НЕВЕЛЬСКИЙ СБОРНИК
11
АССОЦИАЦИЯ РАБОТНИКОВ МУЗЕЕВ РОССИИ ЦЕНТР ПРАВОВОЙ ПОМОЩИ им. ГАРОЛЬДА ЛАЙТА МУЗЕЙ ИСТОРИИ НЕВЕЛЯ
НЕВЕЛЬСКИЙ СБОРНИК
Статьи, воспоминания
Выпуск 11
По материалам Двенадцатых Невельских Бахтинских чтений {1-4 июля 2005 г.)
Санкт-Петербург «АКРОПОЛЬ» 2006
Редакционная коллегия:
М. А. Доммес
Б. Ф. Егоров
А. М. Кузнецов
Л. М. Максимовская (ответственный редактор)
На обложке: Виноградная улитка в михельсоновском парке в селе Иваново.
Фото Л. Кузьменко. 2005 г.
ISBN 5 86585-063-6
© Музей истории Невеля, 2006
© Издательство «Акрополь», 2006
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Новый мир Новой музыки, Новой мысли, Новой формы... Письмо М. В. Юдиной Т. Н. Камендроеской
Впервые публикуемое письмо Марии Вениаминовны Юдиной к Татьяне Николаевне Камендроеской нельзя иначе расценить как выражение подлинного «символа веры» великой пианистки — демонстрацией ее эстетического кредо. Ни в каком другом, пожалуй, документе М. В. не высказывалась так просто и ясно, с такой силой убеждения о смысле того, что она делает, что для нее является главным в музыкальном искусстве, что второстепенным, что претит ее взглядам и даже враждебно им. Причем раскрывает свои взгляды на конкретных примерах и называя многие имена, нам хорошо знакомые, отчего сказанное ею, приобретая оттенок бесспорности, вызывает все же вопросы. Некоторые вещи здесь могут нас удивить и в них надо вдуматься. Например: называя имена композиторов, перед которыми она всегда преклонялась, музыку которых исполняла всю жизнь, она неожиданно ставит под сомнение «ценностную сущность» этих имен! Из чего складывается такое впечатление? Они, эти композиторы, оказывается, — «разгаданы» (термин самой М. В. Юдиной). Разгаданы, а, значит, исчерпаны. Все! От Бетховена и Брамса до Прокофьева и Шостаковича. Одним только словом подвергается сомнению именно «ценностностъ» их творений... Но так ли я понимаю Юдину? Думаю, все обстоит гораздо сложнее. На первый взгляд, она имела полное право так заявить — ведь она исполнитель, она «прочитывает» музыку, вникает в нее, разгадывает ее смыслы и технические секреты. То есть «разгадка» (причем «полная») в принципе для нее была возможной. И именно Юдина имела право так смело заявить об этом. С легкостью гения она всегда проникала в тайны классической музыки, и вот, оказывается, в какой-то момент не находит в ней для себя ничего нового, то есть еще не понятого ею, может быть, скрытого, загадочного. Так мог заявлять, конечно, музыкант, наделенный феноменальным даром проникновения в музыку. Ничего подобного такому «выводу», даже близкого этому суждению, кстати, не приходилось встречать ни у одного музыканта-исполнителя прошлого или на
7
А. Кузнецов
ших дней. Для них.музыка никогда не была «вещью в себе», но всегда была «живой материей», неисчерпаемым и неразгаданным источником духовных откровений. Конечно же, и для М. В. вся сыгранная ею классика никогда не была явлением, годным лишь для музейной экспозиции. Личные впечатления это подтверждают. И в том же 1961 году, когда было написано это письмо, и раньше и позднее, она играла «разгаданных» классиков так, как не играл их никто — без преувеличения, «выворачивала» нам души (как «выворачивают» их и записи Юдиной тех лет). То есть «разгадка» для нее все же не была «разгадкой» для слушателя, который игруМ. В. всегда воспринимал (и воспринимает) как открытие, обновление, преображение. Значит, заявление о «разгадке» таит в себе недосказанность, требующую от нас также... разгадки. Думаю, то, о чем говорит М. В., имеет отношение к разгадке структуры, строя, техники произведения в рамках, заданных автором. Играя же, М. В. раздвигала эти рамки и наполняла пространство композиции духом исполнителя, как мы знаем, у нее бесконечно высоким духом, всегда на грани откровения. «Разгадка», конечно, сводилась, не к исчерпанности содержания музыки Бетховена, Шуберта, Шумана, Прокофьева, а к доскональному знанию Юдиной законов творчества каждого из них. Конгениальная же ее интерпретация заново «разгадку» снова превращала в «загадку», оставляя нас лицам клицу с тайной искусства... Любопытно, что никогда М. В не говорила о «разгаданности» музыки Баха или, скажем, Стравинского. Духовная полнота того и другого мастера были так велики, что их музыка выходила за рамки искусства, становилась частью мироздания и религии, и вопрос о загадке (или «разгадке») становился ненужным. Их высочайший дух не требовал размышлений над техникой исполняемого, ее ограниченности или, наоборот, ее полноте, он питал дух самого исполнителя, делая вопрос о технике почти что праздным. (Разумеется, то, что М. В. ставит под сомнение «бесспорность» наследия, скажем, Бетховена, Шостаковича и других, нисколько не снижает его ценности.)
Исчерпав, по ее мнению, технику композиторов-классиков, освоив до конца их язык, М. В. в конце 1950-х годов окунулась в мир «Новой музыки», которая с начала того десятилетия заявила в мире свои бесспорные права. Мир авангардной музыки захватил ее на долгие годы. Не будем перечислять имена тех, кто произвел тогда революцию в сознании музыкантов и слушателей. Ими пестрят другие документы М. В., опубликованные и хорошо теперь известные. В контексте же публикуемого нами письма самым ценным являются юдинский манифест «Нового» как преодоления застоя в жизни и искусстве. Философская его подоплека не может не вызвать наших размышлений...
8
Новый мир Новой музыки. Новой мысли, Новой формы...
Характерно, что эти радикальные для музыканта-исполнителя вопросы М. В. поставила перед неискушенным в музыке человеком, перед тем, кто, как почти каждый из нас, воспринимает музыку как волшебство прежде всего, как магию, которую излучают нетленные творения великих мастеров. М. В. сразу открыла и ему, своему корреспонденту, и открывает нам, читающим ныне этот текст, возможные «пределы» даже великих творений и признанных мастеров. Сказанное ею можно расценить и как совет — что же и как нам слушать. Совет, который нельзя не принимать без трепета (не побоимся самого этого чувства)...
Татьяна Николаевна Камендровская была одним из тех людей, которые периодически появлялись в жизни М. В. как особый знак судьбы. На этот раз это была посланница к М. В. от лица «Новой музыки». Т. Н. Камендровская, живя в США, так и не встретившись с М. В., долгие годы, начиная с 1959 года, снабжала М. В. редчайшими творениями современных мастеров, которые М. В. играла сама или же они исполня-1исъ студентами ее класса камерного ансамбля в Институте имени Гнесиных. Благодаря ей, другу М. В., мы и сегодня можем слушать в записях тех лет шедевры Бартока, Хиндемита, Кшенека, других корифеев музыки XX века... М. В. Юдиной в те же годы усердно помогали в подборе лучшего исполнительского зарубежного нотного материала и Стравинский, и Сувчинский, и Фоогд-Стоянова, и супруги Ван дер Энги, и наши дирижеры Матсов и Блажков, и кое-кто другой, но львиную долю бескорыстной помощи М. В. поначалу взяла на себя именно Т. Н. Камендровская. Присылала она М. В. по почте или с «оказией» не только ноты, но и книги, альбомы по искусству лучших мировых фирм, в те годы практически нам недоступные. Ее забота о М. В. имела и тот сокровенный смысл, что исходила она от дочери близкого друга М. В. Юдиной — Николая Павловича Анциферова (1889—1958), известного ученого-филолога и краеведа. Татьяна Николаевна, урожденная Анциферова, волей трагической судьбы оказавшаяся с начала войны в Германии, затем в США, только в 1950-е годы получила возможность установить контакты с отцом, с близкими, с новыми друзьями в России. Одним из таких друзей и стала Мария Вениаминовна Юдина. Они так никогда и не встретились. Татьяна Николаевна приезжала в Россию, на могилу отца через много лет после кончины Юдиной. Но память о ней бережно хранила и хранит. Она охотно предоставила для публикации ксерокопии писем М. В. Одно из них, с благодарностью к адресату М. В., мы и предлагаем читателю «Невельского сборника».
Анатолий Кузнецов
9
А. Кузнецов
Москва, 11 января 1961 года
Милая, дорогая (моя) Танечка!
Боже, какая я должница перед Вами!! И осеннее письмо получила, и зимнее, новогоднее, оба с Пикассо*. Очень-очень благодарю, очень тронута и уповаю на Вашу доброту, что Вы простите меня, как младший друг старшего, более «нагруженного» разнообразными жизненными обязанностями!!.. В последнем письме также каталог (или, вернее, — «проспект») Вашего любимого музея — Frick1 для Валерия2. Еще не передала, ибо давно он мне «не попадался», не было — для меня — привлекательных концертов Государственного симфонического оркестра, где он играет (уже давно то есть не было, а не вообще, конечно!!), а я Вам писала, что с этой осени не преподаю больше и мы не виделись давно. Но я, конечно, — не беспокойтесь, передам ему Ваш подарочек через общих друзей! Итак, спасибо, спасибо, спасибо! —Я же не послала Вам никакого подарка с Рихтером3, ибо он (неожиданно для меня) уехал раньше, чем я думала, ибо он не летел, как мне сказали, а уплыл. Я же играла чрезвычайно ответственный и трудный концерт, где в программе были 2 старинных сонаты и Стравинский, Кшенек, Шостакович и Прокофьев — 2-го октября, а он уехал на другой день!!, и я, увы, ничего не успела для Вас приготовить, ибо полагала, что у меня еще не менее 3-х, 4-х дней, а Вы, конечно, понимаете, что до концерта я не могла отвлекаться, это — помимо всего прочего — был 1 -ый мой концерт «в сезоне». Послала бы я, точнее говоря, не только с самим Рихтером, а с его женой, Ниной Львовной Дорлиак\ Ее я знала еще маленькой девочкой. Ее покойная мать5 была великолепной камерной певицей и мы много выступали вместе и были дружны.
— Все это было в Ленинграде. Затем Нина Львовна Дорлиак сама стала очень значительной камерной певицей, у нее большая одухотворенность, знание языков, чистота интонации, громаднейший репертуар, но голос сам по себе не очень привлекательный, по правде говоря. Однако она очень посещаема, особенно с тех нор, как «сам» Рихтер ей аккомпанирует или, скажем лучше, играет партию фортепьяно в вокальных вечерах.— Опа — iipcKp.icni.iH, жертвенный человек. — Что касается самого Рихтера, го — я уже писака Вам, что я его уважаю за его громадное трудолюбие, нрп1п но и ценю его |ромад.ный масштаб, его величественную виртуозное н. По, laiiiouia, простите, — он .мне чужд. Чем? Гипертро-фП' й драма hi laiuni преобладанием над любым сочинением своего «я», I ннср|рофисп Hciaiicii, полным отсутствием внутренней тишины и смиренно' in н in iioiiiieiiiiii и вероятно, поэтому в понимании, как мне кажется, задач п мыска искусства... Он мне кажется как бы продолжателем и
10
Новый мир Новой музыки, Новой мысли. Новой формы...
завершителем линии виртуозов прошлого столетия, т. е. психологической сферы XIX века, линии Листа, и прежде всего актером — «лицедеем»... Мне все это чуждо, мы идем разными путями, взаимно уважая и ценя друг друга и все!.. Я и вообще не хожу на пианистов. Мне не интересен их репертуар. Все истинно-великое, в общем, разгадано — Бетховен, Шу-берт, Брамс, даже Моцарт. Всё до Моцарта следует играть на чембало или быть таким чудом, как Глен Гульд6. (Он для меня исключение и очень мне близок по своей концепции и своему пути; если ему с таким трудом дается его деятельность по причине тяжких последствий полиомиэлита, то мне — по большой сложности моей жизни вообще — но это разговор долгий — .) Шуман — тем более сверх-понятен и ничего тут больше не откроешь; тратить жизнь на Чайковского, Рахманинова и Ваших Барберов7 и Коплэндов8 — просто — безумие... Лист почти вовсе уже история — «для учащихся» или имеющих архаическое мышление; Мусоргский, увы, написал лишь одну, хоть и ист ин но-гениальную пьесу. Шопен, конечно, так же вечен, как Шуберт, и несмотря на колоссальную популярность, философски открыт не до конца, его играть и слушать стоит, но он искажен бесчисленными плоскими исполнениями. Дебюсси, конечно, прекрасен, но часто лишь отвечает музыке как таковой. Прокофьев, бедный, рано умерший — тоже почти разгадан и его сочинения — слишком связаны с ремеслом пианиста, это ущерб, а не украшение мысли (я разумею — его фортепьянные сочинения, но, конечно не все). Малер, великий Малер, увы, для нас не писал... — И вот, мы, современные пианисты, стоим перед грандиозным Новым миром Новой музыки, Новой мысли, Новой формы, Новых смыслов, Новых средств и так далее. И лишь немногие решились в сей Новый Мир «заглянуть», а не только таковой изучить, потрудиться в нем и возвещать его людям. Это же относится и к дирижерам, тем паче к скрипачам, помешанным со времен Паганини на технике... Есть исключения, поэтому я и писала Сеймуру Липкину9. (Да, я получила от него очень симпатичное письмо и еще ему не ответила! Теперь — я его должница, но напишу совсем на днях!) Он великолепно играл I-ый концерт Стравинского! Сам Стравинский — гений из гениев!.. Еще есть замечательный, светлый Hindemith'0, таинственный Olivier Messian", гениальное «триединство»: Arnold Schoenberg, Alban Berg, Anton Webern'2, дивные «аргонавты» и искатели Pierre Boulez, Karlheinz Stockhausen и Luigi No no'2, наш Андрей Волконский™ и много малых звезд на этом новом пути. Шостакович — истинно-велик, но, быть может, он уже более великого не создаст, быть может — он очень устал, хотя ему всего 54 года, но я его люблю и чту и ничего не-хвалебного о нем не скажу, а лучше смолчу и подожду обнаружения его дальнейших судеб. Сейчас он тяжело болен, сломал ногу, лежит,
11
А. Кузнецов
кажется, в последнее время полегчало. — Вот дорогая милая Татьянушка, некие «вехи» того, что я < 1 сл. нрзб>, к чему стремлюсь, во что верю. Верю в неиссякающую силу человеческого духа. «Spiritus flat, ubi vult»15... Зачем коснеть в давно изученном!?! В наш век, в век великого Эйнштейна?'... И вообще, люди — в смысле музыкальных пристрастий разделяются на тех, кто идет слушать «кого-то» или слушать «что-то»... Я принадлежу, разумеется, ко 2-ой категории. Вы, вероятно, к 1-ой. Поживете на свете — увидите, что Вам, в конце концов, дороже. Спорить незачем.-----------
— Тут у Вас скончался — очень рано — Дмитрий Митропулос16, замечательный музыкант и дирижер; я с ним играла в 34-м году в Москве17; потом мы очаровательно завтракали в Греческом Посольстве. Он там сказал мне некую похвалу, которая так высока, что я не считаю возможным повторить ее; я бы хотела написать кому-то из его близких, но тогда он приезжал один; мне кажется, что он был как бы «затворником» и не имел семьи. Кое-что подобное я года 2 назад читала в «Melos»’e... Когда я сказала об этом С. Липкину, он пожал плечами!.. Ведь Леонарду Бернстайну18 в числе 12-ти гравюр нашего дорогого Владимира Андреевича Фаворского19 я передала одну из них и для покойного, тогда живого — Митропулоса. Если он не передал самому Стравинскому, вероятно, не передал и Митропулосу... Как и Ваш любимый, легкомысленный Ванчик!!20 — какие странные «методы» жизни... Не сердитесь на эти слова, Танечка, но нам, советским людям — с одной стороны, и людям религиозным, с другой — смешно слышать, что каким-то обеспеченным, известным людям «некогда!..» У всех у нас множество разных обязанностей не личного порядка; одни неизбежно ходят на собрания, заседания, присутствуют в бесчисленных комиссиях, советах и прочее; другие ходят в церковь, посильно помогают каким-то убогим и обиженным судьбою. И мы все (интеллигенция и рабочие) — специалисты своего дела и не стоим в нем на месте; все имеют ту или иную семью, а женщины — вдобавок и хозяйство!!.. Чего только мы не успеваем, помимо «специальности!»... А Ван «неуспел» за полгода раскрыть чемоданы, на что требуется maximum один вечер, одно утро?!.. Этим фактом он показал свое истинное лицо, индифферентное к тому, что не способствует его... карьере... Бог с ним, — для меня-то, а Вы, уж конечно, как хотите. С великим же Стравинским я в переписке и теперь не ищу оказий, посылаю почтой то или иное и... он немедленно отвечает и без конца посылает мне свои Партитуры!.. из разных стран земного шара, куда его заносит его поразительная Судьба, а ему около 79-ти лет!.. Вот это именно — и гений и человек... Ну, не обижайтесь на своих любимцев — Рихтера и Вана. Да, наш Шостакович тоже — так и быть должно — истинно скромен и очень обязателен в отношении к людям; увы,
12
Новый мир Новой музыки, Новой мысли, Новой формы...
многие злоупотребляют этим, поэтому я, зная его с отроческих лет, стараюсь быть подальше и «не дергать» его своим вниманием!!!
Ну, моя дорогая, вот 10-ая страница и я наконец кончаю письмо. От сердца отлегло, а то было так совестно перед Вами! Посылаю одну из своих программ. В небольших вариантах она после повторилась в Ленинграде. [Марина Дроздова21 —- племянница Владимира Дроздова22, пианиста, профессора, у коего я девчонкой училась в Петербургской консерватории одно время. Потом он эмигрировал в Америку и недавно умер. Она кончает институт, моя ученица по ансамблю, очень красива, прекрасная пианистка и живет трудной жизнью с большим мужеством. Виктор Деревянко23 — аспирант, тоже отличный пианист и мой ученик, сын моего ученика, рано погибшего, превосходнаго баритона24. Вокруг меня и теперь много хорошей молодежи, хоть я и не преподаю с этой осени, как писала Вам.] В Ленинграде я виделась с большим другом дорогого По-койнаго Вашего отца, — Ириной Николаевной Томашевской25, мы вспоминали его, плакали вместе, говорили о Вас, о Вашей красоте (ей Николай Павлович, конечно, показывал Ваши фотографии и ту «чересчур», с лебедями и лебединой шеей, но она, повторяю, вовсе не «чересчур», а «в самый раз!!»), о Вашей судьбе и мы обе ждем, что Вы приедете все сюда как туристы!!! — То-то будет радость для всех! — Я очень также повинна перед Софьей Александровной26, давно не навещала ее, не писала ей. Вот-вот непременно пойду. А то сама буду как Бернстайн или Ван... Ну, нет, сему не быть и хоть пешком попаду к ней!! Дело в том, что я с этой осени много хвораю, но не унываю — отлежусь и снова воспряну — по неизреченной Милости Божией и Молитвам Заступницы нашей, Пресвятой Богородицы, Коим и поручаю Вас, моя дорогая.
Спасибо Вам за всё.
Видите, сонату Hindemith’а играли мы во Вашим нотам!27 (2-й экземпляр сфотографирован.)
Скоро Ваш день Ангела, вероятно, я еще успею что-нибудь Вам к сему Дню отослать! — Если можно и не трудно, — узнайте, пожалуйста, осталась ли какая-нибудь семья у Митропулоса и их имена, адрес. Я бы написала сочувствие. Это была тогда такая сияющая встреча!
Целую сердечно Вас и Мечту-Наташу28. Привет Вашему супругу и гстушке.
Искренне любящая Вас —
Ваша М. В. Юдина
Эта картина — не мой вкус!29 Посылаю для «коллекции», и главным образом потому что кончился запас открыток, но больше не могу откладывать письма Вам!!
13
А. Кузнецов
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Музей «Коллекция Фрика» в Нью-Йорке на Пятой авеню. Одно из богатейших собраний западноевропейского искусства. Буклет, присланный Т. Н. Камендровской, хранится в архиве М. В. Юдиной в НИОР РГБ, Ф. 527.
2	Валерий Прозоров — альтист, учился у М. В. Юдиной в классе камерного ансамбля. Во время гастролей в 1959 г. в США Гос. симфонического оркестра СССР, в котором он играл, он познакомился с Т. Н. Камендровской.
3	Святослав Теофилович Рихтер (1915—1997) — пианист, в том году гастролирвал в США.
4	Нина Львовна Дорлиак (1908-1998) — певица, педагог, профессор Московской консерватории.
5	Ксения Николаевна Дорлиак (1882-1945) — певица, педагог, профессор Ленинградской и Московской консерваторий, мать Н. Л. Дорлиак. В 1920-е годы выступала в ансамбле с М. В. Юдиной.
6	Глен Гульд (1932-1982) — канадский пианист, умер от последствий перенесенного в детстве полиомиэлита. В 1957 году в первый и последний раз выступил в Москве и Ленинграде, но с М. В. Юдиной не встретился.
7	Сэмюэл Барбер (1910-1981) — американский композитор-эклектик.
8	Аарон Копленд (1900-1990) — плодовитый американский композитор, творчество которого пережило самые разные влияния, включая фольклор и джаз, но было лишено подлинного новаторства. Ранее М. В. Юдина писала Т. Н. Камендровской в связи с приездом Копленда в Москву и своим нежеланием идти на концерт, где исполнялась его музыка: «я кое-что слыхала Копленда ранее — мне показалось, что это «общее место», тривиально, я пожалела время и силы!!..» (письмо 3 апреля 1960 г.).
9	Сеймур Липкин — американский пианист. Приезжал в СССР в 1959 году с Нью-Йоркским филармоническим оркестром как солист и ассистент художественного руководителя — Л.Бернстайна.
10	Пауль Хиндемит (1895-1963) — немецкий композитор, один из любимых композиторов М. В. Юдиной, сыгравшей и записавшей множество его сочинений.
11	Оливье Мессиан (1908-1992) — французский композитор. М. В. Юдина исполняла его пьесы из цикла «20 взглядов на младенца Иисуса».
12	Арнольд Шёнберг (1874-1951) — австрийский композитор-новатор, создатель двенадцатитоновой системы композиции (додекафонии). Альбан Берг (1885-1935) — австрийский композитор, ученик А. Шёнберга, Антон фон Веберн (1883-1945) — австрийский композитор, ученик А. Шёнберга. Сочинения всех трех знаменитых до-декафонистов исполнялись М. В. Юдиной.
13	Композиторы — лидеры «Новой музыки» как направления: Пьер Булез (род. 1925) — французский композитор. Карлхайнц Штокгаузен (род. 1928) — немецкий композитор. Луджи Ноно (1924-1990). Все трое были знакомы с М. В. Юдиной, с Булезом и Ноно она встречалась во время их приезда в СССР в 1960-е годы, со Шток-
14
Новый мир Новой музыки. Новой мысли, Новой формы...
гаузеном переписывалась, его «Hommage» (памятное слово) о М. В. Юдиной впервые опубликован в «Невельском сборнике», вып. 4.
14	Андрей Михайлович Волконский (род. 1931) — композитор, высоко ценимый М. В. Юдиной. Она играла его фортепианное сочинение «Musica Stricta» (1957, посвящено М. В. Юдиной), участвовала в исполнении камерных произведений Волконского.
15	«Дух дышет, где хочет» (лат.) (Ин. 3, 8) — любимая цитата М. В. Юдиной из Библии.
16	Димитриос Митропулос (1896-1960) — греческий и американский дирижер, руководил Нью-Йоркским филармоническим оркестром.
17	М. В. Юдина играла с Митропулосом 13 мая 1934 г. в Большом зале Московской консерватории Концерт № 1 Чайковского (первоначально планировалось исполнение Концерта № 2 Прокофьева). Фотографию Митропулоса с его дарственной надписью М. В. Юдиной см. в изд.: Юдина М. В. «Вы спасетесь через музыку». Литературное наследие. М.: Классика. XXI, 2005 (вклейка с иллюстрациями).
18	Леонард Бернстайн (1918-1990) — американский дирижер, пианист, компо-штор, в 1959 г. приезжал в СССР во главе Нью-Йоркского филармонического оркестра. М. В. Юдина встречалась с ним, но в дальнейшем отношения между ними не сложилась.
19	Владимир Андреевич Фаворский (1886-1964) — художник, друг М. В. Юдиной, автор двух гравюр и одного рисунка, в которых запечатлел М. В. Юдину или же се студентов.
20	Харви Лаван (уменьшительное — Ван) Клайберн (Клиберн) (род. 1934) — американский пианист, знакомый Т. Н. Камендровской. М. В. Юдина снисходительно отнеслась к его победе на I Международном конкурсе пианистов им. Чайковского (1958), понимая внутреннюю ограниченность его таланта, ее раздражала и поднятая шумиха вокруг этого имени.
21	Марина Анатольевна Дроздова — пианистка, музыковед, педагог, ученица Л. Брумберга и М. В. Юдиной в Институте им. Гнесиных. Выступала в ансамбле с М. В. Юдиной, записывалась с ней на пластинки. Преподает специальное ф-но в Российской Академии музыки им. Гнесиных. Автор монографии «Уроки Юдиной» (М.: Композитор, 1998, переиздание: М.: Классика. XXI, 2006), а также воспоминаний, статей, аннотаций к дискам и текстов радиопередач о М. В. Юдиной.
22	Владимир Николаевич Дроздов (1882-1960) — пианист, профессор Петербургской консерватории. Один из первых педагогов М. В. Юдиной. После революции мигрировал, умер в США.
23	Виктор Петрович Деревянко (род. 1937) — пианист, педагог, ученик Г. Г. Ней-। ауза и М. В. Юдиной в Институте им. Гнесиных. Профессор, зам. директора Школы музыки им. Бухмана— Меты при Тель-Авивском университете, проректор, зав. кафе трой ф-но Государственной классической академии им. Маймонида в Москве. Выступал и записывался с М. В. Юдиной. Автор воспоминаний о ней, статей и аннотаций к дискам М. В. Юдиной.
24	Петр Хрисанфович Деревянко (1901-1941) — певец, композитор, учился у М В. Юдиной в аспирантуре Московской консерватории.
