
не нужен в этой жизни никому,
как вдруг себя почувствовал ты мужем,
в тот миг, когда рассвет развеял тьму.
В саду собака прорычала влажно,
и скрипнула калитка: навсегда
ушел двойник твой, и куда — неважно.
Погасла в небе бледная звезда.

Поле вечернее, нежная дрожь синевы;
пахарь быкам своим бросил охапку травы.
День угасает. В кувшине воды не осталось.
Пахарь опять поклонился своей борозде,—
вытер он руки землей при вечерней звезде,
хлеб разломив, протянул мне, забыв про усталость.

84

У матери склонившейся в ладонях
играет сито в золотой пыли:
просыпалось зерно страданий горних
и застревает в трещинах земли
и в трещинах сердец сыновних.

Когда у пахаря отняли поле,
он на склонах гор вырезал террасы
и засеял.
Когда пахаря выгнали оттуда,
он в подоле белой рубашки носил землю
и на голых скалах сделал поле.
А когда выжили его оттуда,
в тот день Земля замерла.

По краю неба за плугом
медленно шел человек.

Холодный камень у дороги,
корнями ушедший в глубь земли.
Придет когда-нибудь человек,
сядет на тебя
и заплачет.
И тогда ты подумаешь:
Я столько же вошел и в небо,
сколько в землю.

Все лето поет кузнечик,
Летает с ветки на ветку
и высыхает на лету с песней.
О чем эти песни,
которые сжигают тело?
85

У черепахи вначале выкрали поле,
потом Солнце, а потом и воздух.
В каске было прохладно, тесно, потом просторно —
тепло,

а потом невыносимо жарко.
Пар уплывал в небесный панцирь.
Черепаха варилась в каске.
Она, три столетья идущая к Солнцу, подумала,
что дошла
и эта невыносимая жара — от непривычки.
И все же она не смогла высказать последнюю мысль:
«...Освобожусь от всего этого и двинусь...»

Солдат тоже двинулся.
Вначале к каске, потом, наверное, по мысли черепахи,
а потом к собственной улыбке.
В огромном поле два неба смотрели друг на друга:
черепашье и человеческое, человеческое и черепашье.
И человек, скользя между ними, ушел...
К Солнцу он приближался гораздо быстрее.
Гораздо.

Алексей Кубрик

Два
при
как
при

первых часа суток не видны
самом даже терпеливом взоре,
чувство переехавшей страны
равенстве в доносах и надзоре.

Любимая (о БожеІ), как легко
жить, избегая участи рассвета,
без ежедневно раскрываемых окон,
без явных «здесь» из-за туманных «где-то».
Два первых часа суток не видны.

У них такие временные песни,
что мысли не выносят тишины,
но исчезают с тишиною вместе.

Чем позже родина, тем чувства тяжелей.
Над пустотой заточенные спины,
а там, где голова, лишь бред камней,
посеянные с гордостью руины.
Чем позже родина, тем тяжелей земля.
Лететь по нарисованному своду
и, каждым взмахом целый мир деля,
так и не встретить зримого восхода.
87

Чем позже родина, тем невозможней тлен.

Ребенком к матери садился на колени,
а со своих теперь не можешь встать колен.
Чем позже родина, тем радостней сомненье.

Для того
чтоб кричать во сне,
надо только умудриться уснуть,
надо только
выловить шорох в стене
или крышу в ночь распахнуть.
Надо знать,
что можно в себя прийти,
не тревожа шум под окном.
Надо помнить,
что мир проснется к шести,
а к семи он покинет дом.
Надо выслушать,
что закричит в ответ
тот,
который лежит за стеной,
который без имени,
который сосед,
который ближе к тебе, чем родной...

Пока земли касается ладонь,
пока земля заносит, а не вертит,
у страха смерти мы крадем огонь,
который нас крадет
у повторенья смерти.

88

Между вечных и знакомых,
узнаваемых до плоти,
движутся с тобой напротив
люди снежных насекомых.
Поле птичьего покроя
с перелетным небом ночи--переврет или зароет
твой наклонный голый почерк.
Дождь вобьет людей проточных
в перетасканное поле...

Если любишь так неточно,
слух тебе дороже воли.
Вряд ли будет меньше гадов.
Те, кто ставит наши встречи,
все понять до смерти рады,
потому что думать нечем.
В толстых книгах междометий —
час Дракона, век Собаки,
чтобы собирали дети
небо, вшитое в овраги,
чтобы голосом летящим
не будить чужое горло,
чтобы в проповеди спящих
выжить
пропастью нагорной.

Мурадин Ольмезов

Я встречаю рассвет на лугу —
луг сверкает, росою облит.
Тонким деревцем на берегу
мое детство беспечно стоит.
И зовет меня в мир, что широк,
за собой молодой ветерок.
И когда я в полуденный зной,
одолев не один перевал,
любовался высокой сосной —
свою молодость в ней узнавал.
Пусть крадутся бураны с бичом —
ей, могучей, они нипочем.

Но — в вечерней уже синеве —
мне привиделся сквозь полумрак
дуб в короне отсохших ветвей,--понял я: это старости знак.
Над обрывом он еле стоял...
Почему ж меня страх обуял?

...И ПАДАЛ СНЕГ...

Малыш на снег смотрел
и радовался:
— Снег, как сахар, бел!

И напевал джигит,
коня поя:
— Снег светел,
как любимая моя!
90

— Снег сед, как я,
как старый человек! —
Сказал седой старик.
...И падал снег...

Как мальчик, летний дождь скакал
вприпрыжку по дорогам,
спустившись из-за снежных скал,
скатившись по отрогам.

Тогда, я помню, у меня
был шустрый серый ослик.
Я проискал его полдня,
попал под дождь...
А после...
Я весь до ниточки промок,
пока пришел в деревню.
А где бы я укрыться мог —
ведь нет в степи деревьев!..
Вновь дождь идет, похож на тот,
и никуда не деться,—
малыш за осликом идет,
как я когда-то в детстве...

И луна запуталась в паутине
Одинокого дерева,
Разбившись на мелкие куски,
Как выскользнувшее из рук
Фарфоровое блюдце.
И ветер, покой потерявший,
Шляется путником одиноким.
Вот и облако-бурдюк
Зацепилось за скалу
И льет черную смолу ночи,
Окутывая мраком дороги,
Плутающие в ночи.
Нет, ты не любишь меня.
Нет, ты не любишь.
Нет.

Виктор Заливочкин
ВЕСЕННИЙ СОНЕТ

...И ощутил я возрожденье духа.
Спешу к окну и вижу из окна:
На скудной грядке трудится старуха,
В свой неподкупный овощ влюблена.
Склонилась низко над землей она,
Хоть облака над нею легче пуха,
Хоть пенье птиц доносится до слуха,
Хоть листья шепчут ласково: «Весна».

Так вот она, с землей какая связь,—
Порою на колени становясь,
Кряхтит старуха и со свистом дышит.

А пальцы рук, как пять и пять корней,
Уходят в землю и играют в ней...
Кто сердцем чуток, музыку услышит.

Листва и корни мучают меня.
Я ствол у них, они моя родня.
Листва стремится к солнцу,
Корни — вниз,
А я ищи меж ними компромисс.

Покончить с ними способ есть простой,
Но я без них трухлявый сухостой,
А с ними гибок, строен на посту,
К тому же и мужаю и расту.
92

На Земле, на маленькой планете,
Только в спорте может быть ничья.
А войну проигрывают дети —
Это знает Родина моя.

Где-то взрыв, но взрыва я не слышу.
Кровь прольется — кровь мне не видна.
Пролетит «мираж» над чьей-то крышей —
Над моею крышей тишина.

Но встает вопрос: а что ты стоишь?
Боль кричит с газетного листа.
Прикоснешься — боль не успокоишь.
Отвернешься — совесть нечиста.
Ко всему еще корысть заела.
Я корыстен, может быть, вдвойне,
Там, где вроде не в корысти дело,—
Говорю о мире, о войне...
В чем корысть? Да беспокоить души!
Для того и этих слов отряд,
Чтоб спасти, спастись от равнодушья:
Равнодушье — вражеский снаряд.

Допущу — взорвется он. В Ливане
Где-нибудь не ранит никого,
Но осколок долетит, достанет
Не меня, так сына моего.

Не только с верой и с надеждой,
Но и с землей не расстаюсь:
Самоуверенности прежней
И одиночества боюсь.
Ну а земля большая рядом.
Лишь к полю из дому пойди,
И дорогой, земной порядок
Вдруг установится в груди.
93

Как хорошо, душой оттаяв,
Идти и думать обо всем:
Что людям на земле оставим
И что с собою унесем...
Вот люди есть — тот в дали манит,
Другой мне говорит: «Держись!»
Иной — неясно, чем и занят,—
Мудра общественная жизнь.

А вот земля словам не верит.
Тут слезы, грезы не в ходу.
Земля всегда сполна отмерит
Зерна и славы по труду.

Андрей Котенко
ГРИГОРИЙ СКОВОРОДА

Деревни спят, заснули города,
И месяц в небе звездам счет ведет.
О чем-то думая, молчит Сковорода
И по ночной степи ссутулившись бредет.

Молчит философ.— Есть ли в небе бог?
И что такое истина? — Молчит.
Бредет среди украинских дорог,
Несет проклятье, словно Вечный Жид.
На все вопросы он ответить рад,
Но знает: им ответов не понять...
Философы не любят брать наград,
А мы привыкли лишь награды брать.

У ветра распушилась борода.
Бредет один среди больших дорог.
И мыслит так: «Да, я — Сковорода,
Но я не знаю — есть ли в небе бог...»

Летит, гремит родная таратайка,
А кучер пьян.
Вдали играет бодро балалайка,
Шумит бурьян.
«Останови»,— мы слышим голос Блока.
Но кучер спит.
А вороной, вращая злое око,
К обрыву мчит.
95

Ехала ступа по небу,
Конь мой летел по степи.
Был этот день или не был?
Веру мою укрепи!
Ехали воины степью,
Гордо смотрели вперед,—
Словно о том лихолетье
Слава вовек не умрет.
Ехали воины дальше,
Пики качались во мгле.
Ехали воины... в танках,
Гибель неся по земле.
Ехали воины... Звезды
Скупо светили им вслед...
Только в сиянии грозном:
— Был этот день или нет?

ВОЙНА

I

Гитара зазвенела,
и песня полилась,
Работа надоела,
война, брат, началась;
Над полем тростниковым
опять взлетает дым,
Опять, брат, Куликово,
опять, брат, победим...
2

Летят по ПОЛЮ кони,
стреляет пулемет,
— Опять, брат, беззаконье
и кто-то упадет.
А на Дону — Деникин,
на Яике — Колчак,
Давай-ка, брат, на пике
святой поднимем флаг!
96

з

А в кабаке жестокий
поют опять романс,
А конь глубокоокий,
он — мой последний шанс.
Потом — опять работа,
потом — опять война,
Но главная забота:
не выпить ли вина?
4

А что же вы хотите,
какого вам рожна?
Эй, кони, не пылите!
Не жалуйся, княжна!
Зачем со мной связалась,
я не просил тебя.
От смерти отказалась
ты, жизни не любя.
5

Два дуба вековые
в саду моем стоят,
А свечи восковые
пусть небо закоптят...
А солнце с атеизмом,
а воздух без забот...
Предание о Жизни
когда-нибудь умрет...
6

Собор золотоглавый,
и небо в журавлях;
А смерть при переправах,
а трупы на ветвях...
А на Дону — Деникин,
на Яике — Колчак,
Давай-ка, брат, на пике
святой поднимем флаг!
4 Тверской бульвар, 25

97

7

Ночь звездная светила,
и месяц расцветал,
А сабля все губила,
а конь всегда спасал...
Летят по полю кони,
стреляет пулемет,
А конь мой внезаконный —
куда он унесет?

СНЕЖНАЯ НОЧЬ

Месяц, звезды, все небо в снегу...
Для таких вот ночей я себя берегу.
Я иду, и за мною плетется мой пес,
Все мои биваки снег вселенский занес.

Я люблю эти ночи за шелковый свет,
И за снег, и за шелест открытых карет.
Вот мы с Барсом идем сквозь туман и сквозь снег
И никак не поймем, кто из нас человек...
ТЯЖЕЛЫЕ ШАГИ

Мне не верится, что и со мною
Что-то важное произойдет.
— Кто стоит за моею спиною?
Кто за мною ломает лед?
Лед трещит и ломается гулко,
Отрезая за мной каждый шаг.
Замечательная прогулка!
А ведь вышел-то просто так!

И туман застилает очи,
Сзади кто-то кричит: «Быстрей!»
И не делает путь короче
Бесполезный свет фонарей.
98

А на той стороне — палатка,
И туман нас туда ведет...
Только выкрик раздался краткий:
Оступился, ушел под лед.

Может, я был тому виною
Или шаг мой был слишком тяжел...
Запишите: он шел за мною!
А быть может — никто не шел...

ИЗ ПИСЬМА
1

Листья падают, крутятся, туман приплыл из
западных стран. Но мы спим в погоне за счастьем
своим, как гуси, которые спасут Рим. Но если за­
жечь лампаду и прикурить от нее... пляски до упа­
ду, жнивье, голоса с улицы и из дома, и потом...
все это знакомо.
Потоп.
2

Черт возьми, часы отбивают час, отбивают
охоту жить, а жить — это значит охотиться за
своей смертью. Сейчас. Всегда. Везде. Да...
вперед... к звезде.
Счастливой охоты!

СКАЗОЧКА

Звезды стынут во вселенском холоде,
Не кровавый пот вокруг — роса.
Я лежу — убитый добрый молодец,
Ворон сядет выклевать глаза.
Верный конь мой ходит, не стреножен,
Вещий серый волк завыл в тоске.
— Нет, друзья, никто нам не поможет,—
Я лежу на взрыхленном песке.
4‘

99

В татарву я хаживал и к туркам,
Чуть запахнет влагой кровяной,
Крикну я, бывало: «Сивка-Бурка,
Сивка-Бурка, встань передо мной!»
И волчище серый раны лечит
Мне живой и мертвою водой...
Где я нынче? Нынче я далече,
Я лежу какой-то неживой.

Вот и ходят надо мной две тени —
Волк завоет, верный конь заржет.
Ворон кружит в воздухе осеннем,
И вокруг — земли кровавый пот.

Иван Андрощук
КЕНТАВР

Выхожу из стены, как выходят слепые из плена,
а потом, как мустанг, пораженный копьем на бегу,
перед спящей тобой упаду на четыре колена,
зарыдаю во сне. И проснуться уже не смогу.

Чуть глаза приоткрыв, ты увидишь одними белками,
как в оранжевом свете клубится светящийся снег
и к тебе простирает кровавое сердце из камня
полуявь, полусон, полуконь и чуть-чуть человек.
...Ты забудешь. Ведь сны иногда и кошмарнее видят.
Поутру ты вернешься к делам безнадежно живых.
...Очевидец сказал: «Это было почти по Майн Риду.
Только всадник — нормальный. А конь — не имел
головы».

«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ*

Продираясь сквозь шторм, увязая в безжизненных
штилях,
рассекает корабль бесконечный соленый простор.
Свищет ветер в снастях, словно крылья, трепещут
ветрила,
далеко впереди — долгожданный загадочный порт.
Словно грозди, матросы на марсах и реях и вантах:
не покажется ль берег, одетый в неясный туман?
Корабельные крысы не стали еще провиантом.
Еще держит штурвал седоглазый слепой капитан.
101

Их сердца еще слепы, а лица тверды, словно кремень,
и не стрелка компаса — ведет их мираж или свет.
Еще помнят они пожеланье «Попутного времени!»
и поют еще песни про берег, которого нет.

Неизбежен и страшен финал затянувшейся драмы,
шепчет мрачную правду вода, разбиваясь о борт:
нет на свете земли. Только море и в море корабль.
Только песня про берег и вера в придуманный порт.

Мы с вами где-то встречались.
Разменная фраза

Мы с Вами уже встречались. Не здесь и не
в этом мире —
во снах никогда не живших. Тогда еще были нами
два взгляда в одном направленьи, две капли в июльском
ливне,
хранители древней тайны, которой они не знали.
Мы с Вами уже встречались. Вот только подводит
память —
кем были мы, нам не вспомнить. Быть может, одним
молчаньем,
быть может, цветком и стеблем, слезой и надгробным
камнем —
нигде, никогда, но все же мы с Вами уже встречались.
...Нигде, никогда, но все же мы с Вами уже
встречались...
Лучи погасшего солнца в беззвездном пространстве
мчались,
слились, от зеркал отпрянув, два вздоха одной печали:
«Мы с Вами уже встречались...
Мы с Вами уже встречались...
Мы с Вами уже встречались...»

102

В умершем мгновеньи, где быть мы живыми посмели,
шевелятся тени.
В мерцающем тлене
ищи мое сердце, где все опустело.
И розы уснули в разбросанной ветром постели,
в умершем мгновеньи,
где быть мы живыми посмели.

Любимая, встанем,
уж ночь зализала покинутым травам все раны,
любимая, встанем,
в серебряном плесе купается Лунная Панна,
и с нею русалки плывут в хороводе тумана,
занявшие ноги у девушек только на танец.
Любимая, встанем!

Молчи и ни вздоха — все скоро развеется дымом.
Ни вздоха, любимый,—
мы снова проснемся с тобой неживыми,
и вновь в Черном Замке над всеми мирами хмельными
погаснут огни, окна станут слепыми.
Ни вздоха, любимый!
...Уж взрывом рассвета из чрева уютного ночи
громадные скалы кровавой короной взлетели...
...опущены очи,
безмолвные тени
в умершем мгновеньи,
где быть мы живыми
посмели...
ALTER EGO

Сотни карт исчертили мои пути,
серпантины дорог отливали сталью.
Я искал его, но не сумел найти.
По следам его шел — а следов не стало.

Плыло вёдро, метель заметала мир,
я искал его след и листал столетья —
лишь однажды в стекле на какой-то миг
показалось лицо его цвета смерти.
103

Ни в грядущем, ни в темных глубинах сна,
ни в селеньях, давно занесенных илом,
я его не нашел. Здесь никто не знал
ни его самого, ни его могилы.

В ночь блистающих звезд и зовущих сфер
я почувствовал: дальше искать нелепо —
он — во мне. Он из глаз моих смотрит вверх,
только видит там свет неземного неба.

▲риф Фарзалиев
СЕНТЯБРЬСКИЙ ДОЖДЬ

Как вор профессиональный,
Одаренный пластикой мима,
Владеющий досконально
Своим ремеслом — он мимо
Не ждавших его прохожих
Неслышно спускается с неба,
Собран, подобен кошке,
С крыши кульбит — как не был —

Вниз по хрустальным нитям
Ловко скользит, а дальше
Сцена его, взгляните,
Марионеткой пляшет...
Наши шкафы не тронул,
Что он крадет, воришка? —
Только опять влюбленных
Позагонял под крыши.

Снега молит студент,
Дорогое пальто
На залатанный свитер надев.

Просит — солнца! другой,
Под пальтишком потертым
Ощущая новехонький свитер.
Меж двух просьб — ни туда, ни сюда —
Плачет бедный аллах...
105

МЕСЯЦ АБИТУРИЕНТОВ

Если бы я не видел
Собственными глазами,
Как переполошились
Перед грозой сельчане.
Если бы я не слышал,
Как ураган колотит
По воротам и крышам
Мокрыми кулаками,

А по лицу наотмашь
Хлещут тугие струи —
Я бы сказал: мой братец
Снова не сдал экзамен,
Срезался в институте и,
Обливаясь потом,—
Злясь и пыхтя,— вернулся
В наше село, в наш август.

Бойко Ламбовски
(Болгария)

ЗАПРЕЩЕНО ДЛЯ КРЫС
Димитров был прочной молнией
в непрерывном движении чело­
веческого света. Грубой силе он
противопоставил совесть.
Поль Элюар

Вы опять боитесь его.
Вы — все, которые
кричите солнцу
восходить по приказу.
Вы — все, которые
расстрелы тренируете
на заднем дворе
своей души,
вы — фюреры вчерашние,
сегодняшние
и завтрашние;
вы опять боитесь его.
Он вас узнает —
по тому, что, где вы рождаетесь,
как зараза по земле
пепелища и плацы расползаются.
Он вас узнает —
по тому, что, услышав ваш голос,
тюрьмы честь отдают
с голодной и страшной улыбкой.
Он вас узнает —
по тому, как мордашки вы корчите
с неистовой завистью
в Бухенвальде,
Освенциме,
Дахау.
107

Он вас узнает —
вас — всех младших братьев чумы.
И ждет вас на пороге времени
с ядом для крыс.

ВИНА

Я знаю, что в дверь моей жизни скребется когтями
Вина-побирушка в одеждах шершавых, в слезах,
на корточки сядет, в замочную скважину глянет
зрачками-отмычками в желтых и страшных глазах.

(А то налегает на двери с усильем, как пахарь.)
В постели лежу без движений, во мне немота.
А дверь задыхается в собственных петлях от страха,
и маревом красным висит надо мной темнота.
Лежу без движенья, напрягшись, но слышу—все глуше
за дверью шуршанье, она затихает во тьме
и там разбухает громадною жирною тушей,
а тишь пробуждает здоровые мысли во мне.

Нормального счастья нормальным желаньем желаю,
проблемы нормальны и взгляды на жизнь как у всех,
и женщин нормальных нормально к себе привлекаю
нормальной попыткой быть странным поэтом, как все.

Но все это пусто, так пусто, что там, за порогом,
за дверью, за жизнью, одна бесконечность видна...
О двери я бьюсь, и громадным животным со вздохом,
ворочаясь хищно, глаза продирает Вина.

Я знаю: когда-нибудь с ревом она разворотит жилище,
чтоб я муравьиным последовал шагом за ней,
чтоб каждый урок я вымаливал робко, как нищий,
чтоб всех сумасшедших я был и смелей, и смешней.
Но если за ней не пойду, то я вскоре увижу:
лежит побирушка под дверью нелепо и там
молчит, умирая...
и он, наклоняясь все ниже,
к моим приближается желтым и страшным глазам.
108

НОСТАЛЬГИЯ, НАЗВАННАЯ ЛЮБОВЬЮ
1

В гармоничном саду твоей жизни
все чинно, но знаешь,
нереальней пылинки,
нелепей травинки в руке
на глаза появляюсь,
как плюшевый львенок, родная,
обнаруженный вдруг
в позабытом тобой
сундуке.

И поэтому так
ненасытно ко мне приникаешь,
чтобы тотчас забыть,
отшвырнуть,
и уже не глядишь.
Над прической колдуя,
дрожишь
и, меня забывая,
гармоничной тропинкою
к мужу и дочке
спешишь.
Нет огня для тебя,
нет желания,
ярости;
в ржавом
сундуке я покоюсь,
как будто в игрушечный ларь,
я проник
в твое царство,
и, чтоб не разрушить державу,
царь зверей бутафорных,
я стал — полинявший бунтарь.
Но пока тебя нет,
я смотрю на замок,
и тотчас же
шерсть встает на загривке,
а в горле —
рычания ком.
Так немного мне нужно,
109

чтоб вырвать желания жажду,
чтоб настигнуть тебя
угрожающим, гибким прыжком.

Так дразните же льва,
даже мертвого льва,
даже эту
полинявшую куклу,
посаженную под замок!..
Все мы — бога осколки,
взорвавшего мозг свой
воспетый,
чтоб яйцо расколоть,
где он был
совершенным,
как бог.
Все мы... Вспыхнет
над шаром,
тяжелым
железом и солью,
ностальгия, острее,
чем самая
острая боль.
Это, слышишь, игрушки
все рушат и рвутся
на волю.
Это, чувствуешь, люди
выходят на смерть
и любовь.
2

Но мы смотрим на звезды...

Но хриплые ржавые гвозди
безнадежно молчат, крестовину небес расщепив.
Как трясущийся трезвенник сок выжимает из гроздьев,
на небесном пиру пьем запретные вина любви.
Моя дальняя, я еще не был ни разу собою;
за чужою улыбкой честней и спокойней грешить.
Жизнь хотел я устлать золотою твоей чешуею
и в холодное море обратно тебя отпустить.
110

Так я раньше... но слизь расползается скользко, и
блещет
перламутровый пол (над полетом утеряна власть),
набухает паркет, изменяя надежные вещи,
и трясина-ковер раскрывает зеленую пасть.
А в глазах твоих крик — он становится громче.
В глубинах
твоей памяти я задыхаюсь, как грудь на бегу.
Твою первую жизнь не разрушить, и знаю, повинный,
что вину твою взять на себя никогда не смогу.

Что ж, осталось с разлету, блаженней объевшейся
мухи,
тело бросить на пол — на паркетную склизкую жизнь.
Или дай мне свободу, свободу хотя бы на муки.
Для небесных распятий свободные руки нужны.
ВЕСТНИК

Вернулись солдаты и газом руки помыли,
картонные шлемы с голов посрывали, смеясь.
Подозвали меня:— Мчись быстрей, вестоносец, к
миру —
пусть столы накрывают для героев, а значит — для нас.
И тогда я понесся... Меня поджидали дороги.
Я готов был бежать через горы, моря и огонь.
Отставали друзья по пути, и собаки смеялись под ноги
мне
и оскалом зубов ограждали мой бег от погонь.

Как живая стрела и как умная пуля убитых, я
перескакивал, в крике кровавые губы кривя.
— Что, оглохли, людишки? — орал я.— Ушибло вас
страхом и битвами? —
Но стояли они... Будто не было рядом меня.

Сквозь меня говорили. Надежды за спинами прятали.
Так же матери прячут от сглазу детишек своих.
Жизнь их лбы отмечала по-свойски, печатями пятыми,
но в душе, но в душе каждый рад был несчастью
других.
111

Но в душе, но в душе мы всегда — соглядатаи дьявола,
он с ухмылкою шепчет, что воин живет без лица,
что под латами воина кровь разреженная плавает,
что в короне картонной любой всемогущ, словно царь.
Значит, бег прекратить! Стану костью в гортани дороги.
Закричу на весь мир, что не мир я принес,— Ничего...
И глаза мои внутрь обратятся, земные и строгие.
И свой голос взращу я и вновь уничтожу его.

Я снимаю сандалии. Пусть свои силы попробует,
чтобы цели достичь, с трубным голосом вестник иной,
чтоб не сбиться с пути и вернуться той же дорогою,
не заметив толпы, повернувшейся к бегу спиной.

КРИК

Птицы яйца свои потрошили с неистовой яростью.
Попугай матернулся и выхаркал кровь со стеклом.
Соловьи заревели. В силке трепыхалась и каркала
неживая ворона с рассохшимся, голым крылом.
С писком небо упало. На корточках плакали, сникшие,
словно дряхлые старцы, четыре могучих орла.
Свиньи тучи терзали. И мерзко равнина хихикала
и, как пьяная до смерти, жирною нефтью рвала.

А со дна инкубатора, жалкие, кроткие, злобные,
лезли бройлеры — верные слуги своих потрохов.
С неба звезды склевали, набив ими дряблые зобики,
и глаза расклевали у рыжих лесных петухов.

Смастерили их клювики новое небо — жестяное.
В нем оскалилась рожа неоновой хитрой луны.
Горизонты вокруг заложили навозными стенами,
и корыто помоев таилось у каждой стены.

Словно в темном яйце, я в кровати металсямучительно,
я сгорел изнутри, перед тем как вовне заорал:
— Слишком рыж, слишком дик, слишком слеп, чтобы
к ним приобщиться мне,
слишком жалок, и кроток, и зол, чтоб дожить до утра!

Марина Катыс
ИЗ ЦИКЛА «ДЕКАБРИСТАМ»
1

Раскрыли день. Сломали черствый снег.
Пустились вскачь две загнанные клячи.
И кружится над вымыслом незрячим
Доверчивый ненаступивший век.
На санный след ложится волчий след.
Но нет погони, лишь глаза пустые
Следят, как тает в глубине России
Почти знакомый женский силуэт.

Что толку в том: «иные времена»?
В какую даль уносит птичьи стаи?..
Лишь ветер книгу на лету листает,
Но там все имена... лишь имена...
Через тире две даты и — вопрос.
И нет судьбы. Есть — жизнеописанье,
Забытый день и ржавый снег изгнанья,
Который пережить не довелось.
2

Два человека в комнате пустой.
И через миг—наступит пониманье...
Ветшает дом. Сменяются названья
столиц, и стран, и незнакомых улиц...
Их встреча на столетья затянулась,
а сверстники давно ушли в преданье.
Темнеет крепость, как бессменный часовой,
и длится ночь последнего свиданья.
Семь тысяч верст для них — не расстоянье,
хоть письма безнадежно разминулись...
Но чистых лбов бессмертие коснулось —
родной страны морозное дыханье.
113

Люблю. Любовь.
И целый мир — к ногам.
Симфонии, сонеты, фрески...

войны!
Цветы, созвездья, капища богам...
И этого всего Она — достойна.
Но есть три слова, что сильней любви,—
в них пустота и равнодушье смерти:
я не люблю.
И холодок в крови
еще страшней, чем подпись на конверте.

За руку
водят ребенка,
и он вырывается,
потому что думает,
что уже большой.

Руку
предлагают любимой женщине,
но она отказывается,
потому что думает,
что ее не любят.
Руку
подают старухе,
чтобы перевести ее через дорогу,
и она благодарит
постороннего человека.
Я же
стою на ветру
и зябко ладони тру...
И никто не возьмет меня за руку,
чтобы просто ее согреть.
114

Кому что выпало любить...
И нет корысти в этой страсти
судьбу за боль благодарить,
в молчании встречать несчастье.

Когда же вексель к платежу
предъявит время равнодушно,—
отдать лишь то, чем дорожу,
не поминая всуе душу.

В СКВЕРЕ

Который век подряд
здесь облетают листья...

Который век подряд,
забыв про все дела,
смотрю, как сквозь закат
стальное небо чистят
обтрепанные ветром
два облачных крыла.
Который век подряд...
Под небом стынут клены.
Который век подряд,
не ведая утрат,
здесь девочка бежит
в пальтишке с капюшоном,
вслед женщина глядит...
Я помню этот взгляд.
Который век подряд...

...Прошло уж четверть века.
Куда она бежит? —
Куда глаза глядят!
От материнских рук —
к чужому человеку,
еще не осознав,
что нет пути назад.

Рифат Гумеров
РОССИЯ

Величие неба.
Величие рек...
Вкус черного хлеба
Запомню навек.
Запомню дороги,
Крутые слова,
Как тихо под ноги
Ложится трава.
И синие дали
Под синью небес,
И в светлой печали
Березовый лес.
Морозы. Морошка.
И русская печь.
Как снег и картошка —
Рассыпчата речь.
ДЕДУ

Обложку ветхого Корана
Ладонью трогал он корявой,
Шепча при этом:
— Бисмилля...
Хлебнув на свете много бед,
Прожил мой дед сто двадцать лет,
О смерти иногда моля
Аллаха своего:

— Омин...
Ведь горя много — дед один...
lió

Прожив на свете двадцать лет,
Не заслужил я в рай билет,
Когда умру — то на века...
Я — атеист и моралист,
Сейчас сижу — мараю лист,
Шепча при этом:
— На фига...

Но забываю в двадцать лет,
Что горе есть...
Что деда нет...

ВЕСНА

В антеннах — древняя деревня.
От солнца тают облака.
Грачи базарят на деревьях.
Земля парнеє молока.

Судачат бабки у ворот.
Судачат на плетне сороки —
На них лениво смотрит кот...
Но вот закончились уроки.
Из школы школьники бегут...
И, как директор птицефермы,
Солидный гусь идет на пруд.
С чужой гусынею, наверно...

Как датский принц — я одинок.
И на моих дверях — замок.
А я — среди фамильных рамок
Портретов всей моей родни...
Воспоминания одни
По замку бродят сквозняками...
117

И чудятся твои шаги —
От них расходятся круги,
Как будто в память
брошен

камень...

НА ПАМИРЕ

Усталость гор. Прохлада ветерка.
Конец дорог.
Луна катилась в юрту сквозь отверстье.
В «Спидоле» чабана пищала рация.
Собаки — с годовалого телка —
Ловили блох
В своей косматой шерсти,
Клыками клацая...

Мой дядя очень любил свою невесту.
Так говорит моя бабушка...
Началась война.
Дядя ушел на фронт. Добровольцем.
Его невеста вышла замуж за дядиного друга...

«Когда вернусь,— писал дядя,— убью обоих...»
Но он не вернулся. Пришла бумага.
А бабушка не может читать по-русски...
«Пал смертью храбрых...» — прочитали ей.
Молчала бабушка. Дядина невеста рыдала.
Дядина невеста выла. Молчала бабушка...
Дядина невеста ушла к бабушке.
Тогда люди называли ее дурой.
Сейчас я называю ее тетушкой...
118

О столице пел ветер цыганский,
И дорога стелилась мне скатертью...
Но я был сиротою казанской
У Казанской своей богоматери.

Все развеют ветра, как листву.
Я стоял — на сей раз устоял...
А я думал, что знаю Москву.
А я знал лишь Казанский вокзал.

Тамара Нестеренко

Мы падаем, чтоб подыматься,
И чем длиннее трудный путь,
Тем тяжелее притворяться
И ненавистней спину гнуть.

И у надежд обличье вдовье,
И поначалу не понять,
Что опыт — это послесловье
К любви и времени печать.

Пролог — как головокруженье:
Упасть, подняться и пойти...
Не мастерство, а вдохновенье —
Начало каждого пути.

Печальная? — и всего-то...
Спокойная — вот беда.
Одна у меня забота:
На улице — холода
И то, что в кармане пусто
Уже на четвертый день,
А раньше — пальцы до хруста
И с головой в сирень...
120

Когда улягутся все драмы,
Пройдут, как в небе облака,
И радость первой телеграммы,
И боль последнего звонка,

Да будет мир в душе усталой,
Покой и светлая печаль,
И поздних сожалений — мало,
И ранних откровений — жаль.

Я думала, это — усталость,
Мечтая найти покой.
А просто — мне не писалось:
Ни правой, ни левой рукой.

Мне просто тоскливо было
Без новых и звонких слов,
А я-то вообразила,
Что, может быть, это — любовь?..

Сиренево-душны рассветы,
И ночи прозрачно-тихи.
Томится московское лето
И с легкостью входит в стихи.

Качаются ветки жасмина
И пахнут недавним дождем.
И, как гамаки, паутины
Висят и сдаются внаем.
121

Вокруг, конечно, суета,
Но это все же — дело,
А у меня опять мечта
Реальность одолела!

А у меня опять туман
Глаза застлавшей влаги,
А у меня такой роман!
И снова — на бумаге...

Пульсация. Приток горячей крови.
(Какой тоской тебя задеть, какой строкой?)
Я умираю — в добрый путь! — по доброй воле
От рук твоих, не под твоей рукой.
О руки любящих, о вы, орудья мести
Любимого! (Тебя унять — какой мольбой?)
Мне и в гробу лежать твоей невестой
И чьей-нибудь последнею женой.
Пульсация. Толчок. Осталось мало.
(Какой строфой тебя предать, забыть — какой?)
Нас раздвоила жизнь, чтоб смерть соединяла.
Пульсация, толчок, удар, покой...

Люблю, как будто через силу,
Как будто прячусь от беды.
Спаси и помоги, мой милый,
Сухою выйти из воды.
Давно сама с собой в раздоре,
Я не умею мудро жить,
Я знаю, что люблю от горя,
Что очень трудно — не любить,
122

Что ты — предлог, счастливый случай
Поверить в собственную ложь,
Что от тоски моей горючей,
От страха — только ты спасешь,
Что — боже мой! — с такою силой
По нежности чужой скорбя,
Я против воли полюбила
И поневоле жду тебя.

Цветут золотые закаты,
Давно незнакомые мне,
И листья парят угловато
В застывшей слепой тишине.

А я, виновато сутулясь,
Как рыба на крепкой блесне,
Изгибами каменных улиц
Брожу, как в навязчивом сне.
Я в душном угаре столицы
Хожу и живу наугад,
А где-то волшебные птицы,
Качаясь на ветках, сидят,

А где-то идут проливные
Дожди и в ладонях ветров
Закаты горят золотые
Меж бледно-лиловых холмов...

Упущена. Я вырвана из рук.
Я — желтый лист. Меня не удержали.
Меня несло. За мной не побежали.
С изяществом разыгран ловкий трюк.
123

Кружило, и кружилась голова.
Я уцелела. Я себе на диво
Багрянцем загоралась горделиво
В хрустальной вазе посреди стола.

Был крепок сон хрустального стекла,
А я любила музыку и свечи.
Случалось, что доверчивые речи
Я шелестела теням в зеркала.

Я примирилась с тиканьем часов,
С сиамской кошкой и лучом заката,
С дождем октябрьским, зло и виновато
Стекающим с кренящихся Весов.
И
В
И
Я

тоненькие нити бытия
меня привязанностями врастали,
вдруг мир всколыхнулся и растаял...
сгорбилась. Но это
была уже не я.

Андрей Новиков
ДЕТСТВО

Копается бабка на грядках,
одетая в черный салоп.
И воздух, пропитанный мятой,
к резному крылечку плывет.
В заулке начищенной медью
старинный блестит самовар.
Сипит тонкой струйкою пар.
Подперта поленница жердью.
Сжигают ботву в огороде
соседнем, и воздух горчит.
Наседка с цыплятами бродит,
по камушкам клювом стучит.
Мне дядька пропеллер строгает
на память — пора уезжать,
а сам потихоньку ругает
за мной прикатившую мать.

У деревьев особая стать.
Резкий ветер листву поднимает —
Захотелось деревьям летать,
Целый вечер деревья летают.

Как в теснине квартальных границ
Молодою листвой они плещут!
И на крыльях испуганных птиц
Их прозрачные тени трепещут.
125

МОРСКАЯ ПРОГУЛКА

С утра —
С утра свежий ветер и рябь,
Зеленая с белою пеной,
На галсе чуть шкоты ослабь —
И парус захлопает белый.

Под ветер корму повело,
И румпеля резче движенье.
Как паруса строго крыло!
Как зыбко его отраженье!

Волнисты, искристы усы,
От киля бегущие мерно.
Вода затекает в пазы
Обшивки от сильного крена.
Вода попадает за борт
И плещет о банки и днище.
За гребнем скрывается порт,
И ветер пронзительней свищет.
От волн переборки хрустят,
Удары все звонче и резче...
И щедро на солнце блестят
Латунные дельные вещи.

Я влюбился в дочку графомана,
Благо дом их по соседству был.
Приходил к ним в гости постоянно —
Как поклонник ярый приходил.
Но увы, в его попался сети,
Мы часами распивали чай,
И слова стихов его, как плети,
Хлопали в бессмысленных речах.
Богом позабытая фигура,
Архитектор косных рифм и фраз,
Важно говорил: литература
Не забудет, не забудет нас!
126

...Уходил я далеко за полночь.
Он в дверях мне долго руку тряс,
Предлагая всяческую помощь
В трудном восхожденье на Парнас.
Может быть, за этими речами
В графоманы завтрашнего дня
Взгляд ее, исполненный печали,
Незаметно провожал меня.

В ПЕРВЫХ ЧИСЛАХ СЕНТЯБРЯ

Этот лес немного грустен:
Ломкий сухостой травы.
Речки маленькое устье.
Мы пока еще — на «вы».
Расстоянье не нарушу
Между нами,
Не хочу...
Лес заглядывает в душу.
Ты молчишь, и я молчу.
Так, случайная прогулка
В первых числах сентября.
Голосит кукушка гулко,
Долголетие даря.
Что нам будущие годы,
Откровенно говоря...
Так, прогулка на природе
В первых числах сентября.

Игорь Фуфаев
АВТОПОРТРЕТ

Я вспыльчив ужасно и мнителен очень,
Некоммуникабелен и ко всему
Страдаю болезнью — иронией почек,
Иронией, впрочем, к себе самому.

Оранжево-грустный, ранимо-зеленый,
Таким я когда-то в Лупиловке жил.
Наивный мечтатель, конечно, влюбленный,
Я жизнью цветной, как драже, дорожил.
Линяю теперь... Но покуда под пальцем
Еще собирается кровь к ноготку,
Я вышью из прошлого на пяльцах
Свой образ, свой дух на курином току.

Он теплый, весь в перьях, и в красных, и в белых,
Он с клювом-стручком и с гребенкой-пилой,
Но вместо озябшего сизого тела —
Размытость энергии. Странный? Такой!
Он легок — листок запылавшего клена,
Отдавший, как донор, другим хлорофилл.
Он темен, он густ, словно шапка пиона,
И светел по-вербному, светел и мил.

Серебряный воздух — последний напиток,
Примите его, мои почки. Насквозь!
Притерпится мысль: смерть моя не в убыток.
Ничто, никому я не должен авось.
128

Ты — птица! Тебя не удержишь!
Лишь в розовом ангельском сне
Я чувствую хрупкую нежность,
Зажатую в теплой руке.
Лучинки горячих фотонов
На пляже ловлю,— выходной.
Тенистые ломтики кленов,
Как дети, лопочут со мной.

Из сумки «лимонку» граната
Достану. Надрежу бочок.
Холодные капли агата
Замрут на припухлостях щек.

Задумаюсь. В матовом небе
Распишется зло «ястребок».
На вышелушенные колени
Наброшу хрустящий платок.
И с краю, по белому полю,
Забыв обо всем на земле,
Я выпишу с грустью и болью
Стихи о любимой — тебе!

Кусты росой ладоши жалили,
Дорога тоненько текла
Сквозь чащи терника, над наледью
Студеной песни родника.
По сарафану трав нехоженых
Цветами выткан быстрый след.
Твое лицо, платок в горошину
Мелькают рядом. Глядь — уж нет...

Тот час, быть может, мною выдуман,
А поручиться, право, лень.
На старой крыше, ржавых выступах
Шесток придумала сирень.
5

Тверской бульвар, 25

129

За нею, спрятавшись, на корточках,
Мы целовались как могли.
Срамили бабки нас из форточек,
В кулак кряхтели старики.

Укромной сыростью навеяна,
Та сказка выткала зарю.
Ты взглядом медлила рассеянным,
Ладонью трогая мою.
Усами мудрыми раскачивал
На белой туфле мотылек.
Судьба свиданье нам назначила,
А слов господь не приберег.
Я как в шпаргалки на экзаменах
В глаза ромашковые те
Смотрел, и ждал, и ждал отчаянно:
Когда же ты подскажешь мне?..

Я с каждым днем все с большей нежностью
Об этих думаю глазах.
Не отличавшийся прилежностью,
Теперь познал и боль и страх.

Срывает утро с плеч безжалостно
Вуаль приятных сердцу снов.
По переулкам рыщет яростно
Зверье тупых грузовиков.
Туман пронизывая наискось,
Асфальт стремительно увлек.
Случайным желтым хрупким аистом
Вдруг жидко вспыхнул тополек.

Мне недосуг ему покаяться.
Да это, право, ни к чему.
В последний раз он улыбается —
Растает завтра на ветру.
130

Достойным сердцем муку пестуя,
Вот так с улыбкой и умрет...
Не тяготись моими песнями.
Конечно, это все пройдет.

ЭЛЕГИЯ

Как я затратил много дней и сил,
Чтоб среди жизни жизнью наслаждаться,
Чтоб, умирая, снова возрождаться
Березами на холмиках могил.

Зеленое пространство ярких дней,
Орешники зеленого пространства...
Пройдя сквозь жизнь, сквозь горькие мытарства,
Хочу еще отведать вишен клей
На троицу... Лист памятью почил.
Береза оплела корнями Толю
И бабку Мавру и тоскует вволю
Над холмиками крохотных могил...
ВЕЛИМИРУ ХЛЕБНИКОВУ

Пером ли, шпагой, сердцем ли, умом
Судьбу кромсали смельчаки доселе,
В острогах гнили, мощами скудели,
А слава находила их потом.
Потом... когда, над склепом вознесясь,
Душа молитвой тихой бередила
Траву, кусты, ольховые стропила,
Тревожным ковыряя грязь

И скверну будней. В уголке пристроясь,
Томился гений и его грехи.
А в наволочке плакали стихи,
В любви по локоть и в цветах по пояс...
Великие, мир создан не для вас!
В просторы дней карабкаются стройки,
А за буфетом умирают строки —
Огромные планеты нежных глаз.
5'

Нина Ягодинцева

Мне до безумства не подняться —
Уже умна чужим умом.
Я не желаю ни богатства,
Ни испытания огнем,
Ни
По
Ни
Ни

тайных странных путешествий
незнакомым городам,
долгих слез, ни утешений,
обращения к звездам.

Мои обычные дороги —
Не сновиденье, не побег,
А полусонные чертоги
Заброшенных библиотек.
Там выцветшее голубое
Подобно сорванной звезде,
Там можно быть самим собою —
Последним словом на листе.

Неумолимо умирают храмы,
Чертополох ползет из-под земли,
Зияют белокаменные раны,
И темнота бесчинствует внутри.
Ни смуты, ни пожары, ни погони
Не разжигают звона на ветру.
Молчание —
132

Как будто колокольни
Лишились языков за клевету.

Все ржавчина кругом и паутина,
На крышах
Дремлют тощие кусты.
Унылая и страшная картина:
Земля забыта,
Небеса пусты.

Над закатом, невесом,
Проплывает голос детский.
Посветлевшая лицом,
Я гляжу сквозь занавески.
Вижу небо, словно сплю;
Розы грубые на ткани,
Невесомый голос пью
Осторожными глотками.
А потом расскажут мне:
Между розовым и синим
По закатной стороне
Проплывала птица Сирин.

Он вскормлен с копья,
Он вспоен вином.
И что ему я,
И что ему дом —
И что ему дом,
В котором не спят,
И что ему дочь,
Когда он солдат?

Мне думать одной,
Мне плакать одной.
И что ему ночь,
Когда завтра бой?
133

Тень, промелькнувшая в окне,
Пересекла чело.
Дитя заплакало во сне
Незнамо отчего.
Я на руки возьму тебя,
Губами прикоснусь к виску.
Откуда знаешь ты, дитя,
Тоскучую тоску?

О чем ты плачешь по ночам
Безудержно, взахлеб?
Слеза чиста и горяча,
Прохладен детский лоб.
Я пристально гляжу во тьму,
В сплетение теней —
Что горько сердцу твоему
На родине твоей?

Неужто, в вечность уходя,
Страданья дней былых
Не так больны, когда дитя
Оплакивает их?
На годы смуты и войны,
В отчаянье и страх?
Неужто слезы пасть должны
Через полночный мрак

И вера вечного добра
Свой нестерпимый свет
Прольет на горку серебра
Из тридцати монет?
И Землю сонмы грозных звезд
Хранят средь пустоты
За то, что мы от детских слез
Безгрешны и чисты...

ИЗ ПОЭТИЧЕСКИХ СУР КОРАНА

ИДУЩИЙ НОЧЬЮ

Спящий в каменном доме —
Пленник холодных стен.
Идущий в ночи подобен
Пронизывающей звезде.
Он бросил свою обитель
И вышел в простор один,
И небо — его хранитель,
Создатель и господин.

Идущий навстречу звездам,
Омытый млечной рекой
Узнает, кому он создан
И спутником, и тоской.

Узнает, чего же ради
На небо смотрел с мольбой,
И ратником божьей рати
Он примет последний бой.

УТРО

Клянусь дыханьем темноты,
Ее приливом и отливом —
Не зря зовут тебя счастливым:
И молод, и удачлив ты.

Ты знал космическую стужу
И звезд больных холодный пот,
Но ниспослал тебе господь
И плоть, и кровь, и живу душу.
Ты был пылинкой — не забудь!
Но перестал судьбы бояться.
Живи, цени свое богатство —
И дом родной, и дальний путь.
135

Твои поля посеву рады.
Твои сады стоят в цвету,
Но помни: встретишь сироту —
Он брат тебе,— прими как брата.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ

Когда распрямятся сутулые плечи земли,
Когда она сбросит постылую тяжкую ношу,
Рассыплются стены в тяжелой багровой пыли,
И спросит тогда человек: что ты делаешь, боже?
И вдруг он услышит, как глухо рыдает земля,
Как тихо она говорит свои страшные вести,
Как плачут дороги, как молятся в небо поля,
Как мертвые камни поют бесконечные песни.

Багровая пыль поползет между черных руин —
Так змеи меняют уже отслужившую кожу.
Безмолвные люди увидят деянья свои
Пред ликом вселенной,

Пред властью и милостью божьей.

МЧАЩИЕСЯ

Клянусь я степью, что лежит, пустая,
И остро пахнет волчьей кровью и бедой.
Клянусь летящей по степи голодной стаей,
Непобедимою и дикою ордой!
Их злые кони поднимают волны праха,
Дыханье их — сплошной дрожащий рев.
Бледнеют звезды от стремительного страха,
И багровеют белокаменные стены городов.

Клянусь, страшна и неизбежна божья кара
Неблагодарным, возлюбившим свой покой!
Но город спит, и только инок старый
Покорно крестится дрожащею рукой.
(36

Встань, прочь иди — ты опоздал молиться,
Здесь грянет скорый суд, ужасный суд творца.
Сровняются с землей дома, гробницы,
Живые с мертвыми смешаются сердца,
И
И
И
И
О

голубой небесный свод покроет сажа,
камни будут корчиться в огне,
встанет мертвый плач,
только он расскажет
страшном дне.

Александр Закуренко
ПРОГУЛКА ПО КИЕВУ
(Поэма)

Не отлучался столп облачный днем и
столп огненный ночью от лица народа.
Исх., 13,22

Окраины города, остовы черные,
Окалины воронов на небе рваном,
Оскаленных ворогов бранные раны,
Тела без названий и души удушенных,
Скелеты деревьев и склепов разрушенных...
Странно:
Куда я попал? Что за мир беспризорный
Со всех колоколен бушует в меня?
Со всех подворотен, силками кляня,
Зовет и грозится судьбой поднадзорной,
Сожженным минувшим, смиреньем позорным,
Призваньем обломанным, душой иллюзорной...
Откуда здесь я?
Криком выкрикну ль, скомканным
В дрожащих губах,
криком, суженным
к горлу:
Откуда я здесь?

Это ль — город?..
Не помню,
Как я проходил без надежды и суженой
По городу нежному, вьюжному, южному,
Как в самости тела, беспечно, бездушно
Я жил, не ценя сладкий воздух огня...
...Мне душно...
Распластанный воздух огнищ и пожарищ,
138

Как сеял и жал на пространствах тюрьмы,
Все к свету стремился сквозь стражников тьмы.
Сквозь сыпь фонарей, сквозь коросту неонов
Не видел ожогов на коже полей,
На теле асфальтов, каким фараоном
Ты предан, мой город? Гробницы детей
Каким крысоловьим напевом одаришь
И чем пепелища свои отоваришь?
Мне стыло среди беспричинной толпы,
Мне душно на ярмарках и балаганах,
Мне страшно и странно:
Откуда здесь мы?
Мне страшно все бросить, забыться невольно...
Андреевской церкви бескрылый полет,
Толпа прокаженных, балет колокольный,
Алтарь во Владимирском, Демон крамольный,
Владимир с крестом — я спасен! — и довольно
Метаться по памяти жизнь напролет!
Так сладко забыться, влюбиться привольно!
По городу — хохот, вино, хоровод...
Ах, это опять Рождество! Пляски ряженых,
Волы развлекаются в стойлах отверженных,
Поют мертвецы в саркофагах острожных,
Разрушены башни, и в городе стражи нет,
Отравлены ясли, мы порче подвержены,
И сладко любить и любить невозможно,
И кто это?
Кто это
в колокол бьет?
И что это?
Что? — мне мерещится, что ли:
Над пастбищем города — белое поле,
Над пастбищем мира снегами метет?..
И бойкая тройка звенит бубенцами,
И бесы вприсядку идут молодцами
По снегу босому...
Пушистым песком,
Желтком мирозданья бегу, зыбконогий,
Откуда я здесь?..
Это ль я, без тревоги,
139

Без муки, истерики, выкрика, страха,
По пляжу несусь к просветленной воде,
Срывая свою оболочку с рубахой...
...Цыпленок разбил скорлупу сознанья...
Я в мир вырываюсь, не ведая, где
Теперь я и что это — Днепр? это — город?
Его придыханье, струящийся говор?
Над морем деревьев — поветрье раздора,
Поверье пожаров, и горя, и мора,
Сквозь горы деревьев, сквозь горькие взоры
Куда нас несет?
Это ль — День приговора?