15
А. Кузнецов
25	Ирина Николаевна Медведева (Томашевская) (1903-1973) — литературовед, жена историка литературы, пушкиниста Б. В. Томашевского. Письма М. В. Юдиной к ней опубликованы в 10-м выпуске «Невельского сборника».
26	Софья Александровна Гарелина (1899-1967) — краевед, историк театра, вторая жена Н. П. Анциферова.
27	В этом письме М. В. Юдина послала программку своего концерта в Концертном зале Института им. Гнесиных 25 декабря 1960 г. В нем исполнялась, кроме других произвдений, Соната для двух ф-но (1942 г.) Хиндемита — по нотам, присланным ранее Т. Н. Камендровской. Партию второго рояля исполняла М. А. Дроздова. (Это было первое исполнение Сонаты для двух роялей Хиндемита в России). В том же концерте в ансамбле с В. П. Деревянко М. В. Юдина играла Концерт для двух ф-но (1935 г.) Стравинского.
28	Наташа — дочь Т. Н. Камендровской. «Мечта» — так называл ее Н. П. Анциферов, не доживший до встречи с внучкой.
29	Часть письма написана на обороте художественной открытки Э. Дега «После ванны».
О. А. ГОСТЕВ (Москва)
На путях духа
Эссе
Я признаю только искусство, озаренное высшим светом.
М. Юдина
«Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святаго Божьяго и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средство для стяжания Святаго Духа Божьяго»’.
Еще в юности Библия была ежедневным чтением Юдиной и до конца дней оставалась ее настольной книгой. Так юношеские годы стали для Марии Вениаминовны началом формирования ее личности во Христе. В ней «внутренний человек со дня на день обновляется» в нового человека (2 Кор. 4, 1).
Великая музыка Моцарта, Баха, Бетховена, Шуберта и других композиторов пока еще неосознанно ложилась на мало подготовленную почву юной души. Впереди предстояли консерваторские годы...
Жизнь в искусстве Марии Вениаминовны пала на 20-60-е годы — годы «странствий» по жизни. «Я выросла в ту счастливую эпоху, — пишет она Дудинцеву, — когда все мы (наше поколение) ходили в веревочных туфлях (лаптях), ели 400 граммов мякинного хлеба, думали и говорили стихами, были счастливы, верили в Бога... <...> ...молодость у всех нас уже была суровой, горели на том или ином историческом огне, и в нем горели и не сгорали и выковывались наши души»2.
По глубокому убеждению Юдиной, необходимо было не утешать слушателя, а поднимать его с колен, ибо горечь этих лет, коснувшаяся каждой семьи, несопоставима была ни с татаро-монгольским игом, ни с царствием Ивана Грозного, ни со временем Петра I.
Это были годы аскетической жизни, молитвы и глубокой убежденности, что в основе творчества лежит Мысль. Аскетизм Юдиной открывал ей смысл бытия. Ее Мудрость созвучна Мудрости Баха, его музыке, которая была для него религией.
17
О. А. Гостев
Известно, что музыка религиозна по своей природе, ибо существуют внутренние связи аскезы и музыкального мышления.
«А паче всего возьмите щит веры <...> меч духовный, который есть слово Божие» (Па, Еф. 6, 16-18). Дух Моцарта —- Дух Божий — пение ангелов, «музыка сфер» (Иов. 38,7). Отец П. Флоренский в одном из писем Юдиной признается: «...Слушая Моцарта, я всякий раз с изумлением узнаю снова ту ясность, золотой, утерянный человечеством рай»3.
Общение с Флоренским формировало Юдину как музыканта философского плана. Для нее было счастьем «...играть ему, счастьем слушать его, счастьем ощущать себя на «высотах» — в сфере «чистой духовности». Красота вечна. Красота — синоним духа. Как заповедь звучали для Марии Вениаминовны слова апостола Павла: «...сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную» (Па, Гал. 6, 8). Музыка воспринимается духом и только духом. Дух музыкального произведения резонирует с духом исполнителя, когда он в Боге.
В творчестве Юдиной небесное никогда не пересекалось с земным. Еще в юношеские годы к ней пришло осознание идеи Музыки как мысли. В этом она утверждалась в беседах с В. Фаворским и о. П. Флоренским. М. Бахтина поражал философский склад ее ума. В ее характере, в силе духа, в силе воли, в творчестве — главенствовала мысль. Она — мыслитель!
Аскетизмом Юдиной отмечен и выбор музыки. Ее аскетизм зрит в музыке судьбы мироздания, музыкальный Образ мира. Ее мысль — огонь, возжигающий души и указующий путь к обретению Истины. Жизнь Юдиной в музыке — тайна. Она зрит духовный мир музыки... На ее концертах зал преображается. Мария Вениаминовна как бы вещает устами старцев: «...любите человека и во грехах его, ибо сие и есть верх любви на земле...» Это — начало видения в себе Божией правды — зеркало, в котором человек видит себя, каков он есть.
Миссия Юдиной — очищение сердец через явление Духа Моцарта, Баха, Стравинского, Пярта и других композиторов. Она — мыслитель, и потому ее игра не всем доступна.
Дух Божий вне времени, «...кантаты Баха повествуют о вечном, о том, что истинно и прекрасно»4. Бах жил Духом Божиим, и в его произведениях Юдина слышала Глас Божий! В «страстях» Баха музыка дышит покоем и величием, в ней не слышатся голоса этого мира... Его целостный дух неделим. Внутренне Бах был отрешен от мира страстей — дух бесстрастен!
По словам А. Швейцера, музыка Баха — отображение невидимого мира, воплотить который в звуках может лишь тот, к го сумеет воспринять и передать его в совершенстве. Дух Баха — Дух Божий, и потому его
18
На путях духа
музыка, несущая собой Дух и только Дух, созвучна любой эпохе, но лишь при условии духовного начала исполнителя и слушателя.
«И так все управляется промыслом высочайшего Виновника всяческих... бытие всего заключается в бытии Божества; существа одушевленные причастны животворной и превышающей всякую жизнь силе Божества»5.
Интерпретация Юдиной произведений Баха есть резонансное созвучие Духа Баха с духом Юдиной. Музыканты, дух которых не резонирует с Духом Баха, остаются лишь наедине с партитурой...
Особый интерес вызывает глубокое исследование А. Швейцером творчества Баха. Вот что он пишет о «Хорошо темперированном клавире»; «...эта музыка — поучает, утешает». Бах «...изображает не душевные переживания, не борьбу и стремление к цели, но ту реальность в жизни, что стоит над жизнью»6. Бах примиряет человека с жизнью.
Мысль Юдиной глубоко проникала в музыку Баха. Это духовное созвучие привело ее, как и Б. Яворского, к толкованию прелюдий и фуг «Хорошо темперированного клавира»: Введение во Храм, Бегство в Египет, Волхвы, Тайная вечеря, Сретение и другие...
И Швейцер и Юдина в музыке Баха слышали Дух его...
О Юдиной написано множество статей, В большинстве из них уделено внимание ее исполнительству. Это — сгусток энергии и воли, фактурная плоть, четкость туше, графичность, фигурационная ткань и т. д.
Перечисленные элементы интерпретации в игре Юдиной — сущность слышанного ею произведения. Она играет не «себя», а от Духа Божия в себе, «...ибо, где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12, 34).
В «Разговорах...» Гёте утверждает: «...Художник являет миру целое — плод духа, дыхание Господа». И далее: «...талантливым дано слышать голос Божий»7.
Мария Вениаминовна ежедневно подвижнически играла по 8-10 часов... Так она утверждалась в духе Баха, чтобы потом в зале «властно» пробуждать у слушателей этот баховский дух.
В западной архитектуре Юдина слышала музыку небесной устремленности костелов, а в православных Храмах — молитвенное горение к небесам...
Мощная энтелехия, по словам Гёте, присуща гениально одаренным натурам. Такова Юдина. В музыке современных ей композиторов она слышала животворящую силу, способную по словам К.Штокхаузена, «...такой раздробленный по своей сути мир»8 обратить в более человечный...
По Гёте, «...стиль писателя — точный слепок его внутреннего мира»9. Эти слова полностью отражают духовный мир Юдиной.
19
О. А. Гостев
Игра Марии Вениаминовны — молитва за непосвященных — звуки, несущие мысль. От произведения искусства—будь то архитектура, скульптура, живопись, музыка — на зрителя-слушателя действует Дух этого произведения, и только Дух! И Дух этот воспринимается чистым сердцем.
Глубочайшую сущность явления искусства в игре Юдиной мы узнаем не умом, а сердцем. Обладая чистым сердцем, исполнитель слышит всю полноту Духа композитора, ибо духовность есть высшее достижение человеческой души. «Духом пламенейте» (Рим. 12, 11).
Многолетняя дружба связывала Марию Вениаминовну с Владимиром Андреевичем Фаворским. В беседах об искусстве она прислушивалась к его мыслям.
«Каким образом творение, основой которого является мысль, воплощенная в материале, может не обнаруживать законов, по которым она создается и живет?»10 Познавая законы, присущие произведению, исполнитель-музыкант открывает и законы исполнения...
Музыка — это голосоведение звука, его качество. По словам М. Дроздовой, ученицы Юдиной, «...в произведении любого искусства бьется живая мысль художника... У творцов всех времен и народов был один источник вдохновения — Бог и человек, как творение Божие. Их объединяет стремление воплотить вечные идеалы: добро, красоту, истину»11.
Известно, что музыка есть область человеческого духа. Для Юдиной звуки — это знаки идей, концепция — человеческая субъективность. Она уделяла главное внимание качеству звука: певучести, длительности, экспрессии, паузам, разнообразию звучания, интонированию (личность исполнителя), звуковым пропорциям (сила звучания между правой и левой рукой).
Дух Божий композиторов послебаховского периода Юдина воспринимала как музыкальный Образ мира... Великая музыка — встреча с Богом.
Самуилу Маршаку, как и многим другим, «...импонировал широкий спектр музыкального мира Марии Вениаминовны, вмещающий в себя всю музыку от Моцарта до Стравинского»12.
Во все века Господь попускает в мир испытания для отрезвления человечества от мирских пристрастий. Сообразно этому мир звуков, исполненных господней тревогой, не мог быть не услышан такими комнозито-рами, как Барток, Хиндемит, Берг, Стравинский и дру! и< К )дпнп слышала в их произведениях этот голос Божий — Дух Божий, пребывая своим духом в Духе Божием.
Актом творчества дышит интуиция! Известно, чю у М tpitit Вениаминовны это чувство интуиции было чрезвычайно рапипо В му паке чувство это слишком тонкое и менее всего но pie ьи i ныр.ыаппю словом...
20
На путях духа
По глубокому убеждению Марии Вениаминовны, любая культура, любая сфера человеческой деятельности немыслима без религиозных корней.
Духовное и душевное присуще каждому человеку. Качества эти иерар-хичны. Предполагается их возрастание не только с развитием интеллекта, но, главное, с возрастанием Духа.
Чтобы услышать Дух Божий, необходимо внутри себя искать Бога: «...духом пламенейте, Господу служите» (П. Рим, 12, II).
Прот. С. Булгаков пишет: «...человеческий дух в богоподобии своем имеет неисчерпаемую глубину... целостный дух ощутим в каждом своем проявлении, ибо он неделим»13.
Каждому дано слушать, но не каждому дано услышать.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Серафим Саровский. Цели христианской жизни. «Паломник» М., 2001. С. 15.
2	Юдина М. В Лучи Божественной Любви. М.; СПб, 1999. С. 308.
3	Там же. С. 556.
4	Альберт Швейцер. Иоганн Себастьян Бах. Из гл. «Облик. Сущность».
5	Св. Дионисий Ареопагит о небесной иерархии. М., 1898. IV, § 1.
6	Альберт Швейцер. Иоганн Себастьян Бах. Из гл. «Клавирные произведения».
7	Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте. Ереван, 1986. С. 512.
8	Юдина М. В Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999. С. 775.
9	Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте... Ереван: «АЙАСТАН», 1968. С. 117.
10	Юдина М. В Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999. С. 298.
11	Дроздова М. Уроки Юдиной. М., 1997. С. 49.
12	Юдина М. В. Статьи. Воспоминания, Материалы. М., 1978. С. 46.
13	Прот. С. Булгаков. Икона и иконопочитание. М., 1996. С. 85—86.
Евтушенко о Юдиной
Публикуемые ниже воспоминания о М. В. Юдиной поэт Е. Евтушенко наговорил на веранде своей дачи в Переделкине осенью 2005 года, без всякой предварительной подготовки, не зная, что в процессе съёмок фильма о писателе Л. Кассиле я вдруг спрошу его о М. В. Юдиной.
Я знал, что Мария Вениаминовна была знакома с молодым поэтом из окружения Б. Пастернака. Евтушенко она выделяла из всей тогдашней плеяды будущих знаменитостей. Юдина говорила: «Евтушенко заглянул в окно истины».
Я. Назаров
Я впервые увидел Марию Вениаминовну у Бориса Леонидовича Пастернака, где они играли в четыре руки, а вот что, я не помню. Но я был поражён тем, как профессионально играл Борис Леонидович. Может, это было и недостаточно профессионально, но мне так во всяком случае показалось.
Она его обожала. Она на него смотрела, как на сошедшего с иконы или должного быть сошедшим. И Пастернак несколько смущался. Он был очень застенчив, и, когда она говорила или смотрела вот так, в ней было что-то от вечной гимназистки. Сквозь ее взгляд на Бориса Леонидовича я увидел, какими были тогда гимназистки, а потом курсистки. Над ними немного посмеивались. Вот Владимир Маяковский даже сказал: «Я пессимист, знаю, вечно курсистки будут жить на земле». Я думаю, что в курсистках было очень много хорошего, это те девушки, которые шли в народ, уходя в глухомань, мечтая о человеческом братстве, распространяя религию.
Конечно, Мария Вениаминовна была в настоящем смысле христианкой. У неё жизнь-то была, собственно говоря, относительно аскетична. Сколько я её видел, одета она была очень бедно. Она походила на какую-то женщину из церкви. Такие есть. Это те, кто приходит в церковь с истовостью, винясь перед висящим образом в каких-то собственных прегре-
22
Евтушенко о Юдиной
шениях, очень часто выдуманных, и в то же время прося его простить заблудших властителей, ибо они не ведают, что творят, устраивая войны, гонения на людей, которых она на её веку достаточно видела. Но у неё христианство было не только коленопреклонённым, она была христианкой, у которой вера была действием, направленным на спасение, на помощь другим людям. Насколько я знаю, она была очень бедна, и деньги она раздавала людям, которые нуждались. Она посылала, даже в сталинское время, вещи, деньги, передачи людям, которые сидели в тюрьмах. И конечно люди, которые отправляли такие посылки, немедленно ставились на особый учёт. Я думаю, что эти учётные книги где-то, дай Бог, сохранились, и мы узнаем этих неявленных святых России. Такие люди были опасны. Если они, не являясь родственниками, помогали, следовательно, их считали где-то единомышленниками, что было смертельно опасно.
Так же она вела себя во время скандала с романом. Всюду писала письма. Она, кстати, и мне, когда я попал под всякие гонения после «Бабьего яра», написала замечательное письмо. К сожалению, в связи со всякими изменениями в моей семейной жизни, оно утеряно. Я помню очень разборчивый почерк — замечательное было письмо.
Если говорить о её музыке, то у меня в Переделкине есть её записи, и в Оклахоме я её часто слушаю. Я вообще стал слушать чаще музыку, чем раньше, потому что настоящая классическая музыка не мешает, впрочем, когда пишешь прозу, а вот когда пишешь стихи, всё-таки ритм музыки вторгается туда. Лучше этого не делать. А вот для прозы она помогает находить какие-то новые ритмические ходы.
Мария Вениаминовна не просто исполнитель, она играет, как будто она сама её написала. Она вкладывает что-то исповедальное в каждую ноту, то есть она исповедывается через музыку, можно понять её душу. С моей точки зрения, это высший тип исполнителя. Потому что интерпретация, к которой подключена душа человека, она уже переходит в соавторство. Вот такая была Мария Вениаминовна Юдина. Если бы она не была таким чистым человеком, эта замечательная женщина, она была совсем другим пианистом.
Июль 2005 г. Переделкино
К. В. ЗЕНКИН (Москва)
Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики
Бетховен был предметом постоянных размышлений Юдиной. Её дневник (так называемый «Невельский дневник»), начатый в 1916 году, когда пианистке было семнадцать лет, открывается словами: «Приехала в Петроград и начинаю жизнь для искусства.
Бетховен.------
Я знаю лишь один путь к Богу: чрез искусство»1.
Юдина заново открывает Бетховена — при этом её Бетховен никак «не хочет» примиряться с хорошо знакомыми и привычными, освещёнными традицией, прочтениями. В этом отношении забавный эпизод, который приводит в своих воспоминаниях Е. Б. Пастернак, вполне характерен:
«...Вечером пришла Юдина. Мама накинулась на неё с жалобами на какого-то негодяя, который неправильно (по её мнению) сыграл какое-то место из Бетховена, утром транслированного по радио. Оказалось, что этим негодяем была Юдина, и обе они, одна запальчиво, другая кротко, говорили на эту тему»2.
Что же могло казаться неправильным в юдинском исполнении Бетховена? Какие упрёки предъявляли пианистке критики? Ответы на эти вопросы исключительно важны не только для изучения искусства Юдиной, но и для воссоздания картины жизни бетховенской музыки после Бетховена — ибо в этой жизни сконцентрировались многие проблемы музыкального мышления XIX-XX веков.
В начале творческого пути Юдиной (1920-е годы) разноречивые отзывы прессы были связаны в частности с её исполнением Пятого концерта. «Исполнительница Es-dur’Horo концерта Бетховена была окончившая только что консерваторию Юдина, оказавшаяся совсем незрелой, юной ученицей, способной и, может быть, талантливой, но всё же ученицей и только. А ведь Бетховен требует исполнителей “безгрешных”»3. Н. Стрельников, несколько ранее оценивший мастерство молодой пианистки чрезвычайно высоко, пишет: «Судить же о путях дальнейших её достижений по выступлениям с Es-dur’HbiM концертом Бетховена, мало убедительным, на
24
Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики
мой взгляд, — не стану»4. В то же время Б. Асафьев (Игорь Глебов) не замечает в игре Юдиной никакой «незрелости» и «ученичества»: «Летом, в концертах, посвящённых Бетховену, она проникновенно и пластически ярко сыграла его Es-dur’Hbift концерт, выказав недюжинную музыкальность и наличие несомненного пианистического дара»5.
Больше «повезло» Юдиной с Четвёртым концертом Бетховена. Резко критикуя дирижёра Оскара Фрида, Д Мазуров пишет: «Тем отраднее было прослушать четвёртый концерт в глубокой и стильной передаче пианистки Юдиной. То был подлинный Бетховен, рассказанный звуком исключительной красоты»6. Почти в тех же выражениях ему вторит корреспондент другой газеты: «Урок немцу (О. Фриду. — К. 3.) дала пианистка Юдина, с исключительной стильностью сыгравшая IV концерт для фортепиано Бетховена. Публика, увы, не оценила этого «урока», оставшись довольно равнодушной к этому, поистине исключительному, Бетховенскому исполнению»7.
Спустя более чем десятилетие А. Альшванг в рецензии на концерт Юдиной в Большом зале Московской консерватории высказывает конкретные критические замечания, в том числе и по поводу исполнения бетховенской «Аппассионаты»: «Финал сонаты Бетховена почему-то был сыгран легко, быстро и без малейшего драматизма, как бы по-гайднов-ски»8. В то же время опять «повезло» Четвёртому концерту: «Исполнение было рельефным, скульптурным, весьма совершенным по стилю. Правильно понятая виртуозность в первой части, глубокий лиризм второй части и жизнерадостность третьей составляли в исполнении Юдиной единство и цельность художественного образа»9. А о юдинском прочтении «Аппассионаты» чуть позже высказывались и другие мнения: отмечалось, что «Юдиной прекрасно удалось передать стиль великого композитора»10.
Двойственность впечатлений от игры Юдиной сохранилась у Альш-ванга и позднее: «Кто слышал в исполнении Юдиной клавирную токкату Баха или концерт Моцарта, тот убедился в том, что ей удаётся совершенная передача произведений классицизма XVIII в. <...> Моцарт в исполнении Юдиной дышит жизнерадостностью, незабываемой прелестью. 11олные “округлые” звуки, чёткая дробная беглость, ясность, свет — всё пленяет воображение, всё выражает полноту чувства. Перед нами — под-пинная классика, с её зарождающимися бурями и утверждением жизни. <...> Но иногда этот большой талант впадает в досадные искажения. Невозможно забыть, до какой степени произвольно и просто неверно артистка исполняла — в этом случае всегда одинаково — 17-ю (d-шоП’ную) сонату Бетховена... Порою представляется, что пианистка одержима каким-то
25
К. В. Зенкин
злым началом, составляющим полный контраст с характером её музыкального таланта»11.
Встречаются и замечания, прямо противоположные критике А. Альш-ванга «как бы по-гайдновски сыгранного финала «Аппассионаты»: «Лучше всего прозвучал Бетховен (это был опять-таки Четвёртый концерт! — К. 3.). Он был сыгран сдержанно, с глубоким проникновением в авторский замысел. Концерт Моцарта (ре минор. — К. 3.) пострадал от тяжеловесной, местами резко подчёркнутой звучности, лишившей его присущей Моцарту лёгкости, прозрачности и жизнерадостности, а разница стилей Моцарта и Бетховена сделалась совершенно незаметной»12.
Не раз подвергалось критике юдинское исполнение Двенадцатой сонаты — за «героизацию» лирической первой части. Особенно подробно и обстоятельно об этом писал Вл. Рубинштейн. Отметив ряд удачных интерпретаций13, рецензент переходит к указанной сонате: «Первая часть этого сочинения начинается певучей темой, свежей и полнокровной, развивающейся дальше в виде вариаций. Пианистка разделила эту тему на две различные по силе звучания фразы и подчеркнула это деление паузой. Мелодия утратила свою песенность, пластичность и приобрела несвойственный ей характер речитатива. Порывистое скерцо было намеренно отяжелено. Похоронный марш, воссоздающий образ народа, скорбящего о павшем герое, но верящего в грядущую победу, был лишён непосредственного чувства.
В аналогичной манере были сыграны сонаты соч. 7, соч. 31 № 2, соч. 81-а»14.
Не будем тратить время на выявление очевидных несообразностей в отзывах рецензентов, равно как и диаметрально противоположных оценок исполнения одного и того же произведения. (К примеру, К. Аджемов пишет: «С большой внутренней силой играла М. Юдина Двенадцатую сонату (соч. 26). Сильное впечатление произвело драматически яркое исполнение пианисткой третьей части — “Похоронного марша на смерть героя”»15.) Гораздо интереснее обратить внимание на совпадение мнений разных критиков и на схожесть замечаний в отношении трактовок разных произведений — здесь обнаруживаются некоторые закономерности. Так, по поводу всё той же Двенадцатой сонаты К. Аджемов пишет: «Знакомясь с копиями рукописей Бетховена, мы видим, какое большое значение придавал великий композитор разнообразию звуковых красок, как внимательно выписывал он множество нюансов, переставлял их, зачёркивал, вновь вписывал. И нам кажется, что игра М. Юдиной отличалась бы большей убедительностью и совершенством, если бы она точно соблюдала указанные автором оттенки. Тем самым была бы обогащена звуковая па
26
Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики
литра исполнения. В частности, первая часть сонаты прозвучала бы напевнее, лиричнее, а в заключительном Allegro объединились бы различные по звуковому выражению эпизоды, как это указано в тексте Бетховена. Вместо этого мы услышали однообразный звуковой поток, почти лишённый постепенности градаций и контрастов»16. В этой же статье критик даёт высокую оценку исполнению Юдиной Четырнадцатой, Семнадцатой и «Аппассионаты». Единственное его замечание касалось «Лунной»: «интерпретация второй части сонаты — Allegretto — к сожалению, была лишена простоты и душевности»17. Стоит обратить внимание на характеристику юдинского исполнения Седьмой сонаты: «Первая часть сонаты была сыграна с энергией, ритмически чеканно. Исполнение скорбного Largo е mesto было проникнуто строгим, возвышенным настроением. Менее убедительно передала пианистка содержание менуэта и финала. Нарочитая акцентировка лишила менуэт выразительной спокойной грации. Авторское обозначение piano dolce указывает на иной образ. Звуковые контрасты с трио также оказались стушёванными из-за ненужной грузности, с которой М. Юдина исполняет эту жанровую картинку.
Минуя многие авторские указания, М. Юдина трактует финал сонаты чрезмерно веско и метрично. Тем самым она лишает его непринуждённости и гибкости. Поэтическое содержание финала при такой трактовке осталось невыявленным»18.
Сравним сказанное К. Аджемовым об обеднении звуковой палитры с тонким замечанием Л. Поляковой об исполнении Тридцать второй сонаты, которую «М. Юдина воспроизвела очень ярко и цельно, с подлинно бетховенским размахом, сознательно, видимо, отказываясь ради этого от подчёркивания тех обаятельных частностей, которые так запоминались в трактовке Шнабеля или Игумнова»19.
Наконец, серия пластинок «Мария Юдина играет Бетховена» вызвала критическую заметку в «Ruch muzyczny, где в частности отмечалось, что «более ранние сонаты (c-moll ор. 10 № 1, As-dur op. 26), как правило, сохраняют быстрый, неровный темп, иногда играются довольно сухо, несмотря на острые динамические контрасты»20 и что «финал сонаты с-moll (№ 5. — К. 3.) в интерпретации Юдиной имеет особую точность и ясность»21. Далее говорится, что «в несколько более поздних сонатах (ор. 31 № 1, ор. 54) мы имеем дело с исполнением, которое можно определить как полное силы, но лишённое очарования; скорее сухое, обладающее сильным ритмическим пульсом». По поводу юдинской интерпретации поздних сонат критик отмечает нехватку «элемента поэзии» и, что уж совсем странно, «последовательной логической конструкции целого»22, особенно в 29-й сонате (Hammerklavier).
27
К. В. Зенкин
Завершим наш небольшой обзор критики юдинского Бетховена высказываниями двух композиторов современности. Борис Тищенко: «Она вошла в мою жизнь в юности вместе с пластинкой 29-й сонаты Бетховена. Эту затёртую до шипа пластинку я бережно храню и иногда пе-реслушиваю. Что за мощь, соединённая с лёгкостью, глубина и высота, простота, ослепительная виртуозность без треска, нежность, изящество, целомудренность и, одновременно, — чародейство! Фуга — непревзойдённый шедевр исполнительства. Мне всё в ней дорого, даже чуть расстроенная “соль” 2-й октавы»23. А Карлхайнц Штокхаузен вспоминал «о шоке, который испытал, когда понял, что Юдина, смело меняя темпы, оставляет наше восприятие живым [live]»24. И в первую очередь после этой фразы названы 28-я и 29-я сонаты Бетховена!