Сквозь сыпь фонарей, сквозь коросту неонов
Не видно ожогов на теле твоем,
Мне преданный город, каким фараонам
Ты продан, мой город, зачем и почем?
Во время какое, ты — Рим или Троя?
Народу ль чужому, врагу ль своему?
...Цыпленок склевал пирамиду по зернам...
...Считатель ждет рифмы к «по зернам»? —
«позор вам!»...

Я щурюсь, мечусь, я понять не могу —
Сирень ли пылает на том берегу?..
Под хохот купальщиц в ангинном бреду,
Под хохот гетер в Гефсиманском саду,—
Откуда я здесь? — на снегу, на бегу,
На золото Лавры золою бегу.
Там хата — в обугленных стенах, там — мать,
Там воздух отравлен, там сладко дышать...
Откуда я здесь? Лица ль, тени ль, иконы?
Как Он далеко, но ни звука, ни стона!
Ни неба на небе, ни звезд, лишь одна
Надсмотрщицей черной, горчичной сиделкой,
В полынном дурмане на полой сопелке
«Осанну» дудит над агонией дня.
Распродано небо, закончена сделка,
Откуда здесь я?
А в сладкой реке и тепло мне и мелко,
И можно барахтаться в хляби и влаге,
И в Бабьем Яру, и в школьном овраге,
И франтом пройтись по бульварам бумаги.
140

Откуда я здесь?..
Среди горнего света:
То ль — огненный столп, то ль — с распластанных веток
Грифонов и гадов струятся тела...
Горячая грелка на коже ознобной...
То ль с дерева мира, то ль с дерева зла
В постель мою падает жаркая мгла,
Помпейскому полдню подобна...
Пятнистые ленты беспомощно вьются
В зубчатых ладонях силка...
Холодная грелка на коже горячей...
Горящие птицы слетят с потолка
Возмездьем незрячим...
Приблизятся, клюнут в глаза, распадутся...
Змея — на пригрудье да жезл — на блюдце,
На шарфе — петля, да цикута — в стакане,
Да красные стены в далеком тумане...
На Байковом кладбище — там, на краю —
Мой дед, моя совесть... Я в небе стою,
И вижу-не-вижу, как в славе и силе
То ль — огненный столп, то ли — облако пыли
Ползет по державе и что там такое? —
Нет города, Лавры, реки, только поле —
То в желтом снегу, то в прозрачном песке.
Откуда я здесь?
Столько страха и боли
В одном моем теле! Неужто же я
Стал городом прежним, но как без меня
Я сам отказался от света, сирени,
Купальщиц, воды, Гефсиманской судьбы,
Паденья, мученья, прощенья, паренья,
Любивших меня, разлюбивших — увы!
Бежавших от пепла, прошедших пески,
Забывших о нас, не пришедших оттуда,
Где нам не бывать, где — вспыхивать, где
Не клясться золою, не клясть пепелища,
Где мертвые нас ни за что не отыщут,
Где мы не отыщем живущих, где без
Змеиного жезла не слышно небес,
Не видно земли, где,— ломая колени,
В падучей, в мольбе (умоляю — снеси
И эти слова, в — Никуда, в — Ниоткуда,
В — Безумие, в — Ожидание чуда,
В — Спасение, в — Веру с лицом травести,
141

В — Безверие даже, в — Ничье и во мне
Живущее — вражье...)*
— Прости мне, прости —
В колючей воде, в беспросветном огне
Ору — упаси этот город, спаси!
Пускай без меня, отлучи меня, буду
Отверженным, ряженым, всем что ни есть:
Шутом, прокаженным, но город мой весь
Спаси, сохрани и помилуй...
Откуда
Я здесь?

Эвелина Богатых

Ну что ж такого? Люди и огни,
над головой раскрытые зонтами...
И вымершие солнечные дни,
усыпанные чахлыми цветами.
И в комнатах пылится пустота,
и все давно уехали на дачу,
и сохнет в холодильнике еда,
оставленная к пустоте в придачу.
А воздух вечерами так горяч,
что кажется береза кипарисом...
И хочется до ужаса—хоть плачь! —
устроиться в провинции актрисой
и закрутить трагический роман
с каким-нибудь мошенником и вором,
чтоб этот обольстительный обман
дал пищу интересным разговорам...
чтоб слухи распускали про меня
прыщавые уездные весталки,
чтоб говорили: «Как она страшна» —
и чтобы было им меня не жалко,
и чтобы тот, который соблазнил,
ограбил, бросил и забыл навеки,
сначала показался очень мил,
но оказался пошлым человеком...
чтоб о любви без умолку трещал
и страстно обещал на мне жениться,
и повезти на воды обещал
в Швейцарию, Венецию и Ниццу...
Пообещал все это — и сбежал,
в рулетку просадив свое именье,
а может — потому что уважал
уездное общественное мненье.
143

...Но для чего ж такого подлеца
в своих стихах я вдруг нарисовала?
А просто в жизни этого лица
все было б ясно с самого начала:
я знала бы его коварный план —
наврать, сбежать, исчезнуть, испариться,
но был бы обольстительный обман —
любовь, Париж, Венеция и Ницца...
1985

Все вижу я, и все открыто мне.
Все вижу я, безумием объята.
Я вижу, как ваш храм горит в огне,
и даже знаю имя Герострата.
Я вижу души под покровом сим,
который вам не кажется покровом,
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет созвездьем новым...

(И Бога нарекут всего лишь Словом —
таким понятным и таким простым...)
...А на дворе, как в месяце нисане
(века! века!), распутица стоит,
когда во мне — недавней обезьяне —
однажды человек заговорит.
И я увижу, как смешон и глуп
ваш Белый Свет — Великий и Кровавый,
в котором выбивают зуб за зуб,
и жгут дворцы, и ждут грядущей славы,
и славят крест, терпение и труд,
и жизнь несут светло и величаво,
как реки воды мутные несут...
Все вижу я — что будет и когда,
и отчего бестрепетно и немо
горит над вами белая звезда,
что назовут звездою Вифлеема...
144

Я вижу души под покровом СИМ,
который вам не кажется покровом,
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет созвездьем новым...

(Еще я вижу: с именем Христовым
смерть понесут одни стада другим...)
Века... века... и кровь, и пот, и дым,
и знанья чад, пустой и одинокий.
О чем тут спорят и о чем молчат,
о чем кричат отважные пророки?
О чем тут спорят и о чем молчат?
Зачем стоят озябшие кумиры
так одиноко, холодно и сыро,
как будто всё — века, века назад...
(Мой бедный мир! Мой бедный детский сад,
который вы зовете страшным миро м...
И он прильнет ко мне ребенком сирым,
взрослеющим от горя и утрат...)
И плачу я —
века, века назад,
как объяснить, как рассказать — не зная...
вам рассказать
то, что не понимает
никто, как я...
1988

Кто сердце бросит и в тоске умрет
за родину любую... за любую.
И родина его переживет,
за ним смыкая землю, как живую.
Где солнце режет землю, будто нож,
и красные цветы земного рая,
другие не умрут.
А ты умрешь,
из глаз любую родину теряя.
Солдат серьезной северной земли,
где лед долбят, когда могилы роют,
145

умрет в любой оранжевой дали
и будет отрицательным героем.
Его вернут в запаянном гробу —
верней, его простреленную тушу,—
в песке забыв ненужную ему,
ногою прочь отброшенную душу.
...Но разве кто-то в этом виноват?
И воздух полон сказочных мелодий.
...Одних — в могилы — к северу — назад.
Другие — в землю родины уходят.
Сердца одних запаяны в гробах.
Сердца других тверды и непреклонны.
...Верблюды там о десяти горбах,
и сказочны их пышные попоны.
...И я хочу, чтобы замкнулся круг,
чтоб умереть за родину любую,
прийти туда не с севера на юг,
а встать вдали по сторону другую,
стоять и ждать в коричневой пыли,
лицо закрыв от ужаса, как дети,
пока солдат из северной земли
меня в дали оранжевой заметит.
И нехотя поднимет автомат,
меня вместив в прицеле автомата.
И будет он ни в чем не виноват.
И буду я ни в чем не виновата.
А просто вниз глазами упаду,
из глаз теряя родину любую,
и сердце брошу в сторону одну,
а душу брошу в сторону другую...
...И вдруг себя увижу на песке:
как медленно ладони разжимаю
и как любую родину в тоске
упавшими руками обнимаю...
1986

И
и
И
и
146

ни боли-то нет у меня, и ни страха,
ни горя, ни света, ни тьмы впереди...
сказать, что я стала подобием праха
что надо меня непременно «спасти»,—

это всё не про то...

Как из вечного круга
не выходят ни птица, ни вихрь, ни звезда,
как они отлетают от севера к югу
и обратно,
так даже смешно иногда
мне глядеть на людей:
в рассуждениях книжных
доля истины есть, но узнаешь потом,
что и заповедь эта — любите, мол, ближних —
все равно не о том, не о том, не о том...
А другое... Бывает, как черная туча,
налетает внезапный тяжелый сквозняк,
и ни мыслей глубоких, ни редких созвучий
не несет он на крыльях тяжелых, но так...
так спокойна душа перед первым полетом
в безопасные выси любимых небес,
и лишь смотрит из глаз моих кто-то (иль что-то),
ожидая иных (и последних) чудес...
1988

Алексей Сосна

...и сумрачным утром, надев с капюшоном пальто,
ты понял, что снова по горло увязнул в компосте,
что лето прошло, словно и не бывало, и что
тебя одного не хватает на даче у Кости.
И быт отлетит, неохотно признав за тобой
священное право, когда одолеют невзгоды,
бросаться в запой, как домой,— как поэт с головой
в стихи, словно мусор, смахнув со стола переводы!

...Оконный проем светит в спину, и прямо с крыльца
в осенний сверкающий сад обрываются гости.
На даче у Кости навалом сухого винца,
вот только кустов маловато на даче у Кости!

Ну как, узнаете? — классический русский сюжет —
бушует пирушка под сенью осенних акаций.
Во всех безответно, но прочно влюблен комитет,
а женщины бросили ими интересоваться!
Сей суетный факт никого не печалит, поскольку
на даче у Кости растут огурцы и укроп,
а эта закуска украсит любое застолье,
и дело не станет за свежими розами в гроб!

Как странно... Ты утром проснешься в прекрасной
стране.
И все будет белым: деревья, дома и трамваи.
148

А их двадцать пять. И кончается двадцать шестая.
Ты осени начал считать. Это странно вдвойне.

Хрусти под ногами, снежок, мельтеши, детвора!
Пииты небриты, но все-таки веселы, ибо
еще не окончена эта кривая игра,
еще умирать не пора. И на этом спасибо.

Белеет на столе открытая тетрадь,
и ей не надо лгать, не надо притворяться.
Сейчас я напишу: «Какая благодать!
Мне нечего терять и некого бояться».

Откуда эта блажь? Повсюду тишь да гладь.
Лишь семь огромных слов никак не покорятся
и маленький союз: Мне нечего терять.
Какая благодать! И некого бояться!
И легкий сквознячок
гуляет между строк,
Попробуйте сказать:
Мне нечего терять и

мистический опять
и буквы чуть двоятся...
Какая благодать.
некого бояться.

Хрустит в руке Творца последняя печать.
Спешите! Я дарю эпиграфы! А в святцы
мы все занесены — какая благодать,
нам нечего терять и некого бояться.

Здесь все зарифмовано: розы, морозы и слезы.
Сама расцветает стихом дневниковая проза.
Но нас не спасает подобная метаморфоза.

Здесь все, что годится в стихи, непригодно для жизни.
Здесь дарят венки и посмертно лишают отчизны.
Живем, привыкая к безденежью и к укоризне.
149

Мы, как патриархи, мудры. Мы наивны, как дети.
Мы платим свободой за трепет строки на манжете.
Что нас ожидает? Бессмертье? Расстрел на рассвете?

Нам пуще сумы и неволи страшиться позора.
Одна остается отрада — светает не скоро.
Кромешная ночь куролесит в недобрых просторах.

ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ

Друг мой, друг мой, я тоже болен.
Врач не знает, откуда боль,
потому что я с севера, что ли...
Тот ли ветер? И поле — то ли?..
Или, может быть, Зверев Толя
уж не Толя, а Анатоль...

А. Звереву

Осенняя сонная муха жужжит
на глянцевой глади стекла.
И в городе поздняя осень дрожит —
деревья сгорели дотла.
И мой непохожий портрет,
который похож на Романа,—
а я на него не похож —
(был пьян знаменитый художник —
а кстати — он умер недавно:
горячка спалила его.
В бреду он ругался, и плакал,
и требовал водки и красок...
А рядом стояли друзья
и видели участь свою.
И пили потом на поминках),—
но все же портрет на стене,
он гаснет и скоро исчезнет —
на город обрушится ночь.
150

И в двери завозится ключ.
И люди придут. Свет зажжется.
Вина принесут, и исчезнут
нелепые детские страхи,
и будем опять пировать,
покуда не кончится водка,
покуда не кончится «краска»,
покуда не кончимся сами.

И некому выключить свет.
НАЧАЛО ПОЭМЫ

Качается толпа на площади Болотной...
Отесанным концом соснового кола
находчиво заткнув оборванную глотку,
хохочет голова над главами соборов...
Сосулька, как морковка, примерзла к подбородку.
Над мертвой головой смеются купола.
Ну как не предпочесть — и плаха не помеха —
распахнутое ХА растерянному АХ
при взмахе? И Москва заходится от смеха.
И эхо тех потех хохочет в облаках!
И
И
И
И

падают дома. И снова вырастают.
падают века с венками пополам.
остовы оград кренятся над крестами.
кости на крестах. И бьют колокола!

Над этой мишурой, над этой арматурой,
скрывая слой халтур позднейшей из культур,
непоправимый снег шел праведно и хмуро
и падал на дома любых архитектур.
По снежной простыне сапожками своими —
распахнуто пальто, вода стоит в следах —
ступаешь... И сама, как грех, непоправима,
но сыплет снег, тебя покрыв и оправдав!

Как тени мертвецов, стволы деревьев встали,
и тихий, словно вздох, их зов из глубины:
«Непоправимы мы...» Я неоригинален,
но я прошу тебя у вечности взаймы...
151

...а в Гефсиманском саду Бог молился о чаше, а после
жалил чело поцелуй черный, а после того
как убоялся побоев и трижды отрекся апостол,
и мстительно в спину провопил о позоре его,
Бог приближался к кресту, чертополохом увенчан,
камни бросала толпа, стража делила хитон,
но во спасенье души, кажется, кто-то из женщин
кровь ему вытер со лба. И не записано — кто.

Символы трех языков на деревянной дощечке —
ИНиЦИалы вины — были видны, а в шестом
часе он всех нас простил, и через головы в вечность
брошен последним послом был 21-й псалом.

Как я взлечу над землей, над руинами Иерусалима!
Как у меня из-под ног, накренившись, уйдет
материк! —
бред живописца хмельного, которого очень просили
нарисовать. Он не смог отказать. Он был добрый
старик.
И наступила зима по всему бесконечному фронту,
и застывала вода и искрилась кристаллами льда...
\ живописец писал, лишь в конце перешел на
офорты —
утром, когда протрезвел. И не ранее. Только тогда.
Сильные пальцы творца. И игла по металлу скользила.
И волосок золотой извивался под хрупкой иглой.
И проступало лицо, а когда наконец проступило,
был он отозван Отцом, ибо время его истекло.

«Вот и пробился мой луч сквозь дремучую мглу
Пятикнижья,
вот и уходит мой дух в недоступную зрителям глушь.
Будет две тысячи лет вам, хранящие это затишье,
но Я вернусь, Я вернусь, Я вернусь, Я вернусь,
Я вернусь».

152

МЕЖ ОСТОМ И ВЕСТОМ

Согласно реестру расставят по росту,
и встанем, покорно несущие крест свой,
меж остом и вестом, меж вестом и остом,
которое кончится маленьким Брестом.

Как будто незримым колючим забором,
поступки и песни охвачены ГОСТом,
а если не вместятся — щелкнут затвором
меж остом и вестом, меж вестом и остом.
И живы последней надеждой, с которой
из тьмы коридоров по скользким помостам
бросаются в первый попавшийся скорый
и едут, согласные даже на Осло!
А где-то горят освещенные залы,
от зюйда до норда бушуют фиесты...
Но валят леса и копают каналы
меж вестом и остом, меж остом и вестом...

Я напишу об этом и о том.
Я выговорюсь, ничего не скрою.
Потом сожгу, и все, что было мною,
я спрячу в стол. И пусть приходят в дом.

Им ничего не сделать со стихом.
Темнеет за окном. Стучат. Открою.
И входят трое, теплый пепел роют.
И после них Гоморра и Содом.
О стол! Храни свой скорбный клад, пока
на Божий свет клочок черновика
из твоего нутра глухонемого
не извлечет случайная ладонь.

И все же скажет: здесь горел огонь —
не пепел, а оставшееся слово.

Виктор Куллэ

Как причудливо тасуется колода! Кровь...
Воланд

Рождались. Рождали детей. Уходили в легенды.
Сражались и гибли за разноокрашенный стяг.
А генеалогия, попросту — логика генов —
в родильном поту выпрямляла потомкам костяк.
Пушинкой — шипастый отполированный панцирь,
и те креозотные шпалы, и ладожский лед.
Но столб позвоночника стал несгибаем как шпага;
и сталь—сквозь ресницы; и плечи — в крылатый
разлет.
Но стала бестрепетней трещинка между губами,
чеканнеє скулы, гравюрней — морщины на лбу,
страннее — бесстрастность... Не время гордиться
гербами,
поскольку так часто страну волокли на горбу.
Поскольку так честно — не частным царькам, а —
превыше.
Уже не впервые и весело — там, на черте.
Но были чисты и прохладны ладони, привыкшие
к двуручным мечам и двукрылой мечте.
Посметь претворить и совсем не посметь —
притвориться
железом в запястья вкнижален кандальный узор.
И после Сенатской, и — после, в каком-то из
тридцать... —
геральдика обогатилась бубновым тузом.
Сгорали и горбились. Лбы набухали глыбасто.
Учились — глобально, и корчились — не каменеть.
...А кровь, как у прочих,— кровавая. Не голубая.
И только немножечко неба расплавлено в ней.
154

Когда-нибудь мы это осознаем,
дотошно подсчитав добро и зло...
Беспомощные ангелы изгнанья
кружились над березовой землей.

Последние из бесполезно-русских,
принявшие пожизненную казнь,
как Ярославна, простирали руки
в дешевых эмигрантских кабаках.
На площадях Шанхая и Парижа,
в разноголосой праздничной толпе,
уткнувшись лбом в расплющенный булыжник,
припомнить леденящий парапет

Невы. Озноб Исакия. И — кони
на Аничковом. Карамельный Кремль...
Здесь все — почти... Почти как в прошлом, кроме
кромешного безлюдия окрест.
Минуя все кордоны и заставы —
изящной ностальгией полусил,—
последние стихи произрастали
на скудной глине средней полосы.

Армену Асрняну

Не сбрив щетину с юношеских щек,
мы ели хлеб — вкусней, чем апельсины...
Мечтательные мальчики России —
мы верили друг в друга и еще
во что-то слишком светлое. А после,
когда уже пути пересеклись,
к нам приходил, неряшлив, как апостол,
младенчески святой максимализм.
А после — жизнь, как каверзный экзамен,
где вычислены правила игры:
155

и девочки — пушистыми глазами — доверчиво —
поверх кудлатых грив.
А после — нервной поступью по клетке,
беспомощно и бодро — чересчур.
И то, что поколенью — по колени —
впервые — одному — не по плечу.
И, с кем-то, не спеша — на брудершафт...
А после — только шаг. В собачий холод.
И потная хрипящая пехота
умрет на баррикадах...
Шаг.

Столичная толпа — одни глаза...
Не скрещиваясь. Скудно обтекая.
На скоростных ромашках эстакады —
глаза машин. Протяжные глаза
оранжево моргнувших светофоров;
глаза умерших звезд, глаза людей;
на медленном асфальте площадей —
глаза подслеповатых луж — на фоне
безликих лиц — печально, впопыхах —
два глаза. Два случайных электрода,
сомкнувшихся. И шалости Эрота,
и боль, и стыд, и беспричинный страх,
и что-то — сверх названия, сверх всех
всегдашних норм... Глаза столетней бабки,
глаза ребенка, и глаза собаки,
распятой на обочине шоссе.

Я шел ко дну с раскрытыми глазами,
расплющен — как костяшка домино.
И водоросли медленно лизали
ликующую кожу. Надо мной —
соленой рябью серебрилось небо,
вернее — отражение. Внутри
слоистой полусферы. Леденея,
барахтался раскрепощенный ритм,
156

лупя по перепонкам, как по нервам.
Я шел ко дну. Я задыхался. Хрипло
свыкаясь — как положено в низах —
молчать по-рабьи и кричать по-рыбьи,
победоносно пятиться назад
по-рачьи... Смертоносная свобода —
из легких, где пузырится вода,
последнюю крупицу кислорода
последним криком вытолкнуть — туда,
в тугую толщу, в светоносный сумрак...
Проснуться. Покривить улыбкой рот.
Собрать пожитки. Матернуться всуе.
Засунуть в сумку мятый бутерброд...
Закрой глаза. Сквозь сомкнутые веки
увидишь — отстраненно, как всегда —
аквариум. Зеленая подсветка.
Тяжелая квадратная вода.

АДАМ

Ты будешь — Ты, а я останусь— я...
Не надкусивши яблока познанья,
мы, для чего-то свыше предназначенные,
замедлим взгляд на срезе острия.

Ты будешь — Ты. И я сойду с ума.
И — под морзянку перезревших яблок —
мы промелькнем разъятым изваянием...
О нас напишут пухлые тома
потомки обезьян. Ты будешь — Ты.
И змеи прошуршат в саду опавшем.
Твои ладони, яблоками пахнущие,
язычески наивны и просты.

А я останусь — я. Я слой земли.
Зачем ты плачешь, взбалмошная девочка?
Забудь про это злое наваждение,
не вспоминай ее... Она звалась Лилит.
Нам вспомнят все... И боги не простят.
Нам не скостят ни простоты, ни риска.
157

Юдифь, Джульетта, Ева, Маргарита...
Вокзал.
Утробно лязгнувший состав.
Два страха, не сложившихся по срезу.
Две равно беспощадных пустоты...
Ты будешь — Я. А я останусь — Ты.
...Разъятые от мига сотворенья.

ВАВИЛОНСКИЙ ВОКЗАЛ

Поезда, уходящие — строго по графику — в полночь,
в вязкий воздух вонзая гудки,
по наклонной скользят.
Постарайся забыть
и, наверное, все-таки вспомнишь:
Вавилонский вокзал...
Улыбнись перед болью —
все слишком известно заранее.
Где-то в облачной вате
остались Олимп и Парнас.
Мы простимся с тобой
на последнем витке Зиккурата.
Дальше — небо...
Оно не про нас.

Не про нас будут пряные песни

с прононсом языческим
и тирады премудрых схоластов,
отвратных донельзя.
Улыбнись перед болью —
мы выбрали
разноязычие...
Дальше — Небо.

Прости, что ел твой бесполезный хлеб,
что злую соль твою на раны сыпал,
что поздняя пророческая сытость —
158

как ржавчина — в изнеженном крыле,
что сорван парус, сломано весло...
Прости, что из словес предстану голым,
когда саднящее стихами горло
залепит глина, тяжкая, как
Слог.

Сырой парок беспечного дыханья —
тончайшей нитью в воздух вплетено.
Мгновения сближенья, колыханья
полутеней,
полутонов.
Полуулыбка. Сигаретный пепел,
и — резкий ветер, выкравший слова.
Гармония гранитных парапетов.
Нева.
Две жизни — вывернутые наизнанку.
Два поздних — не разрубленных сплеча —
случайных чуда. Где-то в надсознанье —
спокойная столикая печаль.
Но все это вторично. А первичны:
прикус иронии над дрогнувшей губой
и чисто ленинградская привычка —
молчать от боли.

ТЕАТР

О птичка нежная! О тело
твое! О театральный сплин!..
Рельефный культурист Отелло,
измазанный под гуталин.
Почти — культура. Годы культа.
И — горсть оплавленной земли.
Отелло возвратится с культей,
и новенькие костыли --159

в последний — скрипнут на подмостках.
И дрожь по залу пробежит.
И крикнет в полумрак промерзший:
— Молись!..— И станет сторожить;
все чаще — выпивать, все реже —
скрипеть зубами. И с ума —
Фальстаф. И уведут главрежа
туда — поскольку он на «...ман».

«Счастливый Йорик!» — чья-то шутка.
Шуты замучились на бис.
Джульетта, запахнувши шубку,
садится в чей-то черный «ЗИС».
Да-да — «нет повести печальней...».
На свете — бывший полубог.
У Гамлета рука в перчатке
и полный рот стальных зубов.

Сквозняк за сценой; и сыновний
дебют; и зрители — в буфет;
и снова — занавес. И снова —
какой-то слишком яркий свет.

О, сколько их, разноименных,
прошло под сению кулис!..
Ты не молилась, Дездемона? —
ну так сходи и помолись.

Нина Шевцова

Бессонный взгляд ведя по чертежу,
В час пик в метро над лесом пролетая,
Я к вам не ближе, чем стена Китая,
А по ночам и дальше ухожу.

Ночами, люди, вам ли я родня?
Вам от меня ни проку, ни покою...
Целуйте, бейте, трогайте рукою —
Едва ли вы достанете меня.

Ладно. Пусть мне досталось «не быть».
Брошен импульс — и нет виноватых.
Мне и вне бытия не забыть
На руке этой вен синеватых.
Я не буду — нигде и никем:
Смерч бездонный, пустая воронка...
Но впусти меня — только затем,
Чтоб впотьмах успокоить ребенка.

Ожесточенные слепой работой,
Такие руки и лаская грубы.
И нежность кажется фальшивой нотой.
И не целуют каменные губы.
6 Тверской бульвар, 25

161

Свистки и окрики — яслей, детсада,
Продленок, пионерских лагерей...
Какое историческое «надо»
Ковало тех железных матерей?
Железным — слава.
А /лоя девчонка
Впотьмах прильнет ко мне.
И, скрыв печаль,
«Грудь,— ей скажу,— не чтоб носить медаль.
Она дана, чтобы кормить ребенка».

Был твой звонок. Какой-то полубред.
Ты рассказал мне, что с тобой случилось.
А мне в тот вечер было двадцать лет.
Я утешать еще не научилась.

Таких еще не знала я потерь,
Где сам себя затягиваешь в травлю.
Ну позвони же, позвони теперь.
Я все могу. Я знаю. Я исправлю...

Я не боюсь соперницы красивой —
Румянцем жарче, взглядом холодней...
Пусть ревность мне глаза сожжет крапивой —
Увижу все, чем ты прельстился в ней,
Узнаю яд — найду противоядье!..
Страшней мне та, чье бледное лицо
Не помню, как мелькнувшее за гатью
В окне вагона бедное сельцо...

Невзрачность эта чем тебя пронзила?
Сны отравила взглядов немота,
И унесла с собой такая сила,
Что перед ней смутилась красота.
162

Вдоль мутных контуров аптеки
Поземки медленные треки,
Багровый залп рассвета...
И страшно руки расплести,
Пока лицо лежит в горсти
Ошибкой трафарета —
Без грима, без ответа,
Во сне, часам к шести...

СТАКАН

Разбила дедушкин стакан...
Подумаешь, причина!
Стакану век короткий дан.
Светла его кончина.
Притом — случайно, не со зла.
Ну — что же, ну — разбила...
Я все осколки замела,
Другой стакан купила.
А дед грустит. А дед, хоть плачь,
Уткнулся в угол серый.
То чай остыл, то чай горяч,
То сладок чай без меры...

6'

Вадим Степанцов
ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

Дубовый лист слетает с ветки клена,
он сух, он вял, он больше не жилец;
в траве, еще по-летнему зеленой,
он вскорости найдет себе конец.
Привет тебе, задумчивая осень!
Я так люблю твой серый макинтош,
в котором ты, сморкаясь и гундося,
по среднерусским пажитям идешь.

Ласкай же, осень, мокрыми перстами
мое лицо и лен моих волос,
целуй, целуй холодными устами
меня, голубоглазого, взасос!
Кленовый лист слетает с ветки дуба,
он желт, он вял, он хочет умереть.
Горит костер рябины возле клуба,
и я хочу в нем заживо сгореть.

МЕТАЛЛИСТКА

На металлической тусовке,
где были дансинг и буфет,
ты мне явилась в буйном соке
своих одиннадцати лет.
Твой хайр1 был платиново-белым,
а губы красными, как мак,
От англ, hair — волосы.

164

железом курточка блестела,
и медью отливал башмак.

Цедя какую-то фруктозу,
я про себя воскликнул: «Ах!
Ты металлическая роза,
бутон в заклепках и шипах!»
К тому моменту быстрый хэви
сменился медленным уже.
Я подкатил с вопросом к деве:
«Согласны ль вы на ангаже?»
И ты кивнула мне — согласна,
и взглядом врезалась в меня.
И я вдруг брякнул: «Ты прекрасна,
и я влюблен в тебя ужасно,
но, бэби, мне не очень ясно,
зачем тебе твоя броня?»
И распахнулся рот багровый,
и голос твой проскрежетал:
«Чувак, мы встретимся по новой,
когда ты врубишься в металл.

Пусть металлическое семя
в твой мозг фригидный упадет,
и пусть стальной цветок сквозь темя
в росе кровавой прорастет.
Тогда, мой дорогой товарищ,
ты, раздирая руки в кровь,
цветок сорвешь — и мне подаришь,
и снизойдет на нас любовь.
Тогда дай волю лютой страсти —
и будь со мной, и рядом спи,
и разрывай меня на части
под звуки «Дабл-ю Эй Эс Пи»1.

А счас, покуда ты квадратный,
пока металлом не блестишь —
«WASP» — рок-группа, играющая в стиле «хэви метал».
165

оставь меня, катись обратно,
катись, браток, куда хотишь».
В меня впивались, словно пули,
твои свинцовые слова...

Лишь дома мне моя мамуля
их спицей вынула едва.
И думал я, кусая палец:
«Погано стало в Эсэсэр»,—
и плакал, как бессильный старец,
я, шестиклассник, пионер.

БУХГАЛТЕР ИВАНОВ

Луны ущербный лик встает из-за холмов,
в лесу продрогший фавн играет на сопелке.
Упившийся в соплю бухгалтер Иванов
бредет сквозь лес к своей летающей тарелке.

Он не бухгалтер, нет, он чужезвездный гость,
застрявший навсегда среди российских весей,
он космолет разбил, и здесь ему пришлось
всерьез овладевать нужнейшей из профессий.

В колхозе «Путь зари» нет мужика важней,
в колхозе у него участок и домина,
машина «Жигули», курятник, шесть свиней,
жена-ветеринар и прочая скотина.

Чего еще желать? Казалось бы — живи!
Работай, веселись, культурно развивайся,
читай «Декамерон», смотри цветной TV,
а то в облдрамтеатр на выходной смотайся.

Но нет, грызет тоска инопланетный ум,
обилие скота не радует, не греет,
искусство и TV не возбуждают дум.
Бухгалтер Иванов пьет водку и звереет.

Как волк голодный, он в полночный небосвод
вперяет иногда тоскливые гляделки
и, принявши стакан, потом другой, идет
к запрятанной в лесу летающей тарелке.
166

Укрытые от глаз ветвями и землей,
останки корабля покоятся в овраге,
куда упал со звезд когда-то наш герой,
сломав хребет своей космической коняге.
И плачет Иванов, и воет, и рычит,
пиная сапогом проклятую планету.
И, глядя на него, Вселенная молчит,
лишь одинокий фавн играет тихо где-то.

ORBI ET URBI

Индюк, взмахнув соплищей алой,
обходит птичий двор.
Усталый
солнца диск садится за забор.
Навстречу индюку — наседка
идет с оравою цыплят.
«Здорово, брат».— «Какой я тебе брат»,—
индюк ей отвечает едко.
Его ответом польщена,
проходит далее она.
А что индюк? Индюк уж с гусем Филькой
имеет разговор об экологии,
затронуты аспекты многие,
к примеру: отравился килькой
намедни гусев брат Аттила,
хоть смерть пока не наступила,
но брат совсем уж плох и тощ
и потерял былую мощь.
Аттила кильку выудил из банки,
оставленной в лесу туристами,
теперь вот мучается, бедный,
душа стремится на покой.
А горкомхоз что выдумал с рекой!
Была чиста, как божия слеза,
а нынче уж не радует глаза:
глянь, экскременты вдоль по ней плывут,
болты да гайки, мусор да мазут.
Канализация, конечно, это вещь,
да нам теперь куды прикажешь бечь?
167

О, мирных поселян неспешные беседы,
исполненные мудрой глубины,
глубокой мудрости и прочей старины,
которой дух вам, урбанье, неведом!
Вы, бюргеры, издерганны, измяты,
не существа, а полуфабрикаты,
мир в ваших душах, детки, не царит,
один лишь Сатана в них бал творит.
Не восхитит вас солнечный закат,
и нивы золотом своим не восхитят,
не восхитит вас тучный, сытый скот —
вам подавай поп-арт и бутер-брод!
Я знаю, прав блаженный Иоанн,
хоть Апокалипсис писал, когда был пьян,
я знаю: он грядет, Тотальный Суд,
и серафимы кресло принесут
и установят на горе Синай,
и Иегова, страшный, как Мамай,
в него воссядет задом золотым
и крикнет слово грозное: «Сиктым!»—
надуется, как синий баклажан,
и повелит злонравных горожан —
содомитян, филистимлян и прочих--представить пред свои всевидящие очи.
Ткнет пальцем огненным в грудь содомита он
и скажет: «Ну-к, поди сюда, дракон,
да поживее шевелись, кишка!
Сен-Пьер, а ну-ка врежь пинка —
пускай в геенну огненну летит.
Хотел небось в Элизий, содомит?
Нет, кушай, братец, то, что заслужил.
И все вы, кто по Вавилонам жил,
ступайте вслед за ним, мерзавцы и уроды!
Я урбанические не люблю народы».

168

Алексей Лысенко

Ты говоришь: завтра... завтра... завтра...
Почему ты так уверена, что оно будет?
Ты живешь, как бессмертная,
А я дрожу над каждой минутой.
Я не верю в завтра.
Завтра — это мираж, призрак,
Ветхий «Летучий Голландец»,
В трюмах которого брезжит бесконечное вчера...
А жизнь — это всегда сегодня.
Сегодня мне тридцать три.
Я живу с кошкой.
С кошкой, никогда не выходившей из дома,
Наверное, она считает меня огромным котом.
В ее голове плохо укладываются миллионы кошек.
Я кажусь ей единственным.
Она спит у меня на плече...
Интересно, кому предназначено второе?
Я не уверен, что это ты.
Может быть, она уже жила
Или будет жить
И мы просто разошлись во времени...
Мир слишком велик,
Чтобы найти Единственную.
Неужели она права
И я зря искал ее столько лет?
Неужели она догадалась,
Что единственным может стать любой,
Кто вынесет это бесконечное:
Завтра... завтра... завтра...
169

Жидкая, лиловая ночь...
Зеленый маятник электронного одиночества.
Шампанское с бегущей надписью:
...осторожно... нежность... опасна...
...для... вашего... здоровья.........
Сумасшедший, расписывающий лепестки роз,
и на каждом:
«Влюбленному идиоту... от него же».
И единственная мокрая звезда
над вполне нормальным таксистом,
разбрызгивающим по городу
болотные огоньки надежды...

Никогда не оскверняйте ночного моря...
Любящими и любимыми,
Дрожащими от восторга и страха
Войдите в него.
И море отдаст вам самую прекрасную
И печальную вещь на земле —
Вечность...

Звезды! Сколько их было!
Они падали — голубые, зеленые, загаданные...
Хочу, чтобы ты была со мной!
И ты была...

Потом было пусто,
И я думал, что смерть —
Это не так уж страшно,
Если все — было.
Помнишь, мы заблудились и долго бродили
Между белыми, похожими на большие склепы дачами,
И все они были с беседками и виноградниками.
Никогда не приеду туда один.
Зачем мне столько беседок и виноградников.
170

Еще помню дерево,
Одинокое, прокаленное солнцем...
Дерево, ставшее автобусной остановкой.
Каждую ночь я прихожу к нему,
Чтобы поговорить с тобой.
Каждую ночь ветер уносит мои слова
И оставляет лишь шелест песка, моря и листьев.
Вечный шелест земли...

И все-таки мы с тобой встретимся.
Это будет ночь ночей!
А утром ты набросишь мою рубашку
И станешь ходить по комнате
Уверенно и спокойно,
Как будто мы прожили целую жизнь...
Неужели это и есть счастье?

Не описывай женщин с улыбками хмурыми,
Лязг железа и шумный, прокуренный зал...
Напиши: пахло курами —
Вот и вокзал!

Воздух пахнет водой,
А разлука — перроном.
Перепуталось все,
Пахнет мокрой известкой пальто,
Пахнет комната жестким плацкартным
И куда я приеду, не знает никто.

Может, я и не еду,
А все еще переезжаю...
Верность пахнет изменой,
А ревность — тобой.
Пахнет кражей любовь,
Одиночеством черным — скрижали,
И все вместе — судьбой.

вагоном —

Андрей Дмитриев
ЧУЖИЕ

Я в этом доме жил с утра,
А днем ко мне пришли чужие
И мне сказали — вы здесь жили,
Теперь другим пришла пора.
Сложил я вещи в узелок —
Они так верно мне служили,
Меня до двери проводили,
И я послушно в путь потек.
Я думал — так тому и быть,
Я жил, а вот они — не жили,
Так пусть живут, коль заслужили,
А чем — о том не мне судить.
В пути я загрустил невольно,
Хоть оборачиваться больно —
Назад последний бросил взгляд.
И видел все — как плавно крыша
На миг приподнялась чуть выше
И рухнул медленно фасад.

Неужели нет на свете чувства
сильнее ненависти?
Слепой и беспощадной.
Ведь столько сказок написано о любви.
О любовь!
Когда же ты повзрослеешь,
когда ты выйдешь
за границы семьи
и частной собственности?
172

Кремовый бантик на правом боку,
Глупое лиц выражение,
В шляпном отделе стою и смотрю
Я на свое отражение.
Кто это выдумал — шляпы носить?
Чувствую я раздражение,
Но поддаюсь искушенью купить
Это сооружение.
Вышел на улицу весь сам не свой,
С легким головокружением,
Кремовый бантик несу, как герой,
Как орден несу за сражение.
Шаром воздушным летит голова
Выше домов и деревьев,
Первая шляпа, а жизнь уж прошла,
Жизнь уж прошла, к сожалению.

О, осени тяжелые плоды!
В янтарном изобилии садов
Мы, воздухом ее опьянены,
Пьянящий пили виноградный сок.

Отяжелев от яблок и вина,
Мы взглядом провожали птиц.
О да! Свобода нам была мила,
Но вслед за птицами взлететь мы
Не смогли,
Отяжелев от яблок и вина...

Людмила Линькова

о. к.

Над синим покрывалом кот клубится,
над ним часы, где мается кукушка,
ей снится кот,
а рядом, чуть правее,
висит картинка с домиком, в котором
с обратной стороны одной из стен
часы возможны,
возвращают время,
под ними кот, ему кукушка снится,

мой взгляд соединяет измеренья,
воссоздает покой и неподвижность,
и это будет осью недвиженья.
Я вспоминаю — двести двадцать восемь
ноль восемь сорок девять — это Киев,
я набираю номер, в это время
часы ржавеют, кот развоплотился,
кукушка все себе откуковала,

а на картинке спит слепой котенок,
в часах яйцо, в котором кукушонок,
ах, двести двадцать восемь, я успею,
ноль восемь сорок девять, я не в силах
помочь ни кукушонку, ни кукушке,
не будет в этом равенстве неравном
одной меня, меня одной, одной.
174

Вот город,
крытый черепицей, скрытый мною
от посягательства корпускул крутолобых
эпохи сотворения эфира
на летаргию готики, за нею

могла начаться атрофия неба,
ведущая к ночному контрапункту,
с которого возможно раньше неба
коснуться вожделенного бельканто.
Вот то, о чем я думаю, на двери
открытые оттуда на закате
стекает свет витражной киновари,
из них выходит азбучный оратор,
из каждой дверки, дырки или щелки,
неимоверно круглый и квадратный,
неузнаваемо развоплощенный, он дробен,
за его период ртутный
снижается стемнение, и вечер
коловертит над правильными лбами,
оратор плачет, думает забыться, опоминается
и знает, что хабалит,
на место облетевшей черепицы
он стелет беспросветное бельканто,
он успевает доразвоплотиться
элементарно,
Вот то, о чем я думать не решалась,
твой лоб покатый, как смертельный выход,
твоих деревьев скошенные шпалы,
твоих деревьев бесполезный выдох,
вот город черепичный, свалка страха...
И страх скрывать до времени, где крепнет
и ствол ночной,
и утренняя плаха,
великолепно.

175

Тьма, это время отсутствия света,
эта граница пульсаций пространства.
Свет, эта полость, открытая сверху,
микро и макро в своем резонансе;

если забыться
и стать невесомой,
контуром плеч обозначить созвездье —
все устремится
в зеницу пролома, если

ничто остается на месте
пересечения солнца системы
с миром сплетения радужных линий,
пересеки это вечное тело
тенью луча золотого над ними,

незавершенная,
в белом наряде,
позолоченная связью порочной,
Аделаида, Агарь, Ариадна,
Анна, Мария продлись этой ночью.

Анатолий Богатых
волки

...Сладок жаркому горлу отравленный снег,
правя волчьи законы, жестокость людская
провожает безумцев, отставших от стаи,
взглядом черных стволов, что следят не мигая
из-под жестких, стальных, несмыкаемых век;
но, покинувший стаю, я выверил бег
по тропам одиноким, по высям безумья
(где душа холодеет в безмолвье и шуме,
где ни страха, ни боли — лишь солнце да снег,
где тебе полагается ночь на раздумье),—
ибо только безумный теперь человек...

НА ПОРОГЕ

Близятся сроки,— и голос мой глуше,
слово прозрачней, смиренней мечта.
Глянешь окрест ли — всё мертвые души,
в душу ли глянешь — в душе маета.
Славы хотел он — и не было славы.
(Позже ты понял, светлея лицом,
что и не надо бесовской отравы,—
славы — средь мертвых прослыть мертвецом,—
многого стоит, да малое значит.)
Но заходила хмельная удача
в мой полуночный незапертый дом,
мокрые ножки у печки сушила,
рученьки грела над поздним огнем,
песенки пела — да сердце пьянила.
177

Счастлив он был — ему недруги мстили,
грустная Муза с ним дружбу водила,
девы ласкали и жены любили,—
где мои годы? Пропали, уплыли,—
пыль? или дымный туман позади?
облак ли легкий? — гляди не гляди,—
всё маета. Да беда впереди.

Не разминешься, дружок.
Выходи.

...но почему-то,
когда услышу Родин а,— то мне
увидится и призрачно и смутно
не лунный свет на бархатной волне,
не зимний снег, не летний белый день
и не весны зовущие тревоги,
а та пора, когда и думать лень,
и клонит в сон, и странно телом слаб,—
продрогшие поля, разбитые дороги
(и лица темные усталых русских баб,
погасшие в заботах их убогих),
нависшие так низко облака.
И долгая — и вечная тоска.

Когда не верится, что есть и жизнь, и свет,
и смех людей, и людные места,—
а только эта церковь без креста,
холмов окрестных нищий силуэт.
И в колеях глубокая вода.
И колеи уходят в никуда.

У врат чистилища душа
одна стояла... Ангел белый,
ее оставив, не спеша
178

прочь уходил. Звездой горела
Земля, и брошенное тело
в ней остывало не дыша,
не размыкая хладных уст.
Душа глядела виновато
на тело, бывшее когда-то
рабом — бесчестья и безумств —
ей, неразумной, но крылатой —
и почитавшей божеством
себя, высокую — родством
случайным связанную с телом.
Душа растерянно глядела,
как, угасая, зыбко тлела
Земля малиновой звездой,
далекой — и чужой отныне —
и понимала, что в пустыне
всеискупленья ледяной
ей, жившей на Земле рабыней,
за все ответ нести — одной...
ОДИНОЧЕСТВО

Небо с пестрой землей смыкая,
буйство красок земных смиряя,
четкость линий дневных стирая,
мгла вечерняя—мгла сырая —
опускалась на землю рано.
Воздух в клочья сбивался странно,
на ветвях зависая рвано,—
воздвигалась гряда тумана,
беспросветная и глухая.
Было зябко, и зыбко было.
Било десять. Дорога стыла
льдом весенним. Двенадцать било.
Небо Млечным Путем пылило.
В переплеты окна сквозило,
сквозняками тянуло с пола.
И стоял я, смятеньем скован,
нетерпенья и смуты полон.
И луна, голуба и пола,
из фабричной трубы всходила,
половинной мерцая долей.
179

Пополуночи час и боле
било смутно. Мои мозоли
костенели. Без сил, без воли —
обрастал я пером. И в боли
удлинялись мои лопатки.
Когти в пух обрамлялись гадкий.
И рассвета стыдясь, украдкой
подоконник покинув гладкий,
полетел я над русским полем,
непривычным крылом махая.

УЧИТЕЛЬ

...И взяв Его — тая ознобный страх,—
они над Ним в безумье злом глумились
в ночь с четверга, и обреченно бились
с холодной тьмой огонь и дым костра;
а Он, воззвав на крестный путь добра,
один за всех приняв венец и путы,—
скорбел душой — как жалок взгляд Петра,
как сладок поцелуй Иуды...

Здесь все чужое: улицы, дома.
Как будто сплю и сном угарным скован,
как будто я давно сошел с ума —
я на себя гляжу, как на чужого,
со стороны без жалости гляжу —
(судья-палач),— караю и сужу.

Казнь продолжается — и столб позорный врыт.
Стою один, лишен людского званья.
И точит боль, и гложет темный стыд
за темный стыд и боль существованья.

Мне в оправданье нечего сказать.
Как равный вам, пришел я в мир несытый,
но никогда мне не поднять глаза,
в глаза людей мне не смотреть открыто.
180

За жизнь мою, за сладкий белый свет,
за нищий хлеб, замешенный с половой,
я благодарен вам,— и дела нет,
как нелегко из уст исходит слово.
Казнь продолжается. Еще не вышел срок,
еще душа не иссушила омут
страстей своих, еще не мертв порок.
...Но этот хлеб! но воздуха глоток,—
по вашей щедрости отпущенных другому —
и мне доставшихся; но вашей веры свет! —
когда для вас слова «мерзавец» и «поэт»
одно и то же...

...И не о тех,
теперь забывших род свой.
Но (в одиночестве, как в странном сне,
вдруг ощутив знобящий знак сиротства)
во тьме ночной чредой явились мне:
и давний снег, багренный русской кровью,
и тени жен, познавших муку вдовью
(их долгий бабий крик до немоты),
и скорбных кладбищ русские кресты,
там, на чужбине,— имена простые
фамилий славных, кость и кровь России
(твоей России, Господи,— прости
чужбину им, умершим и убитым).
...Не мне ли знать,
что днем, для нас сокрытым,
нас всех Владыка призовет, и примет,
и души наши благодатью летней
в последней правде и в любви последней
соединит; и враг врага обнимет,
и цвет знамен в один сольется цвет? —
но плачу я, и горше плача нет,
когда ночами сны мне снятся злые,—
как навсегда уходят корабли,
как сохнут слезы ясных глаз России,
рассеянные по лицу земли...

Татьяна Филатова

Час, забывающийся в храпах.
Лунный свет отовсюду веет.
Ненавидящую растревожит запах
Фиалок, что как расцветшие змеи
Расползлись рисунком на коже
Тонких рук, о, накормить бы ими птицу,
Яйца не обронившую в травы,— может,
Бес зависти обнимет убийцу,
Забывая дату его славы.
Одиночество придет как единственность,
Бычьей крови глотнет из фляги,
Небо рвется от слова — воинственность —
На несметные пестрые флаги.
И только ветер под лопаткой заломит,
И крепкой кожей окрутят кисти,
Два дерева разрыва-(поднимут)-я — и кроме
Никому не прочесть исписанные листья.

Жую ржаную краюху,
В дороге нужна сила.
К холодной земле ухо
Сырая ночь приложила.
Сума моя для обмена
Немного, видать, завесит.
Дорога, как вздутая вена,
Где тебя перерезать?
182

Белой мышью живу в рояле,
фуги Баха — семьей моей
все кругами ходили, но стали
у оборванных бурей дверей.
Новый год оступился там;
ходят рыла, часы и пробки
шуровать по роялю громко
мышью белой по пыльным углам.
И в бумажных своих колпаках
ходят фуги и ловят мышей,
а когда запоют о душе,
вспоминаю про город,
который
освещается блеском ножей.

Мне пели птицы, райские, конечно,
И девочка из горлышка кувшина,
Худа, как горлышко кувшина,
С колен сползала прочь поспешно,
Как молоко, неуловима.
И это было детство. Вслед за ним
С отвесных стен срывалось платье,
Такое ветреное платье,
Что до сих пор мы с сыном спим
У сильных сквозняков в объятьях.
И только слышен стульев треск,
Я знаю, слышу чью-то спину
Узнаю только эту спину
Сквозь черный человечий лес.

Лишь подворотни темный всплеск...

Виталий Пуханов

Ах, каленые стрелы, хазарские кони,
Да иссохший на теле бараний тулуп,—
Пролетели весь мир и ушли от погони.
А меня все равно не смогли обмануть...
Что ты можешь сказать, принесенный в подоле,
Поднабравший науки за темную медь,—
Будешь ползать в ногах, землю есть из ладони,
Но тебе за нее не дадут умереть.

Пронесутся тулупы, подбитые снегом,
Где заботливым зверем
Перепрятаны кости отцов,
Где на вечный покой, в ожиданьи последних набегов,
Укрывался солдатик армейским своим пальтецом.

Я не осилю тяжесть гроба,
Когда в песок меня уронят,
Пускай меня в своих утробах
Седые волки похоронят.

Пускай бредут, и зубы скалят,
И обо мне протяжно воют,
А после мной натужно калят
И серой лапой землю роют.
Когда они уйдут Расеей
Меня земного провожать,
Моя душа в ушанке серой
В степи останется лежать.
184

Где-то есть еще русское поле,
Не удержишься стоя на нем.
Тает белая сталь на припое
И антоновым греет огнем.