Попробуем сделать предварительное подытоживание приведённых материалов. Во-первых, исполнение Юдиной музыки Бетховена в целом оценивается как выдающееся явление пианистического искусства; во-вторых, это же исполнение нередко вызывает известное неприятие в той или иной степени: от ощущения некоторой обеднённости музыки Бетховена до прямых упрёков в якобы неправильной её передаче и далее — вплоть до «шока», пережитого крупнейшим музыкантом современности, которого трудно чем-либо удивить! Причина очевидна: Юдина решительно ломает привычные представления о Бетховене. Вопрос, однако, состоит в том, что это за представления и в чём смысл их ломки.
А. В. Михайлов в статье «Бетховен: преемственность и переосмысления» пишет: «Культура осуществила то, что можно было бы считать невозможным, — как именно, исполняя музыку Бетховена убеждённо и увлечённо, исполняя её каждый день, всё-таки сделать так, чтобы она не была услышана»25. И здесь же в сноске автор даёт пояснение: «Не была услышана в том смысле, что рецепция музыки Бетховена сразу же решительно уводила в сторону от намерений самого автора. Это чрезвычайно важное обстоятельство — исключительно редкая и, вероятно, единственная ситуация во всей истории музыки. Она ещё и потому единственная — уникальная, что сам Бетховен поместился на разломе громадных эпох, — находясь на этом своём, положенном историей месте, он и рефлектировал в творчестве этот разлом. Такое исключительное обстоятельство и заслуживает всяческого изучения»26.
Куда же уводила рецепция музыки Бетховена? Естественно, туда, где слушатель второй половины XIX века чувствовал себя естественно — в сторону романтической психологизации. Её наиболее очевидные и легко поддающиеся фиксации проявления: во-первых, отход от единого тем
28
Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики
па и «моторной» пульсации ради нового ощущения музыкального времени — субъективно-капризного, «волнового», стихийно-эмоционального; во-вторых, форсирование динамики, достигаемое увеличением оркестровой массы, применением «густой» педализации на фортепиано и т. п. Однако перечисленные моменты — лишь внешние проявления характера интонирования — предмета едва уловимого, ускользающего от словесных определений, — даже в том случае, если мы имеем в наличии звуковое воплощение. Судить же об интонировании самого Бетховена и его современников мы можем только по скупым косвенным данным.
Обратим внимание, что больше всего подвергалась критике юдин-ская интерпретация тех произведений, которые послужили основанием романтического мифа о Бетховене — титане, намного превосходящем любые человеческие измерения и стилевые границы. Это Семнадцатая соната и «Аппассионата», драматизм которых получил развитие (и новое видение) в романтической музыке. Это Пятый концерт, как бы провоцирующий пианиста времён Листа и Брамса на создание чрезмерно мону-ментализированного образа. Любопытно, что Четвёртый концерт Бетховена в исполнении Юдиной неизменно получал самые восторженные отзывы. А в Пятом почти постоянно видели какую-то неправильность. Впрочем, встречались и хвалебные отзывы (например, Б. Асафьева — см. выше). А Д. А. Рабинович, отмечая отличие юдинской трактовки от «сложившихся традиций», принимает её и стремится зафиксировать её специфические особенности: «Вдалеке от сложившихся традиций трактует она и Пятый концерт Бетховена. Одни пианисты окрашивают этот концерт в яркие праздничные тона, другие придают ему героический колорит. Третьи — сближают с мощным бетховенским симфонизмом. Юдина сохраняет его фортепианную природу. Она играет концерт примерно так же, как многие бетховенские сонаты — мужественно, но сурово и сосредоточенно. Никакой пышности, декоративности. Динамика строга и уверенна, — более звучные fortissimo увели бы за пределы замысла. Ритмика — чёткая и определённая. Юдину не пугают так называемые “общие формы движения” и потому она не “мелодизирует” пассажи. И тут всё чётко и определённо: гаммы — это гаммы, трели -— это трели — слышна каждая нота, графически ясен каждый рисунок. Во второй части Юдина как бы предоставляет музыке возможность высказаться самой. И такая “скромность исполнителя” говорит слушателю больше, чем любое подчёркивание философичности бетховенских раздумий. В финале концерта у Юдиной господствует мужественная решительность. Но не как краска, а как выражение предельной волевой собранности чувства»27. За приведёнными строками угадывается достаточно много — ив целом вырисо
29
К. В. Зенкин
вывается тенденция, прямо противоположная той романтизации Бетховена, о которой писал А.В. Михайлов. В частности, «сохранение фортепианной природы» (а что такое «фортепианная природа» у Шопена, Дебюсси, Скрябина?) в данном случае означает отказ от романтической красочности, «декоративности» — возвращение к более аутентичному звукоизвлечению и штриху, конечно, не клавесинному, а характерному для «суховатых» хаммерклавиров начала XIX века (не так уж далеко, при всей своей «молоточковости», ушедших от клавесина). «Гаммы — это гаммы» — здесь отразился старинный, барочно-классицистский способ отчётливой моторики пассажей, не вокализированных и не растворяющихся в педальной «дымке».
Юдина была одной из первых среди пианистов, кто на практике стал опровергать романтизированные подходы к Бетховену. Но, разумеется, и она опиралась на определённые традиции. Так, «чувствуя кризисность бетховенского исполнительства, Вейнгартнер задался целью не «переделывать» Бетховена, а, скорее, освободить его музыку от избыточных и произвольных редакций. С этой поры и берёт начало Бетховен XX века» — Бетховен, возвращающийся к своей исконности»28. Юдина перевела на русский язык книгу дирижёра Феликса Вейнгартнера, вышедшую ещё в 1906 году («Исполнение классических симфоний. Советы дирижёрам. Т. 1. Бетховен»). Перевод Юдиной был издан в 1965 году.
Б. Л. Яворский (с которым Юдина общалась) в своих трудах постоянно подчёркивал принадлежность Бетховена старой, «моторно-темпераментной» эпохе, а не «психологической эпохе» XIX века. Вспомним в заключение, что полемика с романтизированным Бетховеном велась Юдиной не только исполнением его произведений, но и словом. Я имею в виду «дискуссию» с описанием Тридцать второй сонаты в романе Т. Манна «Доктор Фаустус», где её заключительная часть трактуется как «прощание» — иными словами, томление, романтическая неосуществлённость, малеровская «Песнь о земле». Слышание Юдиной принципиально клас-сично, ибо опирается на абсолютную реальность высшего, Божественного мира. Пианистка вспоминает в связи с медленным бетховенским финалом Платона, Данте и древнерусскую иконопись. Однако невольно вспоминается и современник Бетховена — Гёте, его кристальная ясность, «прозрачность» вйдения высшей истины, «олимпийский» покой и ничем не замутнённая радость.
Сама Юдина в письме Е. А. и М. М. Бахтиным так описывала этот эпизод из своих лекций о романтизме в Московской консерватории: «Была критика Томаса Манна “Д-ра Фаустуса”, т. е беспомощно-витиеватая трак
30
Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики
товка Адорно в нём — последней сонаты Бетховена op. 111 — <...> — В противовес — о смысле сонаты были прочитаны кусочки “Федона”29 (“гео-топография” загробного мира)... и конец “Рая” Данте — т. е. ответ на “почему нету в сей сонате 3-ьей части???” Ибо (я говорю) на земле уже в ней все сказано и действие переносится в другую реальность. У Манна-Адорно профессор Кречмер восклицает: “Ах, эти цепочки трелей!”... — ну, а далее что? Сказать им обоим нечего... А я (с Божьей помощью) преспокойно сказала: “Трели, их фон? — Это подобно золотому фону в древнерусской живописи — в иконе — отрешённость, отграничениесть от земного бытия. Пожалуйста, дорогие коллеги, рядом Третьяковская галерея, билет стоит 30 к.”»30.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999. С 25.
2	Там же. С. 314-315
3	Канкарович А. «О Бетховене» // Жизнь искусства. 1921. № 806. 30 авг. С. 2.
4	Стрельников Н. Камерные концерты Филармонии // Жизнь искусства. 1922. № 23. 20 июня. С. 2.
3	Глебов Игорь. Русская музыкальная жизнь в 1921 г. // Жизнь искусства. 1922. №1.3 января.
6	ДЭМ (Д. Мазуров). Цикл Бетховена// Красная газета. Веч. вып. 1924. 4 марта.
7	Канкарович А. Бетховен в Филармонии // Ленинградская правда. 1924. 4 марта.
8	А. А. (А. Альшванг). Два стиля // Советское искусство. 1934. 2 января.
9	Там же.
10	Cad Н. Пианистка М. Юдина // Коммуна (Воронеж). 1934. 15 ноября.
11	Альшванг А. Советские школы пианизма. IV. Л. В. Николаев // Советская музыка. 1939. № 7. С. 45-46.
12	Киселев В. Концерт Юдиной И Вечерняя Москва. 1943. 10 июня. № 135 (5883). С. 3.
13	«Гениальная медленная часть сонаты соч. 106, построением и гармониями предвосхитившая творчество композиторов-романтиков, великолепный речитатив сонаты соч. 110, волевой напор сонаты соч. 111, а также народно-песенные и танцевальные образы 1-й части и рондо сонаты соч. 31 № 1, могучий драматизм «Аппассионаты» были раскрыты М. Юдиной эмоционально ярко и непосредственно» {Рубинштейн Вл. Замысел композитора и трактовка исполнителя // Советское искусство. 1952. 14 июня).
14	Рубинштейн Вл. Замысел композитора и трактовка исполнителя // Советское искусство. 1952. 14 июня.
31
К. В. Зенкин
13	Аджемов К. Бетховенский вечер М. Юдиной И Советская музыка. 1954. № 4. С. 116-117.
16	Там же.
17	Там же.
18	Там же.
19	Полякова Л. Фортепианные вечера И Советская музыка. 1957. № 12. С. 94.
20	Ruch muzyczny. 1980. № 17. С. 18.
21	Там же.
22	Там же.
23	Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. Цит. изд. С. 724.
24	Там же. С. 777.
23	Михайлов А. В. Музыка в истории культуры. М., 1998. С. 35.
26	Там же.
27	Флорестан [Д. А. Рабинович]. Заметки на полях концертных программ И Советская музыка. 1960. № 1. С. 131
28	Михайлов А. В. Цит. изд. С. 46-47.
29	Диалог Платона.
30	Юдина М. В. Цит. изд. С. 405.
«Пророческое, проповедническое горение...» Анкета Фонда развития современного музыкального искусства имени М. В. Юдиной
В 10-м выпуске «Невельского сборника» был опубликован ряд ответов музыкантов и деятелей культуры России и Зарубежья на Анкету Фонда имени М. В. Юдиной. Продолжаем публикацию ответов на те же вопросы.
1.	Пришлось ли Вам слушать Марию Юдину (на концертах или в записи)? Какие ее интерпретации запомнились? Находите ли Вы в игре Марии Юдиной моменты поучительные для современных пианистов, плодотворные для педагогики, для теории пианизма?
2.	Преимущественный («фанатичный») интерес Марии Юдиной к «Новой музыке» в конце жизни (Стравинский, Штокгаузен, Булез, Ксенакис, Волконский, а также Барток, Хиндемит, Нововенская школа и т. д.)... Чем Вы можете объяснить возникновение его у пианистки, достигшей 60 лет (1959), того возраста, когда обычно музыканты отдают предпочтение классике, дающей на склоне лет «душевный покой», «примирение с жизнью» и т. п.?
Вместе с тем:
3.	«Нет истинного искусства без религиозных корней» — говорила Мария Юдина, с юности человек глубокой веры. Чем же могла быть, на Ваш взгляд, религия в практике Юдиной-музыканта? Жаждой достичь абсолютного совершенства как исполнителю? Желанием обратить внимание слушателей на «трансцендентную сущность» музыки? Стремлением пропагандировать религию в атеистическую советскую эпоху? Или...?
Разумеется, Вы можете рассказать и о других своих впечатлениях от личности и искусства Марии Вениаминовны Юдиной, о встречах с ней, если они были.
33
«Пророческое, проповедническое горение...»
А. К. Вустин
1.	Слава Богу, приходилось слушать — она выступала перед студентами Музыкального училища при консерватории, где я тогда учился, в конце 1950-х — начале 1960-х годов, с музыкой Шостаковича, Хиндемита. Позже слушал М. В. в филармонических концертах, например, в Зале Чайковского (Шуберт). Врезался в память эпизод в бытность студентом консерватории: я слышу с лестницы — играют в Малом зале Баха (транскрипцию Листа?) — вхожу на балкон: в совершенно пустом зале (время дневное) —- Юдина играет. Это было мощно, незабываемо. Я не пианист, и мне кажется, она играла «вопреки теориям». Плодотворно активное отношение к играемому, сотворчество (непревзойденное исполнение моцартовского концерта d-moll с Горчаковым).
2.	Могу объяснить исключительным интеллектом, высоким строем души, идеализмом. В новом — ответы на вечные вопросы.
3.	Религия — интимная часть души. В юдинские времена она не эксплуатировалась политиками и журналистами. Юдина не «пропагандировала» религию, она верила — да, в трансцендентную сущность музыки.
Г. П. Дмитриев
1.	Имя Марии Вениаминовны Юдиной я впервые услышал от замечательного музыканта, выпускницы Петербургской (по классу К. К. фонАрка) и Парижской (по классу Р. Пюньо) консерваторий Анны Ивановны Сокольницкой-Вассер, волею судеб проживавшей и работавшей в городе Краснодаре. Анна Ивановна лично знала многих замечательных музыкантов, и ее рассказы о них, живые и непосредственные, рассказы о друзьях, знакомых, близких современниках много дали для моего (и не только моего) образования и формирования. Вспоминала Анна Ивановна и Марию Вениаминовну: рассказывала о ее таланте, стойкости в вере, непростой судьбе, романтическом ореоле, ее окружавшем... Таким образом, став студентом Московской консерватории, я неплохо ориентировался в музыкальной «табели о рангах» (неформальной) и, бывая на концертах или просто встречая многих известных музыкантов, не столько открывал их для себя, сколько продолжал заочное «знакомство». Имя и искусство Марии Вениаминовны было в числе самых уважаемых и ценимых.
Будучи молодым композитором и горячо интересуясь музыкальным «авангардом», я большей частью посещал те концерты и выступления Юдиной, в которых исполнялась новая музыка. Наиболее же ярким впе
34
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
чатлением стал цикл лекций о романтизме в музыке, прочитанный ею в Малом зале Московской консерватории где-то в середине 1960-х годов. Не скажу, чтобы лекции эти поражали каким-то отдельным своим свойством, глубиной научной аргументации (например, к романтизму она относила, собственно, все живое и одухотворенное в искусстве) или непременным исполнительским совершенством (запомнилось, как Мария Вениаминовна несколько раз начинала, но так и не смогла продолжить наизусть 32-ю сонату Бетховена) — дело было вовсе не в частностях. Поражали масштаб и цельность ее личности, способность читать произведение искусства как открытую книгу (не только текст его, но через текст — сокровенную сущность!), ее пророческое, проповедническое горение. Что-то общее было в ней с другой великой современницей — Анной Андреевной Ахматовой...
Но велика Мария Вениаминовна была и в своем непосредственном деле — фортепианном исполнительстве. Недавно слушал ее запись брамсовских «Вариаций на тему Генделя» — бездна стиля, величавой простоты, проработанности и слаженности всех элементов фортепианной фактуры, стройности и соразмерности деталей и целого!
Можно ли воспользоваться в поучительных целях богатствами, сохраненными благодарной памятью, фонограммами, биографическими материалами, мемуарами современников? Как писал некогда Н. А. Римский-Корсаков, «здесь есть тайна, которую не следует унижать научными разоблачениями». Духовное воздействие личности и искусства Марии Вениаминовны Юдиной продолжается. «Имеющий уши да слышит». И любящему сердцу и родственной душе здесь многое возможно.
2.	Я думаю, что Мария Вениаминовна Юдина не мыслила новую музыку в отрыве от классики, она понимала ее как живое продолжение последней. Но если классику она имела возможность знать и знала прекрасно, то для ознакомления с новой западной музыкой в то время требовались особые усилия. Памятен приезд в СССР в 1962 году И. Ф. Стравинского, открывший нам поздний период творчества этого композитора.
В какой-то степени интерес к современной западной музыке был присущ тогда многим крупным музыкантам (вспоминаю, например, прослушивание «Молотка без мастера» Булеза в классе Г. Г. Нейгауза в начале 60-х). Возникла целая поросль молодых композиторов и исполнителей, серьезно интересовавшихся «западным авангардом». (Особая роль в информационном прорыве принадлежала А. Волконскому, приехавшему в СССР из Франции).
Мария Вениаминовна в силу присущих ей открытости, любознательности, высокого интеллекта, широкой эрудиции, идеализма и художествен
35
«Пророческое, проповедническое горение...»
ной чуткости стала лидером, точнее, передовым выразителем этих общественных тенденций. И, что особенно ценно, она хотела не только узнавать новое, но и пропагандировать его. И делала в этом отношении все, что могла. Здесь проявилось глубоко заложенное в Юдиной миссионерское, проповедническое, культуртрегерское начало. В системе ее предпочтений, отвергавшей мертвый официоз (то есть все идеологизированное, малопрофессиональное, конъюнктурное) присутствовал несомненный нравственный аспект.
3.	Глубокая и верная мысль Юдиной интересна прежде всего содержащимся в ней четким указанием на искусство истинное, неотделимое от своей религиозной природы, и — как на его логический антипод — на искусство неистинное, ложное. Истинное искусство благодатно, неистинное — пусто и лживо. Мысль Юдиной, ее творческая позиция ясно и однозначно раскрывают религиозный смысл духовности. Духовное значит религиозное и ни что иное. Это важно понимать и сегодня, ведь взгляд на духовность как на некий комплекс интеллигентности, общечеловеческой культурности широко укоренился не только в недавнем атеистическом обществе, но и в современном так называемом цивилизованном мире.
Христос сказал: «Без Меня не можете творити ничесоже». И: «Потерявший душу свою ради Меня, сбережет ее». Безмерный смысл этих слов состоит, думается, и в том, что по-настоящему плодотворной творческой позицией является не эгоцентризм, не самовлюбленное взращивание своей индивидуальности (на деле темного хаоса страстей и эмоционального произвола), но самоограничение и даже отказ от себя во имя высшего начала, открытость Богу во имя преодоления неизбежной иначе энтропии духа. В подобной позиции духовного просветления — и нескон-чаемость пути к исполнительской объективности и совершенству (конечно же, относительному, а не абсолютному); и понимание благодатных излучений истинного искусства (и посильное в них соучастие); и прямое или косвенное миссионерство в донесении людям Слова Божия... И здесь же обретение той нераздельности личного и профессионального, без которых нет художника, тем более великого... По моему убеждению, в таком единстве — сокровенная суть Марии Вениаминовны Юдиной, человека и музыканта.
Добавлю следующее. В духовной практике известно понятие трезве-ния. Это одна из ступеней в духовном развитии человека, когда он получает способность распознавать истинную природу душевных движений, помыслов, природу добра и зла, освобождается от оглушающего фона страстей.
36
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
Умение адекватно слышать себя в процессе музыкального исполнения и соответствующим образом управлять им, то есть становиться чистым «сверхпроводником» духовных энергий — редкостное качество исполнителя, в чем-то подобное духовному трезвению. Слушая Юдину, понимаешь, что исполнительскому кругозору Марии Вениаминовны, сотворенному трудом, знанием, молитвой и аскезой, это ценное качество было присуще в полной мере.
М. Елъянова
Мне нелегко отвечать на такие «простые вопросы» анкеты: нелегко потому, что волей-неволей приходится становиться на точку зрения Марии Вениаминовны Юдиной — личности недосягаемой. Вот этот «барьер недосягаемости» я чувствовала всегда: и когда слышала М. В. в концертах (к сожалению, не слишком часто); и когда узнавала о ее деяниях (организация приезда к нам Стравинского, молебны по гонимому Солженицыну, публичное чтение стихов Пастернака, когда это было запрещено, помощь бесчисленным несчастным и многое, многое другое...) Все это, конечно, восхищало, но одновременно и пугало! Как и ее отказ от «вечно женственного», такой обманчивый. Да и некоторые поступки М В. казались мне, заурядной девочке, необъяснимыми: никогда не забуду, как после дивного концерта в Гнесинском институте (особенно запомнились Экспромты Шуберта!) М. В. отказалась принять преподнесенные ей цветы: «Лучше бы отдали эти деньги бедным!» Мое детское «логическое» мышление возмутилось: ведь потраченные на цветы деньги все равно не вернуть.
Должна признаться, что и повзрослев, я, наверное, я не смогла бы требовать от кого-либо — даже от имени М. В. — денежную помощь (знаю, чего это стоило в свое время Марине Дроздовой!). Видимо, дело в том, что я не знала Марию Вениаминовну лично... В мою бытность в Гнесинском институте она там уже не преподавала. Хотела бы я оказаться среди ее учеников? Даже теперь не могу ответить на этот вопрос с полной определенностью: гениальная личность в роли Учителя — благо не для всех! Мне очень приятен рассказ Виктории Николаевны Ивановой, недавно скончавшейся (думаю, он будет интересен всем). Виктория Николаевна преклонялась перед Юдиной, и была совершенно счастлива, получив от нее предложение подготовить вместе шубертовскую программу.
«Был великолепный майский день, — рассказывала мне В. Н. — Зная об обстоятельствах жизни Марии Вениаминовны, я размышляла, с чем бы прийти к ней в дом. К счастью, по дороге попались великолепные — парные! — бифштексы — М. В. им очень обрадовалась, сказав, что это
37
«Пророческое, проповедническое горение...»
как раз то, что сейчас необходимо ее больной сестре. И тут же положила их на сковородку. А сама подошла к инструменту, раскрыла ноты и заиграла вступление к песне, с которой мы решили начать. Она так играла это фортепьянное вступление, что я не смела вступить, — вспоминала В. Н. — Мне казалось, стоит мне открыть рот, сразу же исчезнет это невероятное волшебство. А Мария Вениаминовна, глядя на меня своими изумительными добрыми глазами, ждала, когда же я запою. Но я — молчала... Не знаю, сколько времени это продолжалось, но из “столбняка” нас вывел запах безнадежно сгоревшего мяса! Так закончился мой “поход” к Марии Вениаминовне». А восхищение ею осталось у Виктории Николаевны навсегда! Незадолго до смерти она услышала по радио ре минорный концерт Моцарта в ее исполнении — и тут же позвонила мне по телефону и, не скрывая слез, сказала: «Ты даже не представляешь, как мне это было необходимо именно сейчас, какую помощь я получила от Марии Вениаминовны!» (Конечно, ни один человек в мире, из живущих или уже не живых, не играет этот концерт так, как Юдина!)
Для себя я открыла Юдину заново, работая на радио. (Эта работа предполагает совсем иное «слушание», вернее, «вслушивание», чем на концертах.) О каком бы композиторе ни приходилось делать передачу, юдин-ские записи всегда оказывались «кульминационными точками», исключали возможность «общих мест» и «общих фраз». Сейчас затрудняюсь ответить, сколько раз за почти сорок лет работы на радио меня «выручали» интерпретации Марии Вениаминовны. В 80-е годы мне удалось выпустить в эфир цикл передач «Искусство М. В. Юдиной» — их автором была Марина Дроздова. Помню, что тогда на меня наиболее сильное впечатление произвел Бетховен — юдинское прочтение сонаты «Хаммерклавир» (особенно медленная, 3-я, но и 1-я части), 32-я соната, медленная часть Четвертого концерта. И в Моцарте, конечно не только 20-й концерт, но и незабываемое Адажио си минор.
Конечно же, никто не играет лучше Юдиной Хроматическую фантазию и фугу Баха, некоторые прелюдии и фуги из «ХТК», си-бемоль мажорную Сонату Шуберта, 2-ую сонату Шостаковича. (Мечтала бы услышать в ее исполнении Прелюдии Шопена, которые она сопоставляла — с точки зрения содержания — с «Картинками с выставки» Мусоргского — вот было бы открытие!)
Не берусь судить о «поучительных» моментах в ее игре, способных стимулировать современное исполнительство! Может быть, это «возрастное», но мне кажется, что «глобальная компьютеризация» привела многих даже талантливых молодых пианистов к некоему «общему знаменателю», а для человека искусства — это путь в никуда! Можно ли научить,
38
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
как стать «кем-то» в искусстве9 Личностью надо родиться, а уж потом стараться делать все, что в человеческих силах, чтобы не растратить понапрасну то, что заложено Богом, воспитанием и средой.
Пример Юдиной учит большему и — одновременно — меньшему, нежели игре на рояле. Меня не удивляет, что Мария Вениаминовна Юдина не оставила после себя «школы», хотя и была гениальной пианисткой и по-своему уникальным педагогом. Пример Юдиной, бесспорно, учит отстаивать свою собственную точку зрения, но для этого, во-первых, надо ее иметь, а, во-вторых, быть столь же убежденным в своей внутренней правоте. (Это, если хотите, попытка ответа на 1-й вопрос.)
Второй вопрос — еще труднее, на него можно ответить слишком общо!
Мне кажется, М. В. Юдина так и не узнала старости — в страшном — гоголевском смысле! Живя, она постоянно делала открытия — в мире, в окружающих ее людях, в себе самой, не говоря уже об искусстве. Конечно, случалось, что и она жаловалась на «скучные песни земли», и как раз в связи с современной музыкой, но тут всегда приходили на помощь вечные Бах и Бетховен Однако стоило появиться новому явлению, заставлявшему ее уверовать в себя (потом могло наступить разочарование), но поверив в кого-то или во что-то, Юдина тут же распахивала навстречу такому явлению (будь то А. М. Волконский или К. Штокгаузен) свои щедрые объятья? Но, помимо свойства натуры, мне думается, этот жгучий интерес объясняется тем, что М. В. Юдина была высочайшим профессионалом и знала о своих неисчерпаемых (и так до конца и неисчерпанных!) возможностях! Это ведь касается не только новой музыки — разве может не восхищать ее желание учиться на склоне лет игре на альте! (Это — попытка ответа на второй вопрос анкеты.)