Отобьешься от вражьего стана —
Не узнаешь, каких ты кровей,
Пролетала подметная стая,
Распахала лицо до бровей.
Со своей нерадивой мечтою
Жить трудом и погибнуть в бою
Я шатаюсь по русскому полю,
Как последний в разбитом строю.
Мы уйдем без земного поклона
Чужеродные звезды стеречь.
Не дари мне последнего слова,—
Я забыл тебя, русская речь...

Пошли мне, боже, истину СО МНОЮІ
А он ответит: Истины жестоки...
И скроет за округлостью земною
И паруса и белые флагштоки.

И минет срок, и море, негодуя,
Отринет плоть земную. И нигде
Одна стихия не поймет другую.
Но отразятся ангелы в воде.

Там, где живут живые,
И мертвые лежат,
И травки полевые
От холода дрожат,
Там бродит тихий ангел,
185

Оборванный насквозь,
Которого я обнял...
И выжить удалось.
Хоть я не жил на выбор
И мертвым не лежал,
Но ангела увидел
И чуда избежал.

Шел мелкий дождь, и в мусорные баки
Заглядывали голуби и кошки —
Там ничего не находя съестного,
Но продолжали рыться по привычке.
Затем, что все, что никому не нужно,
Им поровну теперь принадлежало.
А утро было, господи, такое,
Что я бы за него отдал полжизни,
Полжизни, потому что остальная
Уже одной тебе принадлежала...

Как жили древние народы
Невесть веков тому назад —
В их душах не было свободы
И страха не было в глазах.
Лил летний дождь и дождь осенний,
Зола чернела, снег белел.—
И в небе не было спасенья.
И в море не было галер.

ПЛОЩАДЬ ПУШКИНА

Так много их бродило здесь,
Что в камне след уже не спрячешь.
И ничего уже не значит —
То, что они бродили здесь.
186

И что — я тоже здесь ходил
И по земле ногой водил,
Следов не оставляя.

Пусть каждый будет знаменит.
Нам только Пушкин предстоит
И ты, земля сырая...

Нет сумрака под Небесами —
И в слове спасения нет;
Но даже когда не спасает —
Оно называет предмет.

И в слове, от смысла далеком,
Знакомом, прозрачном на свет,
Есть тысячи странных волокон,
Которым названия нет.

Он видит травинку в бинокль,
Глядит в микроскоп полевой,—
И в смысле своем одиноком
Восходит она над травой.
Тогда он снимает ботинки
И голову прячет в траву,
И рифма— «травинка— кровинка»
Впервые приходит к нему...

Он благодарит, засыпая,
Что в слове спасения нет,
Что он никого не спасает
И лишь называет предмет.

Федор Васильев

Столько сил — хоть носи на силос.
Сам ползешь, но свистит коса,
ан глядишь: она износилась,
только силам не видно конца,

застят свет, но кому подаришь?
Только зависть захочет взять,
если сытому — не товарищ,
а голодному — просто зять.
Столько вас, что не гнутся пальцы,
осторожные вы сердца...
И ржавеет в кустах моя палица,
и кукует лицо у крыльца.

Тихо-тихо по тропинке,
словно с горки ровный лист,
обрывая поединки,
уходил авантюрист.
В прошлом бешеные розы —
небом вспыхнувшая грудь
обнимала ствол березы
с явной целью — утонуть
в самой маленькой из речек.
Уходил авантюрист.
Только чистил перья вечер
на плече его, когтист.
188

ЭЛЕГИЯ

Пока не лег на темя божий перст,
мы будем пить из отчего Грааля.
В кольце плакучих пограничных верст,
истлевшее под розовой вуалью,
заразное родимое пятно...
И что нам до всеобщего прозренья?!
Оставьте, за прорубленным окном
никак не эти бедные селенья.

Не свойственна Европе красота,
в Михайловском дубы зазеленели,
и самолетам все трудней летать,
вдыхая небо в жаберные щели.

Заблудшая лодка—что волк в паутине.
У тихой уключины спит стрекоза...
Красивое озеро, но и в помине
не влек никого в эти воды азарт.

Пропащая лодка — мечта эмигранта,
Россия без крови, любовь и покой.
Ни той тошноты перепадов таланта,
ни этой просоленной пены морской.
И Солнце, и лес, и мечта истукана,—
в алмазные формы закована дрожь.
Так плачет граненое тело стакана,
когда об окно разбивается дождь.

Судьба ли то склонилась надо мной,
но тень плаща настолько неизменна,
что не страшны ни холода, ни зной,
а я, как слух, распущен по Вселенной;
189

как первый слух о неслухе земном,
сопутствуемый ровным слезным плачем,—
благоволенье звезд ко мне в ином,
чем счастье, и тем менее удача...

Но я лежал для всех со стороны:
корабль разбитым в профиль показался,
когда любовь окутывали сны
и край плаща с ресницами смыкался.

Не стучите цветами в кирпичные стены.
Только воздух заплачет, когда лепестки,
оползая по камню холодной системы,
не встречают похожей на губы руки.
И на сердце ромашки, тяжелом и голом,
через время не каждый захочет гадать,
а скорей к недалеким причислит крамолам
и засядет свои манифесты писать.

Те, кто стены крушит кулаками и лбами,
крутят формы, но как изменить матерьял?
«Если бы кирпичи прорастали цветами»,—
я шептал и ладонью кирпич целовал.

Желтеют белые листы
и скоро опадут;
притихнет океан, застыв
как на закате пруд.

И
в
И
в

станут оседать глаза
заброшенность дворов.
станет странно залезать
скандалы и метро.

И лавочкам придется стать
ладонями для скул.
И каждый будет четко знать,
какой здсь ветер дул.
190

...и все. Я, не убитый чем угодно,
расстался с обличительством и ложью.
Знакомые построились повзводно,
а лошадей я лично расстреножил.

Чураюсь геометрии планетной,
не зная ниже солнца аксиомы.
Пора бы бросить задавать ответы
и скрыться в мире рыб и насекомых,
но есть одно непройденное слово,--оно хранит голосовую гамму.
...Болтливый неслух с головой садовой
плюс чемодан нестираного хлама.

Кому спина сжимает горло,
тому не спеть в соседний мир,
где от посева до помола
колосья носят на Памир;

где, глядя в плотоядный пламень
на блики не своих смертей,
герои высыхают в камень,
и голос обретает тень.
А безымянный земледелец,
свершив зачатье без греха,
покоится в смиренном теле,
и лжи не ведает соха.

Александр Сорокин

Так жить достойней и горчей:
вдруг ощутив в себе и в каждом
кровосмешенье палачей
и убиенных ими граждан.
Достойней — именно теперь,
когда слетают с петель двери,
и ветер будущих потерь
взметает прошлые потери.

От жестокой и мутной житейской воды,
год за годом и день ото дня,
остается навязчивый привкус беды,
словно кто проклинает меня.

Точно я, неизменной рукою ведом,
оставляю не жизнь за собой,
а случайно обжитый и брошенный дом
с покосившейся черной трубой.
Я не знаю, к какому исходу приду,
на каком я очищусь огне,
но за бедной мечтою о счастье, в бреду,
часто большее видится мне,

и тревожит не холод могильной плиты,
а души ускользающий свет
на пороге, быть может, такой темноты,
от которой спасения нет.
192

НОЧНОЕ КЛАДБИЩЕ

Всю тебя я в ладонь уместил
и как будто держу на весу,
пронося над виденьем могил
в загустевшем от мрака лесу.

Здесь никто не спохватится нас,
за ночной не осудит побег,
не присвоит себе этот час
в эту ночь, в этот год, в этот век.

Потому и не зябко вдвоем
между в холод отлитых оград
перед неотвратимым жильем
вдохновенно бродить наугад.

И не слышать, не помнить о том,
как во мгле мирозданья храпит
наш земной неустроенный дом,
наш земной перекошенный быт.

Валентину Криндачу

На отшибе, от всех в стороне,
под глухое ворчание сосен
по ночам в приоткрытом окне
коротаю я третью осень.

Много вышло в судьбе перемен,—
только здесь, за укромным досугом,
неизменны свидания с другом
и святой одиночества плен.
Я прикован к свободе своей,
но легки мои звонкие цепи!
Может быть, изо всех благолепий
этот дар сохранить тяжелей.
7 Тверской бульвар, 25

193

Тяжелы наши тяжбы с судьбой,
путь земной наш порою несносен...
Тем отраднее ладить с собой
под глухое ворчание сосен.

Должно быть, полнясь слухами о ветре
и к городской прислушиваясь речи,
так неподдельно начинали ветви
исподтишка вздыхать по-человечьи
и принимать изгибы рук и тела,
быть может, тех, кому до них нет дела;
и был в тени похож на дно морское
притихший сад, не знающий покоя...
А что же нам мешает оглядеться
и хоть на время выбиться из круга,
всего в каких-то двух шагах от сердца
так до сих пор и не узнав друг друга?!

ОТЕЦ

Придя как слух о без вести пропавшем,
когда вокруг молчат о таковом,
когда порой, по узким меркам нашим,
не вспоминают даже о живом,—
он неожидан не был для меня,
хотя скрывался по своим причинам
и не зажег ни одного огня
в пространстве ночи
противоречивом.
Припомнив все, что вынес на плечах,
он оглянулся на свои потери —
и увидал меня,
и, промолчав,
шагнул во тьму сквозь запертые двери...
И как теперь ужиться с тишиной,
не доверяясь жалости и боли!
Ведь часовые стрелки за стеной
не по моей остановились воле,
194

и не со мною счеты сведены,
нигде не бьют тревоги об утратах,
никто вокруг не ищет виноватых...
А оправданье — тяжелей вины.

Не являл закат худого знака,
не лишал полночный ветер сна
в час, как на могиле Пастернака
надломилась старая сосна.
Той же ночью у пустынной дачи
изогнулась и легла ничком
под окном рябина.
Не иначе
был сосны ей обморок знаком.

Видно, нечто в небесах случилось,
что земным умом не передать;
завершилась некая причинность
и несет беду... иль благодать.
В дуновенье осени незримой,
в смуте чувств, в дыхании судьбы
ощутил я звук, соизмеримый
с ропотом угрозы и мольбы.

Только мне пока ответить нечем,
хоть Господь меня не обделил
языком, почти что человечьим,
и почти небесным жаром крыл.

Андрею Алексееву

Поля, леса, да ветер треплет космы
пустынных дум. Но все мы — тугодумы —
умеем лишь спохватываться после
о красоте земли своей угрюмой.
7’

195

Леса, поля, заброшенная церковь,
и я один среди ее развалин;
и день, почти до сумерек померкнув,
из той же вечной осыпи изваян.

Как никому не ведомое чудо —
колокола поют без колоколен!
И жизнь вокруг не кончится, покуда
вселенский дух тоскою этой болен.

В отчизне мельниц ветряных
и истин, взятых с потолка,
живем мы, головы склонив
пред неизбывностью греха.

Молчат пустые небеса.
И мысль, зашедшая в тупик,
ложится тенью на глаза,
калечит мелочный язык.

А сердце силится понять:
чем этот край благословен,
сумевший чудом устоять
под смертным вихрем перемен;
в какую царственную глушь
ушла российская душа —
больная совесть наших душ,
спасенная из-под ножа.

Когда душа соединит
в неравновесии покоя
сознанье полугородское
и полудеревенский быт,--196

вся жизнь покажется иной,
какой-то спайкой бестелесной
неотвратимости земной
с неуловимостью небесной.

Заслышав дальний перезвон
«Преображения Господня»,
с необъяснимым торжеством
запомнишь, как легко сегодня
печаль вечерняя легла
на день, что безыскусно прожит,
на все, чего и быть не может,
когда молчат колокола.

Я иду неведомой дорогой,
не пытаясь в сторону свернуть,
мимо тех, кто в старости убогой
у обочин сели отдохнуть.
По пути встречаюсь с давним другом,
но не смею звать его с собой:
здесь никто не должен быть напуган
ни моей, ни собственной судьбой.
Тени лет гуртом проходят МИМО.
Я иду в безвестности земной.
Вот и та, что мной была любима,
но еще не встретилась со мной.
Прохожу — в предчувствии развязки
успевая вспомнить и узнать —
мимо детской старенькой коляски,
где меня укачивает мать.
Все не так, как это раньше было!
И былой уверенности нет:
впереди не смерть и не могила —
только яркий нестерпимый свет!
И не страшно, подобравшись к краю,
заглянуть в грядущее окно,
где я вовсе и не умираю,
потому что нет меня давно.
197

Голубоватый лунный снег,
рожденный звездными ночами,
и эта ночь вдали от всех,
и дом у ночи на причале,
и беспризорный свет в окне,
и дуновение любое,
и куст, склонившийся ко мне,
и скрип деревьев, спящих стоя,
и леса острые края
во мгле сияющего неба,
и тень бессонная моя,
за мной крадущаяся слепо
сквозь зыбкий мир теней вокруг,--лишь только я шагнул с порога,
все это мне открылось вдруг,
как сон, как давняя тревога
души, отбившейся от рук,
но не отрекшейся от Бога.

о с ти H À я

ОТ РЕДАКТОРА

В этом году редактор и составитель аль­
манаха решили поставить своего рода экспе­
римент: ввести две новые рубрики. Нам ка­
жется, что их появление диктуется самим ха­
рактером альманаха, установившейся, нако­
нец, регулярностью его выхода в свет, а
также — сложностью общепоэтической си­
туации наших дней. Несомненно повысилось
техническое мастерство пишущих стихи.
Несомненно расширились арсеналы верси­
фикационных и — увы! — тематических при­
емов. На поэтическую арену стали выдви­
гаться фигуры, прежде сидевшие в ор­
кестровой яме или же в почетной комнате
(за кулисами). Все это с настоятельной
необходимостью требует от альманаха по­
вышения его информационной и, если мож­
но так выразиться, теоретической значимо­
сти.
Именно поэтому мы и решили начать две
новые рубрики. Одна из них открывается
статьями двух поэтов, выпускников Литера­
турного института, И. Хроловой и В. Ере­
менко (см. альманах за 1987 г.). Это скорее
эссе, нежели сухие научные разработки;
однако нам кажется, что из этого материала
читатель извлечет немало ценного — быть
может, ему известного, быть может, дискус­
сионного. Мы сознательно начали вести
новый раздел силами поэтов, а не критиков,
рассчитывая,
во-первых,
продолжить
в
дальнейшем эту линию, дабы мнения о поэ­
зии высказывались также и самими поэтами,
199

а во-вторых, желая подвигнуть молодых кри­
тиков писать о молодых поэтах, а не пускать­
ся в бега за кордон литературоведения.
Вторая рубрика представляет собой чтото вроде гостиной в современной мало­
метражной квартире. Мы не хотели бы
отождествить наше предприятие с извест­
ным по журналу «Юность» «Экспери­
ментальным стендом», так как испытывать
людей на стенде, подобно лампочкам,—
занятие не из лучших, да и многие из наших
гостей давно прошли стадии испытаний в
подземельях (андерграунд) и ныне выходят
на свет признания. Впрочем, как это согла­
суется с утверждениями И. Хроловой в
статье «Беззаконие поэзии»,— каждому чи­
тателю решать самому.
Мы сознательно (как и в случае с кри­
тическими статьями) пригласили в гостиную
тех авторов, творчество которых, безуслов­
но, дискуссионно. И хотя некоторые из них
уже бывали раньше гостями литинститутовских аудиторий, мы призываем вас думать,
судить и спорить, невзирая на законы госте­
приимства.
Ведь в спорах, как известно, рождается
не только глухота.

И. Колли

Ирина Хролова
БЕЗЗАКОНИЕ ПОЭЗИИ

Все мы в своих суждениях «Что такое хорошо и что
такое плохо в поэзии» привыкли опираться на класси­
ческие образцы, забывая подчас, что классики наши
для своих современников казались преступниками,
нарушающими вечные, как им думалось, законы поэ­
зии, те стандарты, которые были выработаны до клас­
сиков. Не будем прибегать к примерам, они обще­
известны, хотя бы Пушкин, которого упрекали за то,
что его мальчишки коньками звучно режут лед. Много
нареканий вызывали в свое время и Мандельштам, и
Пастернак, а теперь по ним — равняются. В наш век
всеобщей грамотности при обилии пишущих стихи
трудно стало разобраться, что же такое настоящая
поэзия. Журналы переполнены гладкими, классически­
ми стихами, выходит неисчислимая масса книг — с
теми же классическими, гладкими. Все труднее и труд­
нее побеждать закон инерции мышления, инерции
восприятия. Наш бодрый умный народ научили читать,
как ребенка, провели за руку по коридору поэзии,
забыв или не захотев показать тот темный, подземный,
критский лабиринт, который и есть — настоящая
поэзия. И стоит только кому-либо, имеющему желание,
свернуть с главного хода в боковой, его тут же хватают
за руку и тащат далее, освещая ему путь огромным
электрическим фонарем: «Иди, милый, мы, твои путе­
водители, знаем дорогу к выходу...»
И все-таки одиночки, сумев ускользнуть от назойли­
вых гидов, устремляются в темень лабиринтов — без
всякого снаряжения, без куска хлеба, с одною только
пачкой сигарет и коробкой спичек. С карандашом и
блокнотом. Что они видят там, какие чудовища и хи­
меры, какие светлые призраки и добрые феи попа201

даются им на пути,— все они записывают в своем
блокноте, спеша: пока не догорела зажженная спичка.
А спичек в коробке все меньше и меньше, а вот они и
совсем кончились — и наступает полнейший мрак.
Мрак, который можно победить только внутренним
светом своей души. «Слепцы!» — говорят о них пре­
зрительно гиды. Кое-кто из них, может, и пожалеет
заблудших, пропавших без вести в критском лабиринте.
Но, чтобы не возбуждать общественное мнение, гово­
рить о тех, заблудших, публично не хотят. Наши гиды
вообще не признают (или делают вид?) существова­
ние критского лабиринта. «Так спокойнее»,— думают
они. И в самом деле: так спокойней для их совести
и бесталанности.
Итак, пропавшие без вести в лабиринте поэзии —
не существуют более для живых. Они вообще никогда
не существовали, не рождались на свет. ...Но они еще
живы. Они еще блуждают в потемках, освещая себе
путь светом собственного разума. И видят, видят наш
мир из своего подземелья. Само собой, наш внешний
мир внешне приобретает некие искажения — для них,
заблудших: трудно же, стоя под землей, видеть мир
таким, как если бы стоять на ее поверхности. Но так ли
важны внешние формы нашего мира? Они постоянно
меняются, меняются, может быть, даже быстрее в мил­
лионы раз, чем в глазах наших одиночек. Мир, постоян­
но теряющий очертания, расплывчатый, переменчи­
вый... И только наши гиды, все те, кому выгодно стоять
крепко на своем месте под солнышком, не хотят знать,
не хотят видеть, как быстро все меняется вокруг.
«Это — черное,— говорят они,— а это — белое, и так
было и так будет всегда, а кто не верит нам — тот
ренегат и хам». Итак, коль скоро мир наш изменчив
и неустойчив, то и прочных, вечных законов в нем
нет — или почти нет. (Мир неустойчив, но он — пока
еще существует, не разваливается, а значит, и держится
на нескольких «китах» — любви и ненависти, голоде
и холоде.) И вот одиночки, блуждающие в лабиринте,
познав голод и холод, познают и любовь и ненависть —
любовь и ненависть к миру, им покинутому. И следят
наши одиночки за малейшими изменениями этого ми­
ра, пытаясь как можно точнее отразить их, удер­
жать их, удержать мир, который сверкал всеми
красками минуту назад, хотя бы на бумаге. А мир снова
202

меняется, и другие краски идут на смену прежним, и
снова пытается удержать их на бумаге одиночка. Труд
этот — сизифов труд, каторжный, вечный и напрасный.
Но счастливы эти одиночки, счастливы вкатывать ка­
мень на гору, кряхтя и обливаясь потом, а потом
сползать с горы, рискуя сломать голову, и снова и снова
вкатывать камень наверх. Без конца. До самой смерти.
И приходит к ним прозрение. Единственное. И то­
же — до самой смерти. «Поэзия не имеет з а к он о в».
Писать можно все. Обо всем. Как угодно. Но сна­
чала нужно долго блуждать в лабиринтах, сжечь весь
коробок спичек, исписать весь карандаш и всю бумагу,
чуть с ума не сойти от видений и ужасов, возникаю­
щих на твоем пути. Сначала нужно прозреть. Про­
зреть — а потом и презреть все законы.
И вот — волею случая — стихи прозревших одино­
чек появляются в народе, раздражая и тревожа его ус­
тоявшиеся вкусы и мнения. Народ растерян, он ничего
не понимает и в лучшем случае (если не ругается ма­
том) недоуменно помалкивает, ожидая от своих надеж­
ных гидов указания — как воспринимать это непонят­
ное явление. И тут тревожатся гиды: их спокойствию
нанесен неожиданный удар. Нужно срочно предприни­
мать меры. И самые строжайшие. Если нельзя уничто­
жить физически — сжечь, например, на костре, устро­
ив торжественное аутодафе, как в тридцать третьем, в
Германии,— значит, необходимо моральное убийство:
смешать с грязью, доказать, что все, о чем пишет оди­
ночка, невозможно, не может быть, потому что не мо­
жет быть никогда. И вот начинается доказательство
того, что в поэзии есть один, и только один, коридор--главный, освещающийся электрическими фонарями.
Тот, по которому можно идти, не опасаясь ни за фи­
зическое, ни за духовное здоровье. И народ успо­
каивается — и свято верит в это. Но сами-то гиды, онито хорошо знают, что лабиринт велик. Они никогда
не были в темных коридорах и коридорчиках, но хо­
рошо осведомлены о них. И страшно гидам: вдруг
кто-то из одиночек выберется на поверхность, само­
стоятельно найдет выход — и тогда власть над бодрым
и умным народом потеряна для них. Навсегда. И вот,
во избежание несчастного случая, гиды официально
закрывают лабиринт Специальным указом. «Лабиринт
не существует вообще».
203

Что же делать нам, братья и сестры мои, блуждаю­
щие в потемках бесконечного подземелья, у кото­
рого все ходы и выходы придавлены огромными камня­
ми с выбитыми на них буквами: «Вход строго воспре­
щен»? Кое-кто из нас, ослабев от долгих блужданий
и голода, возвращается к главному коридору и робко
стучит в дверь: «Простите, я больше не могу, я вернул­
ся, чтобы во всеуслышание объявить: лабиринта не
существует, а мир — постоянен и неизменим. А за это
объявление ничего не прошу, кроме хлеба и солнечно­
го света, кроме угла и покоя. Выпустите меня».
А мы? Безумцы, лишенные всего, что может под­
держивать наше существование, лишенные даже воз­
можности писать — но можно писать и кровью на сте­
нах!— мы никого не обвиняем из тех, кто остался
там, наверху, кто закрыл нам рты и выходы на по­
верхность. «Мы сами Ьыбирали свой путь»,— говорим
мы. И никто не виноват в том, что он — такой, какой
есть. Те, наверху, не видят всего того, что видим мы.
Они слепы, и нам жаль их. Мы даже зла не держим
в своем сердце: ведь мы — прозревшие. А тем, кто
слеп от рождения, мстить — грешно и бесполезно.
Кто виновен в их слепоте, в слепоте слепорожденных?
Бог? Мы беседовали с ним — и он отказался принять
на себя вину. «Я только создал мир,— сказал он,— а
уж дальше человек развивался сам. И самому себе
обязан всем, что имеет». И мы поверили ему. Бедный
старик! Он еще больше бессилен перед жизнью, чем
все его создания. Он так одинок, что, если бы не ред­
кие безумцы, проникающие к нему, чтобы развлечь
беседой, он сам бы сошел с ума, взирая из своего вы­
сока, как люди копошатся, словно мураши, забывая
поднимать головы к небу. Несчастный старик — нам
жаль его.
И еще говорил он: «Истинно говорю вам: у поэта
нет ни родных, ни близких, ни родины, ни друзей, ни
врагов. Гол и одинок он, вооруженный только одним
оружием—языком, согретый только одним источни­
ком света — разумом». «Господи,— спросили мы,— а
что мы получим взамен своих мытарств, своих трудов,
своих одиночеств?» И рассмеялся в ответ бог — и
ничего не ответил. И поняли мы тщету своего вопро­
са, и устыдились сами себя. Прости нас, великий ста­
рик,— нам жаль самих себя.
204

— А на каком языке вы беседовали с богом? —
спросят иные.
— На языке духа,— отвечаем мы. Человеческий
язык слаб и беден по сравнению с тем, универсальным.
Уж нам-то известно, как слаб и беден человеческий
язык,— нам, знающим и чувствующим малейшие от­
тенки родного языка, впитанного с молоком матери.
Нам, говорящим и пишущим на нем, известно, как он
беден. Мы долго стремились обогатить его, подчас пе­
реступали его строгие нормы и законы, пытаясь до­
биться полного слияния человеческого языка с языком
духа. Но народ не понимал нас, а гиды объявляли нас
сумасшедшими! Пусть живут они в своих грамматиках,
синтаксисах и пунктуации. Мы, в своем подземелье,
каждый в своем коридоре,— не одиноки: мы перего­
вариваемся друг с другом на языке духа — как
узники в камерах-одиночках перестукиваются друг с
другом азбукой Морзе. Мы, знающие правила и законы
человеческого языка, переступили их — как в свое
время переступили запрет и заблудились в критском
лабиринте — совершенно сознательно. С вами, жи­
вущие на земле, мы говорим вашим языком. Но в об­
щении друг с другом — он нам ни к чему, только по­
меха.
Мы не выше вас, люди. Но и — не ниже. Просто
мы — другие. И не надо упрекать нас в чрезмерной
гордости: никто не запретит и вам присоединиться к
тем, кто блуждает в лабиринте. Было бы только у вас
стремление к цели — и тогда ни одна рогатка, ни одна
препона, поставленная на пути вашем гидами, не удер­
жит вас. Только хорошо знайте, на что вы себя обре­
каете. Мы, из подземелья, говорим вам: нет у нас хле­
ба и воды, нет у нас солнечного света, нет у нас иного
развлечения, кроме упорного труда. У нас нет ничего,
кроме труда. И в награду за труд мы получаем новый
и новый труд. И нет у нас никаких законов, кроме за­
конов нашего духа... Кто из вас осмелится сдвинуть
камень, заваливший вход в лабиринт?
К т о - т о...

Владимир Еременко
«СОЮЗ ЛЕКАЛ И БРЕМЯ РЕЧИ...»

Искусства не очерчивают своих границ и не отвер­
гают родства.
Искусство изображения, искусство слова, музыка,
как дымы трех костров, совмещаясь, переплетаются в
едином пространстве. И соучаствуют в общем таин­
стве— поэтическом освоении мира.
В пределах одного физического времени, в грани­
цах одной социальной эпохи у каждого из искусств
свое собственное историческое время и свой свод вре­
мен. Поэтому истинная связь между холстом, словом и
партитурой не иллюстративна, хотя это первое, что
приходит на ум, едва разговор заходит о связи ис­
кусств. Нет. Истинная связь, скорее, именно в дружбевражде возрастов этих трех: музыки, живописи и ли­
тературы, каждая из которых учится прежде всего у
самой себя, но именно вырастая из себя, приходит и к
постижению соседней сферы, и к воплощению единой
поэтической реальности.
Подлинное родство определяется всегда соответст­
вием степеней зрелости. Поэтому цветомузыкальные
поиски Скрябина образно ближе театру Метерлинка,
чем действу цветооснащенной рок-группы, а живопис­
ные видения Чюрлениса в цикле «Сотворение мира»
по своей сущности соотносимы скорее с духовностью
«Очерков геохимии» Вернадского, чем с прикладной
основой современной абстрактной живописи.
Как поэт я обладаю сознанием, для которого не­
ощутимы границы между искусствами. Но всемогущий
язык —лишь один из бесчисленных векторов поэтиче­
ского пространства, и слово при этом отнюдь не уни­
версальный инструмент, удовлетворяющий наклон­
ностям автора, а жесткий канон, ограничивающий соз­
206

нание на пути к абсолютному овладению поэтическим
пространством. Язык старится. Но каждый возраст
языка полон причудами детства. Язык (весь язык) —
как шарик ртути на полу мчащегося вагона! И все
же это канон, преграда, и от живости своей, подвиж­
ности причуд преграда эта еще более непреодолима.
Только в мертвом языке форма приобретает не­
оспоримость. И вопрос о ней перестает быть дискус­
сионным. То же можно сказать о мертвом цветке и
о мертвом человеке. Однако форма, неоспоримая в
мертвом, складывается в живом и правит задолго до
развязки. Именно в результате этого чувственное
усваивает пластические признаки и формирует поэ­
тическую материю, обладающую и бессмертием в
сравнении с человеческой жизнью или социальной эпо­
хой, и универсальным многообразием проявлений.
Если исходить из этого, то Батюшков осмыслил через
русский стих не просто изобразительный строй, апла­
стический код воссозданной классицизмом ан­
тичности. Пушкин, Тютчев, Блок, Мандельштам пронес­
ли эту воплощенную в слове изобразительную тра­
дицию, переосмысливая художественную задачу, но
иногда в точности повторяя закрепленные в «Опытах»
ритмы (сравните «Вакханку» Батюшкова, «Подъезжая
под Ижоры...» Пушкина, «Фаэтонщика» Мандель­
штама).
Сохранив батюшковское еще изящество и — пара­
докс! — изобразительную архаику, они как бы совмес­
тили эпохи, сумели сжать время своего искусства и
навсегда стать современниками и читателю и друг
другу...
А классицизм в живописи? Его перенесение на но­
вую почву было чревато крахом уже в девятнадцатом
веке, не говоря о двадцатом.
Спицы бегущего колеса неподвижны — известная
оптическая иллюстрация. В чем-то сродни ей и взаимо­
связь искусств: иллюзорная статика любого из них —
только подтверждение общей круговерти...
Реализуясь, каждое в рамках собственной техноло­
гии, все они требуют друг от друга в каждый момент
взаимности, понимания, доверия.
«Присуди мне высшую меру, комиссар Фило­
нов!» — обращается из семидесятых в двадцатые годы
поэт Вознесенский.
207

Филонов —плоть от плоти XX столетия: как и мно­
гие его современники архитекторы и ваятели Мельни­
ков, Леонидов, Татлин, Архипенко, Певзнер, он и не
замкнут в границах профессии: суть его устремлений
не живопись, а миросозидание. В полотне «Первая
симфония Шостаковича» художник строит музыку,
скорее прозревая, нежели догадываясь о будущем
композитора, создания которого в зрелый период, по
продуманности пространства, по сцепленности
частей можно уподобить гравюрам Эсхера1, где мате­
матика и поэзия растут из одного корня...
Не странно ли, что наш воображаемый эллипс
оказывается замкнутым раньше, чем осознаны его от­
резки? Не странно.
Едва ли имеет смысл поверять алгебру гармонией,
а обратное просто гибельно для искусства. В этой
формуле должна быть убедительна только игра слов.
Алгебра и гармония неразрывны.
Гармонические опоры пронизывают мир, связыва­
ют живое и неживое, и эта заложенная в нас природой
Алгеброгармони я по временам вдруг разрешается
Искусством... от несогласия сердца! Именно на этом
стыке заданность ритмов становится таинством ритмов,
кристаллическая решетка микромира на глазах пере­
растает в лекала Вселенной, и потрясенный человек до­
веряет времени...
Все лето луна ткала золото у меня на глазах.
Вечность
лежала, как лист на лбу.
Посейчас
Мои пальцы пахнут медом,
В сердце таится покой, как семечко в яблоке,
А в голове колышутся
Светлый озерный туман
И полуденный зной.

Это один из мифотворцев города латышский поэт
Чак. Стихотворение «Природа».
А вот его же, но уже напрочь лишенные притя­
гательной библейской пластики, черно-белые, как ки­
нохроника, строки:

Другое написание — Эшер.
208

И тогда ты вошла
Гибкой походкой уличной девки,
В чьи объятья броситься можно, как в смерть.

Два контрастных отрывка. Два противолежащих
образа счастья, рожденные одним сердцем и почти
одновременно. А за ними дилемма столетия...
В процессе вулканического образования гигантских
городских структур XX века складывались немыслимые
прежде агломераты культуры. Человек растворялся в
коллективе. Порывая с духовностью прошлого, но пы­
таясь при этом сохранить свое я (целиком обязанное
этой духовности), он замыкался, отвердевал...
И ветровое стекло битком набитого автобуса явля­
ло собой ту совокупную маску безразличия, которую
нес в тот миг каждый из пассажиров. Физика открыла
коллективы частиц, философия — коллективы людей, и
исступление мускулистых воинов Бурделя стало ка­
заться легковесным по сравнению с чередой прозрач­
ных, с зарешеченными зрачками ликов Модильяни.
XIX век устами своих пророков проклял свинцовую
бездуховность больших городов, тупую, но всеобъ­
емлющую логику равномерного существования и
умер, как все старики. XX родился с молитвенником
и тоской и еще юношей открыл для себя скорость
как панацею от всех бед. Где-то у Грина в романе «Бе­
гущая по волнам» есть догадка: «А может быть, эти
абстракции, эти острые яркие линии на потолке —
взгляд автомобиля, летящего по ночному проспек­
ту?»
Двадцатый век, как ребенок, оживил машину. Еще
не отказавшись от детских кубиков, восторг облада­
ния он перенес на Вселенную и, как ребенок, разру­
шил многое исключительно из желания — разгля­
деть.
Поиски формы, формотворчество, формализм —
почему эти понятия, во все века входившие в инстру­
ментарий искусств, именно в анналах эстетики нашей
эпохи получили столь разную эмоциональную окрас­
ку— от осуждения до восторга?
Дюрер, Леонардо, Хокусай были великими геомет­
рами. Но их открытия в этой области для большинства
оставались тайной. И становились в лучшем случае дос­
тоянием посвященных. Зритель же допускался к вос­
209

приятию этих постижений только через художествен­
ный образ, сохраняющий внешние признаки обще­
доступного.
Геометры XX века (и здесь и в дальнейшем я при­
меняю определение «геометр», отмечая не столько
программную приверженность художника, сколько во­
обще его духовную потребность воссоздавать прост­
ранство; поэтому в ряд геометров могут, в отличие
от иных архитекторов или ваятелей, быть отнесены
и композиторы и поэты), геометры XX века Брак, Пи­
кассо ставили свои лаборатории-шапито прямо на
бульварах, среди толпы. И потому кубизм от рожде­
ния своего до смерти не знал стыдливости...
Дали, наиболее консервативный из именитых, но и
наименее целомудренный из них, умел обнажать все,
надсекать и распинать любую живую ткань, сохраняя
при этом подкупающую иллюзию завершенности...
Мирро, чуть ли не единственный лирик в этой плея­
де, владевший тайной чувственной абстракции, должно
быть, раньше биологов заглянул в микромир и настой­
чиво учил дышать сонные запятые на своих хол­
стах...
Макс Эрнст был, возможно, одним из немногих,
кто, подобно мастерам Возрождения, намеренно ук­
рывал от зрителя льдистую геометрию своих черно­
вых структур и выносил к нему только согретое гу­
манистической немощью целое...
А кто из западноевропейских художников этого
века сумел до конца сохранить светлое и цельное в
лязгающем, визжащем мире? Возможно, Леже? Но
ему помог взгляд крестьянина и оптимизм земли.
А остальные? Если по старинке понимать человека
как Вселенную, значит, только в двух мировых вой­
нах уничтожено шестьдесят миллионов Вселенных!..
Усомнившееся в человеке искусство перестало ощу­
щать необходимость в своих плодах и посмотрело
внутрь себя. Раздавленный свет захлестнул холсты! И в
это месиво, в этот хаос споров и молитв оказались
погружены не только отдельные кристаллы-произведе­
ния, но даже целые планеты, такие, как Матисс или
Шагал...
Кубисты, абстракционисты, сюрреалисты, да-да...
Они пытались заглянуть в темные зеркала подсозна­
ния, но иллюзорная глубина чаще всего оказывалась
210

плоскостью. Другие приходили к неслыханной просто­
те, но простота не приводила к ясности.
Их вещи, их реальности понимались как «кризис»,
они были разрушителями в глазах традиционной кри­
тики. Но в другой, более принципиальной координат­
ной системе художники этих лет были саперами перед
минным полем, лежавшим на пути человечества. И то,
что они предвидели тогда, сбылось теперь. Они пред­
видели нарывы, которые породят физика и биология,
они предвидели цепь катастроф и появление живых и
мертвых мутантов всех родов и систем. Они наконец
в открытую сказали о распаде духовного! Но их не
услышали. Или уже не могли услышать...
Сегодня человечество бредет посреди минного ПО­
ЛЯ, оставляя за собой пустоты и воронки, и многое
из предвиденного «разрушителями» кажется наивным.
Но они, даже те, кто дожил до глубокой старости,
первыми вышли на это поле. И подорвались первы­
ми...
Живопись и прежде дружила с физикой. Но только
в новейшее время от простого использования физиче­
ских законов, скажем оптики или освещенности, худож­
ники вдруг обратились к методам науки и в истори­
чески короткие сроки выработали в результате бур­
ной практики аналитический способ отражения,
который позволял избежать «волшебной ошибки»,
составлявшей тайну искусства во все времена.
Конечно, завершенное произведение было средо­
точием синтеза, в зависимости от направления — син­
теза линий, синтеза оттенков, синтеза видений. Но
живительный синкретизм, поэтическая полнокровность
выражения чаще всего исчезали под давлением прог­
рамм и формул.
Иначе было в России.
Я чувствую непобедимый страх
В присутствии таинственных высот.
Я ласточкой доволен в небесах,
И колокольни я люблю полеті
И, кажется, старинный пешеход,
Над пропастью, на гнущихся мостках,
Я слушаю, как снежный ком растет
И вечность бьет на каменных часах.
Когда бы такі Но я не путник тот,
Мелькающий на выцветших листах,
И подлинно во мне печаль поет.
211

«Подлинно!» — это подударное слово из знаменитого
стихотворения Мандельштама необходимо запомнить,
потому что в нем заключена важная частность, харак­
терная для всего русского искусства той поры. Эту
особенность можно сформулировать как неприятие
внеэмоционального, ѳнечувственного знания. Еще
Рильке на рубеже веков в своих лаконичных и необык­
новенно проницательных статьях о русской живописи
замечал, что русские живописцы, даже днюя и ночуя
в Париже, не откликаются на господствующую худо­
жественную моду, оставаясь приверженцами своего
художественного видения. Конечно, Рильке не мог
знать, что эпохи в России сменятся с кинематографи­
ческой быстротой, что закат «Мира искусства» окра­
сится торжеством Сезанна, что строгий, сдержанный
В. Серов за несколько месяцев до смерти выставит
портрет Иды Рубинштейн, и акция эта невольно станет
символом многих грядущих переломов в архитектони­
ке всей суммы искусств, переломов, порожденных ре­
волюцией. Время сквозняков — приют искусства. Дети
этого времени знают голод и тяготы, поэтому их ощу­
щения неподдельны, а обновления подлинны...
Уже на пороге этого горнила, уже освещенные ог­
нем великих лет между Первой войной и Последней
Революцией, они предвосхищали грядущий перелом,
означивая его невероятными по масштабам, как в этих
строках Маяковского, посулами:
Я вам только головы пальцами трону,
И у вас вырастут губы
Для огромных поцелуев
И язык,
Родной всем народам.

А между тем язык этот уже создавала живопись.
Создавала, усваивала и училась творить на нем. В по­
лотнах Кандинского этих лет пафос и музыка, как ни­
когда после, превосходят собственно беспредмет­
ность, в выпуклых сочных натюрмортах Машкова прос­
тупает испарина, а обрывок газеты или винная наклей­
ка, влепливаясь в холст, оспаривают у кисти право на
чудо. Там, на рубеже веков, остался изумрудный рек­
вием Борисова-Мусатова, поэтичные эфемеры Сомова
и Бенуа, там осталась по существу историческая жи­
вопись, как понимал ее век девятнадцатый. И «Пет­
212

роградская мадонна» Петрова-Водкина в 1918 году,
очеловечивая на миг уже полузабытый канон, утвер­
ждала, как и всегда в годы потрясений, власть высшей
религии — материнства.
Открылось новое время, время нового искусства,
новой поэзии. Одной из его ипостасей была энергия
ослепляющего новаторства, другой — необыкновен­
ное в своем упорстве постижение и углубление тра­
диций. Одной из сторон — захватывающий могучий
демократизм народных площадных действ, другой —
мужественное затворничество мастеров. Между двумя
эпохами, разделенными великой войной и Великой ре­
волюцией, была не просто нить, а целый поток нитей,
и плеяда молчаливых ткачей неотлучно пребывала у
этого стана.
Несколько лет назад я оказался в музее Ростова
Великого. Я бывал там и прежде. И небольшую экспо­
зицию русской живописи знал наизусть. Но в этот раз
меня ожидало открытие. Прямо у входа, у дверей был
выставлен прекрасный Фальк! Через несколько ша­
гов — еще один портрет. А дальше — Гончарова, аван­
гардный натюрморт Кончаловского и еще многие из­
вестные и неизвестные мне имена. Вскоре тайна рас­
крылась: передо мной была подлинная выставка, дада, полная выставка 1920 года, переданная Наркомпросом местному музею церковных древностей по
требованию уполномоченного уездного комитета в
целях пропаганды современного искусства.
Я не знаю, как были приняты эти картины тогда,
в двадцатом, жителями древнего Ростова. Знаю, что
позже приняли их в полном составе необъятные му­
зейные подвалы, а спустя полвека реставраторы Моск­
вы вернули им жизнь. Эта встреча, возможно благо­
даря внезапности своей, подлинности экспозиции, све­
жести, единству, открыла мне, что, может быть, именно
тогда, в первые годы после революции, как никогда до
или после, геометрия, высокая геометрия осваивалась
сердцем, и потому на полотнах передо мной были
отвага, поступок, будущее...
Пожалуй, несмотря на яркость решений, насыщен­
ность поисков, обилие талантов, живопись этих лет, в
воплощении поэтического все же уступала слову, и
прежде всего глубиной наследуемой традиции, исто­
рической мощью источников вдохновения.
213

Если б можно было записать на пленку дыхание и
отпускать его в огромном до призрачности залеі..
Представьте, вы стоите там и, отделяясь от полутемных
стен, дополняя и опровергая друг друга, над вами па­
рят голоса...
«Облака, звезды и солнце идут в одну сторону.
В этой безумной и короткой неутомимости, в этом
беге в бесконечность есть тоска, есть невозможность,
и от нее рвется душа... (Невозможно) видеть равно­
душно всю эту нестерпимую рыдающую красоту мира.
Ее надо или уничтожить, или с ней слиться».
«В последнее время перешел к числовому письму,
как художник числа вечной головы вселенной, так, как
я ее вижу, и оттуда, откуда ее вижу. Это искусство, раз­
вивающееся из клочка современных наук, как и обык­
новенная живопись, доступно каждому и осуждено
поглотить естественные науки».
«Тревожный сон коров и беглый разум птиц
Пусть смотрят из твоих диковинных страниц,
Деревья пусть поют и страшным разговором
Пугает бык людей, тот самый бык, в котором
Заключено безмолвие миров,
Соединенных с нами крепкой связью.
Побит камнями и закидан грязью,
Будь терпелив. И помни каждый миг:
Коль музыки коснешься чутким ухом,
Разрушится твой дом и, ревностный к наукам,
Над нами посмеется ученик».

Первый отрывок — из А. Платонова. Второй принадле­
жит Хлебникову. Третий — Заболоцкому.
Поистине — «неимоверная жажда труда и страда­
ний» за этими голосами, борение судеб, общая судьба.
Неудивительно, что через три десятилетия после смер­
ти Хлебникова М. Шагал, уже сформировав оконча­
тельно свою живописную поэтику, обращается вдруг к
иллюстрированию ранних стихов «первого председа­
теля Земного шара». Впрочем, поэт в России в 10-е,
20-е годы нередко сам был художником, выдвигался
из среды художников и поддерживался ими. Мани­
фесты русских футуристов апеллировали сразу и к жи­
вописи и к литературе. Если выстроить творческие
биографии поэтов тех бурных лет, будь это Есенин,
Мандельштам, Хлебников или Маяковский, то каждая
судьба окажется, как здание — лесами, одета сетью аб­
214

рисов, набросков, портретов, выполненных самыми
разноустремленными художниками. Живопись нужда­
лась в этом родстве! Вырабатывая новый художест­
венный язык, порвав с повествовательностью, живопись
новой России совершала открытия, опираясь на духов­
ную традицию звучащего слова, на проповеднический
пафос новой современной поэзии.
Сама же поэзия, сохраняя завещанное веками,
устремлялась в иные сферы, искала дуэли с недости­
жимым. Хлебников—худой дервиш, прикованный к
клавесину времен, подбирал по слуху голоса будущих
и ушедших народов. Пастернак, мучаясь от изобилия
отпущенных ему дарований, шел от полноты чувств к
строгости чувства, к аскезе поздних стихов. Заболоц­
кий уже заглядывал в области, пограничные между
словом и природой. Мандельштам просеивал мета­
форы мирового опыта и подходил к освоению всеоб­
щей биологии культуры...
Это время прошло.
Миллионы и миллионы рождений и смертей совер­
шились на земле после него. Его открытия стали причи­
ной других открытий. А его одежды произвестковались в золе и ветре новых эпох.
Все случайное, торчащее — отпало, стерлось. Все
чаще за опрометчивостью, сиюминутностью тех дней
ощущается непреходящее, цельное. Все явственнее
классический признак подлинного искусства — Могу­
щество независимости.

Аркадий Драгомощенко — ленинградец, хоть и родился в городе

Потсдаме в 1946 г. В Ленинграде же он благополучно не окончил
Институт театра, музыки и кино (почему — понятно из стихов).
Ныне работает газооператором и заодно слесарем. В свободное от
работы время, погазооператорствовав и послесарив, пишет стихи
и между делом публикует их в журналах «Aironwood», «P. H. Re­
vient», «Sulfer 14, 19». Издательство Сан энд Мун Пресс (США)
готовит к выпуску большую книгу его стихов, а ленинградское от­
деление «Советского писателя» — маленькую, в одной кассете с
еще семерыми авторами (1989 г.).

ACCIDIA
(Поэма)
Что делать — идти.
Что делают — ужодят.
Из упражнения

Посвящается Лин Хеджинян
1.
если ртуть, сворачиваясь, отвердевает во льдах изнании
и зной, встречаясь с иглами ясновиденья, вливается в пугливую
беглость покрова,
следует
разбить
зеркало
языка.
Плохая примета — разбитое зеркало. Как-то в летнее
утро я был разбужен нечеловеческим воем: кричала мать: повесился
Дед.
Поднимался жаром пышущий день, мотыльков стаи в то лето
метались без устали над огородами. Путался шелест в аравийских
черепах мака. Все начинается с ошибки зрения, с распыления вещи,
замершей в обреченном единстве
(учиться сквозь сон, как
другое, распознавать предметы и вещи,— таково обрученье).
Мак мотылька.
Раскаленная почва.
Из ключицы растущая мята.

звенья ошибок слагаются в зоны зеленого — не бессмертья.
216

затем смуглые кольца руин
степени разрушенья листа,
лестница, ведущая из прямого чередованья.
Описывая звезду ветра,
ее лучи на сорока страницах схожденья, можно сожженный струп
жеста искать, если снег сновиденьем изъеден. Нанесение цвета
с местах
слияния света со ртутью.
Он шел по улице, подобной древнему
руслу перечисленья пропорций и соответствий, лица узкий путь,
фонарь среди воздушных темнеющих вихрей, запрокинувший голову
блеклый египет бабочки.
Ты знаешь, как зреет во тьме низкой
овчарни, в камне материи.
Хризолид дрема проста.
Имена
тягостного нарицанья, дремота, древеность, сквозь которую
узнаванье сочится. Рцн.
Но она. Должна ли остановиться!
Кладка стены, осыпаясь, струится к концу.

Мели заката в полосах беглого золота;
Или четные угли лазури, в которых с охотой купаются дети,
как в пламенах неистовых ангелы, вкусившие некогда яблока
смеха.
Днем это.
(новая строфа)
Тогда каждый стебель теряет ночное значение.
и
зелень
стелются
в песчаниках

вечность
СИЗО

над родниками

Крит
и Крым — одна полынная глина для пористого кувшина:
влагу нзбьвшая речь в размахе мерного звона.
Критокрылатая
пена,
швы рвов, улитка циклона
перенимают биение зноя во льдах зрячей изнанки,
затем абсолютное

черное.
Или равновесие облака.
Ожидание ловушки в нем тлеет, схожее с корзинами
в руках рыболовов, когда те плетут их быстро и споро
из сырых ивовых прутьев, душистых что волосы
217

для утренних пасмурных вод

Нисхожденья страницы.
Рыб стальной плеск. Холодное утро было тогда неминуемо —
рассвет пластмассовых мешков на кухне. Вода из крана.
Долго гниющие розы.

«Все начинается с ошибки зрения»...— представь себе, именно
это довелось мне прочесть однажды в твоем, уже не помню каком,
письме, переиначив простую до смешного фразу. Можно ли гово­
рить о случайном? И, невзирая на очевидную несостоятельность
подобной «интерпретации», не долго размышляя я ввел эту строку
в текст стихотворения, известного тебе теперь как ACCIDIA,
Означает ли ACCIDIA, спрашиваешь ты, в моем случае молчание,
тишину, угасание? Согласен. Отчасти потому, что всегда согласен
со всем. И тем не менее задолго до того, как возникла нужда в
уточнении семантики названия, пред тем как мне предстояло
избрать пусть приблизительное, однако «ведущее» значение,
это слово довольно долго, исчезая, появляясь, жило на слуху,
скатываясь подчас куда-то вовсе на периферию, однако, уже зрения,
ненадолго оставаясь там безмолвной графемой.
2.
ошибка зрения поначалу, неубедительные заклинанья волос,
война длится тридцать семь лет, означая временное перемирие, за
ним новое «похищение — персефоны», еще одно в ряду подобных.

Прогоревший спектакль. «С», несводимое в круг. «D» конгруэнтности
Пространство между ними плоскостью.
Идущий по улице обернется.
Колышется в нем прорастающий, страшно медленный бог.
Идущий к концу
подберется, точно к прыжку, и неизбежно тогда (произносится
внятно и с должным чувством восторга) что-то с нами случится.
Иначе стоит ли жить! Произносится.
Он повернет, обращаясь
с трудом,
ось спины огибая: так выпрямляется следующая строка
из от-чаянья,
или же чаянья, срастившего ложь с чутким терпеньем,
удушающим в светлую ночь на пустыре травы: перечти не спеша,
какие ждут с вожделеньем гибели в смерти соседней!
или молочные слезы Клее.

лижущий кость гладкую, воя на свалке горящей
резины.
мне не снился белый бомбардировщик.
пес,

218

И дочь, по мановению ветра переходящая из тела сестры
в кровь жены, железа, царицы, в серебристое иссеченье проказы;
казалось бы, »того хватает с лихвой: иными словами:
чтобы длить, не продлевая (и не тля, где тлит),
хрустнув шейными позвонками в венце хохота,
в снежном обруче тяжести.
Кроны орехов.
Меркнущих кленов.
Пурпур склонов червивый.