Что же касается последнего вопроса, я только с годами поняла, что Мария Вениаминовна, как и все музыканты-избранники, полнее всего выразила веру в Бога через свое искусство (она сама об этом говорит). Но и в обычных — земных — делах Мария Вениаминовна была до мозга костей христианкой. Но об этом судить не смею, да едва ли это и нужно — особенно теперь, когда церковь вышла из «подполья» и о вере М. В. Юдиной говорят больше, чем о ее несравненном искусстве.
А. М. Лесовиченко
1.	По возрасту (я 1960 года рождения) и нестоличному местожительству, я не мог слушать Марию Вениаминовну в концертных условиях. Записи, разумеется, слышал. К сожалению, мои впечатления уже были определены предварительными знаниями из лекций Л. Е. Гаккеля и про
39
«Пророческое, проповедническое горение...»
читанных после этого книг. Фактически, при таком прослушивании не столько формируешь свое видение, сколько ищешь подтверждение указанному, поэтому мне трудно добавить что-то сверх того, что уже опубликовано. Игра Юдиной производит сильное впечатление личностным отношением, стремлением не столько выразить замысел автора, сколько себя или (может быть, более вероятно) свою религиозность. Меня всегда впечатляли произведения (лучше сказать — явления) искусства, порожденные религиозным убеждением. В сущности, это наверное закономерно: синергия Божественной и человеческой воли только и способна захватывать слушателя. Если художник выражает только свою сущность — он способен привлечь к себе внимание, интерес, но не увлечь глубоко. Игра Юдиной увлекает. Надо полагать, в этом и есть поучительность ее наследия.
2.	Интерес Юдиной к Новой музыке можно интерпретировать в нескольких смыслах.
Что понимать под «новой музыкой»? В разные эпохи ответ подразумевается разный. Во второй половине XVIII века — это то, что появилось вчера или на прошлой неделе, потому что созданное пятьдесят лет назад считалось безнадежно устаревшим, архаикой. Во времена Шумана — это то, что создается сейчас музыкантами определенной ориентации. Не думаю, что в то время мог возникнуть вопрос о причинах обращения какого-либо пианиста к сочинениям Шопена или Мендельсона. А вот после... Помните, Рубинштейн говорил, что история фортепианного искусства закончилась на Шопене (не цитирую). Видимо, действительно, базовые ресурсы фортепианной выразительности были освоены в первой половине XIX века, соответственно, приращение нового идет с сопротивлением, потому что это новое претендует на уже занятое место. А зачем покупать новый костюм, если старый хорош?
Однако приращение все равно идет. Открываются новые возможности, которые кто-то способен оценить. Полагаю, Юдина была как раз из тех музыкантов, которые были открыты новому. Почему?
Вот здесь новый ракурс прочтения этого вопроса анкеты.
М. В. принадлежит к поколению, которое изначально, по определению, было настроено на обновление в том или ином плане. Мне кажется, люди, чья молодость выпала на 1920-е годы, были людьми революционного сознания, если, в принципе, стремились к чему-либо.
Моя бабушка — человек того же поколения — до самых последних дней интересовалась только новым, никогда не любила рассказывать истории из прошлого. Однако, в сущности, новым для нее всю жизнь являлось только то, что считалось ценным во времена ее молодости. Мне
40
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
кажется, что М. В. тяготела именно к тому, что отвечало представлениям о новом во времена ее молодости или было создано в те годы.
Остается еще вопрос: почему этот интерес так сильно проявился именно в конце 1950-х годов? При этом хотелось бы знать был ли интерес у Юдиной к новой музыке в 1940-е — начале 1950-х годов? Знакомилась ли она с ней у себя дома, сидя за роялем? Только так мы можем понять, было ли это «возникновение интереса» в ее 60 лет или было только его выявление? Подозреваю, что было второе. Очевидно, что никто из названных в анкете композиторов не мог звучать на концертной эстраде ни во второй подовике
40-х, ни в первой половине 50-х годов по известным политическим причинам. Когда стало можно — М. В., как человек лучше других понимающий эту музыку, вывела ее на поверхность.
Наконец, последнее. Будучи глубоко религиозным человеком, М. В., конечно, искала в искусстве идеи, созвучные своему мировоззрению. В те лихие годы каждый находил питательную почву, где мог, — не всегда в соответствии с православными канонами (вспомним духовную работу Д. Л. Андреева, А. Ф. Лосева, Е. Д. Спасского тех лет). Все названные в анкете композиторы в какой-то части своего творчества могли резонировать христианским воззрениям Юдиной. К сожалению, я не могу рассуждать на эту тему подробнее: надо иметь полную картину того, что именно она играла.
3.	Читаю в «Московском христианском вестнике» (2003, № 1-2) в статье Т. Фоогд-Стояновой об амстердамском протоиерее Алексии Фоогде: «И тут в нашей жизни появился владыка Антоний, митрополит Сурожский. Это произошло в 1964 или 1965 году. Встречей с ним мы обязаны Марии Вениаминовне Юдиной, с которой Таня познакомилась и подружилась в 1963 году. М. В очень советовала, даже настаивала, чтобы я поговорил с владыкой». Эта цитата раскрывает степень религиозности Юдиной. Быть знакомой с иерархами такого уровня, тем более живущими за рубежом, мог только человек, живущий для Бога. Думаю, так и понимала свою деятельность М. В. Религиозный человек понимает, что «образ и подобие Божие» в человеке — это способность к творчеству. Чем глубже религиозность — тем больше стремление увязать свои творческие возможности со Служением. Это становится смыслом существования. Когда приходит осознание своего места в этом Служении — все остальное становится лишь следствием. Да, нужно стремиться к «абсолютному совершенству как исполнителю». Да, нужно «обратить внимание слушателей на «трансцендентную сущность» музыки». Да, не грех «пропагандировать религию в атеистическую советскую эпоху». Но всё это вторично, если есть сверхсмысл, Служение!
41
«Пророческое, проповедническое горение...»
В. М. Спиридонова
1.	Мне посчастливилось слушать Марию Вениаминовну Юдину дважды и оба раза в юные годы.
Впервые — в начале 1950-х годов в маленьком провинциальном городе Саранске, куда М. В. приезжала навестить своего друга М. М. Бахтина и поиграть для него. (М. М. Бахтин, отбывавший ссылку в Саранске после завершения срока его пребывания в Казахстане — тоже в ссылке, по политическим мотивам, был тяжело болен.) Концерт М. В. Юдиной, данный ею для своего друга, носил закрытый характер, а состоялся он в студии звукозаписи Мордовского радиокомитета. Организатором концерта была Берта Соломоновна Урицкая* — мой педагог по классу фортепиано в Саранском музыкальном училище. (Б. С. Урицкая, как и М. М. Бахтин, была сослана в Саранск после отбывания срока в лагере для политзаключенных в г. Тем-никово, Мордовской АССР). В числе приглашенных на концерт М. В. Юдиной посчастливилось быть и мне, 14-летней первокурснице Музыкального училища. К сожалению, не помню программу концерта, но хорошо помню состояние потрясения, пережитое мною. Это было настоящее священнодействие, страстная проповедь, проникающая в самые глубины души.
Мария Вениаминовна словно загипнотизировала своей фанатической убежденностью в том, что она произносила своими руками. Состоянию потрясения способствовал и облик пианистки — напоминающее монашеское одеяние свободного покроя черное платье, ее скульптурно рельефный профиль с очень высоким лбом и устремленный вдаль взор
Когда я окончила музыкальное училище, М. М. Бахтин написал по просьбе Б. С. Урицкой рекомендательное письмо к М. В. Юдиной на предмет поступления к ней в класс в Институт им. Гнесиных. Но я не решилась воспользоваться письмом и по совету председателя гос. экзаменационной комиссии — представителя Казанской государственной консерватории поехала учиться в этот вуз, курировавший музыкальные учебные заведения Среднего Поволжья.
Поступив в Казанскую консерваторию, я стала музыкальной внучкой Марии Вениаминовны, ученицей ее выпускника по Московской консерватории — Владимира Григорьевича Апресова.
* Б. С. Урицкая — автор книги «Ромен Роллан — музыкант» (М.; Л.: Советский композитор, 1971). Она же перевела с французского книгу Р. Роллана «Последние квартеты Бетховена» (Л.: Музыка, 1976) и написала к ней вступительную статью. Воспоминания Б. С. Урицкой о М. В Юдиной и М М. Бахтине опубликованы в альманахе «Диалог. Карнавал. Хронотоп» (1999. № 1).
42
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
И вот в Казани, в концертном зале консерватории мне довелось услы шать Марию Вениаминовну еще раз. Это было в 1956 году. Она играл сонаты Бетховена. И вновь было пережито что-то необъяснимое. Каза лось, диктаторская воля пианистки зажала меня в тиски, заставила оцепе неть, даже не дышать. И помню, только когда прозвучал последний ак корд 1-й части 32-й сонаты, я смогла сделать судорожный вздох. Детале] трактовки сонат я, к сожалению, не помню, прошло почти полвека...
2.	Фанатичный интерес М. В. Юдиной к новой музыке (а не пред почтение классике) в поздние годы жизни, на мой взгляд, объясним тем что духовное, творческое развитие гениальной пианистки не уклады вается в традиционные «три периода творчества». Духовный потен циал этой мощной Личности был таким необъятным, что ее жажд; постижения, познания нового не ослабевала, а, может быть, даже возрас тала с годами («тому, кто знает много, и этого мало!»). К тому же новое в искусстве открывало пути в будущее, и Юдиной это новое в числе немногих музыкантов удалось понять и принять, в то время как для многих пианистов до сего времени многое в музыке XX века остается «закрытой книгой». Юдина же не искала и в свои 60 лет «душевного покоя» и «примирения с жизнью». Поэтому она была открыта музыке нового времени.
3.	Это трудный вопрос для меня. Из предлагаемых в анкете «вариантов» ответа мне ближе мысль о желании Юдиной обратить внимание слушателей на «трансцендентную сущность» музыки.
P.S. Еще несколько слов о Берте Соломоновне Урицкой. Судьба ее сложилась трагически.
Будучи аспиранткой Ленинградской консерватории, она написала диссертацию о Ромене Роллане, но не успела ее защитить, так как перед Великой Отечественной войной была арестована по политическим мотивам. В Ленинграде оставались ее мать и маленький сын, которые во время блокады вынуждены были, чтобы обогреваться, сжечь всю мебель, все бумаги, в том числе и диссертацию Берты Соломоновны, хранившуюся в столе. Отсидев срок в Темлаге и приехав в ссылку в Саранск, она взяла к себе выживших маму и сына и узнала о том, что все материалы ее научной работы пропали. Книги, которые она издала в 1970-е годы, — это результат ее повторной работы над темой Р. Роллан — музыкант. Завершила работу над книгами Берта Соломоновна уже в Ленинграде, куда ей разрешено было возвратиться после реабилитации Она была очень образованным и сильным человеком. С М. М. Бахтиным в Саранске они много общались.
43
«Пророческое, проповедническое горение...»
С. Л. Федосеева
1. Работа над диссертацией «Исполнительское искусство М. В. Юдиной. Черты стиля» — самые плодотворные, насыщенные в моей творческой жизни годы. В это время произошло огромное количество интересных встреч с людьми из близкого окружения Марии Вениаминовны, велась интенсивная работа с архивными материалами, литературным, эпистолярным наследием пианистки.
К сожалению, мне не довелось слышать Юдиной на сцене, зато удалось многократно слушать и изучать большинство ее звукозаписей, имевшихся к тому времени и получить копии с них (в то время еще не были выпущены многие из ее записей в виде пластинок).
Общение с художественным наследием Юдиной плодотворно и поучительно для любого музыканта прежде всего с точки зрения этических, нравственных устоев, на которых оно основывалось. Во-вторых, впечатляет гигантский охват явлений человеческой истории и культуры, который вовлекался Юдиной в орбиту ее творческих интересов. В-третьих, исполнительское искусство Юдиной — явление уникальное, самобытное и многообразное. Ее трактовки сочинений Баха, Моцарта, Бетховена — это целая эпоха в истории исполнительского искусства. Огромен вклад пианистки в пропаганду новой музыки. Сплав разнообразных исполнительских средств обусловил стилевую многоплановость исполнительства Юдиной и в то же время явился фактором, определившим индивидуальную окрашенность и своеобразие искусства пианистки.
2. Нельзя лучше самой М. В. Юдиной ответить на этот вопрос. В письме к И. И. Блажкову от 19 февраля 1961 года она писала: «Всю жизнь я играла новое — наше (не «псевдоновое», конечно!) и зарубежное». И как бы продолжая: «И я-то играю все сие не из снобизма и моды или «чтобы наперекор», а мое глубочайшее убеждение, что в век Эйнштейна нельзя жить по учебнику Краевича. И этим все сказано» (из письма М. В. Юдиной к Н. А. Малько от 22 марта 1960 года).
Ее тяготение к новому было, с одной стороны, естественной потребностью познания, с другой — проявлением «феноменального чутья» к будущему (К. Штокгаузен). Юдина раньше многих других почувствовала истинную значимость новых явлений в искусстве. Ее жадный интерес к тому или иному новому музыкальному произведению имел не только эмоциональную основу, но неизменно подкреплялся детальным анализом всего круга родственных явлений в искусстве.
М. В. Юдина была одним из самых передовых музыкантов своего времени. Она умела раньше других угадывать и верно оценивать значение
44
Анкета Фонда развития современного музыкального искусства
нового, умела видеть в новом прогрессивное. Юдина внесла большой вклад в изучение новой музыки, в развитие творческих контактов музыкантов разных стран. Многогранность интересов пианистки свидетельствует о ее способности к осмыслению самых сложных и противоречивых явлений музыкального творчества в их взаимодействии и развитии.
Г. С. Фрид
1.	Игру Марии Вениаминовны я слушал много раз: в концертах, в домашней обстановке, по радио. Наиболее впечатляющим было ее исполнение Бетховена, Баха, Моцарта, Брамса...
Поражал не «пианизм», который отступал на второй план, а философская глубина. Искусство Юдиной — неиссякаемый источник для изучения.
2.	Потребность М. Юдиной в «новой музыке» естественна для музыканта, для которого музыка есть средство познания окружающего мира. Такими были: Стравинский, Шёнберг, Глен Гульд, Мария Юдина.
3.	Для М. Юдиной — музыканта сама музыка являлась трансцендентной формой религии. Как, впрочем, и религия была музыкой. Средства выражения — вторичны; главное — сущность!
КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
Вустин Александр Кузьмич (род. 1943) — композитор, апологет додекафонии, которой дал свободное развитие в рамках изощренной и «многоцветной» инструментовки своих сочинений. Один из крупнейших представителей московской композиторской школы. Его сочинения исполнялись на фестивалях «Московский форум», «Московская осень», на смотрах новой музыки в Цюрихе и Донауэшингене, фестивале камерной музыки в Локенхаузене. Среди исполнителей музыки А. Вустина крупнейшие музыкальные коллективы и выдающиеся музыканты-исполнители современности. Живет в Москве.
Дмитриев Георгий Петрович (род. 1942) — композитор, музыковед, музыкально-общественный деятель, профессор Московской консерватории, председатель Международной ассоциации композиторских организаций (МАКО). В своем творчестве Г. Дмитриев последовательно и настойчиво воплощает православную музыкальную традицию, используя при этом современные средства композиторского письма, включая электронную технику. Широко исполняется в России и за рубежом. Живет в Москве.
45
«Пророческое, проповедническое горение...»
Ельянова Марина Леопольдовна — музыковед, редактор Музыкального радио «Орфей», автор тематических программ, посвященных состоянию современного пианизма, портретам крупнейших мастеров фортепианного искусства. Центральная среди ее радиокомпозиций — «Интерпретация», в которой большое место уделяется искусству М. В. Юдиной. Живет в Москве.
Лесовиченко Андрей Михайлович (род. 1960) — музыковед и историк музыки, культуролог, педагог, редактор. Кандидат искусствоведения, доцент кафедры истории музыки Новосибирской государственной консерватории (1990-2002), позднее доцент кафедры культурологии Новосибирского технического университета и Сибирского университета путей сообщения (кафедра философии). Доцент Русско-немецкого университета. Автор работ по теории музыкальной культуры, музыке европейского Средневековья, музыкальной культуре Сибири, музыкальной педагогике, детской музыке, одорологии. Живет в Новосибирске.
Спиридонова Вера Михайловна — пианистка, музыковед, доцент Казанской государственной консерватории. Живет в Казани.
Федосеева Стелла Леонидовна — пианистка, педагог, доцент Казанской государственной консерватории. В 1985 году защитила в Московской консерватории кандидатскую диссертацию «Исполнительское искусство М. В. Юдиной. Черты стиля». Автор статей о М. В. Юдиной. Живет в Казани.
Фрид Григорий Самуилович (род. 1915) — композитор, художник, педагог. Автор книг на музыкально-исторические темы, воспоминаний о М. В. Юдиной, с которой был близко знаком. Организатор и бессменный руководитель Московского молодежного музыкального клуба при Доме композитора. Дважды приглашал для выступлений в клубе М. В. Юдину с лекциями-концертами (1966 и 1967), неоднократно проводил там же вечера ее памяти. Живет в Москве.
БОГУСЛАВ ЖИЛКО {Гданьск, Польша)
Опыт предварительного анализа лингвистики М. М. Бахтина и Б. Малиновского (к постановке проблемы)
1
В истории лингвистической мысли одно из главных мест занимает Курс общей лингвистики Фердинанда де Соссюра, изданный его учениками в 1916 году, уже после смерти основателя женевской лингвистической школы. Открывая новую главу в истории лингвистики XX века и гуманитарных наук в целом, этот труд послужил своеобразной точкой отсчета и удобным фоном — в силу отчетливости изложенной в нем научной позиции — для рассмотрения целого ряда последующих концепций, которые так или иначе строились с учетом основных положений Курса. Его автор, пытаясь уловить амбивалентную природу языка и тем самым определить предмет лингвистики, выявил ряд оппозиций, центральной из которых было противопоставление la langue — la parole среди явлений la langage. Лингвистика, по мнению де Соссюра, должна заниматься langue (языком как абстрактной системой языковых знаков), оставляя parole (индивидуальное высказывание) — как смешанное, «нечистое» явление — компетенции неврофизиологии, психологии и стилистике.
Многие влиятельные языковедческие школы XX столетия придерживались этого различия и принимали его как основу собственных концептуальных построений (Р. Якобсон, Э. Бенвенист, Н. Хомский). Однако очень скоро появились также критики де Соссюра в лице Бронислава Малиновского и М. М. Бахтина. Именно об этух интеллектуалах и пойдет речь в нашем сообщении.
Созданные ими картины речевой деятельности человека — несмотря на то, что вытекали из разных источников и зарождались из различных инспирации — обнаруживают ряд существенных сходств. Их сопоставление позволит не толко раскрыть эти сходства и разницы, оно прольет также свет на сравниваемые концепции.
47
Богуслав Жилко
Детальное их рассмотрение потребовало бы обширного исследования. В нашем выступлении, являющемся всего лишь «первой апроксимаци-ей» к теме, мы вынуждены резко ограничить как само проблемное поле, так и объем привлекаемых к анализу текстов. Так, основным источником лингвистических идей Б. Малиновского будет прежде всего его общетеоретическая статья Проблема значения в первобытных языках, включенная в качестве приложения в известную книгу Ч. К. Огдена и А. А. Ричардса The Meaning of Meaning', и второй том монографии Coral Gardens and Their Magic1. В случае M. М. Бахтина, мы ограничимся двумя позициями: статьей Слово в жизни и слово в поэзии2 3 * и книгой Марксизм и философия языка* — обе они были опубликованы под фамилией В. Н. Волошинова.
Подобным образом нам придется редуцировать и сам круг рассматриваемых вопросов. Постараемся сосредоточить наше внимание на основных проблемах, связанных с вышеупомянутым различением языка (langue) и высказывания (parole), проведенным швейцарским лингвистом. Точнее говоря, сосредоточимся на высказывании и трактовке его значения Малиновским и Бахтиным. Для обоих исследователей именно высказывание представляет собой основную реальность языка/речи, исходя из которой, они строят свои научные построения. Напомним здесь их характерные, основополагающие формулировки: «Высказывание — это проблемный узел исключительной важности»5 — Бахтин; «Существенным языковым фактом является не отдельное слово, но высказывание в рамках ситуационного контекста»6 — Малиновский.
2
Начнем с краткого изложения позиции Бахтина. Для него теория де
Соссюра является ярким примером «теоретизма», проявлением такого
мышления, которое отвлекает от конкретных человеческих поступков
(здесь: конкретных «речевых образований») все то, что подлежит обоб-
щению и последующему превращению в абстрактную систему. По Бахтину, язык в понимании де Соссюра (т. е. как синхронная система знаков) реально не существует. «Такая система — читаем в Марксизме и философии языка — является лишь абстракцией, полученной с громадным трудом, с определенной познавательной и практической установкой»7. Бахтин предполагает, что подобная процедура была выработана филологией в ходе исследования мертвых языков или расшифровки текстов, написанных на этих языках. Кроме познавательного аспекта, имеется здесь в
48
Опыт анализа лингвистики М. М. Бахтина и Б. Малиновского
виду и практическая цель: такая абстрактная система может пригодиться в процессе обучения иностаранному языку.
В действительности язык существует в бесчисленных, постоянно возобновляемых словесных взаимодействиях говорящих лиц. Живой диалог, разговор является прототипом такого взаимодействия. Поэтому Бахтин в центре внимания ставит именно высказывание, его структуру и семантику, а также его устойчивые типы («жанры речи»),
Бронислав Малиновский пришел к аналогичным выводам несколько раньше в ходе проводившихся им в 1915-1918 гг. антропологических исследований на Тробрианских островах Меланезии. Стремясь — в соответствии с положениями разработанного им «функционального метода» — изучить культуру туземцев, Малиновский должен был обучится также их языку. Ученый оказался в исключительном гносеологическом положении, весьма далеком от привычного положения «традиционного» филолога, имеющего дело главным образом с рукописными текстами, как правило очень древними. Малиновский, который из Краковского университета вынес фундаментальную языковедческую подготовку и который углублял и расширял свои познания путем контакта с видными польскими лингвистами (Л. Розвадовский, К. Нич, Е. Курилович), сумел превосходно использовать это единственное в своем роде положение для раскрытия новых, не известных ранее аспектов человеческой речи. Достаточно вспомнить, что на основании его научных трудов Р. Якобсон сформулировал фатическую (контактно-устанавливающую) функцию языка.
И Бахтин, и Малиновский отметили тот факт, что познавательная перспектива лингвистики была деформирована, что данная наука в преобладающей мере занималась петрификованными «остатками» языка, недооценивая живую речь и свойственные ей проблемы. Традиционные лингвистические исследования — утверждает польский этнограф — в значительной мере опирались на памятники письменности мертвых языков, такие как надгробные надписи, отрывки первобытного права, главы священных книг, фрагменты из греческих или латинских философов, историков, поэтов. Малиновский парадоксально захотел воспользоваться отсутствием письменных свидетельств (туземцы не знали письма и их язык существовал только в виде устной речи), чтобы всецело сосредоточиться на «участвующим» (Бахтин мог бы сказать —- «участным») наблюдении и изучении способов говорения жителей острова Киривины, где ученый наблюдал за общением островитян в ходе их занятий трудом (ловля рыбы, охота), отдыхом, «спортивными состязаниями», а также в ходе совершения ритуальных обрядов, магических действий и так далее. Тем образом снималось или обходилось им соссюровское противопоставле
49
Богуслав Жилко
ние, исследовались «дискурсивные практики» тробрянцев и создаваемые в их пределах высказывания, а не анализировались абстракции langue. Говоря о грамматической структуре языка, Малиновский категорически заявляет: «Both views — the one appealing to Logic for help and the other indicdating an autonomous rule for Grammar — are equally in disagreement with facts and to be rejected»8. Тем главным фактом и фактором, определяющим структуру языка, являются прежде всего «условия жизни» (conditions of existence} в наиболее широком значении этих слов.
3
Вернемся теперь к Бахтину и его концепции высказывания. Будучи единицей совершенно новой сферы речевого обшения, высказывание «как целое не поддается определению в терминах лингвистики»9. Как специфическое целое, основанное на единстве автора, темы, адресата, оно имеет свои границы, обозначаемые сменой субъектов речи и свой глобальный смысл. Эти черты отличают высказывание от других единиц языка, например, предложения и заставляют видеть в нем особое явление, которое надо рассматривать не на фоне языковой системы, а на фоне той части «логосферы», к которой оно принадлежит тематически.
Не нужно особой проницательности, чтобы заметить большое сходство между подходом Малиновского и Бахтина к проблеме высказывания.
Во первых, — это роль внесловесного контекста. У Бахтина исходной точкой служит повседневное, «жизненное» высказывание, возникающее в общении face to face. Здесь этот контекст налицо. «Этот вне словесный контекст высказывания слагается из трех моментов: 1) из общего для говорящих пространственного кругозора (...); 2) из общего (...) знания и понимания положения и, наконец, 3) из общей для них оценки этого положения»10.
В случае простого, обыденного высказывания этого ближайшего, реального контекста — «ближайшей социальной ситуации»11 — достаточно, чтобы высказывание получило смысл и интеллигибельность.
У Малиновского контекст играет не менее существенную роль. Именно из-за этой роли его концепцию высказывания и значения обычно называют контекстуальной теорией. Главное место принадлежит здесь «контексту ситуации» (context of situation). Высказывание становится понятным, когда появляется в соответствующем ситуационном контексте: «utterance and situation are bound up inextricably with each other and the context of situation is indispensable for the understanding of the words»12. Данное поня
50
Опыт анализа лингвистики М. М. Бахтина и Б. Малиновского
тие, хоть и созданное для исследования «значения в первобытных языках», не ограничивается, если говорить о сфере его применения, одними этими языками. Его роль более универсальна: «looking at language from the Ethnographic perspective and using our conception of context of situation, we shall be able to give an outline of a Semantic theory, useful in the work on Primitive Linguistics, and throwing some light on human language in general»13.
Данное утверждение касается главным образом повседневных, устных высказываний, тесно связанных с «ситуационными контекстами», где нет принципиальной разницы между первобытными языками туземцев и языками европейцев. Нет также разницы в трактовке этих явлений Малиновским и Бахтиным, о чем свидетельствуют хотя бы примеры, которыми они иллюстрируют свои положения. Вспомним знаменитое бахтинское «Так!» в роли законченного и цельного высказывания. Короткое слово «Так!», произнесенное с соответственной интонацией, (интонация играет здесь огромную, смыслообразующую роль: «Интонация лежит на границе жизни и словесной части высказывания, она как бы перекачивает энергию жизненной ситуации в слово, она придает всему лингвистически устойчивому живое историческое движение и однократность»14) может быть полным высказыванием. Семантическая сторона такого высказывания является своего рода энтимемой, напоминает айсберг, которого верхнюю, видимую часть составляет лексическое и грамматическое значение слова-высказывания, тогда как подводная часть является значением подразумеваемым, подсказуемым «ситуационным контекстом».