Миллион львов золота взойти готовы из ресницы заката,
отсекающей, падая столь тягуче с восхода на запад, что
забываешь о пенье тех, кто неба касаясь языком угасшим,
движение нить за нитью...
из которых кто-то не знает, как жить ему без кого-то.
Привычка жить с кем-то, в ком-то, как-то: живя.
Или наоборот: в ночи утопая беспечно, летят под стать,
в лазури, рассыпанной углем (с расстояния
крик утренний матери кажется пропорциональшм строением
френоса. Видны стропила в горящей крыше),
видны ангелы

мнимые в золотой пыльце смеха
за постоянства завесой, за островами.
Там сторожем был я
когда-то. Запирался в конторе. У меня было много бумаги.
В доме было много окон: на север, на юг, на восток
и на запад. Там сторожем окон я был, закрываясь
в доме с чугунным крыльцом, наблюдая за тем, как меняются
воздуха формы, по свече вкапывая у жалого дерева —
исследования велись с неукоснительной регулфностью.

Ждал воду.
Она восходила, переполняя дыханье,
плавно теряясь. Облако проходило над огородами, над
аравийскими лицами мака, в тканях сквозящей листвы,
в отрепьях чертополоха.
Погружаются в дерево оба, меняясь как воздух,
изменяя пространство себя, точно тело, жнущее себя постоянно,
буква, вовлеченная в воронку слова,

вспомни лис же тогда
отметины ягод

и холодные
не помню

хрупкие гнезда
запястья
219

ложбина
тление вены
извилистую звезду
в простой глазнице тумана: лес то
или осеннее поле) Пара шорох у рта, заячий крик,
скользнувший по краю. Поле. Шорох. Пороша. Определенья
ничего не добавят тому, к чему устремляются, сметая друг друга.
Тихо метет, наметает и тает звон за зыбкой стеной снегопада.
Аорона сносит, бьет о скалу незыблемой ночи. Охота.
Пустынные колкие дни.

В сколах огонь.
Поздние схолии дыма.
Пориста глина.
И ливней высоких створы.
Валятся тяжкие звезды в глаза Скарданелли.
Некогда.
Падают птицы в зиянье полярных провалов. Перья птиц небывалых
над полюсом.
Цвет сворачивается под стать ртутной коже. Возвращенье царицы
в пратело сестры. Заканчиваются страницы. Меркурий и пена.
Пшеница. Мак и вербена
сирень в северной мгле
золото тленья.
Он[а] о без движенья. Однако здесь не о числах, сравнимых

с криптами первых ошибок. Десять тысяч миров — поверхность
стремнины.
Глухонемой снежный жест.
Так ли все было! И мост, обогнувший черное виноградное море.
Шел ли по улице КТОІ
В дельте вечер. Вечером гость.
Черна хвоя прилива.

Я не спрашивал его ни о чем, ибо не испытывал в том необходи­
мости. Оно было почти бесплотным, легким, как по осени крылатые
семена, плывущие в неустанном вращенье над землей. Но вместе с
тем оно было вязким, подобно кембрийской голубой глине, таящей­
ся в иссушенных глубинах зноя. Потребовало, не разворачиваясь,
одиозным веером припоминаний, соотнесений, само по себе, не взыскуя продолжения ни в акустических, ни в цветовых совлеченьях, хотя
обладало превосходными гласными флексии, обещавшими подобно
влаге или же воспоминанию о любви известную гибкость ложного
согласия в не менее зыбком будущем времени. Возлюбленные на
персидских миниатюрах изображались с одинаковыми лицами.
Оно было готово уничтожить иные смыслы, не обретя
собственного, подозревал я. Однако, оставаясь для меня еще вполне
бессмысленным коконом (таков круг) фигурой виртуальной
220

3.
Гордость. Солученье — случайность.
Распад описания в обретеньи иного — материя;
раздражение при разъединеньи белого...
«никто не в силах меня упрекнуть, что вера моя

неистинна»
это не «изображает».
это не «правильно».
«и вот, сокровенная (пропуск в строке) ты приходишь».
о тростниках можно думать,
преступая различья до отрицанья означенные: род,
число, падеж.
Бабочка с окровавленным ртом постепенно теряется
в проеме визга.

метафоры, незамещенного воплощения, оно начинало сквозить,
настораживая, стягивая к определенности нечто отдаленно напоми­
нающее не то песчаник, раскаленный до лазурно-пурпурного
угасания, не то каменные соты, меркнущие тонкой резью в глазах.
Я снова принимался думать об осах, вращающихся на металлических
струнах смерти, о молочной желтизне вне всякой основы, а потом
появилось высохшее до нежного хруста русло — хребет — реки,
дно. И не дно даже, но марево, перевливающееся знойным паром
над раскаленными глинами, гранитом и землей. Однако слово
было вполне безгрешно, пусто, оно отторгало тени и отблески, не
умножая эхо, уходя, возвращаясь неизменным. Лишь по истеченью
времени в нем, за ним стало безо всякой причины угадываться
иное: рци. Речь и река. Таково было первое изменение. Река была
пуста. Река оказалась руслом песчаной реки или самим песком.
Иным образом: понятием, ставшим сразу же весьма важным —
слияньем единого и неопределенного множества в одной оболочке
слова. Ловкие, привычно-удобные отношения стали разрастаться в
усвоенных грамматических притяженьях, обретать лукавство и
рассыпаться в некий миг, обнажая неожиданную ртуть, озеро ртути,
амальгаму и печальное зеркало языка, его изнанку...
«Все начинается с ошибки зрения, с распыления вещи...» —
так строка, начавшая стихотворение, сама скользнула в сторону,
уступая место той, с которой оно теперь и начинается. (...)
Из письма Л. X. от 24.2.84 г.

Татьяна ЩЕРБИНА — по образованию филолог. Она окончила МГУ,
много переводит с французского. Со стихами впервые начала высту­
пать с 1978 года. Ее перу принадлежат рукописные сборники
«Цветные решетки», «Лебединая песня», «Новый пантеон», «Натюр­
морт с превращениями», «0:0». Сейчас она стала довольно широко
(по сравнению с полным отсутствием публикаций) печататься: риж­
ский «Родник»1, «Сельская молодежь», «Дружба народов», «Моло­
дая поэзия-89». В издательстве «Советский писатель» не первый
год готовиться к выходу ее книжка. Много выступает с публичными
чтениями.

Голем миксером сбивает и мешает,
измельчает свою легкую добычу,
а страна такая зверская большая,
выпить кровь ее медвежью или бычью —
то не пьянка пронесется черным мигом
(мавзолей кащеев всем нам гробом),
смерть с серпом глядит исламским игом.
Бело-сине-красный флаг, попробуй!
Вознесись, последний шанс свободы,
хоть в Россию невозможно верить,
у нее ведь нет своей породы,
а амбиций — просто не измерить,
золотым крестом ее распяли,
золотым крестом ее крестили,
развернись, слежавшийся в опале,
бело-сине-красный флаг России!

1 Это интереснейший молодежный журнал, выходит в Риге.
Думается, что всем, кто еще помнит себя молодым, было бы небес­
полезно держать его в руках почаще.

222

ПИСЬМО РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

После этапа харда и блуда
белый воротничок конверта (презерватив бумаги)
нас ведет к переписке.
На Востоке все связаны как верблюды —
плюются, бедняги. Не то что киски.
Мне придется этапом означить и русский,
перейдя на английский
Haw аге you? Эти чертовы переводы
всё меняют: горбы на банты и год на годы.
В голландском музее мне дали справку, что я не
ведьма.
Справки в Москве не редкость, в музей им рано.
Рейн сказал: это кошка русской поэзии.
Бродский просто сказал мне: мяу.
Также заметили: морда сиамской кошки,
глаза горят в темноте... «Врет,
что не ведьма, верблюжий оборотень».
Вот.

Из каравана письма идут по цепочке,
их успевают потрогать за все пупочки,
хард и блуд продолжаются — много рук,
много оружия и на тебя орут.
Угол зренья сужая — стреляешь в круг,
расширяя — вплываешь в порочный пруд.
Ежели ты верблюд.
Holland it's very good.
Camel — cigarettes, only image,
пиши вот письма: ни там, ни здесь не поймут.

Н. 3.— Нью-Зиланд.
Раз уж вспомнили о Неприкосновенном Запасе,
значит, прикосновенье к С. Р.— не ее зоилов,
а сирот ее, матерный образ не опостылет —
прикосновенье же все опасней:
все бесчувственней — ни шерстинки
на шкурке ее, ни родинки.
223

Можно любить глаза у уродинки и касаться века,
где реснички выпали, белок и радужка
стрёльнули в космос и во врага,
в общем, осталась обертка одна, фольга
с голограммной глубинкой.
Можно всматриваться и ждать, что она оживет,
протыкать ее финкой —
так вел себя зритель в раннем кино,
а Н. 3.— старинное полотно.

Псу — предпочтенье перед
л... Есть же чудо-звери,
те, кто живут не в стае-стаде,
а среди высших существ — не в ограде,
дома. Если бы л... жили у высших дома!
Л...— неприличное слово, в целом
л... неприличны, как части их тушек и сфер
сообщенья, когда эвфемизм Люцифер
облегчает их нервный пузырь.
Наливая почаще в него эликсир,
л... гудят и кучкуются — дефицит
собственной личности, чтобы тебя хотели
и не могли купить, а купили б,
так клали в свою постель
высшие существа. Те же л...
Астронавты не прилетели.
Псу дороже собственной ЖИЗНИ X...
высший смысл обретен им, а звезды в таком верхё,
что не увидеть слабым собачьим зреньем
и не прочесть обращения к ним в стихе.

Пение сироты
радует меломана.
И. Б.

Что поет сирота?
Ясно, не марсельезу.
224

И не дает дрозда,
и не зовет в аскезу,
и в недраном трико
под голодранкой кровли
не поет Сулико,
и без коротковолновой ловли
обходится, без ТиВи
с его кротким взглядом,
неужели и без любви
тоже может, а может, рядом
и не рядом, скорей, внутри
обретается некий призрак?
Обретается, посмотри,
как она подает тут признак.
Пусть, уж ладно, не пьет вина,
как собака сидит на сене,
ей бы главное — тишина,
не поет, не выносит пенья.

Я ухожу в занавешенный угол, как предок к обедне,
дернуть эфир за волну, чей небесный гребень
прочесывает то, что я называю моим —
в одну конвульсию. Это и есть молебен.

Постоянный ток — иногда включающий руку в провод
и выдрагивающий стишок — что его коротит,
заставляя меня тук-тук фью-фью обуквивать
телеграмму,
ожидая в награду как зверь за трюк — сахару —
тазепаму.
Гуд в башке, спазм башенных перекрытий
и балюстрад,
будто землетрясение где-то там под настилом,
молниевый разряд.
Телепатия — не по силам,
но есть с кем встретиться, есть, хотя
только копия света рождает живость, синдром житья.
8

Тверской бульвар, 25

225

Сергей СОЛОВЬЕВ — участник VIII Всесоюзного совещания моло­
дых писателей. Счастья ему это не принесло, и книги у него тоже пока

нет (она тоже готовится к выходу...). Ему нет и тридцати, но он публи­
ковался и в «Октябре», и в «Литературной учебе», и в «Юности», и
в киевской «Радуге». (Кстати, он киевлянин.) Жители, а также
читатели «Вечернего Киева» помнят, очевидно, С. Соловьева по
театру «Нуль-нуль дистанция».

ПЕСЧАНАЯ ПОВЕСТЬ
1

Я жил у моря с идиотом.
Мы с ним бродили не спеша
по лунным заводям и гротам.
Он лыбился. Как хороша
была погода! Тонкой спицей
он на воде писал: ЖЕНА
и точку вдавливал мизинцем.
И все плечами пожимал.
И, как ребенок, ночью душной,
во сне прижав меня к себе,
в мои лопатки, как в подушку,
по-упыриному сопел.
Хотя лишь воду и печенье
он ел в те дни,— любил он все!
Мы промышляли в час вечерний
на нивах близлежащих сел.
И в темноте по огороду
перемещаясь, как сапер,
он весь похож был на природу
доисторических времен.
Он был похож на идиому,
на чудо лысое в плаще,
когда рулил от дома к дому
с победной сумкой овощей.
Я находил его у моря.
Он мне протягивал, смеясь,
226

такие теплые ладони —
с какими лишь рождают нас.
Осоловев от пищи бренной,
на остывающем песке
ему я плел о современном,
о новых веяньях, Москве...
Шурша бумагой, лунный ящер,
он уползал за Кустанай...
Он идиот был настоящий,
он от метафор уставал.
«Всё те же яйца, только в профиль»,—
шептал он, глядя в никуда.
И вздрагивал его картофель
под сенью мирного болта.
Ему я пел «О моем Сиде»
седую песнь. Он, как радар,
на валуне песчаном сидя,
перемещался в такт мне. Пар
за ним струился. Вечерело.
Мы возвращались на огни
и молча думали о чело...
пока в поселок добрели.
Он неделимое — по-братски
делил. Я недоумевал —
где успевал он так набраться,
когда не пил и не читал?
«О почему же,— вопрошал он,—
живем до Страшного суда? —
и тихо звал меня: — Сюда!..
Сюда!..» За окнами ветшало.
И, при свечах, от полуночи
мы говорили до утра
о нас, о Пушкине Петра,
о Бажанё, потом Бажёне,
о Жанне, женщине, о прочем,
куда не разберешь следа...
Он оживлялся, где дышала
во все лопатки лишь судьба
и почва.
И в белых простынях, как греки,
мы завершали разговор
о том, куда впадают реки,
где не зимуют нынче раки
8’

227

и почему, презрев сыр-бор,
из хат не выметают сор.
2

Природа праздновала силу.
Но если в глубь ее лица
всмотреться пристальнее:
было
все в предвкушении конца.
Уж задувало по верхушкам,
и облетало с тополей,
и надвигала деревушка
свой плат узорный до бровей.
Последний заспанный курортник
с семьей по трассе моросил,
затихли псы по подворотням...
Ну да — октябрь наступил.
Уж наступил! Хотя, возможно,
еще не весь. А что же друг?
Он становился все тревожней.
А то — задумается вдруг.
То, вздрогнув, оборвет беседу,
уйдет фиордами бродить...
И по щемящему я следу
за ним следил. Как не следить,
когда чертил он то и дело
на гладко выбритом песке
все то, чего душа хотела
самозабвенно? «Э-хе-хе»,—
я говорил, стирая пяткой
все неприличные слова.
Рисунки, магия, догадки —
все было там. Ну вот одна
(он, видно, пятясь, полз по брегу
до бухты дальнего угла):
ПЕРВОБЫТНОГО СТРОЯ ЧЕРТА
ТАК СКАЗАТЬ ЕГО ГЛАВНАЯ ВЕХА
БЫЛА В ПРИОБЩЕНЬЕ СКОТА
К ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА
БИЛСЯ ВЕРИЛ ЛЮБИЛ КО^ИЛ
В РЕЗУЛЬТАТЕ ОДНИ ЛИЬ
ЧЬЯ
ЭТО РОСТ ПРОИЗВОДИТЕ,.оНЫХ СИЛ
228

СТАЛ В КОНФЛИКТ
С ПРОИЗВОДСТВЕННЫМИ ОТНОШЕНИЯМИ

Шагов за семьдесят: НЕСКРОМНО.
Чуть отбежав: ЛЮБОВЬ — ВКУСНА!
Любовь кончалась на огромный,
прильнувший к слову мягкий знак.
Потом чертеж, детали, чайник...
ПОПИЛ написано. Потом —
километровое молчанье.
УМОРА — вытерто. СОДОМ.
СО — перечеркнуто. В оглядке
я гнал за ним, теряя след,
пока не вспыхнуло на гладкой
стене вцарапанное: НЕТ —
и наспех, в полутьме, до дрожи,
как в ночь сигнальные огни,
из палок выложено: БОЖЕ...
да на ветру не подпалил.
Я на песке под неба магмой
читал, как пульс, его следы —
их затухала диафрагма,
и все ровней, ровнее... Ты!
И стал как вкопанный с разбега.
Там, прислоненная к скале,
мерцала кожа человека,
чуть повернув лицо ко мне.
Еще жива была улыбка,
оплавленная, как пластмасс.
Я пальцем тронул — стало липко,
где задувало в дыры глаз.
Она казалась тоньше фетра
во вспышках молний за спиной.
И медленно, в порывах ветра,
он поднимался над землей.
...Грузовик уходил все круче. Я оглянулся: море было
пустынным. Лишь только вдоль берега скользила мо­
торка, вытаскивая из воды оранжевые буи.

229

Дмитрий (Александрович) ПРИГОВ — концептуалист. Это значит,

что он художник-концептуалист, скульптор-концептуалист, поэтконцептуалист, певец-концептуалист, артист-концептуалист, а также
концептуалист — общественный деятель. Можно смело утверждать,
что он — один из столпов советского авангарда, ибо далеко не
молод. Однако его поэзия (поскольку он до сих пор не имеет кни­
ги) — всегда молода. Надо заметить, что его книга тоже готова...
Он широко известен и своими публичными выступлениями с чте­
нием стихов. Многажды публиковался; у нас печатался в «Юности» и
в «Огоньке».

Вы его встречали? — Да, встречали
В дни еще младенчества мои
Майскими короткими ночами
Когда здесь окончились бои

Когда вдруг казалось — из природы
По причине жизни ли самой
Призрак то ли счастья, то ль свободы
Сам проступит, да вот сам не свой
Проступил

Трагедия малого листка
Не в том, что маленький он очень
А в том, что в каждой его точке
Его трагедья велика

Когда бы ему сжаться в точку —
Да только хуже будет быть
Тогда уже не быть листочку
Уже одной трагедье быть
230

Нет, Сталин тоже ведь — не случай
Не сам себе придумал жить
Не сам себе народ придумал
Не сам себе придумал смерть
Но сам себе придумал сметь
Там, где другой бы просто умер
Чем жить

Вот молодежь ко мне приходит
А что я ей могу сказать
Учитесь? — да уже сказали
Женитесь? — женятся и так
А поженившись-научившись
Так это каждый проживет
А я скажу ей как злодей:
Живите там, где жить нельзя! —
Вот это жизнь!

Я, в общем, враг нововведений
Равно свободы и кутузок
Вот, скажем, Брежнев, как Кутузов —
Он понял русский смысл явлений
Жизнь мудрый торопить не станет
Сама куда надо доползет
И смерть в свои снега заманит
Там разбирайся — кто помрет
Выживши

Опасности и беды мня
Он сверху посмотрел на мя
Но я стоял среди пространства
Высокомерно и бесстрастно
231

И я сказал ему: Мой Бог
Вот мы стоим здесь как спартанцы
Все будет, как судил нам рок
Не вздумай отменить пытаться
Не позволим

Стужа синяя с утра
Снег алмазный расцветает
Радостная детвора
От восторга замирает
Потому что этот край
Эти детки, эта стужа
Суть обетованный край
Замороженный снаружи
И снутри для вечности
Частной человечности
В обход

О чем так необдуманно и страстно
Взываешь к Богу, бедное дитя
Смотри, подслушает живое Государство
И переймет все дело на себя
И правильно, дитя,— живи подвластно
Там кто-нибудь и против, а я — нет
И не минуй в печалях Государство
А то оно безумеет в ответ

Неухоженный сын короля
В королевском саду безутешном
Где-то в самом конце октября
Повстречался с пастушкою грешной
232

И от ужаса весь побелев
Оставаться изысканным силясь:
Мне приснилось, что я Гумилев!
Что Ахматова я, мне приснилось! —
Вскричали

Когда б немыслимый Овидий
Зверь древнеримского стиха
Ко мне зашел бы и увидел
Как ем я птичьи потроха
Или прекрасный сладкий торт
Он бы вскричал из жизни давней:
За то ли я в глуши Молдавьи
Гиб и страдал?! —За то, за то
Милейший

Как много женщин нехороших
Сбивающих нас всех с пути
В отличие от девушек хороших
Не миновать их и не обойти
Куда бежать от них! куда идти!
Они живут, разлитые в природе
Бывает, выйдешь потихоньку вроде —
Они вдруг возникают на пути
Как деревья какие

Они летают разные красивые
Блистая опереньем на лету
Я их беру, гляжу в глаза их синие
И на землю холодную кладу
233

Они лежат, не в силах приподняться
И я уже заместо их лечу
И говорю им тихо: Полно, братцы
Лежите там, я вам добра хочу
Потом поймете

Давай взбодрим грузинского чайку
Как будто мир, как будто бы погода
Как будто не было семнадцатого года
Все мирно так, минуя ВэЧэКа
И всяческий подобный катаклизм
Само переросло в социализм
Коли так уж нужно

ОХОТА НА СЛОНОВ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

Вот слон не чуя мощных ног
Бежит по выжженным покосам
Охотник же из леспромхоза
Уже сидит взведя курок

И метит точно в левый глаз
Чтоб пулей не попортить шкуру
Слон умирает очень скоро
И думает: вот в прошлый раз
Точно так же было

Голубь к голубю летит
Про войну с ним говорит
И про мир с ним говорит
И про разоруженье говорит
Трижды он его целует
И садится в самолет
234

И к другому он летит
Голубю, а тот уж ждет
На аэродроме

Не нам ли жаворонки пели
Вот эти? — Эти? нет, не нам
Вот те другие пели нам
Словно могучие свирели

Они нам пели: Встань и пой
Иди на подвиг всенародный
Ты видишь — жаждут все народы
Очеловечиться тобой
Не спи! но стань как медь из стали! —
Да мы и так уже не спали
Полвека почти
К тому времени

Мы будем петь и смеяться! —
И мы будем петь и смеяться! —
Да, но мы будем петь и смеяться как дети! —
Эх-хе-хе, а нам это уже не под силу

Александр БАШЛАЧЕВ теперь не нуждается в представлении. Один

из виднейших рок-бардов последнего времени, все более и более
оказывающий непосредственное влияние на творчество других
исполнителей, быть может, крупнейший поэт этого направления, чье
наследие только начинает еще появляться на страницах печатных из­
даний,— он вышел в окно ленинградской квартиры в начале 88-го.
Он вышел из этого города, из этой жизни, не захотев быть их
соучастником. Не очень хорошие записи, несколько фотографий
да большая гитара — вот что осталось. И еще остался огонь, про­
зрачное пламя песен.

HÀ ЖИЗНЬ поэтов

Поэты живут и должны оставаться живыми.
Пусть верит перу жизнь, как истина в черновике.
Поэты в миру оставляют великое имя
Затем, что у всех — на уме, у них — на языке.

Но им трудней быть иконой в размере оклада
Там, где, судя по паспортам, все — по местам.
Дай бог им пройти семь кругов беспокойного лада
По чистым листам, где до времени все по устам.
Поэт умывает слова, возводя их в приметы.
Подняв свои полные ведра внимательных глаз.
Несчастная жизнь. Она до смерти любит поэтов.
И за семерых отмеряет и режет. Эх, раз, еще раз.

Как вольно им петь и дышать полной грудью на ладан.
Святая вода на пустом киселе неживой.
Не плачьте, когда семь кругов беспокойного лада
Пойдут по воде над прекрасной шальной головой.

Пусть не ко двору эти ангелы-чернорабочие.
Прорвется к перу то, что долго рубить и рубить
топорам.
Поэты в миру после строк ставят знак кровоточия.
К ним бог на порог, но они верно имут свой срам.
236

Поэты идут до конца, и не смейте кричать им — «Не
надо!»
Ведь бог, он не врет, разбивая свои зеркала.
И вновь семь кругов беспокойного звонкого лада
Глядят ему в рот, разбегаясь калибром ствола.
Шатаясь от слез и от счастья смеясь под сурдинку,
Свой вечный допрос они снова выводят к кольцу.
В быту тяжелы, да, однако, легки на поминках.
Тогда и поймем, что цветы им, конечно, к лицу.

Не верьте концу. Но не ждите иного расклада.
А что там было в пути? Метры, рубли? Неважно,
Когда семь кругов беспокойного лада
Позволят идти, наконец, не касаясь пути.
Ну вот, ты — поэт. Еле-еле душа в черном теле.
Ты принял обет сделать выбор, ломая печать.
Мы можем забыть всех, кто пели не так, как умели.
Но тех, кто молчал, давайте не будем прощать.

Не жалко распять для того, чтоб вернуться к Пилату.
Поэта не взять все одно ни тюрьмой, ни сумой.
Короткую жизнь: пять, шесть, семь кругов
беспокойного лада
Поэты идут и уходят от нас на восьмой.

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ВАЛЬС

Звенели бубенцы и кони в жарком мыле
Тачанку понесли навстречу целине.
Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили
Два черных фонаря под вымытым пенсне.

Там шла борьба за смерть, они дрались за место
И право наблевать за праздничным столом.
Спеша стать сразу всем, насилуя невесту,
Стреляли наугад и лезли напролом.
Сегодня город твой стал праздничной открыткой —
Классический союз гвоздики и штыка.
237

Заштопаны тугой суровой красной ниткой
Все бреши твоего гнилого сюртука.

Под радиоудар московского набата
На брачных простынях, что сохнут по углам,
Развернутая кровь, как символ страстной даты,
Смешается в вине с грехами пополам.

Мой друг, иные здесь, от них мы недалече.
Ретивые скопцы, немая тетива.
Калечные дворцы простерли к небу плечи.
Из раны бьет Нева в пустые рукава.
Подставь дождю щеку в следах былых пощечин.
Хранила б нас беда, как мы ее храним,
Но память рвется в бой и крутится как счетчик,
Снижаясь над тобой и превращаясь в нимб.
Вот так скрутило нас и крепко завязало
Красивый алый бант окровленным бинтом,
А свадьба в воронках летела на вокзалы.
И дрогнули пути, и разошлись крестом.

Усатое «ура!» чужой недоброй воли
Вертело бот Петра в штурвальном колесе.
Искали ветер Невского да в Елисейском поле
И привыкали звать Фонтанкой Енисей.
Ты сводишь мост зубов под рыхлой штукатуркой,
Но купол лба трещит от гробовой тоски.
Гроза, салют и мы! И мы летим над Петербургом,
В решетку страшных снов врезая шпиль строки.
Летим сквозь времена, которые согнули
Страну в бараний рог, и пили из него.
Все пили за него, и мы с тобой хлебнули
За совесть и за страх, за всех за тех, кого
Слизнула языком шершавая блокада,
За тех, кто не успел проститься, уходя,
Мой друг, сними штаны и голым Летним садом
Прими свою вину под розгами дождя.

Поправ сухой закон, дождь в мраморную чашу
Льет черный и густой осенний самогон.
238

Мой друг, «отечество» твердит как «Отче наш» он,
Но что-то от себя послав ему вдогон.

За окнами — салют. Царь-Пушкин в новой раме.
Покойные не пьют, да нам бы не пролить.
Двуглавые орлы с подбитыми крылами
Не могут меж собой корону поделить.
Подобие звезды по образу окурка
Прикуривай, мой друг, спокойно, не спеши.
Мой бедный друг, из глубины твоей души
Стучит копытом сердце Петербурга.

Нам хочется пить, но в колодцах замерзла вода.

Черные, черные дыры. Из них не напиться.
Мы взяли в песке. Потом скользнули по лезвию льда.
Потом потеряли сознание и рукавицы.
И мы строили замок, а выстроили сортир.
Ошибка в проекте. Но нам, как всегда, видней.
Пускай эта ночь сошьет мне лиловый мундир.
Я стану хранителем времени сбора камней.
Я вижу свет, черные дыры,
Холодный свет, черные дыры.
Смотри, от нас остались черные дыры.
Нас больше нет. Есть только черные дыры.

Хорошие парни, но с ними не по пути.
Нет смысла идти, если главное — не упасть.
Я знаю, что я никогда не смогу найти
Все то, что, наверное, можно легко украсть.
Но я с малых лет не умею стоять в строю.
Меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг.
И мне надоело протягивать вам свою
Открытую руку, чтоб снова пожать кулак.
Я вижу черные дыры.
Холодный свет, черные дыры.
239

Смотри, от нас остались черные дыры.
Нас больше нет — есть только черные дыры.
Я снова смотрю, как сгорает дуга моста.
Последние волки бегут от меня в Тамбов.
Я новые краски хотел сберечь для холста,
А выкрасил ими ряды пограничных столбов.
Чужие шаги. Стук копыт или скрип колес.
Ничто не смутит территорию тишины.
Отныне любой обращенный ко мне вопрос
Я буду рассматривать как объявленье войны.

Я вижу черные дыры...

Когда мы вдвоем,
Я не помню. Не помню. Не помню о том,
На каком мы находимся свете.
Всяк — на своем.
Но я не боюсь измениться в лице.
Измениться в твоем бесконечно прекрасном лице.
Мы редко поем. Мы редко поем,
Но когда мы поем — подымается ветер
И дразнит крылом. Я уже — на крыльце.
Хоть смерть меня смерь.
Да хоть держись меня, жизнь.
Я позвал сюда гром.
Выше смута, апрель и гроза.
Ты только поверь:
Если нам тяжело — не могло быть иначе...
Тогда почему, почему кто-то плачет?
Оставь воду цветам.
Возьми мои глаза.
Поверь — ты поймешь,
Как мне трудно раздеться,
Когда тебя нет.
Когда некуда, некуда, некуда деться.
Поверь — и поймешь —
То, что я уже никогда, никогда
Не смогу наглядеться туда,
Где мы, где мы могли бы согреться.
Когда будет осень
240

И осень гвоздями вколотит нас в дрожь,
Пойми. Ты простишь,
Если ветреной ночью
Я снова сорвусь с ума —
Побегу по бумаге я.
Этот путь длиною в строку,
Да строка коротка.
Ты же любишь сама,
Когда губы огнем
Лижет магия
Языка.
Прости — и возьмешь на ладонь мой огонь
И все то, в чем я странно замешан.
Замешено густо.
Раз так — я как раз и люблю.
Ух, вольно кобелю,—
Да рубил бы я сук.
Я рубил бы всех сук, на которых повешен!
Но чем больше срублю,
Тем сильней затяну петлю.
Я проклят собой.
Осиновым клинком — в живое.
Живое восстало в груди —
Все в царапинах да в бубенцах.
Имеющий душу — да дышит.
Гори — не губи.
Сожженной губой я шепчу,
Что, мол, я сгоряча, я в сердцах,
А в сердцах-то я — весь, в сердцах.
И каждое бьется об лед,
Но поет.
Так любое бери и люби.
Бери и люби.
Не держись, моя жизнь.
Смертью пульс измеришь.
И я пропаду ни за грош,
Потому что и мне ближе к телу сума.
Так проще — знать честь.
И мне пора, мне пора
Уходить следом песне,
Которой ты веришь.
Увидимся утром,
Тогда ты поймешь все сама.
241

Рука на плече, печать на крыле
В казарме проблем банный день — промокла тетрадь.
Я знаю, зачем иду по земле —
Мне будет легко улетать.

Без трех минут бал восковых фигур,
Без четверти — смерть.
С семи драных шкур — шерсти клок.
Как хочется жить. Не меньше, чем петь.
Свяжи мою нить в узелок.
Холодный апрель, горячие сны.
И вирусы новых нот в крови.
И каждая цель ближайшей войны
Смеется и ждет, ждет любви.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,
И иглы лучей опять найдут нашу кровь.
Не надо — не плачь. Лежи и смотри,
Как горлом идет любовь.
Лови ее ртом — стаканы тесны,
Торпедный аккорд—до дна.
Рекламный плакат последней весны
Качает квадрат окна.

Эй, дырявый висок, слепая орда,
Пойми, никогда не поздно снимать броню.
Целуя кусок трофейного льда,
Я молча иду к огню.

Мы выродки крыс, мы — пасынки птиц,
И каждый на треть — патрон.
Так, слышишь, не плачь — лежи и смотри,
Как ядерный принц несет свою плеть на трон.
Не плачь, не жалей — кого нам жалеть!
Ведь ты, как и я, сирота.
Ну что ты? Смелей! Нам нужно лететь.
А ну от винта! Все, все от винта!

СОДЕРЖАНИЕ

Наталия МИХАЙЛОВА

Дачники ...........................................................................................
«Художник, здравствуйте, ну что же вы, художник?..» .
Старинная песня ...........................................................................
«Наконец-то два тела свободны...»...........................................
«Пустую колыбель качаю внебе...»...........................................

3
4
4
5
6

Амарсана УЛЗЫТУЕВ

Неумолчная песнь...........................................................................
Песнь о беззащитном согласии................................................
Песнь о лошади.................................................................................
Песнь о моих горах......................................................................
Песнь о пронзительномодиночестве........................................
Песнь о светлом исходе.................................................................

7
7
8
8
9
10

Симон ОСИАШВИЛИ

«Опять Куры гортанный говор...».................................................
Одиночество.................................................................................
Утро. 22 июня сорок первого года...........................................
Май сорок пятого года................................................................

11
11
12
12

Дмитрий НЕЧАЕНКО

«Просторный вечер, сонник трав...»...........................................
«Лошади спускаются к реке...»................................................
Сюжет................................
Заколоченный дом.....................................................................

13
14
15
16
243

Светлана МАКСИМОВА

Брат.....................................................................................................
Вечеря................................................................................................
Хуторской роман...........................................................................
Песня................................................................................................
«Залает пес. Кукушка закукует...».....................................
«Сама приносит воду из колодца...».....................................
Голубичный кисель......................................................................
«Она уснула, кос не распуская...»................................................
Беседа................................................................................................

19
20
21
21
22
22
23
23
24

Николай ВАСИЛЕВСКИЙ
Колеса................................................................................................
Дорога................................................................................................
Лекса................................................................................................
Г адалка...........................................................................................
Снег пятьдесят шестого................................................................

25
25
26
26
27

Владимир ПОЛУШИН
«Не вернуться...».....................................................................
28
«Все беспокойнее и чаще...»......................................................
28
Бывший полицай...........................................................................
29
Васильки...........................................................................................
29

Леонид АГИБАЛОВ
Луг.....................................................................................................
Дождь кончился...........................................................................
Жатва................................................................................................
Вечером в парке...........................................................................
I. Аттракцион..................................................................
II. Танцы................................................................................
III. Ночной мотоцикл...........................................................

31
31
32
32
32
33
34

Евгений РАЗУМОВ

«Из окружающей среды...».....................................................
35
«Я спал — и детская рука...»......................................................
35
244

Рубикон...........................................................................................
Комета................................................................................................
«Черновики. Не узнаю...»...........................................................

36
37
37

Виктор ПЕЛЕНЯГРЭ

«На виноградниках счастливое забвенье...».....................
39
На стрельбищах...........................................................................
39
Январь................................................................................................
40
Прощание......................................................................................
40
Возвращение.................................................................................
41
Воздух окраины ...........................................................................
42
«Что тревожило нас на продрогшей земле?..»......................
42
Путь.....................................................................................................
43

Наталья РУБИНСКАЯ

Лето.................................................................................................
«Мальчик, мамочкой взлелеянный...»......................................
«Август убывает, сено нарастает...»...........................................
«Брат был ребенок с грязной нежной шеей...»......................
Сыну................................................................................................
«Глухой меня внимательно выслушал...»...........................
«На Сходне станционный теремок...»......................................
«Я боюсь февраля. Он молчальник и скряга...»......................
«Кизил — это кисло, а санки — морозно и сладко...» ...
«Волчонок слезинки в рукав собирает...»................................
«Душа — это место, где пусто и зябко...».................................
«Корова (черный профиль, острый бок)...»...........................
«Оркестр, вы — чучело: кленовый позвоночник...» ...
«Старуха пахнет дегтем и теплом...»......................................
«Дед скрючился. Орлиный профиль строг...»......................
«Кому из нас везет на ремесло?..»...........................................

44
44
45
45
46
46
46
47
47
47
48
48
49
49
50
50

Мария ХОДАКОВА

«Ну, наконец-то передышка...»..........................................
51
«Обмануть? Миновать?..»...........................................................
51
«Голуби захлопают в ладоши...» ....
52
«Издалека, постепенно...»...........................................................
53
«Велосипед летел совсем как птица...» .
53
«Позабудем на время Пегаса...»................................................
54
245

Владимир МАКСИМОВ
«Перед первым сентябрем...»......................................................
Ветер. Край земли. Бухта Провидения......................................

55
56

Николай ЯКШИН

Капустный день................................................................................
Жена................................................................................................
Предыстория.................................................................................
«На влажной ладони он записал...»...........................................
Деревенская быль...........................................................................

58
58
59
60
61

Валерия КРАМНИК
«Пахнет замерзшим бельем на веревках...»...........................
«Не гневи свое сердце, не надобно гневом...»......................
«На тыльной стороне вещей...»................................................
«Надоедает жить старухе...»......................................................

62
62
63
64

Михаил ИМАНОВ
Забытый поэт............................................................................
Вечер................................................................................................
Одышка...........................................................................................

65
65
66

Татьяна ПОЛЯЧЕНКО

«Как в детстве мне хотелось умереть...»..........................
68
«Нам повезло. Нам страшно повезло...»................................
69
«А танки идут. Мостовая гудит...»...........................................
70
Тишинский рынок...........................................................................
71
«Я так изматываюсь за день...»................................................
71
«Оторваться от себя, как от земли...»......................................
72

Алишад ДЖАФАРОВ
«Мать! Без тебя я горе ощутил...» (перевод с азербай­
джанского Ю. Чередниченко).....................................
73
Дождь в Баку (перевод М. Ходаковой)................................
73
Одна строка высоты......................................................................
74
246

«Вот небо и земля собирают рати...» (переводы Л. Аги­
балова) ................................................................................
74

Григорий МАРГОВСКИЙ
Дискобол...........................................................................................
Заклинание...........................................
Пропавшие без вести......................................................................
Полночь...........................................................................................
«Шелушатся скамейки. И в луже искристая крона...» ...
Ночной звонок ................................................................................
«Когда дом десять и квартира десять...»................................
«Есть времени долготы и широты...»......................................
«А мы давай — у пригородных касс!..».................................

75
75
75
75
76
76
77
77
77

Андрей ЭДОКОВ
79
79
80
80
81

Листья (Осеннее наблюдение).....................................................
Полигон...............................................................................................
«А гуси...»...............................................................................................
Сонет (Exercise)...............................................................................
Лик Богоматери (Маленькая поэма)..........................................

Касымбек МИГРАБОВ
«Всю ночь один по саду ты бродил...» (переводы с даргин­
ского Б. Гайнутдинова).....................................................
84
«Поле вечернее, нежная дрожь синевы...»...........................
84
«У матери склонившейся владонях...»...................................
85
«Когда у пахаря отняли поле...».................................................
85
«Холодный камень у дороги...».................................................
85
«Все лето поет кузнечик...»...........................................................
85
«У черепахи вначале выкрали поле...»......................................
86

Алексей КУБРИК

«Два первых часа суток не видны...»...........................................
«Чем позже родина, тем чувства тяжелей...»...........................
«Для того...»......................................................................................
«Пока земли касается ладонь...»................................................
«Между вечных и знакомых...»................................................

87
87
88
88
89
247

Мурадин ОЛЬМЕЗОВ
«...Я встречаю рассвет на лугу...» (перевод с балкар­
ского П. Родичева)..........................................................
90
...И падал снег... (перевод Н. Страшинова)..........................
90
«Как мальчик, летний дождь скакал...» (перевод А. Ко­
ролькова) ...........................................................................
91
«И луна запуталась в паутине...» (перевод В. Заливочкина).
91

Виктор ЗАЛИВОЧКИН
Весенний сонет
...........................................................................
«Листва и корни мучают меня...»...........................................
«На Земле, на маленькой планете...»......................................
«Не только с верой и с надеждой...»......................................

92
92
93
93

Андрей КОТЕНКО

Григорий Сковорода..........................................................................
«Летит, гремит родная таратайка...»..........................................
«Ехала ступа по небу...»...............................................................
Война................................................................................................
Снежная ночь................................................................................
Тяжелые шаги................................................................................
Из письма...........................................................................................
Сказочка...........................................................................................

95
95
96

96
98
98
99
99

Иван АНДРОЩУК
Кентавр (перевод с украинского автора)....................................... 101
«Летучий Голландец» (перевод А. Эдокова).................................. 101
«Мы с Вами уже встречались...» (перевод автора) . ...
102
«В умершем мгновеньи...» (перевод Р. Юсупова) ....
103
ALTER EGO (перевод А. Закуренко)............................................ 103

Ариф ФАРЗАЛИЕВ
Сентябрьский дождь (переводы с азербайджанского
Л. Линьковой).................................................................................. 105
«Снега молит студент...».................................................................. 105
Месяц абитуриентов............................................................................. 106
248

Бойко ЛАМБОВСКИ

Запрещено для крыс (переводы с болгарского А. Закуренко).....................................................................................
107
Вина............................................................................................................ 108
Ностальгия, названная любовью................................................
109
Вестник.................................................................................................. 111
Крик....................................................................................................... 112

Марина КАТЫС
Из цикла «Декабристам».................................................................. 113
«Люблю. Любовь...»......................................................................
114
«За руку...»............................................................................................. 114
«Кому что выпало любить...»............................................................. 115
В сквере...........................................................................................
115

Рифат ГУМЕРОВ

Россия..........................................................................................
116
Деду................................................................................................
116
Весна....................................................................................................... 117
«Как датский принц— я одинок...».................................................. 117
На Памире............................................................................................. 118
«Мой дядя очень любил свою невесту...»....................................... 118
«О столице пел ветер цыганский...»............................................. 119
Тамара НЕСТЕРЕНКО

«Мы падаем, чтоб подыматься...».................................................. 120
«Печальная? — и всего-то...»............................................................. 120
«Когда улягутся все драмы...»............................................................. 121
«Я думала, это — усталость...»........................................................121
«.Сиренево-душны рассветы...».................................................121
«Вокруг, конечо, суета...»...........................................................
122
«Пульсация. Приток горячей крови...»............................................. 122
«Люблю, как будто через силу...».................................................. 122
«Цветут золотые закаты...»...........................................................
123
«Упущена. Я вырвана из рук...»....................................................... 123
Андрей НОВИКОВ

Детство...........................................................................................
«У деревьев особая стать...»......................................................

125
125
249

Морская прогулка.................................................................................. 126
«Я влюбился в дочку графомана...».................................................. 126
В первых числах сентября.................................................................. 127

Игорь ФУФАЕВ

Автопортрет.............................................................................................128
«Ты — птица! Тебя не удержишь!..».................................................. 129
«Кусты росой ладоши жалили...»....................................................... 129
«Я с каждым днем все с большей нежностью...» ....
130
Элегия....................................................................................................... 131
Велимиру Хлебникову....................................................................... 131

Нина ЯГОДИЩЕВА

«Мне до безумства не подняться...».................................................. 132
«Неумолимо умирают храмы...»....................................................... 132
«Над закатом, невесом...»........................................................... 133
«Он вскормлен с копья...»........................................................... 133
«Тень, промелькнувшая в окне...»........................................... 134
Из поэтических сур Корана
Идущий ночью...........................................................................
135
Утро.................................................................................................. 135
Землетрясение............................................................................. 136
Мчащиеся................................................................................ 136

Александр ЗАКУРЕНКО

Прогулка по Киеву (Поэма)..................................................... 1 38
Эвелина БОГАТЫХ

«Ну что ж такого? Люди и огни...»...........................................
143
«Все вижу я, и все открыто мне...».................................................. 144
«Кто сердце бросит и в тоске умрет...»......................................145
«И ни боли-то нет у меня, и ни страха...»................................ 146

Алексей СОСНА

«...и сумрачным утром, надев с капюшоном пальто...» . .
148
«Белеет на столе открытая тетрадь...»............................................ 149
«Здесь все зарифмовано: розы, морозы и слезы...» ...
149

250

Воспоминания о будущем........................................................... 150
«Осенняя сонная муха жужжит...»........................................... 150
Начало поэмы................................................................................ 151
«...a в Гефсиманском саду Бог молился о чаше, а после...» .
152
Меж остом и вестом..................................................................... 153
«Я напишу об этом и о том...»..................................................... 1 53
Виктор КУЛЛЭ
«Рождались. Рождали детей. Уходили в легенды...» ...
154
«Когда-нибудь мы это осознаем...»...........................................
155
«Не сбрив щетину с юношеских щек...»....................................... 155
«Столичная толпа — одни глаза...»...........................................
156
«Я шел ко дну с раскрытыми глазами...» .
156
Адам....................................................................................................... 157
Вавилонский вокзал ......................................................................
158
«Прости, что ел твой бесполезный хлеб...».................................. 158
«Сырой парок беспечного дыханья...»............................................. 159
Театр....................................................................................................... 159

Нина ШЕВЦОВА

«Бессонный взгляд ведя по чертежу...»............................... 161
«Ладно. Пусть мне досталось «не быть»...».................................. 161
«Ожесточенные слепой работой...»..................................................161
«Был твой звонок. Какой-то полубред...»....................................... 162
«Я не боюсь соперницы красивой...»............................................. 162
«Вдоль мутных контуров аптеки...».................................................. 163
Стакан....................................................................................................... 163

Вадим СТЕПАНЦОВ
Осенняя элегия....................................................................................... 164
Металлистка......................................................................................
164
Бухгалтер Иванов...........................................................................
166
ORBI ET URBI....................................................................................... 167

Алексей ЛЫСЕНКО

«Ты говоришь: завтра... завтра... завтра...»............................ 169
«Жидкая, лиловая ночь...».................................................................. 170
«Никогда не оскверняйте ночного моря...»................................. 170
251

«И все-таки мы с тобой встретимся...».............................................171
«Не описывай женщин с улыбками хмурыми...».............................171

Андрей ДМИТРИЕВ

Чужие....................................................................................................... 172
«Неужели нет на свете чувства...».................................................. 172
«Кремовый бантик на правом боку...».............................................173
«О, осени тяжелые плоды!..».............................................................173

Людмила ЛИНЬКОВА
«Над синим покрывалом кот клубится...»....................................... 174
«Вот город...»....................................................................................... 175
«Тьма, это время отсутствия света...».............................................176

Анатолий БОГАТЫХ
Волки................................................................................................
177
На пороге.................................................................................................. 177
«...но почему-то...».............................................................................178
«У врат чистилища душа...».................................................................. 178
Одиночество........................................................................................ 179
Учитель.................................................................................................. 180
«Здесь все чужое: улицы, дома...».................................................. 180
«...И не о тех...»....................................................................................... 181

Татьяна ФИЛАТОВА
«Час, забывающийся в храпах...»....................................................... 182
«Жую ржаную краюху...».................................................................. 182
«Белой мышью живу в рояле...»....................................................... 183
«Мне пели птицы, райские, конечно...».............................................183

Виталий ЛУХАНОВ
«Ах, каленые стрелы, хазарские кони...»....................................... 184
«Я не осилю тяжесть гроба...».............................................................184
«Где-то есть еще русское поле...»...........................................
185
«Пошли мне, боже, истину со мною!..»......................................
185
«Там, где живут живые...».................................................................. 185
«Шел мелкий дождь, и в мусорные баки...».................................. 186

252

«Как жили древние народы...»....................................................... 186
Площадь Пушкина...............................................................................
186
«Нет сумрака под небесами...»....................................................
187

Федор ВАСИЛЬЕВ
«Столько сил— хоть носи на силос...»............................................ 188
«Тихо-тихо по тропинке...».................................................................. 188
Элегия....................................................................................................
189
«Заблудшая лодка — что волк в паутине...»........................... 189
«Судьба ли то склонилась надо мной...»................................ 189
«Не стучите цветами в кирпичные стены...»........................... 190
«Желтеют белые листы...»...........................................................
190
«...и все. Я, не убитый чем угодно...»...................................... 191
«Кому спина сжимает горло.;.».................................................191

Александр СОРОКИН
«Так жить достойней и горчей...».................................................192
«От жестокой и мутной житейской воды...»........................... 192
Ночное кладбище........................................................................... 193
«На отшибе, от всех в стороне...»................................................ 193
Должно быть, полнясь слухами о ветре...»........................... 194
Отец................................................................................................
194
«Не являл закат худого знака...»................................................
195
«Поля, леса, да ветер треплет космы...»................................ 195
«В отчизне мельниц ветряных...»................................................ 196
«Когда душа соединит...»...........................................................
196
«Я иду неведомой дорогой...»...................................................... 197
«Голубоватый лунный снег...»...................................................... 198

ГОСТИНАЯ
От редактора.................................................................................

199

Ирина ХРОЛОВА
Беззаконие поэзии ......................................................................
201
Владимир ЕРЕМЕНКО
«Союз лекал и бремя речи...»...................................................... 206

253

Аркадий ДРАГ ОМ ОЩЕ НК О

ACCIDIA (Поэма)................................................................................. 216

Татьяна ЩЕРБИНА

«Голем миксером сбивает и мешает...»....................................... 222
Письмо русского путешественника.................................................. 223
«Н. 3.— Нью-3 план д...»....................................................................... 223
«Псу—предпочтенье перед...»....................................................... 224
«Что поет сирота?..».............................................................................224
«Я ухожу в занавешенный угол...».................................................. 225

Сергей СОЛОВЬЕВ

Песчаная повесть ...........................................................................

226

Дмитрий Александрович ПРИГОВ
«Вы его встречали? — Да, встречали...»....................................... 230
«Трагедия малого листка...».............................................................230
«Нет, Сталин тоже ведь — не случай...»....................................... 231
«Вот молодежь ко мне приходит...».................................................. 231
«Я, в общем, враг нововведений...».................................................. 231
Опасности и беды мня...»................................................................. 231
«Стужа синяя с утра...»................................................................. 232
«О чем так необдуманно и страстно...»............................................ 232
«Неухоженный сын короля...»............................................................ 232
«Когда б немыслимый Овидий...».................................................. 233
«Как много женщин нехороших...».................................................. 233
«Они летают разные красивые...»..................................................233
«Давай взбодрим грузинского чайку...»....................................... 234
Охота на слонов в Западной Сибири............................................ 234
«Голубь к голубю летит...».................................................................. 234
«Не нам ли жаворонки пели...»....................................................... 235
«Мы будем петь и смеяться!..»....................................................... 235

Александр БАШЛАЧЕВ

На жизнь поэтов.................................................................................. 236
Петербургский вальс............................................................................ 237
«Нам хочется пить, но в колодцах замерзла вода...» .
239
«Когда мы вдвоем...»............................................................................ 240
«Рука на плече, печать на крыле...».................................................. 242

Составитель
Сергей Яковлевич Цебаковский

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР, 25
Сборник

Редакторы И. А. Колли, А. А. Руденко
Художественный редактор Д. С. Мухин
Технический редактор И.М. Минская
К орректор Л. И. Ж и ронки на
ИБ № 6782

Сдано в набор 16.02.90. Подписано к печати
08.08 90. Формат 84ХЮ8'/зг. Бумага офс. N° 1.
Журнальная рубленая гарнитура. Офсетная пе­
чать. Усл. печ. л. 13,44. Уч.-изд. л. 11,12. Тираж
10 000 экз. Заказ № 147. Цена 1 р. 20 к. Ордена
Дружбы народов издательство «Советский писа­
тель», 121069 Москва, ул. Воровского, 11. Туль­
ская типография Государственного комитета
СССР по печати, 300600 г. Тула, проспект Ленина,
109

T 26

Тверской бульвар, 25: Сборник.— М.: Совет­
ский писатель, 1990.—256 с.
ISBN 5—265—00746—6
По традиции в сборнике представлены стихи молодых поэтов — сту­
дентов Литературного института имени А. М. Горького и его недавних
выпускников.
Люди различных национальностей, возрастов, разные по своим поэти­
ческим манерам, они едины в своем стремлении выразить дух нашего
времени. Родина, труд, долг перед обществом — вот основные мотивы,
проходвщие через всю книгу.
В этом выпуске альманаха впервые представлены новые рубрики
«Гостинаа» и «Критика».

4702010202—34S
Т---------------------------- 247—89
083(02]—90

ББК 84 Р7