А вот пример Малиновского. По воде беззвучно скользят длинные лодки туземцев, приводимые в движение ветром, дующим в паруса. Вдруг раздаются слова «Гребем в месте». Без знания внесловесного контекста это высказывание-команда покажется нам странным и непонятным. Почему надо перейти с парусного привода на гребной? Оно станет ясным и понятным, кода узнаем, что лодки приближаются к берегу, к деревне, которая была целью путешествия.
«The quaint expression ‘we paddle in place’ can only be properly understood by realizing that the word paddle has here the function, not of describing what the crew are doing, but of indicating their immediate proximity to the village of their destination. (...) Whenever the nativs arrive near the shore of one of the overseas villages, they have to fold the sail and to use the paddles, since there the water is deep, even quite close to the shore, and punting impossible. So ‘paddle’ means ‘to arrive at the overseas village’. It may be added that in this expression ‘we paddle in place’ the two remaining words in and place would have to be retranslated in a free English interpretation by near the Millage»'5.
51
Богуслав Жилка
Аналогично Бахтинскому «Так!», в примере Малиновского также реальный смысл высказывания отличается от лексического значения, входящих в него слов, ибо этот смысл всецело вытекает из ситуационного контекста.
Во-вторых, Малиновский очень сильно подчеркивает прагматическую и фатическую функции речи. Многократно повторяются в его статье формулировки, свидетельствующие о главенствующей позиции этих функций: «Speech is the necessary means of communion; it is the one indispensable instrument for creating the ties of the moment without which unified social action is impossible»16; «It is a mode of action and not an instrument of reflection»17: «In every case, (...) speech (...) is primarily a mode of social action rather than a mere reflection of thought»18; «Once again we may say that language does not function here as a means of transmission of thought»19; «Each utterance is an act serving the direct aim of binding hearer to speaker by a tie of some social sentiment or other. Once more language appears to us in this function not as an instrument of reflection but as a mode of action»20.
Следовательно, Малиновский, различает речь как «способ действия» и речь как «орудие мысли», хотя абсолютной, незыблемой границы между ними нет. Можно говорить лишь о разной степени зависимости от контекста.
Бахтин, по существу, также акцентирировал действенную, активную сторону речи. В своем раннем трактате, посвященном «философии поступка» он писал:
«Язык исторически вырастал в услужении участного мышления и поступка, и абстрактному мышлению он начинает служить лишь в сегодняшний день своей истории. Для выражения поступка изнутри и единственного бытия-события, в котором свершается поступок, нужна вся полнота слова: и его содержательно-смысловая сторона (слово-понятие), и наглядно-выразительная (слово-образ), и эмоционально-волевая (интонация слова) в их единстве»21.
Речь (как произносимая вслух, так и внутреняя) беспрестанно сопутствует каждой форме человеческой деятельности (Бахтин видит в ней постоянный «аккомпанемент» этой деятельности) Высказывание как предмет Бахтинской «металингвистики» не возникает в каком-то вакууме, но в межчеловеческом пространстве. Оно совмещает в себе некую интенцию, «авторскую волю» и направляется другому человеку как определенный «семантический жест» (если воспользоваться термином Я. Мукар-жовского). Входит в специфические отношения с другими высказываниями (проблематика бахтинского «чужого слова»).
52
Опыт анализа лингвистики М. М. Бахтина и Б. Малиновского
4
Вернемся в заключение еще раз к проблеме контекста. Малиновский, наблюдая за речевым поведением жителей Киривины, пришел к выводу о решающей роли контекста, определяющего структуру и смысл высказывания. Современная исследовательница наследия Малиновского, Кристина Писарек, справедливо замечает по этому поводу: «концепция значения как чего-то имманентно содержащегося в высказывании ошибочна и тщетна. Чем предложение, высказанное в реальной ситуации, существеннее для участников коммуникации, тем труднее в их сознании от той же ситуации оно оторвется. Каждое предложение должно выражать мысли и чувства, актуальные в моменте и ситуации говорения. Должно укреплять узы между участниками коммуникации, даже (или тем более) если передает бурные чувства или прямо страсти. Без некоторых императивных стимулов нет устного высказывания. Без ситуационного контекста устное высказывание не имеет самостоятельного значения. Этнограф не может полагаться на изолированный поток речи»21.
Малиновский, говоря о контексте, понимает его довольно широко. По его мнению в сотав контекста входят не только реальные обстоятельства, в которых возникает высказывание («кругозор» — по Бахтину), т. е. кон-ситуация, но также среда и культура Составной частью так понимаемого контекста является также языковый контекст.
Подчеркивание роли ближайшего контекста обусловлено тем, что Малиновский имел дело только с устными, сиюминутными высказываниями, с культурой, которая хранила свои важные тексты в коллективной памяти. У Малиновского высказывания различаются в зависимости от характера контекста. Производственная сфера деятельности (ловля рыбы, охота, земледелие) создает характерные для нее высказывания, отличающиеся от магических заклятий, с одной стороны, и с другой — например, от сплетен. Последние, будучи обменом слов, выполняют как таковые фатическую функцию, но могут не иметь реального контекста. «The whole situation consists in what happens linguistically»22.
Бахтин — как уже отмечалось — тоже исходит из анализа простого устного высказывания и ближайшего контекста, придающего ему смысл. Высказывание является для Бахтина «сценарием» некоего события. Чтобы понять этот «сценарий», надо вновь разыграть это событие, т. е. воссоздать его ситуационный контекст.
Но так это выглядит лишь тогда, когда имеем дело с простыми, «жизненными» высказываниями. В случае более сложных высказываний, принадлежащих к «вторичным жанрам», реального («вещного» или «ове
53
Богуслав Жилка
ществленного») контекста недостаточно, да и по сути он малопригоден. Здесь нужен контекст в виде других высказываний (текстов).
«Жизненные» высказывания возникают в «малом времени», высказывания же, относящиеся к символической культуре, возникают в «большом времени». Они нуждаются в текстовом контексте и нередко также в «далеких контекстах». Можно сказать, что Бахтин проводит разграничение между «малыми контекстами» большинства повседневных высказываний и «большими контекстами» текстов культуры.
Добавим, от себя, что на эту разницу можно взглянуть еще иначе. Повседневные высказывания конституирует внесловесный, реальный контекст, в то время как литературные, философские и другие произведения «высокой культуры» сами требуют своих контекстов и в какой то мере сами создают их. Читатель (литературный критик), стремясь понять произведение, конструирует «объясняющий контекст» на основе сигналов, содержащихся в тексте. Обыкновенный читатель будет склонен помещать произведение в «овеществленном» контексте (биографическом, историческом, психологическом). Сведующий же критик (исследователь) будет скорее всего заинтересован раскрытием и постижением, возможно полной, сети «интертекстуальных связей».
Из этого беглого сопоставления взглядов Бронислава Малиновского и М. М. Бахтина на избранные вопросы философии языка и лингвистики следует, что их научные позиции имеют много общих черт. Этнографический подход Малиновского и философско-филологический подход Бахтина не противоречат друг другу, а скорее дополняют друг друга. Интеллектуальные портреты обоих ученых также проявляют определенное сходство. Оба они были энциклопедистами и отнюдь не ограничивались одной научной дисциплиной. Тем не менее в сфере одной только лингвистики их интересы изумляют своей широтой. Малиновский занимался вопросами, являющимися компетенцией разных дисциплин и специальностей: от вопросов общего языкознания, общей семантики, механизмов усваивания языка, этнолингвистики, до вопросов теории и прагматики перевода. Диапазон лингвистических интересов Бахтина был столь же широким и охватывал с одной стороны проблемы онтологического статуса языка (высказывания), с другой — методику обучения родной речи в школе.
Оба они были пионерами в исследовании высказываний, актов речи, в которых проявляется жизнь языка. До сих пор труды этих ученых сохраняют свою познавательную ценность, являются богатым источником инспирации для современных исследователей. Эти труды не стали достоянием одной лишь «intellectual history».
54
Опыт анализа лингвистики М. М. Бахтина и Б. Малиновского
ПРИМЕЧАНИЯ
1	The Meaning of Meaning. A Study of the Influence of Language upon Thought and of the Science of Symbolism by С. K. Ogden & I. A. Richards with Supplementary Essays by B. Malinowski and F. G. Crookshank, New York and London.
2	B. Malinowski, Coral Gardens and Their Magic, London 1935. Польск. перевод: Ogrody koralowe i ich magia. Studium metod uprawy ziemi oraz obrzedow towarzyszacych rolnictwu na Wyspach Trobrianda. T. II, Jezyk magii i ogrodnictwa, Warszawa 1987.
3	В. Волошинов, Слово в жизни и слово в поэзии. К вопросам социологической поэзии, «Звезда» 1926, № 6.
4	В. Волошинов, Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке, Л., 1930 (изд. второе).
5	М. М. Бахтин, Эстетика словесного творчества, М., 1978, с. 240.
6	В. Malinowski, Ogrody koralowe..., s. 5.
7	В. H. Волошинов, Марксизм и философия языка..., с. 68.
8	В. Malinowski, The Problem of Meaning. ., p. 327.
9	M. M. Бахтин, Эстетика словесного творчества..., с. 340.
10	В. Волошинов, Слово в жизни..., с. 250.
11	В. Н. Волошинов, Марксизма философия языка..., с. 86.
12	В. Malinowski, The Problem of Meaning..., p. 307.
13	Там же, p. 309-310.
14	В. Волошинов, Слово в поэзии..., с. 256.
15	В. Malinowski, The Problem of Meaning.., p. 304-305.
16	Там же, p. 310.
17	Там же, p. 312.
18	Там же, р. 313.
19	Там же, р. 315.
20	Там же, р. 315.
21	М. М. Бахтин, К философии поступка, «Философия и социология науки и техники. Ежегодник 1984-1985», с. 105.
22	К. Pisarek, Jezykoznawstwo Bronislaw a Malinowskiego, 1.1: Wiezy wspolnego jezyka, Krakow 2000, s. 163.
23	B. Malinowski, The Problem of Meaning..., s. 315.
Е. Л. КУРАНДА (г. Остров)
«Карнавала не будет»?
(М. М. Бахтин-«творец» в «зеркалах» своего «человека в зеркале»)
Но карнавала не будет — И все утонет в слезах. А я моторы гондолы Разбираю на части. Подметаешь лепестки В иссохшихся площадях, Пытаешься гладить на ощупь, Ошарашенный страстью. Карнавала не будет. Карнавала нет...
Часы опоздали, И мы опоздали...
И. И. Лагутенко. «Карнавала. Нет» (31 декабря 1999)
Скажем прямо, целью нашего провокативного эпиграфа было акцентировать феномен принадлежности М. М. Бахтина к касте «некласси-фицируемых» («unclassifiable ones»), пользуясь определением Р. Арендт. При таком подходе разночтения, споры, одновременное присутствие на знамени разных направлений и течений филологической науки и гуманитарной мысли, а также разноцелевое использование в теории и практике культурологии можно если не объяснить, то хотя бы обозначить словами «непоправимая уникальность». «Казус “Бахтин”»’ из этого разряда.
Но вначале, так сказать, о «предыстории вопроса», без которой появление данной статьи было бы странным и непонятным произволом филологического каприза. Это не каприз. Это желание, с моей стороны, остаться «над схваткой» в одном не очень «давнем», но довольно горячем споре — споре бахтинистов (бахтинологов? бахтинианцев?) «между со
56
«Карнавала не будет»?
бою». «Двух станов не борец, а только гость случайный» — такая позиция лишь на первый взгляд кажется здравой, единственно разумной и морально комфортной. На самом деле, «невмешательство» может быть сочтено или филологической трусостью, или некомпетентностью. А может быть вменено и тем, и другим, даже без достаточных на то оснований не примкнувшему ни к одной из сторон. Не оправдываясь, скажу: «бояться автору нечего», в силу хотя бы своей узкой известности в узких же кругах, ибо мало кем он будет услышан, находясь в «Невельском контексте»2. Но этот же контекст — и порука его смелости.
Отправной точкой нашей работы послужил тезис из знаменитого доклада 2004 года М. Л. Гаспарова «История литературы как творчество и исследование: случай Бахтина»: «Бахтина нужно высоко превознести как творца <...>. Философ в роли филолога остается творческой натурой, но проявляет ее очень необычным образом. Он сочиняет новую литературу, как философ — новую систему»3. М. Л. Гаспаров видит примеры творчества М. М. Бахтина в акте его со-творчества с теми авторами, тексты которых, вернее, сохранившиеся их фрагменты, тот использовал для обоснования собственных концепций, в частности мениппеи. В результате, М. Л. Гаспаров приходит к утверждению, что М. М. Бахтину «важнее не произведения, а становление этих произведений»4.
В свете этого мы решились подойти к произведениям М. М. Бахтина как к творческому феномену; репрезентативность именно фрагментов (отрывков, набросков и т. п.) в данном случае, безусловно, очевидна: во-первых, здесь мы следуем за авторитетным примером самого М. М. Бахтина, во-вторых, получаем возможность имитировать процесс становления той специфической художественности, которая возникает во фрагментах М. М. Бахтина, приобретая свойственный художественному тексту новый смысл именно в момент становления. В связи с этим наше внимание привлек небольшой текст М. М. Бахтина, относящийся, согласно датировке С. Г. Бочарова, к периоду не раньше 1939 и не позже 1943 года. И раз мы уж, вслед за М. Л. Гаспаровым, «открываем» для себя нового «творца» — М. М. Бахтина, — то условиями и методологией его анализа станет и излюбленный М. Л. Гаспаровым прием работы с текстом — «вчитывание» в него «без начала и конца»5.
57
Е. Л. Куранда
§ 1. ИТАК, ПРОИЗВЕДЕНИЕ М. М. БАХТИНА «ЧЕЛОВЕК У ЗЕРКАЛА»
Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою. Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души. Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим. Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего. Подсмотреть свой загадочный образ. Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе. Избыток другого. У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. Из моих глаз глядят чужие глаза.
Приступая к анализу структуры текста Бахтина, нельзя не признаться, что по сути мы создаем сами для себя своего рода апорию. Она выводится из концепции самого Бахтина о «неповторимом событии текста». «Неповторимом» вследствие того, что в каждый момент восприятия, согласно Бахтину, мы имеем дело со словами, которые для всех общие, а значит, чужие. «Чужие» — для читателя-исследователя, дающие право на сотворчество-диалог с автором. Отдадим себе полный отчет, что автор данного отрывка — М. М. Бахтин, пользующийся в этом своем статусе «чужими словами» и создающий неповторимое события текста. Читатели-исследователи — мы, но мы — очередные читатели; первым же неизбежно был сам Бахтин. Это и есть модель парадигмы восприятия данного текста — ее аналогией является ситуация, когда «в зеркале отражается другое зеркало, отражающее то самое зеркало, в которое, мы смотрим». Одним словом, «Бахтин по Бахтину» = исследователь об авторе — творце «материала» исследовательской рецепции. А процесс «вчитывания» предоставляет нам возможность гипотетического воссоздания упомянутой ситуации с системой зеркал. Роль зеркала здесь отводится тексту «Человек у зеркала». Но кроме того перед нами и не рядовой случай «психологии творчества».
Именно поэтому мы полагаем естественным начать с психологического аспекта читательской рецепции с целью подготовки «психологического материала для последующих обобщений»6.
Первичное восприятие текста. Его определяет грустно-депрессивная интонация, установка на рефлексирующую попытку (по-видимому, неудачную) на самоотождествление себя со своим изображением. Всё это приводит к тому, что в «маленьком нарративе»7 М. М. Бахтина обнажается универсальное, «слишком человеческое», связанное с биографическим страшным опытом, одно из событий которого, как это ни трудно об этом говорить, позволим себе напомнить. Со временем написания текста, по-
58
«Карнавала не будет»?
видимому, совпадает (или накладывается на него) страшный диагноз болезни Бахтина, связанный с принятием решения, а до того с приучением себя к мысли об ампутации ноги.
При осуществлении акта первичного чтения не может ускользнуть от внимания авторское выделение двух слов графически, оказывающихся таким образом, неминуемо семантически акцентированными для читателя: «<...> изнутри своими <...>».
Графическое выделение как раз и способствует выхватыванию фразы из контекста и восприятию на какой-то промежуток времени вне его. «Изнутри своими» — слова в высшей степени и, по-видимому, намеренно энигматичны. Если реконструировать в духе языковой игры предложенную писателем загадку, она будет звучать примерно так: «Кто смотрит «изнутри своими», но не я (вариант: «не мои глаза»)?» — разгадку можно найти в «Федре» Платона: «Заметил ли ты, что лицо того, кто смотрит другому в глаза, отражается в них как в зеркале? <...>Итак, когда один глаз смотрит в другой глаз, он в нем узнает себя»8. Это именно разгадка, но не ответ, так как уже в платоновском диалоге он обусловлен необходимостью наличия «другого», двоих — любви или сотворчества.
Образ зеркала и, как следствие, основная тема текста — взгляд человека на самого себя, заставляют предположить идею энантиоморфизма9 как смысле- и структурообразующий элемент текста.
Поэтому направление нашего перечитывания, забегая вперед и учитывая его результат, обнаживший структуру, мы в рабочем порядке назвали
«Я тоскую в шести зеркалах...», —
строкой из стихотворения А. Н. Вертинского (1889-1957), написано в 28 лет— 1917, за 22 года до ММБ) «О шести зеркалах»:
<...> Неизбежно и верно, как принц заколдованный, Я тоскую в шести зеркалах.
Умираю в шести зеркалах.
Наше первичное прочтение, в духе рецептивной эстетики можно считать Зеркалом Первым. Цитата же, помимо манифестации исследовательских намерений, вводит «избранные» интертекстуальные переклички — самые необходимые и релевантные из поистине безбрежного моря темы «зеркальности», имеющей место быть в мировом литературном, философском, культурном, антропологическом, этиологическом и еще и еще ряде других контекстов. Оставляя за границами данной работы необозримую «зеркальную» и «зазеркальную» интертекстуальность, заметим,
59
Е. Л. Куранда
что само ее наличие говорит о том, что границы «маленького нарратива» М. М. Бахтина в несколько строчек могут быть раздвинуты и обращены, в нашем случае — еще и отражены — отражены в практически бесконечном количестве зеркал и их осколков, из которых наше «вчитывание» ограничится лишь анализом собственно «становления» (М. Л. Гаспаров) произведения. Для чего обратимся к Зеркалу Второму— структуре текста, начав со звуковой его организации. Естественно будет предположить, что энантиоморфическая природа бахтинского отрывка проявит себя и в инструментовке, подчиняя наиболее элементарные составляющие текста. И здесь потребуется «вчитывание» особым способом, хотя, думается, такой опыт имеет каждый. Вспомним его «алгоритм».
«А книжки там очень похожи на наши — только слова написаны задом наперед...», — говорит Алиса Китти (котенку), делая почти сразу вслед за этим шаг в Зазеркалье (вспомним все-таки один из самых известных текстов о зеркале). Теоретически мы все и, безусловно, М. М. Бахтин, вслед за «дитя с безоблачным челом»10, «это точно [курсив автора. — Е. /С]» знаем. Героиня Л. Кэрролла «однажды <...> показала им нашу книжку, а они показали <...> свою!»11. Проделаем то, что напрашивается «у зеркала» — посмотрим на отражение в нем текста М. М. Бахтина:
«азалг еижуч тядялг хиом зИ. узарбо умееннертунв умонневтсбос умеовс к адохдоп тен янему...»,
— о, нет необходимости читать так, хотя явственнее ощутима стала фонетика. Прибегнем, по Гаспарову, «.условно зеркальному чтению — с конца12:
Из моих глаз глядят чужие глаза. У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. Избыток другого. Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе. Подсмотреть свой загадочный образ. Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего. Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим. Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души. Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою.
«Человеку зеркала».
Первое очевидное впечатление — эмоциональная динамика текста усилилась, обнажив пафос «страха и трепета». Заглавие же теперь стало подписью. Причем трудно интерпретируемые кавычки, при невозможности атрибутировать цитату13 или при отсутствии ключа к ней, обрели более или менее семантическую определенность: теперь «Человека у зеркала»
60
«Карнавала не будет»?
можно принять за условно-авторскую маску, как если бы данный патетический монолог разыгрывался персонажем, а автор желал бы означить «для господ актеров» их ролевые амплуа.
Получившийся палиндрономический текст, изоморфный исходному, по принципу, сходным с эффектом «остранения», усилил как раз ту эмпатическую рецепцию текста, которую мы наметили в «первом зеркале», где речь шла о «психологии творчества». Посмотрим, какие особенности струк-туры-«предшественницы» выявляет вновь полученное «образование».
В исходном тексте в сильной позиции «начала текста» стояли два однородных члена с явственно негативной семантикой: «<ф>алыиь и ложь». Теперь — первое слово — личное местоимение «моих», плюс еще просодически усиленное зияющей звукописью с [и] за счет употребления с предлогом «из»: «[изма)и’х]». Началу коммуникации придается, таким образом, и фонетическая (пронзительное «Я скажу тебе с последней прямотой...»), и семантическая интенция исповедальности. По-видимому, не случайно и стилистически просторечное «глядят» вместо «смотрят», в духе всё той же «последней прямоты»14. Она поддержана двукратным повторением лексемы «глаз»: «Из моих глаз глядят чужие глаза».
Звуковая инструментовка текста, безусловно, наличествовала и в исходном тексте. Но проделанная с бахтинским текстом операция, давшая нам энантиоморфический эквивалент исходного текста, «создает необходимые отношения структурного разнообразия и структурного подобия»15. Вследствие этого бахтинский текст в «Зазеркальи» звучит, как если бы ту же мелодию исполнили на другом инструменте (осмелимся предположить, что первоначально то была скрипка (или, скорее, альт), а теперь пронзительное звучание группы медных духовых): «Из моих глаз глядят чужие глаза. У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. /Избыток другого. Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе. Подсмотреть свой загадочный образ. Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего. Не я смотрю из-нутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другие».
§ 2.	СИММЕТРИЯ/АСИММЕТРИЯ СТРУКТУРЫ ТЕКСТА: «И ВСЁ ЭТО БЫЛИ ПОДОБЬЯ» (Б. Л. ПАСТЕРНАК)
Перейдем теперь к рассмотрению вариантов «людей и положений», которые (за)дает сюжетная ситуация «человека у зеркала». Интерес для нас представляют четыре ее разновидности:
61
Е. Л. Куран да
1)	Обыденная мизансцена: «человек» подходит к зеркалу и рассматривает свое отражение в нем; причем конечный результат — будет или не будет он удовлетворен увиденным — обусловлен самыми житейскими факторами: качеством зеркальной амальгамы, физическим состоянием человека, настроением и т. п.
2)	Игра в «Зазеркалье»: объективированный взгляд на себя со стороны; непременное условие и условность такой игры — это принятие «его» — того, кто глядит на тебя из зеркала.
3)	У зеркала стоит другой человек, не Вы сами (у М. М. Бахтина именно такое название), а Вы наблюдаете за человеком, который созерцает свое отражение в зеркале.
4)	«А в зеркале двойник...» (А. А. Ахматова): мифологизированно-эстетский подход к зеркалу при нежелании (в клинических случаях — при невозможности) отрешиться от идеи автономности собственного образа. На момент создания бахтинского текста данный аспект «зеркальности» представлял собой остатки тщательно разработанной авторами Серебряного века традиции.
То есть четвертую позицию нам придется оставить за рамками данной статьи вследствие того, что ее исследование нужно выделять в отдельную ветвь «зеркальной» интертекстуальности, а это особая тема. Иметь ее в виду, безусловно, должно, но трудоемкость ее воплощения требует иных форматов.
Остальные три разновидности ситуации «человек у зеркала» позволяют наметить следующие три способа прочтения текста М. М. Бахтина «Человек у зеркала», при которых обнажаются те или иные специфические элементы его структуры. При этом неминуемо упрощая ситуацию и редуцируя остальные смыслообразующие элементы, мы представляем лишь те модификации, которые репрезентируют энантиоморфическую природу текста «Человек у зеркала».
Представляем нашу «карту перечитывания» текста М. М. Бахтина «Человек у зеркала». Она имеет три модификации.
Модификация 1: «Неужели вон тот — это я?» (В. Ф. Ходасевич [1886-1939] «Перед зеркалом», 18-23 июля 1924, Париж).
Исходный тезис такого перечитывания — известная естественнонаучная формулировка: «Угол падения равен углу отражения», — метафори-зированная, безусловно, для нашей — филологической — ситуации.
С этой точки зрения взглянем на внешние «параметры» «Человека у зеркала». Они таковы: перед нами текст, состоящий из девяти предложе
62
«Карнавала не будет»?
ний. В его заглавии программно заявлено свойство «отражательности» (зеркальной симметрии).
Примем за составляющие самые большие и внутренне завершенные элементы текста — предложения.
При этом будут созданы «необходимые отношения структурного разнообразия и структурного подобия, которые позволяют построить диалогические отношения» особого — энантиоморфического типа, предполагающие «в составляющих исследуемого объекта отношения структурного подобия, но не полного тождества, так как нельзя же наложить с полным совпадением предмет и его отражение в зеркале».
Тогда центром зеркальной симметрии бахтинского «Человека у зеркала» можно считать предложение № 5 (в дальнейшем П№ 5). Помимо структурной значимости его центрального положения, есть еще одна выделяющая его особенность — это единственное в тексте инфинитивное предложение, со всеми вытекающими отсюда ореолами смысла, подробно исследованными А. К. Жолковским.
№ 5: Подсмотреть свой загадочный образ.
Как и все образцы инфинитивного письма, оно «трактует о некой виртуальной реальности», которая в свою очередь «отвечает за категории модальности, альтернативности, чужести, перемены, превращения»16.
Тогда структуру бахтинского «Человека у зеркала» можно определить как бифуркальную: с центром П№ 5 и «отходящими» от него ветвями — то, что сказано до и после'.
5. Подсмотреть свой загадочный образ.
ДО
ПОСЛЕ
1.	Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою.
2.	Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души.
3.	Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим.
4.	Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего.
6.	Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе.
7.	Избыток другого.
8.	У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу.
9.	Из моих глаз глядят чужие глаза.
63
Е. Л. Куранда
Предложения в тексте оказываются соотнесены следующим образом:
1—6
2 — 7
3 — 8
4 — 9
Вновь, как и в случае со звуковой организацией текста, при обнажении его энантиоморфической природы отчетливее стали видны институализирующиеся в тексте оппозиции:
ложь — наивность недостаток — избыток изнутри — извне
Что касается отношения 4 — 9, то симулятивная антитеза цельность — чужие глаза снята отрицательной модальностью П№ 4: «Здесь нет...».
Таким образом, находящиеся в оппозициях мотивы получают смысловую «взгонку», создавая эффект диалога с самим собой: «Я? Или не Я?». Смысловым результатом подобной конкретизации темы «Человек у зеркала» становится констатация травматического размывания собственной личности, невозможность самоиндентификации17. Не удержавшись от искушения, всё-таки сошлемся на один из интер-претекстов Бахтинского текста — в качестве своеобразного афористического итога наших выкладок. Результат энантиоморфизма Бахтина-творца «Человека у зеркала» примерно таков, как и у В. Ф. Ходасевича:
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я? Разве мама любила такого, Желто-серого, полуседого И всезнающего, как змея?
Модификация 2: Автокоммуникация в форме двухголосной медитации: «И тихо книгу перелистывай, / Впиваясь в зеркало теней...» (А. А. Блок. «Валерию Брюсову. (При получении «Зеркала теней»), 29 марта 1912)
Учитывая второе из означенных нами сюжетных положений, наметим два однонаправленных вектора зрительного движения к тому же самому смыслообразующему центру текста — П№ 5 (своего рода дисперсию = центральную симметрию):
64
Карнавала не будет»?
5. Подсмотреть свой загадочный образ.
ДВИЖЕНИЕ С НАЧАЛА
1.	Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою.
2.	Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души.
3.	Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим.
4.	Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего.
ДВИЖЕНИЕ С КОНЦА
9. Из моих глаз глядят чужие глаза.
8. У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу.
7. Избыток другого.
6. Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе.
Оппозиции Модификации-1 оказываются здесь сняты, а голос автора выпрямлен. Движение текста не от (как в первом случае), а к инфинитивному предложению представлено двумя голосами тождественных мотивов, соотносимых следующим образом:
1=9
2	= 8
3	= 7
4	= 6
Обозначим их как
ложь = чужие глаза внешнее = отсутствию внутреннего одержимость другим = избыток другого наивность = наивность
Казалось бы, негативная тематика осталась на своем месте: ложь, фальшь, примат внешнего, вытеснение необходимого для гармонии самоощущения внутреннего, избыток чуждого-другого. Однако всё это теперь принимает облик медитации о собственном виртуальном инобытии, разрешаясь финальным инфинитивным предложением. «Подсмотреть свой загадочный облик. Что может быть прочтено в духе заданного зеркального по-ту-стороннего универсума как “Чужое вмиг почувствовать своим”. При таком чтении текста, которое допускает его зеркальная кон-
65
Е. Л. Куранда
венциональность, заданная автором, диалогическая резиньяция исчезает, так как осознание тождественности делает диалог бессмысленным. В отличие от первой модификации, где всё “кончается плохо”, здесь от ощущения финала захватывает дух, ибо любование своим “загадочным образом” делает его феноменом семантики возможных миров».
Рассмотрим третью сюжетную ситуацию; она дает возможность для осуществления Модификации 3: приращение информационности текста «на выходе»; «Что ломится в жизнь и ломается в призме» (Б. Л. Пастернак (1890-1960). «Зеркало» [Из книги «Сестра моя — жизнь. Лето 1917 года]).
Еще раз вернемся к кавычкам в названии текста М. М. Бахтина. Они не делают невозможным предположение, что перед нами не монолог стоящего у зеркала человека, а нарратив от лица «всезнающего рассказчика», где автор, условно (или в качестве персонажа), находясь, скажем, в одной комнате с протагонистом, наблюдает его у зеркала, художественноусловно проникая в его «внутренний мир». Тогда понятно, почему «человек» у «зеркала», а не «Я» или не просто «У зеркала», «Перед зеркалом», или даже «Из зеркала» — и всё без кавычек. Речь ведь идет в данном «случае Бахтина», как раз по Бахтину, — о «третьем лице», о «другом».
Тогда конвенционально инициируется семантическая дисперсия, элиминирующая из смысло— и структуре— образующего в тексте всё того же П№ 5 (схему ее можно обозначить как бифуркационную):
5	. Подсмотреть свой загадочный образ.
ДИСПЕРСИЯ В СТОРОНЫ:
4. Здесь нет наивной цельности внешнего и внутреннего.
3. Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим.
2. Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души.
1. Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою
6.	Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе.
7.	Избыток другого.
8.	У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. 9. Из моих глаз глядят чужие глаза.
66
«Карнавала не будет»?
Возникающее здесь соотношение элементов то же, что и Модификации-2, однако с противоположным знаком, то есть структурно это тот же самый набор. Но в обратном порядке:
4 — 6
3 — 7 2 — 8 1—9
Таким образом, мы имеем дело с текстовой структурой, изоморфной рассмотренной в предыдущем пункте. Однако, изменив порядок, мотивные пары, по закону энантиоморфической симметрии, утратили тождественность, репрезентируя неравенство «левого» и «правого» частей художественного универсума. В результате мы имеем следуещее тематическое развитие: «инобытийственность» инфинитивного «Подсмотреть свой загадочный образ» теперь стала данностью (а не финальным стремлением, как выше, см. Модификация-2), импульсом к со-творчеству с той виртуальной реальностью, которую творит зеркало. И тогда базовой оппозицией станет по-новому переосмысленная традиционно-романтическая оппозиция «Здесь» и «Там». Или, как ее означил в преломлении для инфинитивного письма А К. Жолковский: «Устремление от реального своего к виртуальному чужому»18. Для бахтинского «человека» у зеркала, на которого оно «распахнуто», там — всё, как здесь, но по-другому.
«Здесь нет наивности» — но она есть там: «Наивность слияния себя и другог в зеркальном образе;
здесь — всё чужое — там — «<и>збыток» другого» — неясного, правда, какого;
здесь: есть «<в>нешний образ мысли, чувства, <...> души» — там «нет» даже подхода «к своему собственному внутреннему образу».
Финальный вывод дает последнее соотношение: здесь что-то реально было в качестве неприкосновенного ментального запаса личности (см. П№ 3 и П№ 2), но не было главного: «наивной цельности». Там — много чего нет, и «глядят чужие глаза», которые структурно соответствуют «<ф>алып<и> и л<>ж<и>», но, находясь при дисперсивном распылении мотивов от центра в отношениях смежности, манифестируют уже не выбор «человека», находящегося «у зеркала», а творческую интенцию автора, поставившего его туда в своем повествовании о нем. Протеитическая воля творца открывает его герою в художественном тексте. Таким образом, художественная структура текста становится имманентным источником дополнительной информации.
67
Е. Л. Куранда
§ 3.	РИТМИКО-МЕТРИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ТЕКСТА
Виртуозным сцеплением мотивов не ограничивается турдерфорс бахтинского текста. Вот еще один его эффектный поворот. Перечитаем еще раз «Человек у зеркала»:
1.	Принимаю, тебя, неудача,
2.	Дар напрасный, дар случайный... (Г1999Д98)
3.	И всем казалось, что радость будет... (Г1993, 135) /
Здесь я любить боюсь
4.	В минуту жизни трудную...
5.	Есть игра: осторожно войти...
6.	По мере страданья / Да молится каждый...
7.	С тоскою безумной...
8	Я не знаю мудрости...
9	В твоих чертах ищу...
Это не произвольный набор цитат, а парадигма ритмов, использованных М. М. Бахтиным в данном тексте. А наиболее известными из поэтических строк мы воспользовались, чтобы означить и показать клавиатуру стихотворчества М. М. Бахтина. Как уже видно ее диапазон таков19:
Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие /
во взаимоотношении с самим собою. (3 или 4 стп Анапест)
Внешний образ мысли, чувства, / {4 стп Хорей) внешний образ души.
Не я смотрю изнутри / своими глазами на мир, / а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим.
Здесь нет наивной цельности / (3 стп Ямб) внешнего и внутреннего.
Подсмотреть свой загадочный образ.
Наивность слияния/
себя и другого /
в зеркальном образе.
Избыток другого. (2 стп Амф)
У меня нет точки зрения на себя извне, / (6 стп X) у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. Из моих глаз глядят / чужие глаза.
Остается только, вслед за И. И. Панаевым, воскликнуть: «Да знаете ли вы, что вы поэт — и поэт истинный?»20 или согласиться с выводом М. Л. Гаспарова: «Бахтина нужно высоко превознести как творца».
68
«Карнавала не будет»?
ПРИМЕЧАНИЯ
1	См. примечания К. Свасьяна к переводу труда Ф. Г. Ницше «Казус «Вагнер»».
2	О «Невельском контексте» — и пишущего эти строки, и Бахтина — см.: Куран-да Е. Л. «Внетекстовый контекст»: по М. М. Бахтину, Бахтина, под знаком Бахтина И Невельский сборник. Вып. 10. СПб.. 2005. С. 81-91.
3	См. публикацию доклада в журнале «Вестник гуманитарной науки». № 6 (78). 2004. С. 94.
4	Там же. С.
5	Гаспаров М. Л. Записки и выписки. М., 2000. С. 308.
6	Подобный использованному Л. С. Выгодским при анализе басни в работе «Анализ эстетической реакции».— См.: Выгодский Л. С. Психология искусства. М., 1987. С. 9, 83-140.
7	Мы апеллируем к практике использования данного термина И. П. Смирновым: «...короткие нарративы рассказывают о подытоженном, единичном, частном. — См.: Смирнов И. П. Длина текста и его смысл И Смирнов И. П. Смысл как таковой. СПб., 2001. С. 308.
8	Цит. по кн.: Мелыииор-Бонне С. История зеркала. М., 2005. С. 346.
9	Напомним лотмановский комментарий к данному понятию, которое он характеризовал как наиболее простой и, одновременно, распространенный случай соединения структурного тождества и различия. Энантиоморфизм — зеркальная симметрия, при которой обе части зеркально равны, но неравны при наложении, т. е. относятся друг к другу как правое и левое.
Такое отношение создает ту соотносимую разницу, которая отличается и от тождества, делающего диалог бесполезным, и от несоотносимой разницы, делающей его невозможным. Для нашего случая здесь важно то, что, с одной стороны, системы не тождественны и выдают различные тексты, а, с другой, они легко преобразуются друг в друга, что обеспечивает текстам взаимную переводимость. Если можно сказать, что для того чтобы диалог был возможен, участники его должны одновременно быть различными и иметь в своей структуре образ контрагента, то энантиоморфизм является идеальной элементарной «машиной» диалога. — См.: Словарь терминологии тартуско-московской семиотической школы. Составитель Ян Левченко. Под руководством И. А. Чернова: http://diction.chat.ru/enantio.htmi и http://diction.chat.ru/
10	Кэрролл Л. Сквозь Зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. [Перевод с английского Демуровой Н. М.] // Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране Чудес. М., 1982. С. 145.
11	Там же. С. 158.
12	Текст, допускающий над собой подобного рода операции со своей структурой, М. Л. Гаспаров определяет как «палиндромон стиховой, строчный», замечая: «Литературное произведение представляет собой не сумму, а структуру элементов: в этой структуре от перестановки слагаемых сумма меняется, и часто очень заметно». — Гаспаров М. Л. «Уснуло озеро» Фета и палиндромон Минаева И Избранные статьи. М., 1995. С. 177. Ср. также вывод 3. Г. Минц и Мельниковой Е.: «Вселенная как удвоенный мир состоит, таким образом, из частей, зеркально отображающих друг
69
Е. Л. Куранда
друга». — Симметрия и асимметрия в композиции «Третьей симфонии» А. Белого. — Труды по знаковым системам. XVIII. Тарту. С. 84-92.
13	По С. Г. Бочарову: «Вероятно, кавычки, в которые заключено название настоящего краткого текста, выделяют у автора как бы автоцитату его постоянной темы». — См. комментарии в кн.: Бахтин М. М. Собр. соч. в 7-и томах. Т. 5. М., 1997. С. 464.
14	О внимании М. М. Бахтина к данной стороне организации коммуникации, связанном с его каждодневной преподавательской практикой, см.: Бахтин М. М. Вопросы стилистики на уроках русского языка в средней школе И Бахтин М. М. Собр. соч. в 7-и тт. Т. 5. Указ. изд. С. 141.
13	Лотман Ю. М. Труды по знаковым системам. XVII. Тарту, 1984. С. 18.
16	Жолковский А. К. Инфинитивное письмо: тропы и сюжеты // Эткиндовские чтения: Сб. статей по материалам Чтений памяти Е. Г. Эткинда (27-29 июня 2000). СПб., 2003. С. 250-271. См. также: <http://www.usc.edu/dept/las/sll/rus/ess/tropl.htm>
17	Существует интересный документ, относящийся к биографии раннего Бахтина, интересный его попыткой воплощения карнавальной культуры, так сказать, в реальность задолго до создания им концепции карнавала: «“Постановка спектаклей под открытым небом”: Внешкольным подотделом ведутся подготовительные работы по постановке под открытым небом греческой трагедии Софокла “Эдип в колонне” <sic! —Л. М> К участию привлечены учащиеся трудовых школ города и уезда, числом свыше 500. Специально для пьесы пишутся декорации и костюмы художника Гурвича. Постановкой руководят знатоки Эллады и Греции гр. Бахтин и Пумпянский. Мимические сцены под руководством балерины Гольдиной, специально приглашенной из Москвы, музыкальной частью ведают преподаватели Невельской муз. школы Юдина и Строльман». — См.: Молот. 27 мая 1919 г. С. 1. (Републикация: Газета «Молот» (1918-1920) И Невельский сборник. Вып. 1. СПб., 1996. С. 150).
Ср. замечание М. Л. Гаспарова о характерологии личности Бахтина, который может быть соотнесен со временем создания «Человека у зеркала»: «Чем противопоставлен карнавал быту? Быт бьет меня по заведенным правилам, а карнавал бьет меня без всяких правил. <...> суть карнавала в том, чтобы человек со смехом посмотрел со стороны на самого себя (“над кем смеетесь? Над собой смеетесь!’) и этим очистился и усовершенствовался. Непонятно, почему это недостижимо наедине с собой, зачем при этом нужно карнавальное многолюдство» {Гаспаров М. Л. История литературы как творчество и исследование: случай Бахтина. Указ. изд. С. 99).
18	Жолковский А. К. Инфинитивное письмо...
14 С присущей каждому размеру семантической памятью метра. — См. в трудах М. Л. Гаспарова.
20 См. в его изложении известный эпизод — отзыв Белинского о стихотворении Некрасова «В дороге» И Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 286.
Н. Л. ВАСИЛЬЕВ (Саранск)
К научной биографии В. Н. Волошинова и текстологии книги «Марксизм и философия языка»
Книга «Марксизм и философия языка» (далее МФЯ) вызывает многс споров в отношении ее методологии, творческой истории и авторства.
Высказывались, в частности, соображения, со ссылками на самого М. М. Бахтина, что марксистские пассажи книги были навеяны конъюнктурными обстоятельствами и это было одной из причин, по которой ученый отказался от своего авторства (или соавторства)’. Между тем вышедшая под именем М. М. Бахтина книга «Проблемы творчества Достоевского» (1929) не содержит насильственных ссылок на марксистскую методологию. Следовательно, обращение авторов МФЯ к марксизму врял ли можно объяснить только необходимостью в получении карт-бланша для публикации исследования. Марксизм завоевывал в тот момент все новые научные рубежи, но не являлся еще догматически господствующим в советской науке2. Характерно в этом плане позиционирование таких направлений в лингвистике, как «марксистское» и «яфетическое», дс конца 1920-х гг. развивавшихся параллельным курсом. В такой же степени неоднозначна корреляция между марризмом, постепенно усиливающим свои позиции в советской лингвистике, и оригинальной концепцией авторов МФЯ. По мнению В. М. Алпатова, ссылки на труды Н. Я. Марра играют в книге несущественную роль3. Более органичными, закономерными в цикле волошиновских трудов и дней 1920-х гг. они представляются нам4. Относительно авторства МФЯ споры тоже не утихают; но их общая тональность за последние полтора десятилетия заметно изменилась: если раньше большинство исследователей безоговорочно приписывали текст книги М. М. Бахтину, рассматривая В. Н. Волошинова-филолога как мифологическую или анекдотическую фигуру, то теперь, наоборот, большинство специалистов, касающихся этой непростой проблемы, предпочитают говорить, по крайней мере, о соавторстве двух ученых или вообще исключать имя М. М. Бахтина из формального описания и анализа данного труда, оставляя его в подтексте5.
71
Н. Л. Васильев
В данной работе мы коснемся новых аспектов указанной проблемы, ставя следующие задачи: во-первых, проанализировать научный фон, подпитывавший В. Н. Волошинова в годы его аспирантской учебы и научной деятельности в ЛГУ, особенно в стенах Института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ); во-вторых, сравнить оба издания МФЯ (1929; 1930) — с целью выявления реакции ученого на изменения в научной парадигме, произошедшие со времени выхода книги в свет, т. е. с января 1929 г.6, по неизвестный нам временной рубеж, когда доработанная автором и заново отредактированная в издательстве рукопись была сдана в набор для переиздания7.
Как показывает анализ документов, излагающих требования к философской и специальной подготовке научных кадров в СССР8, многое во внешнем теоретическом слое МФЯ идет от рекомендаций Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), касающихся и аспирантов ИЛЯЗВа.
В. Н. Волошинов был переведен из числа сверхштатных сотрудников II разряда указанного института в «сверхштатные аспиранты» в ноябре 1926 г. и в декабре выдержал вступительные «испытания»; спустя год он был переоформлен в штатные аспиранты, а закончил аспирантуру в июне 1929 г. — с предоставлением ему, однако, еще трех месяцев, вследствие незавершенности «уч. плана», возможно именно диссертации9. Поэтому, говоря об учебной и научной деятельности ученого, мы вполне можем экстраполировать требования, предъявляемые к аспирантам в РАНИОН в 1929/30 г., на несколько более ранний период. Научная работа В. Н. Волошинова в ИЛЯЗВе велась по специализации «методология литературы», «история русской литературы», «социологическая поэтика»; его руководителями являлись литературоведы В. А. Десницкий, Г. Е. Горбачев, Н. В. Яковлев10; выбранной им диссертационной темой стала, скорее всего, проблематика «чужой речи» (на материале европейских литературных языков)11. Вероятно, была подготовлена и сама диссертация: «Проблема передачи чужой речи: Опыт социолингвистического исследования» (объемом в 10 п. л.), позже трансформировавшаяся в МФЯ, где предшествующая тема не вполне органично стала III частью книги12. Учитывая специализацию В. Н. Волошинова в ИЛЯЗВе как литературоведа, это выглядит несколько противоречиво; но в 1920-х гг. подобное явление не представлялось необычным, вследствие еще нечеткой дифференциации наук и определенного синкретизма филологии, философии, социологии, психологии; более того, в стенах института совмещение литературоведения и языкознания только приветствовалось13. Одновременно В. Н. Волошинов, как и многие его коллеги, работал в других организациях, в частности
72
К научной биографии В. Н. Волошинова...
преподавал в Художественно-промышленном техникуме при Академии художеств, читая курсы «Исторический материализм», «История материальной культуры» и «История русской литературы»14. Его основной научный руководитель — В. А. Десницкий, члены «коллегии по учету акад. раб. и успев.» (Н. С. Державин, Л. П. Якубинский, А. А. Бескина»), характеризовали В Н. Волошинова в качестве «вполне подготовленного марксиста-исследователя», «с правильной марксистской медологической линией, с широким кругозором и знаниями (не только в области узко литературы, но и лингвистики)», «с хорошо выработанной техникой научной работы», в работах которого веет «дух наших марксистских исканий»15. Итак, можно сделать вывод, что В. Н. Волошинов вполне органично смотрелся в научной среде Ленинграда, все более ориентирующейся на марксизм.
Согласно требованиям к кандидатам в аспиранты, они должны были «представить в Отдел Подготовки аспирантов РАНИОН <...> следующие материалы: а) Заявление <...>; б) рекомендацию с приложением всех материалов отборочной комиссии при ВУЗ’е, если соискатель командируется отборочной комиссией; в) вступительную письменную работу; г) анкету, заполненную по установленному образцу; д) автобиографию с подробными указаниями стажа научной и педагогической деятельности, практической работы, социального происхождения; е) копии дипломов, свидетельств и т. п. об окончании того или иного учебного заведения; ж) отзывы от научных учреждений, отдельных научных деятелей и профессоров об академической подготовленности кандидата в аспиранты (если такие имеются); з) печатные работы (если такие имеются); и) копии воинских документов; к) заключение соответствующих врачебных учреждений (районных амбулаторий, больниц и т. п ) о состоянии здоровья» (с. 4). Далее сообщалось: «V. Поданные заявления и материалы рассматриваются Мандатной Комиссией при Президиуме РАНИОН, постановлением которой соискатель допускается к конкурсу»; «VI Вступительные работы соискателей должны отвечать следующим требованиям: тема вступительной работы должна соответствовать избираемой специальности. Работа должна свидетельствовать о достаточных навыках кандидата к самостоятельному научному исследованию, об обстоятельном знакомстве с литературой вопроса, умелом использовании источников и критическом отношении к привлекаемому в работе материалу»; «VII. В случае признания работы удовлетворительной кандидат допускается к устному коллоквиуму по теоретической экономии, историческому и диалектическому материализму (здесь и далее выделено нами. — Н. «VIII. Приемной Комиссии предоставляется право повергать [!] поступающих в аспиран
73
Н. Л. Васильев
ты коллоквиуму по специальности в установленных пределах»; «IX. При удовлетворительной сдаче коллоквиума преимуществом при зачислении пользуются лица пролетарского и крестьянского происхождения»; «X. Кандидаты, зачисленные Президиумом Ассоциации в штатные аспиранты, удовлетворяются стипендией в установленном размере, а также по мере фактической возможности общежитием. <...>» (с. 4-5).
Указанный документ содержит подробную «Программу коллоквиума по теоретической экономии и историческому материализму и списки литературы, знакомство с которой обязательно для поступающих во все институты РАНИОН» (с. 7-9), откуда видно, что именно должен был изучить В. Н. Волошинов как аспирант ИЛЯЗВа, тем более вводимый руководством института в выборные научные органы16. Приведем в качестве иллюстрации «Программу по историческому и диалектическому материализму»: «...материализм и идеализм; основные положения диалектического материализма (диалектика природы в обществе, диалектический метод); французский материализм XVIII века; диалектический идеализм Гегеля; Л. Фейербах; диалектика во взаимоотношениях природы и общества; производительные силы и учение о базисе и надстройках; учение об общественных классах, их существе, их развитии и классовой борьбе; учение об экономических формациях и динамике общественного развития; теория социальной революции и классовой диктатуры; учение о государстве; общественное сознание и развитие отдельных форм идеологии; роль личности в истории; закономерность и теология; ленинизм и марксизм» (с. 8-9). К ней прилагался список литературы, включавший в себя сочинения Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова, В. И. Ленина, Н. И. Бухарина, И. В. Сталина и др. (с. 9).
При этом для аспирантов, поступавших в ИЛЯЗВ, предусматривалось знакомство с дополнительной литературой общеметодологического и специального характера, например: «I. Общая часть: а) для литературоведов: 1. Плеханов. Собр. соч., тт. V, VI, X, XIV и XXIV. <...> 4. “Введение в изучение искусства и литературы”, под редакцией В. Десницкого. б) Для языковедов: 1. Марр Н. Яфетическая теория. Программа общего курса учения о языке. Баку 1928. 2. Марр Н. По этапам развития яфетической теории. 1926. 3. Шор Р. Язык и общество, изд. 2-е. 4. Кудрявский. Введение в языковедение. II. Дополнительно в зависимости от специальности: а) По русской литературе: 1. Г. Плеханов. История русской общественной мысли, тт. I, II, III и материалы (соч., тт. XX, XXI, XXII, XXIII). <...> Горбачев. Современная русская литература. 1928 г. б) По русскому языку: <...> 4. Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении. Изд. 2 или 3. <...>» (с. 17-18). Итак, мы видим, что упоминаемые в МФЯ авторы
74
К научной биографии В. Н. Волошинова...
(Г. В. Плеханов, Н. Я. Марр, Р. О. Шор, А. М. Пешковский) входили в указанную программу и, следовательно, знакомство с их трудами, вероятней всего, шло именно от В. Н. Волошинова, а не М. М. Бахтина
В справочнике имеется и «План подготовки аспирантов в научно-исследовательских институтах РАНИОНА», включающий следующие немаловажные пункты: 1. Институты ставят своей задачей подготовку преподавателей высших учебных заведений и научных работников в области общественных наук. 2. Срок подготовки аспирантов — трехлетний. 3 При вступлении в Институт аспирант зачисляется в одну из секций Ин-та, соответственно избранной им специальности. 4. Подготовка аспирантов протекает по утвержденным Президиумом РАНИОН трехгодичным планам. Последние предусматривают семинарскую проработку общеобязательных для всех аспирантов дисциплин: истмат или диамат <...> и методология специальности; семинарскую и индивидуальную подготовку в области избранной специальности; изучение смежных со специальностью дисциплин; изучение иностранных языков и обязательную педагогическую практику <...>. 5. За время пребывания в Ин-те аспирант должен изучить не менее двух иностранных языков (немецкий, французский, английский) в объеме, необходимом для свободного чтения научной литературы по специальности. <...>. 5. Со второго года пребывания в Ин-те каждый аспирант проходит обязательную педпрактику в ВУЗ’ах и представляет подробную учебную программу занятий (курса, семинара) по своей специальности. 7. С III года аспирант приступает к самостоятельной работе над диссертацией. По окончании подготовки аспирант представляет диссертацию и защищает ее в открытом заседании Совета Института» (с. 24).
Документ фиксирует «Перечень работ, необходимых для выполнения каждым аспирантом в зависимости от специальности (Кроме изучения языков, педпрактики, программы курса, работы над диссертацией и защиты ее)». В отношении ИЛЯЗВа здесь намечена следующая программа: «А. ПО СЕКЦИИ ЛИТЕРАТУРЫ. 1. Методологическая подготовка: а) Диалектический материализм. 1 год. Семинарий. Представле-н<ние> доклада17, б) Методология литературы 1 год. <То же>. То же. в) Знакомство с основной литературой по специальности. 1-2 года. Самостоятельная проработка, консультация с руководителем. Представ-лен<ие> доклада по одной из проблем методологии и теории литературы. 2. Подготовка по специальности: а) Работа по основным вопросам избранной специальности (конкретные темы вопросов устанавливаются секцией и утверждаются Коллегией). 2-3 год. Семинарий, проработка литературы, участие в экспедициях. Групповая проработка.
75
Н. Л. Васильев
(Прораб предусматривается по одному из указ, способов для каждой темы в отдельности). Представлен<ие>. доклад<а>. б) Работа по смежным дисциплинам (для литературоведов по языку18). 2 год. Прораб<от-ка> л-ры, консультация с руководителем. Коллоквиум, в) Работа по подсобным дисциплинам (филолог, анализ памятника, критика текста, палеография). 1 год. Лаборатория, семинарий, экспедиция. Отзыв руководителя. г) Участие в выполнении произв. плана одного из кабинетов19 и комиссии по соглашению20. 1-3 год. [во второй графе пропуск]. Представлен. отчета по форме, установлен, для всех работников Ин-та и отзыв заведующ Б ПО СЕКЦИИ ЯЗЫКА: 1. Методологическая подготовкам) Диалектический материализм. 1 год. Семинарий. Представлен. доклада, б) Общее языковедение. 1. Палеонтология речи. 1 год. <Се-минарий>. То же <Представлен. доклада.>. 2. Ознакомление с основн. работ<ами> по общему языкознанию. 2 год. Прораб, литературы, кон-сультац. с руковод., самост. прораб, темы. Представлен, доклада по одной из проблем общ. языкознания. 2. Подготовка по специальности, а) Основн. язык с его палеонт., срав грамм., диалектол. и истор. 2 год. а) Семинарий; б) Практ. занятия по собир. матер, в язык, среде избран языка; в) Проработка литературы. Представлен, доклада и отчета по спе-циальн. выраб. схеме, б) Дополн. язык (иной системы <> чем основной язык) с палеонтолог., ср. грамм, истор. и диалектологией. 2-3 год. То же. Коллоквиум, в) Смежные дисциплины: 1. История матер, культуры и фольклор (для специализирующихся по общ. языковед.). То же. Прораб, основн. научн. литературы, ознакомление с памятниками Представл. кри-тич. обзора прораб, материалов. 2. Литер., соотв. основн. языку и фольклор для спец, по отдельн. языкам. То же. То же. То же. <3>. Систематическ. участие в выполнении произвед. плана одного из кабинетов или лаборатории Института. 1-3 год. [пропуск]. Представл. отчета, установлен, для всех работник, лаборатории или кабинета. Отзыв руковод.» (с. 31-33).
Итак, можно сделать вывод, что карьера В. Н. Волошинова-ученого была следствием серьезной, продуманной, целенаправленной стратегии. Обучение в аспирантуре, несмотря на некоторые привилегии, требовало от аспирантов большой самоотдачи и установки на то, что их дальнейшая жизнь будет связана с научно-педагогической деятельностью. Это тоже свидетельствует, что В. Н. Волошинов не был «поручиком Киже» в научном мире Ленинграда, а наоборот, являясь ярким выпускником этнологолингвистического отделения факультета общественных наук, в 1924 г. преобразованного в факультет языка и материальной культуры, прошел с 1922 по 1929 г. серьезную научную школу в наиболее авторитетной академической среде России (СССР). Естественно, что подобной подготов
76
К научной биографии В. И. Волошинова...
ки не было у М. М. Бахтина. Все перечисленное не только отражает становление В. Н. Волошинова как ученого и педагога в ИЛЯЗВЕ, но и объективирует существенные методологические грани его книги, комментировавшиеся ранее лишь в качестве «конъюнктурных», «позднейших», «вынужденных» добавок к МФЯ, хотя они репрезентируют исследователя как выученика советской высшей школы.
Второе издание МФЯ вышло не ранее, чем через год, но именно в начале 1929 г. в СССР произошли существенные изменения в диспозиции лингвистических сил: после известной дискуссии о марризме, вызванной его критикой Е. Д. Поливановым, положение яфетидологии заметно укрепилось, а ее связь с марксизмом была признана как самим Н. Я. Марром, так и сторонниками ученого среди обществоведов, историков и лингвистов21. В создавшейся обстановке, тем более в условиях готовящейся в недрах Яфетического института в Ленинграде критической кампании против МФЯ22, о чем титульный автор книги, тесно контактировавший с марристами, не мог не знать, естественно было бы ожидать от В. Н. Волошинова каких-то правок хотя бы во вводной части исследования, например большего уклона в сторону диалога с яфетидологией или смягчения отдельных формулировок, вызвавших вскоре резкую реакцию промарровского окружения. Однако В. Н. Волошинов оставил прежними все методологические пуанты своей лингвофилософской концепции, довольствуясь лишь небольшими, второстепенными корректировками текста. Несомненно, что сторонникам бахтинского авторства МФЯ хотелось бы объяснить это тем, что находившийся с конца 1928 г. под следствием, а в марте 1930 г. отправленный в ссылку М. М. Бахтин был не в состоянии что-либо отредактировать23; но мы склоняемся к тому, что последнее более соответствовало интересам самого В. Н. Волошинова, в отличие от своего друга, непосредственно связанного с научной инфраструктурой Ленинграда. Можно лишь предположить, что исследователь отказался от принципиальных изменений в МФЯ, либо находясь на гребне эйфории от внешнего успеха книги, сопровождавшегося сначала благожелательными рецензиями и отзывами24, либо не пожелав считаться с конъюнктурными обстоятельствами, в частности усилением марризма и активизировавшейся борьбой с «индоевропеистами», что, несомненно, делает ему честь.
Перейдем к сопоставительному анализу двух изданий МФЯ25. Когда было подписано в печать первое издание (далее МФЯ-1), тоже не известно, но в выходных сведениях книги указано: «Печатается по постановлению Коллегии Научно-Исслед. Ин-та сравнит, ист. литератур и языков Запада и Востока. — Декабрь 1928 г. Ленинград. Ученый Секретарь Н. Яковлев. Ленинградский Областлит. № 20349. И % л. Тираж 2000».
77
И. Л. Васильев
Обозначена и цена книги — 2 р. 20 к. Второе издание (далее МФЯ-2) имело следующие выходные сведения: «Ленинградский Областлит. № 65917<...> 10 л. Тираж 3000». Цена не указывалась. Формат МФЯ-2 был больше за счет ширины страницы; поэтому общий листаж книг соотносителен, вопреки указанию издателей (11 % и 10 лл.). Скорее, даже есть основания говорить, что МФЯ-2 превзошел в текстовом объеме МФЯ-1 за счет некоторых вставок (см. ниже).
Прежде всего бросается в глаза, что В. Н. Волошинов сохранил на первой (!) странице МФЯ-2 так задевшее марристов заявление, что «единственной марксистской работой, касающейся языка», является «недавно вышедшая книжка И. Презента “Происхождение речи и мышления” <...>» — вместе с обоснованием того, почему она «языка вовсе не задевает»26. Отмеченная им книга И. И. Презента (1902-1969), позже известного в качестве методолога советской генетики, заслуживает большего внимания со стороны современных исследователей, хотя бы вследствие столь существенного упоминания о ней в МФЯ. Она не содержит указания на причастность к серии трудов ИЛЯЗВа; следовательно, ссылка на нее диктовалась не корпоративными, а скорее собственно научными соображениями. Исследование затрагивало вопросы соотношения речи и мышления, т. е. находилось в русле не столько лингвистики, сколько психологии и физиологии внутренней речи (чуть позже эту проблематику ярко разовьет Л. С. Выготский). В предисловии автор писал: «Вопрос о происхождении речи и мышления, в марксистской литературе почти не разработанный, становится однако теперь одним из центральных вопросов научной (марксистской) социологии» (с 5). О самой книге говорилось: «...являясь по существу первым опытом углубленной марксистской постановки вопроса о речи и мышлении, она несомненно будет стимулировать дальнейшее научное творчество в этом направлении» (с. 8). И. И. Презент ссылался на работы Л. Нуаре, Ф. Энгельса, Н. И. Бухарина, А. А. Богданова, С. М. Доброгаева, Л. С. Выготского; высказал достаточно новаторские, разделяемые современной наукой положения о «наличии у животных минимальной речи и мышления, а также необязательной связанности мышления речью» (с. 122). Поэтому можно признать апеллирование В. Н Волошинова к труду, вышедшему незадолго до МФЯ, вполне обоснованным. Не исключено, что исследователь рассчитывал занять свою нишу как марксист на лингвистическом плацдарме27.
Было отредактировано оглавление МФЯ-2, в частности приведено в соответствие с параллельной внутренней рубрикацией книги: «Значение проблемы философии языка для марксизма» — вместо прежнего «Значение проблем...» (ч. 1); «Слово как идеологический знак par excellence
78
К научной биографии В. Н. Волошинова...
(выделенные слова ранее отсутствовали. — Н. В.)у> (ч. 1, гл. 1). Название одного из подразделов книги было исправлено и в оглавлении, и в основном тексте: «Особенность внутреннего знака» — вместо прежнего «Особенности...» (ч. 1, гл. 3). Это коснулось и пунктуации: «Высказывание, как целое, и его формы» — вместо прежнего «Высказывание как целое...» (ч. 2, гл. 3); а также орфографии: «eigentiimliche Mischung direkter und Indirekter Rede» — вместо ранее слитного написания: Mischungdirekter (ч. 3, гл. 4).
Произошли архитектонические преобразования: три структурные части МФЯ-2 стали начинаться не с отдельных страниц, а на тех же, где и соответствующие им первые главы, которым, в свою очередь, тоже пришлось потесниться, т. е. последующие главы начинались также не с отдельных страниц. В некоторых случаях исчезли отступы (отбивки) между фрагментами текста, помогающие читателю следить за развитием мысли (ср., например, с. 38, 33; 46, 40; 71, 60; 77, 65, 142, 119; 169, 141; 177, 148)28. И наоборот, в результате редактуры в одном случае появилась новая отбивка (с. 179, 141). Вследствие уменьшения числа страниц, изменилась пагинация и система сносок.
Была исправлена орфография иноязычных имен, названий, цитат, например: Aestetik des reinen Gefuhis — вместо прежнего Aestetik des reinen Gefuhis (c. 37, 31); K. Vossler — вместо К. Vosler (c. 177, 147). Это коснулось и соответствующих русских лексем: Фосслер — вместо прежнего Фослер, фосслерианцы — вместо фослерианцы (с. 169, 141; 180, 150). Фамилии Кассирера (Е. Cassirer), Соссюра (F de Saussure) тоже стали писаться в современном виде, тогда как в МФЯ-1 —Касирер, Сосюр (с. 71, 60; 72, 61 и т. д.). Имя Бодуэн-да-Куртенэ преобразовалось в Бодуэн-де-Куртенэ (с. 72, 61). Однако сохранилось неправильное написание имени Г. Шпета, например: «Недавно вышла очень острая и интересная книга Г. Шпетта “Внутренняя форма слова <...>”» (с. 60, 50; 61, 51).
Появился дефис в составном термине: «Индивидуальный акт говорения-высказывания. ..» — вместо прежнего тире (с. 75, 63). Краткое причастие с отрицанием стало писаться раздельно: «Язык в процессе его практического осуществления не отделим от своего идеологического или жизненного наполнения» (84, 72). Исчезли апострофы в словах, где требовалась изъятая после реформы правописания 1918 г. из типографий, а потом восстановленная в своих правах литера Ъ, например: субъективный (с. 60, 50), объединенный (с. 60, 50), объективизм (с. 71, 60).
Была изменена пунктуация в отдельных предложениях, например: «И здесь нужна совершенно особая, не обусловленная целями говорящего сознания установка...» — ранее перед словом установка была запятая
79
Н. Л. Васильев
(с. 84, 72); «Явление несобственной прямой речи, как особой формы передачи чужого высказывания, рядом с прямой и косвенной речью, было впервые указано ТоЫег’ом...» — ранее запятая после слова высказывания отсутствовала (с. 167, 139); «Мы воспринимаем, как эти чужие оценки перебивают авторские акценты» — ранее запятой в предложении не было (с. 183, 153). В другом случае появилась ненужная, по современным нормам, запятая после слова, открывающего вводную конструкцию: «О некоторых лингвистах и философах языка <...>, например, об Отто Детрихе и Антоне Марти, нам придется упомянуть в дальнейшем...» (с. 77, 65). Здесь же словоформа упомянуть заменила прежнюю упоминать.
Появился дополнительный курсив в следующих фразах: «Поэтому, с точки зрения содержания, между психикой и идеологией нет принципиальной границы, есть лить различие в степенях...» (с. 43, 37); «Следовательно, не слово является выражением внутренней личности, а внутренняя личность есть выраженное или загнанное во внутрь слово» (с. 181, 151)29.
Были исправлены фактические ошибки, связанные с неверным представлением В. Н. Волошинова о личности автора лингвистических работ, выходивших под именем Розалии Осиповны Шор (1894-1939): «На русском языке краткий, но основательный очерк современного положения лингвистики и философии языка дан С [?]. Шором в статье: “Кризис современной лингвистики” <...>» (с. 58, 48); «В духе “Женевской школы” поставлена работа Р. Шора: “Язык и общество” <...>» (с. 71, 60); «Краткое изложение воззрений Сосюра можно найти в указанной статье Шора...» (с. 72, 61); «Московский лингвист Р. Шор, примыкающий...» (с. 117, 100) и др.30 Соответственно в МФЯ-2 стало: «...дан Р. Шор»; «Московская лингвистка Р. Шор...» и т. д. Это противоречие между серьезной языковедческой подготовкой В. Н. Волошинова в ЛГУ, ИЛЯЗВе и почти анекдотическим незнанием им гендерного признака известного в то время специалиста в области теории языка, действительно, настораживает, как и некоторые детали первоначального «Плана и некоторых руководящих мыслей» МФЯ31. Вместе с тем следует учитывать, что Р. О. Шор жила в те годы в Москве, представление о женщине в науке еще только формировалось; никто из лингвистического окружения В. Н. Волошинова в ИЛЯЗВе своевременно тоже не обратил внимания на эту нелепую ошибку. Нельзя исключать и того, что к «изменению пола» Р. О. Шор приложил в последний момент руку неизвестный оператор-редактор ЛенОТГИЗа.
Наиболее существенными изменениями в МФЯ-2 явились следующие дополнения. В примечании к анализу концепции младограмматизма в книге появилась вставка (она выделена нами): «Основными работами
80
К научной биографии В. Н. Волошинова...
младограмматического направления являются: Osthoff «Das physiolo-gische und psyhologische Momentin der sprashlichen Formenbildung» (Berlin, 1879); Brugmann und Delbriick. «Griindriss der verglichenden Grammatik der indogermanishen Sprachen (пять томов, I-oe изд. первого тома — 1886 г.). Программа младограмматиков изложена в предисловии к книге Osthoff und Brugmann, «Morphologische Untersuchungen», I Lpz. 1878» (c. 76; 65). Говоря о необходимости анализа категории «чужой речи», исследователь дополнительно сослался на новое издание книги А. М. Пеш-ковского: «В синтаксисе Пешковского, например, этому явлению посвящено всего 4 страницы. См.: Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. Изд. 2-е. М., 1920. С. 465—468 (3-е изд. 1928. С. 552—555)» (с. 135, ИЗ)32. Соответственно, в последующей цитате из той же книги исследователь исправил прежнее отсылочное указание («...изд. 2-е, стр. 466») на новое: «изд. 3-е, стр. 554» (с. 149, 124). Это показывает, что в условиях возрастающего диктата марризма (с его неприятием индоевропеизма и вообще «буржуазной» науки) В. Н. Волошинов продемонстрировал хладнокровное внимание к трудам их невольных оппонентов.
В. Н. Волошинов уточнил и страницы работ, к которым он отсылает читателей, например: «О возможности выпадения из социального контекста группы сексуальных переживаний человека и связанной с этим утраты словесной осознанности см. нашу книгу «Фрейдизм», Гиз, 1927, стр. 135—136» — ранее им указывались с. 136—137 (с. 104, 89). Рассуждая о реплике как элементе диалогической речи («И подготовка реплики — внутреннеереппицирование и реальное комментирование <...>»), исследователь пишет в примечании: «Термин [комментирование] заимствован у Л. П. Якубинского. — см. названную статью», — но на этот раз не ука зывает конкретную страницу последней» (с. 140, 117).
В ряде случае при переиздании книги были допущены искажения предшествующего текста, например: «Результатом [в МФЯ-1 — Результаты] самонаблюдения в процессе самоуяснения непременно должны быть выражены во-вне или во всяком случае приближены к стадии внешнего выражения» (с. 47, 40); «На этой почве получают равитие [в МФЯ-1 — развитие] философские и религиозные системы непротивленческого и фаталистического типа...» (с. 105, 90); «О роли рассказчика в эпохе [в МФЯ-1 —эпосе] существует довольно большая литература» (с. 143, 120). В иллюстрации примеров «несобственной прямой речи во французском языке», ранее начинавшейся со слов «1) Il protesta: “son рёге la haissait!”», при переиздании книги лексема реге исчезла, сохранившись, однако, в иных трансформациях той же фразы в указанном контексте (с. 166, 138). Ранее правильно построенная фраза («Он [Тоблер] определил это явле
81
Н. Л. Васильев
ние как “своеобразное смешение прямой и косвенной речи”...») изменилась в следующую: «Он определил, что явление, как “своеобразное смешение прямой и косвенной речи”...» (с. 167, 139).
Вряд ли удачно было исправлено на множественное число грамматическое согласование сказуемых с местоимением кто, по аналогии со словом который, в следующем контексте: «Те, кто игнорируют тему, доступную лишь активному отвечающему пониманию, и пытаются в определении значения слова приблизиться к нижнему, устойчивому, себетож-дественному пределу его, — фактически хотят, выключив ток, зажечь электрическую лампочку» (с. 123, 105). Встретилась одна техническая ошибка: в примере «II. ich was — ich war» текст после римской цифры «уполз» вниз, на отдельную строку (с. 68, 57).
Таким образом, можно сделать следующие главные выводы: а) некоторые общеметодологические постулаты, суждения, ссылки в МФЯ проистекали из принадлежности В. Н. Волошинова к поколению молодых советских ученых, воспитывавшихся в особых идеологических условиях; б) изменения в МФЯ-2 коснулись главным образом формальных и в гораздо меньшей степени содержательных сторон книги; в) вместе с тем, при републикации книги необходимо учитывать и ее второе издание.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	См., например: «...неужели Вы думаете, что я мог бы поставить свое имя на книге с названием “Марксизм и философия языка”?» (Иванов В. В. Голубой зверь: (Воспоминания). [Окончание] И Звезда. 1995. № 3. С. 176. Ср. также: «—Видите ли, я считал, что могу это сделать для своих друзей, а мне это ничего не стоило, я ведь думал, что напишу еще свои книги, и без этих неприятных добавлений (тут он кивнул с гримасой на заголовок <книги МФЯ>)» // Бочаров С. Г. Об одном разговоре и вокруг него // Новое литературное обозрение. № 2 (1993). С. 71.
2	См. об этом, например: Языковед [Лоя Я. В.]. Основные направления в языковедении // На литературном посту. 1929. № 20. С. 55-57.
3	См.: Алпатов В. М. Лингвистическое содержание книги «Марксизм и философия языка» // Бахтин М: М. <Тетралогия>. М., 1998. С. 527-528; Он же. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М., 2005. С. 56-61.
4	См.: Ляхтеэнмяки М., Васильев Н. Л. Рецепция «нового учения о языке» Н. Я Марра в работах В. Н. Волошинова: искренность или конъюнктура? // Russian Linguistics. 2005. № I. Р. 71-94.
5	См.: Васильев Н. Л. История вопроса об авторстве «спорных текстов» в российской бахтинистике (М. М. Бахтин и его соавторы) // Интеграция образования. 2003. № 3. С. 121 129; То же И Proceedings of the Eleventh International Bakhtin Conference: Curitiba, Parana, Brasil, July, 21-25 / Ed. Carlos Alberto Faraco and other. Universidade
82
К научной биографии В. Н. Волошинова...
Federal do Parana, 2004. Р. 744-751 (компакт-диск); Он же. XI Международная Бахтинская конференция (г. Куритиба. Бразилия, 21-25 июля 2003 г.) // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2004. № 1. С. 247-254.
6	О датировке см.: Васильев Н. Л. К истории книги «Марксизм и философия языка» // Бахтин М. М. <Тетралогия>. С. 535.
7	В выходных сведениях МФЯ (1930) какие-либо указания на этот счет отсутствуют.
8	См.: Справочник аспиранта РАНИОН на 1929/30 год. М., 1929. Выражаем благодарность финскому коллеге М. Ляхтеэнмяки за возможность ознакомиться с данным изданием.
9	См.: Васильев Н.Л. В. Н. Волошинов: Биогр. очерк// Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 11-13; ср. Личное дело В. Н. Волошинова / Публ. Н. А. Панькова // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. № 2. С. 70-74.
10	См.: Васильев И. Л. В. Н. Волошинов: Биогр. очерк. С. 13; Личное дело В. Н. Волошинова. С. 72—73, 75—77.
11	См.: Clare К., Holquist М. Mikhail Bakhtin. Cambridge (Mass.): London, 1984. P. Ill; Личное дело В. H. Волошинова. С. 79-80.
12	См.: Васильев Н. Л. К истории книги «Марксизм и философия языка». С. 582— 583; Алпатов В. М. Волошинов, Бахтин и лингвистика. С. 167-168.
13	См.: ЗиндерЛ. Р., Строева Т. В. Институт речевой культуры и советское языкознание 20-30 годов [1971] / Публ. Л. В. Бондарко // Язык и речевая деятельность. Т. 2. СПб., 1999. С. 207.
14	См.: Васильев Н. Л. В. Н Волошинов: Биогр. очерк. С. 12; Личное дело В. Н. Волошинова. С. 72, 75, 77-78.
15	Личное дело В. Н. Волошинова. С. 73-74, 76, 78. О том, что для самого В. Н. Волошинова это не было маской, свидетельствуют воспоминания о нем близко знавших его людей — Н. А. Волошиновой, А. И. Цветаевой.
16	См.: Васильев И. Л. В. Н. Волошинов: Биогр. очерк. С. 12-13: Личное дело В. Н. Волошинова. С. 73, 74, 76.
17	Здесь и далее последовательно указываются подпункты «Год подготовки», «Способ проработки», «Способ учета работы», в самом документе представленные в виде таблицы. Сохраняем орфографию подлинника.
18	Последнее обстоятельство тоже поясняет, почему В. Н. Волошинов. будучи аспирантом-литературоведом, занимался в ИЛЯЗВе еще и лингвистикой.
19	В структуре ИЛЯЗВа имелись, в частности, «кабинеты» фонетики, романо-германских, славянских и восточных языков. См.: ЗиндерЛ. Р, Строева Т. В. Указ. соч. С. 207.
20	Об этом нам ничего не известно.
21	См., в частности: Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 2-е изд. М., 2004. С. 84-94.
22	См.: Васильев И. Л. Личность и творчество В. Н. Волошинова в оценке его современников // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000 № 2. С. 42.
83
Н. Л. Васильев
23	Заметим, впрочем, что в том же 1929 г. М. М. Бахтин, имея возможность спорадически трудиться, напечатал три больших работы под своим именем.
24	См.: Васильев Н. Л. Личность и творчество В. Н. Волошинова... С. 38—42.
25	Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке [РАНИОН: Научно-исследовательский институт сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока: Вопросы методологии и теории языка и литературы: Сборники и монографии]. Л.: Прибой, 1929. — 188 с.; То же. 2-е изд. Л.: Прибой, 1930. — 157 с.
26	См.: Презент И. Происхождение речи и мышления: (К вопросу об их прйори-тете) / Предисл. Б. А. Фингерта. [Л.]: Прибой, 1928. — 127 с.
27	Характерно, что другой выпускник аспирантуры ИЛЯЗВа, Я. В. Лоя, в рецензии на МФЯ писал: «В настоящее время, когда почти исполнилось десятилетие со дня смерти (1920 г.) первого русского языковеда-марксиста, проф. Д. Н. Кудрявского, начинают все чаще появляться марксистские работы о языке. Марксистом является И. И. Презент, написавший «Происхождение речи и мышления» («Прибой», 1928). Марксистом и языковедом является автор настоящих строк. Наконец, к марксистскому же направлению принадлежит и автор рецензируемой работы...» (На литературном посту. 1929. № 8. С. 72).
28	В скобках, через запятую, мы указываем сначала страницу МФЯ-1, затем МФЯ-2.
29	О курсиве и разрядке как средствах акцентуации научного дискурса М. М. Бахтина и В. Н. Волошинова см.: Васильев Н. Л. Заметки об авторстве «спорных текстов», вышедших из круга М. М. Бахтина// Невельский сборник. Вып. 10. СПб., 2005. С. 71-80.
30	На данную ошибку В. Н. Волошинова указал в своей рецензии Я. В. Лоя (С. 73)
31	Личное дело В. Н. Волошинова. С. 81-99. См. об этом, в частности: Алпатов В. М. Кружок М. М. Бахтина и проблемы лингвистики И Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2000. №2. С. 12-12.
32	Основанием для этого было то, что А. М. Пешковский серьезно переработал свой труд, отмечая в предисловии к ее переизданию 1928 г.: «Отличия данного издания от предыдущего, собственно говоря, далеко превосходят то, что принято называть переработкой. Достаточно сказать, что около пяти шестых текста написано заново...» (цит. по: Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. 7-е изд. М., 1956. С. 9).
Л. М. МАКСИМОВСКАЯ {Невель)
«Пособие для изучающих историю нашего времени...» {Автографы М. В. Юдиной
и письма Е. Н. Залесского Э. Л. Липецкой)
<...>Вы были для меня и человеком и Богом, которому я молился, но молился по-своему. И есть.
Письмо Е. И. Залесского М. В. Юдиной от 18.1.1945 г.
М. В. Юдина и Н. Л. Степанов — вот с кем у меня не прерывалась переписка. Они писали мне на фронт, в тюрьму, в лагеря, и мне было легче. О тебе я не знал двадцать с лишним лет.
Письмо Е. Н. Залесского Э. Л. Липецкой от 30.8.1956 г.
В окружении М. В. Юдиной (1899-1970) был человек, с которым ее связывали долгие годы дружбы. Это Емельян Николаевич Залесский (1905-1988), страстный библиофил, муж Эльги Львовны Липецкой (1909-1997), крупнейшего мастера художественного перевода.
Он родился в селе Трехалево Невельского уезда, рос в Невеле. Его родителями были Николай Матвеевич и Евдокия Семеновна Залесские. Отец был потомственным почетным гражданином Санкт-Петербурга, столяром, а мать служила кухаркой у невельского помещика Николая Прокофьевича Пятина. Поместье Пятина находилось на левом берегу Емен-ки, а напротив, на правом берегу стоял дом И. Голощекина, деда Эльги Львовны Фельдман (Линецкой).
Залесский закончил ту же (единственную в Невеле) гимназию (с 1918 г. — Невельская единая трудовая советская школа им. Ульянова (Ленина), в которой в 1922-23 гг. училась и Эльга Фельдман (во втором заму
85
Л. М. Максимовская
жестве Липецкая). В конце десятых годов в школе преподавали М. М. Бахтин, М. И. Каган, Л. В. Пумпянский1. Кружок русской поэзии вел Николай Иванович Зорин, один из самых образованных людей в Невеле. И Залесский, и Линецкая учились у Зорина, только в разное время. Н. И. Зорин был замечательным учителем и ученым. Благодаря Зорину в 1924-26 гг. был собран невельский фольклор. Он автор единственной добротной статьи о невельской этнографии2.
Э. Л. Линецкая вспоминала о том, как преподавал русскую литературу Н. И. Зорин: основным его методом было комментированное чтение. Чаще других Эльге Львовне на уроках приходилось читать тексты вслух3.
Вспоминала она и о круге чтения в те невельские годы: «Мой дорогой Емельян Николаевич Залесский, мой третий муж, тоже невельчанин. Он учился на класс старше меня. Тогда-то мы и познакомились. Он меня поразил уже тогда своим знанием русской поэзии. Он обожал поэта, который не был еще знаменит, Иннокентия Анненского. Емельян Николаевич читал Анненского в списках, а я дала ему книжку — “Кипарисовый ларец”. Очень любил стихи мой отец и дарил маме, а у мамы таскала я. Анненского, Ахматову...»4. В другом месте Э. Л. Линецкая писала: «Емельян Николаевич к шестнадцати годам замечательно знал русскую поэзию. Его любимыми поэтами уже тогда были Тютчев и Иннокентий Анненский. Потом к этим двум он присоединил Пастернака. В те годы мы и стали друзьями с Емельяном Николаевичем — на всю жизнь»5.
Эльге Львовне в то время было 13-14 лет. 1922 и 1923 годы она с родителями, не считая нескольких приездов в раннем детстве, провела в Невеле, в доме деда по матери, затем семья переехала в Петроград.
Отроческие годы Емельяна Николаевича совпали с тем периодом, когда в гимназии работал М. М. Бахтин. В двадцатые годы Залесский был знаком с Бахтиным в Ленинграде, а затем в конце 30-х-начале 40-х гг. — в Савелове и Кимрах. С М. В. Юдиной Залесский познакомился в Невеле. В маленьком городе свести знакомство проще, чем, скажем, в Петербурге. Можно с достаточной уверенностью предположить, что Залесский был знаком и с родственниками, и с друзьями М. В. Юдиной. Об этом в частности говорит надпись на фото, подаренном Залесскому в 1961 г., в которой М. В. Юдина упоминает Яшу Цейтлина, сына Флоры Вениаминовны Юдиной6.
Самый ранний автограф Юдиной из тех, что переданы нам, как и письма Е. Н. Залесского, Н. Л. Фельдман, младшей сестрой Э. Л. Линецкой, относится к 1931 г. Мы уже никогда не узнаем, что вызвало эту строчку, написанную на очаровательном фотопортрете М. В. Юдиной, подаренном Е. Н. Залесскому: «Самому большому эгоисту от непонятой и неоцен-ной королевы. Петербург, сентябрь 1931». (Список автографов см. в кон
86
«Пособие для изучающих историю нашего времени...»
це настоящей статьи. —Л. М.) Несомненно одно: это были довольно тесные дружеские отношения, но разной степени интенсивности в разные годы.
Залесский был младшим другом Марии Вениаминовны (между ними шесть лет разницы), очевидно, этим объясняется его всегдашнее почтительное обращение к ней по имени-отчеству и ее подписи: Мария Вениаминовна, в то время как он неизменно -— Миля.
В письмах к Линецкой Залесский сообщает обо всем, что имеет отношение к М. В. Юдиной. Надо полагать, что Эльга Львовна без комментария понимает, о ком и почему идет речь. В своих устных воспоминаниях она говорила о том, что помнит Юдину на улицах Невеля. Ну, а уж не-вельчане хорошо знали, какую легенду носила на своих плечах Мария Вениаминовна. Во-первых, она принадлежала к роду Юдиных, хорошо известному в городе, а во-вторых, она была превосходная музыкантша.
Эльга Львовна не была знакома с Юдиной в невельские годы (1922-23), да и вряд ли это было возможно из-за существенной разницы в возрасте. Очевидно, знакомство (благодаря Залесскому) состоялось позже — уже в Ленинграде, а личная встреча — в Москве, когда Емельян Николаевич привел ее к Юдиной как жену. Линецкая вспоминала: «Весной 1967 г. мы с ним встретились в Москве, и я предложила ему сделать попытку прописаться в Ленинграде, хотя бы и у меня: ведь арестовали его именно там, а к этому времени судимость со всех нас была снята “за отсутствием состава преступления”. Мы решились соединить свои судьбы, хотя вместе нам было сто двадцать лет»7. В 20-е годы в Ленинграде Залесский и его мать были соседями М. В. Юдиной в квартире на Дворцовой набережной. Ноэми Львовна Фельдман, младшая сестра Эльги Львовны, рассказывает, что, когда Линецкая и Залесский поженились и приехали в Москву, Мария Вениаминовна сказала: «Ну что, суженого на коне не объедешь? Мы там, на Дворцовой всегда знали...»
В дружеских отношениях Линецкой и Залесского был большой перерыв длиною почти в двадцать пять лет: аресты, лагеря, война, ссылка, когда общение и переписка были прерваны «страха ради иудейска», как писала позднее Эльга Львовна8. Возобновились отношения после возвращения Залесского из лагеря после второго — десятилетнего — срока.
Первое письмо Залесского Линецкой из Рудни Смоленской области, где он находился в ссылке, было написано 21 июля 1956 г., последнее -— 25 октября 1967 г.
Первый раз Залесский был арестован 23 декабря 1933 г. «за якобы участие в мифической молодежной организации, якобы требовавшей буржуазных свобод»9, вскоре после ареста по тому же обвинению Эльги Львовны. На очной ставке в присутствии следователя, вспоминает Н Л Фельдман,
87
Л. М. Максимовская
Залесский и Липецкая, увидев друг друга после долгого перерыва, заговорили на литературные темы. Очевидно, разговор такого рода продолжался недолго, но тем не менее он был! Никакие неурядицы и несчастья не должны были заслонять главного — величия мира и чуда поэтического слова. Думается, что не будет выглядеть фантастическим предположение, что признание абсолютной ценности искусства, диктующее поведенческий кодекс, пришло к Залесскому еще в Невеле под влиянием той атмосферы в городе, которую определяли воодушевление, характерное для периода романтического отношения к революции, и культурный Ренессанс10. «Я из другого поколения, старшего, — писал Залесский, — воздухом для которого всегда и везде — революция, осененная светом только ему, поколению, видимым, поколения, которое знает столько бесценных утрат, у которого неисчислимо кровавых рубцов на душе» (письмо от 18 марта 1963 г.).
Лагеря и ссылки, выпавшие на долю Залесского, были не самым подходящим местом для проявлений любви к искусству. С горечью он писал из последнего места ссылки — Рудни Смоленской области: «А ведь когда-то я знал счастье и радость постижения стиха, искусства, просто физического осязания его. Какое это наслаждение! Я трогал мысль, словно пальцами, так мне казалось» (письмо от 24 июля 1960 г.).
Постепенно радость «физического осязания» искусства возвращалась к нему, приобретая все более стойкие черты. Огромную роль играли письма Эльги Львовны — во-первых, они вызывали воспоминания о Невеле и юности, напоенной поэзией, а во-вторых, переводческая работа и жизненные впечатления Эльги Львовны, которыми она делилась с Залесским, очерчивали тот круг бытия, который был органичным для Емельяна Николаевича.
Он мечтает о Ленинграде: «М. б., это будет последней встречей с городом, который я люблю отчаянно и страстно, люблю как живое существо» (письмо от 1 мая 1961 г). Ленинград для него это продолжение юности, продолжение невельских дружб с Э. Л. Линецкой и М. В. Юдиной, это книжные страсти, музыка и поэзия.
С вой первый, двухлетний срок Залесский отбывал на строительстве канала Москва— Волга. Сразу после освобождения состоялась встреча с Марией Вениаминовной, что подтверждает фотография с надписью:
«С гарому другу в память радостной встречи от МВЮ.
Петербург, 20.ХП-35»
Затем ссыпка в Кимры недалеко от Москвы, война, служба рядовым в пехоте. Когда он уходил на фронт, Мария Вениаминовна подарила ему свою фотографию с надписью:
88
«Пособие для изучающих историю нашего времени...»
«Дорогому старому другу Миле на веч(зачеркнуто. —Л. М.) память о старой дружбе, старых друзьях, дорогом Петербурге, молодости — в страшный 42-й год.
Счастливого пути и победы!
Москва. 17 марта. МВЮ».
Что пришлось пережить на фронте, Залесский описал в письме к М. В. Юдиной от 18 января 1945 г.: «Упавшая бомба в пяти метрах от меня сделала воронку, куда свободно вошел бы Ваш невельский дом с двориком, изрешетила плащ-палатку, перебросила через меня пни и засыпала землей — я остался жив. Упавший в пяти метрах снаряд убил товарища, срезал голову другому, оглушил меня — я остался жив. Я видел трупы, укрывался за ними, ходил по ним, да, я видел смерть везде — и остался жив»11.
В 1943 г. Залесского, по доносу, еще раз арестовали. Расстрельный приговор был заменен десятью годами лагерей. Во время процесса он написал жалобу: «Да, я был судим тройкой в 1933 году по ст. 58, пункт 11, но утверждаю, что это было ошибкой тройки и в 1943 году являло собой давность. Мой отец — кадровый рабочий, столяр Путиловского завода, высланный из Петербурга в 1905 году за участие в забастовочном и революционном движении путиловцев. Всю свою жизнь он работал у верстака и умер в 1928 году бедняком. Моя мать — кухарка. Чем же виноват я, а это мне вменили в вину и в 1933 году и теперь, что отец унаследовал от деда звание потомственного почетного гражданина. Разве можно судить за прошлую судимость и за сословное звание отца?»12 Жалоба была оставлена без внимания. На сей раз он отбыл в лагерях 10 лет, а затем — в 1953 году — оказался в Рудне Смоленской области, поскольку действовал запрет на прописку в крупных городах.
Мария Вениаминовна продолжала поддерживать дружеские отношения с Емельяном Николаевичем — писала, телеграфировала, посылала книги.
В переписке Юдиной с Е А. и М М. Бахтиными Залесский упоминается дважды. В первом упоминании, относящемся к 1941 г., речь идет о письме, которое Мария Вениаминовна с Бахтиными передает Залесскому в Кимры, и о книгах, которые взял Н. Л. Степанов13. В этот период библиотека Залесского, оставшаяся без владельца, могла погибнуть (и почти погибла!), поэтому он просил Степанова забрать хотя бы то, что осталось. Н. Л. Степанов сохранил эти книги (две-три сотни) и вернул их Залесскому в пятидесятые годы.
Второе упоминание относится к маю 1953 г.: «Много ведь и хорошего за это время случилось! — Миля в Рудне с новой женой», — пишет Ма
89
Л. М. Максимовская
рия Вениаминовна14. Эта фраза означала, что десятилетний лагерный срок кончен, Емельян Николаевич и его жена Аля вместе живут в Рудне Смоленской области.
В 1956 году Емельян Николаевич из Рудни написал Линецкой первое большое письмо, и Эльга Львовна ответила ему. В ответ полетело письмо, в котором Залесский извиняется за то, что позволил себе усомниться в дружеских чувствах Эльги Львовны: «Не суди меня строго. Я рад, до слез рад, что ты написала, и написала так душевно. Не избалован я вниманием друзей. Их у меня и было мало, а осталось еще меньше. Да и может ли быть истинных друзей много? Но как зато я дорожу дружбой этих немногих! М. В. Юдина и Н. Л. Степанов — вот с кем у меня не прерывалась переписка. Они писали мне на фронт, в тюрьму, в лагеря, и мне было легче. О тебе я не знал двадцать с лишним лет. Нет, я знал, знал, что ты жива, что переводишь <...>. <...> Мне трудно писать, потому что прошла почти четверть века. И какая четверть! И какого века!» (письмо от 30.VIII.1956 г.).
С Николаем Леонидовичем Степановым (1902-1972), крупным литературоведом, Залесский познакомился в Ленинграде в 1920-е годы, когда Степанов преподавал в Институте истории искусств (Зубовском институте). Среди его студентов были и Эльга Львовна, и ее муж Ионатан Евсеевич Линецкий. Завязавшиеся отношения приобрели характер «пожизненной дружбы». В памяти Н. Л. Фельдман сохранились строчки о Зубовском институте, имевшие хождение в дружеском кругу ее старшей сестры:
Жирмунский там светлей лазури, Там Виноградов золотой, Но, ах, Тынянов ищет бури, Как будто в буре есть покой...
1928 (?)15
В Рудне Залесский работал сторожем, маляром, разнорабочим. «Что сказать, что рассказать о себе? В лагере был коталем, санитаром, фельдшером и пр. пр. В Рудню приехал к жене, которой захотелось сюда тремя годами раньше меня <...>. В приеме на педагогическую работу мне вежливо отказали. Тогда и разгружал лес, доски, железо, выбрасывал и вывозил и з вагонов по 20—25 тонн в день цемента, удобрений, извести, которая до крови разведала запястья, носил шестипудовые мешки с солью, сахаром, зерном и пр.», — писал он Линецкой в августе 1956 г.
Его старый друг Мария Вениаминовна собирается приехать. В одном из первых писем Линецкой Емельян Николаевич сообщает об этом: «Собиралась приехать Мария Вениаминовна да задержалась. Теперь едва ли вырвется, разве в сентябре» (письмо от 30 августа 1956 г.)
90
«Пособие для изучающих историю нашего времени...»
Письма Э. Л. Линецкой утрачены (или пока не обнаружены). По ответам Залесского мы можем судить, каково было содержание переписки. Эльга Львовна пишет о своей переводческой работе, о выходящих в свет книгах, о семье. Принято было в период книжного голода переписывать и посылать друг другу стихи «четверки» — Пастернака, Мандельштама, Ахматовой и Цветаевой. «Как благодарить мне тебя за стихи, — пишет Залесский 18 марта 1963 г, получив переписанного рукою Эльги Львовны Пастернака, — Они привели меня в восторг. Просто потрясен скупостью и весомостью слов, необъятностью чувств и мысли».
Его постоянной страстью оставались книги. «Книги меня волнуют всегда, везде, всюду, -— писал он Эльге Львовне, — они бегут ко мне, собираются на самодельных полках и живут в мире и дружбе» (письмо от 29 июля 1956 г.).
Аресты, лагеря, война были причиной разорения двух его блестящих библиотек. В Рудне он начал собирать третью библиотеку. В августе 1956 г. он писал: «Много времени поглощает быт, но порой достаю журналы. <...> Кроме того в этой дыре книг мало, очень мало. Моя б-ка погибла в Ленинграде. Перед войной было больше тысячи книг в Кимрах, — дошли до меня рожки да ножки. Сейчас не покупаю почти. Есть Шекспир, Пушкин, Тютчев, Блок, Пастернак».
В письмах из Рудни книжная тема не иссякает: «Да, вот что, Аристотеля не доставай, пожалуйста, я приобрел уже. А ты собираешь книги? Что? Какие? Напиши об этом. Не знаешь, сохранилась библиотека Гуковского? Каков книжный Ленинград после войны? О, какие богатства были там в лавчонках, в подвалах, на барахолке в двадцатые годы. И чего я там только не выудил! Но все погибло. Если б не 1933-й, я не уступил бы И. Розанову по полноте собрания поэзии и стихов» (письмо от 20.XII.57). Каково было первое, утраченное книжное собрание Залесского, мы можем судить по фрагменту его письма к М. В. Юдиной от 18 января 1945 г.: «<...> первоиздания книг поэтов 19—20 вв. с автографами, футуристов, корректурный экз. Ахматовой, собрания по библиографии, экслибрису, гравюре, <...> портретов, журналов, Пастернакианы, <...> собрание переводной поэзии, антологий, словарей, Тютчевианы и пр.» (купюры сделаны в тех случаях, когда слово не читается. —Л. М.)
Залесского и Линецкую многое связывало, и прежде всего невельские воспоминания.
Невельская тема не уходила из их переписки и общения: «Мне удивительно близки и понятны твои строки о природе, о Невеле, о стихах <...>». Мне каждая твоя строчка дорога и желанна, такое в них чистое и хорошее наше солнечное детство и моя юность», — писал Залесский 14 июля 1960 г.
91
Л. М. Максимовская
из Рудни. Невель в письмах Залесского присутствует как светлое лирическое переживание, близкое и понятное его адресату: «Я заметил опадающие листья, много, разные — желтые, коричневые, скрюченные, скорчившиеся.
И какая-то хорошая тихая грусть пришла. Даже вспомнились школьные невельские строки: « Тихую, тихую грусть мою в радости осени чувствую. <...>» (письмо от 6 сентября 1967 г.).
Даже при воспоминании о совместном пребывании в Коктебеле он не может не вернуться мысленно в Невель: «А феерическую прогулку на Карадаг мне не забыть никогда. Это вторая юность, второй Невель» (письмо от 22 июня 1966 г.). И как рефрен звучит высказываемое в письмах желание поехать туда, где жизнь казалась земным раем: «Думается мне, что побываем мы еще и в Невеле, мне очень хочется» (письмо от 28 апреля 1965 г.).
В 1965 г. в Рудне случилось несчастье—сгорела третья по счету библиотека Залесского. Чудом уцелела книга, подаренная Залесскому М. В. Юдиной. Это был «Генрих IV» Шекспира в переводе Пастернака, надписанный Марией Вениаминовной:« Дорогому Милечке в день моего рождения 10.IX-49 от старого друга МВЮ.» Книга испорчена, но сохранилась, а вот «Король Лир» сгорел. Сохранился только титул с надписью Юдиной, который Емельян Николаевич бережно хранил: «Дорогому Милечке от старого друга Марии Вениаминовны. Москва. Апрель. 1949».
13 октября 1965 г. Залесский писал: «Я получил вдруг большую телеграмму от Марии Вен-мы. Не писал я ей давно, 6-го марта написал поздравление с 8-м, а послать не пришлось — сгорело. Адреса не помню, вот и молчал. Она узнала о пожаре и прислала телеграмму. <...> Пишет, что «с трудом выносим наш крест». Да, ужасный крест».
В пожаре погибли почти все письма, фотографии и материалы к библиографии Пастернака, которые Залесский собирал в течение многих лет. «Я с невероятной завистью (а мне это чувство не свойственно) думаю о Ю. Оксмане, у которого есть четыре тома Б. П-ка и том Мандельштама (США). Во Франции должны выйти два тома Б. П-ка», — писал Емельян Николаевич Эльге Львовне 29 октября 1962 г.
Книжные страсти пятидесятых-шестидесятых (да и семидесятых!) — это особый выверт российской культурной жизни, может быть, непонятный в наше время. Нужно было обладать необыкновенной изобретательностью, ч гобы «доставать» книги. Нужны были средства, чтобы покупать книги «на черном рынке», а у интеллигентного человека, как правило, их не было Книжные траты все же совершались, даже если потом надо было жить впроголодь Последняя библиотека Залесского в несколько тысяч томов сохранилась в доме Эльги Львовны на улице Чайковского. Значи
92
«Пособие для изучающих историю нашего времени...»
тельная часть этой библиотеки была собрана усилиями Эльги Львовны. В этом доме поэзия и ночевала, и дневала. Портреты Пастернака и Цветаевой висели на стенах в самые неблагоприятные годы. Портрет Осипа Мандельштама, который Залесский с такой любовью делал для первого вечера памяти поэта в Ленинградском отделении Союза писателей, помещался в кабинете Эльги Львовны, среди книг. Залесский умел столярничать, и сам изготовил раму для этого портрета. Портрет хранится в Музее истории Невеля.
Пастернак был общей любовью и для Залесского, и для Марии Вениаминовны. Последняя фотография Юдиной, подаренная Залесскому, надписана так: «Дорогому старому другу Миле Мария Вениаминовна. В руках Мюнхенское издание Б.Л.П. “Поэзия”. Ленинград XI-1961 (у Яши Цейтлина)». Эта надпись говорит о многом. В руках у Марии Вениаминовны — «тамиздат», редкая книга, к которой настоящий библиофил и поклонник поэзии Пастернака не мог не относиться с трепетом, но такая книга могла стать источником больших неприятностей. «Тамиздат» не всегда показывали даже близким друзьям. Для Марии Вениаминовны Залесский, безусловно, тот человек, которому необходимо было сообщить о существовании этой книги, и можно было это сделать не опасаясь.
Удивительная любовь и доверие к жизни — те свойства Залесского, которые способны вызвать восхищение: «А интересно жить, Эльга, даже за решеткой, за проволокой, в глуши, везде» (письмо от 29 июля 1956 г.). Спустя год: «Бывают ночи, когда я бесконечно радуюсь, что ночь моя, что я сторож, что первым встречаю и вижу восход солнца, этот огромный земной шар, очаровывающий и давящий меня своим величием. Тогда мне хочется петь, кричать, и я громко импровизирую стихи, вспоминаю чужие и блаженствую, как язычник. Иногда мучит ветер, дождь, зимой — буря (так было), — а мне хорошо... Я стал дикарем. Еще костер, лук, стрелы, звериную шкуру — и все.
О, вот этот дикарь читает с огромным наслаждением и болью “Возвращение” Ильиной в “Знамени”, досадует, что нет начала Фейхтвангера в “Иностр, лит-ре”, находит свежие стихи в “Москве”, “Новом мире” и пр. пр. <...> Не думай, что я не люблю жизни. <...> Люблю во всем многообразии ее, которое от меня отнято было, но увидено мною с другой стороны» (письмо без даты, в связке писем 1957 г.).
Характерная черта поколения, родившегося до революции и взрослевшего в двадцатые годы, — не отменимый даже в крайних обстоятельствах интерес к жизни. Н. Л. Фельдман вспоминает, что Ф. И. Фельдман, посещая свою дочь Эльгу в тюрьме на Шпалерной услышала: «Мама, здесь так интересно!» — ив ответ могла сказать только: «Идиотка!»
93
Л. М. Максимовская
Время и обманывало ожидания (реабилитация состоялась позже), и пробуждало надежды: «Радуюсь, — пишет Залесский, — что дожил до дней, когда говорят о Кольцове, о Бабеле, о Ясенском, о Веселом, о Мейерхольде, когда Бек осмелился сказать о том, что недопустимо не издавать стихи и роман Пастернака, когда уменьшилось одописание, когда печатают чудесные стихи Заболоцкого, встречу с другом Твардовского и т.д., когда стало слышно дыхание жизни в поэзии. Беда, что несколько сдает здоровье, а то, м.б., дождался бы и реабилитации. А, пожалуй, я немного устал, отдохну как-нибудь, все и пройдет» (письмо от 30 августа 1956 г.).
В 1957 г. летом в Рудне была арестована жена Залесского Аля (Елена). Приговор — восемь лет лагерей. «<.„> у меня случилось огромное несчастье. Я написал о нем двум друзьям — Н. Л. Степанову и М. В. Юдиной, людям, которые не вычеркивали меня из памяти в самые горькие мои минуты, но от них ни слова. Правда, Ник. Л-ч прислал, как когда-то обещал, книжку стихов Н. А. Заболоцкого. Но тем самым он еще больше подчеркнул свою настороженность или осторожность. Что стряслось с М. В-ной — не могу представить. Она или смертельно обиделась, или вычеркнула меня из памяти. Молчание этих друзей усугубляет мою боль, мое неизмеримое горе, ставит передо мной вопрос о праве на жизнь.» (письмо от 22 сентября 1957 г.) Почему не ответила Мария Вениаминовна, что творилось в это время в ее душе, могла ли она отвечать и были ли письма или иные знаки внимания с ее стороны с 1957 по 1961 гг., неизвестно.
В 1961 г. Мария Вениаминовна подарила Залесскому свою фотографию с надписью. Вполне возможно, что фотографию Залесский получил по почте, а встречи не было.
В 1965 г. Залесский пишет Линецкой: «В “Лит. России” читал, что М. В-на выступала на открытии Дома Горького. Рад, значит, она жива» (письмо от 6 июля 1965 г.). 27 сентября 1966 г. Залесский сообщает: «Ник. Л-ч и Мария В-на вчера прислали телеграмму — “очень обеспокоены молчанием, ответьте”». Ответил ли Емельян Николаевич или сделать это ему помешал недуг? (Он пил, и это беспокоило его друзей. Н. Л. Фельдман вспоминает, что Е. А. Бахтина говорила Эльге Львовне: «Выходите за него замуж, иначе он сопьется».)
17 ноября 1966 г. Залесский сообщает: «11-го с.м. в Москве был концерт Марии Вениаминовны. Писал мне об этом Ник. Л-ч <Степанов Н. Л. — 77. Л/ >. А я не могу отыскать ее адрес, давно надо написать, а вот незадача». Если бы Залесский ответил на телеграмму или как-то иначе связался с Марией Вениаминовной, то он почти наверняка написал бы об этом Линецкой, но только 13 января 1967 г. он сообщает о том, что написал Юдиной: «<...> писал я к Новому году М. В-не, но от нее ни слова. Види
94
«Пособие для изучающих историю нашего времени...»
мо, разгневалась или обиделась. А я ведь думаю о ней всегда и помню.» Судя по известным нам свидетельствам последняя встреча состоялась в 1967 г., когда Залесский и Липецкая «решились соединить свои судьбы».
В доме Э. Л. Линецкой, ставшем своим и для Е. Н. Залесского, бережно сохранялись пластинки с записями М В. Юдиной, фотографии, книги — все, что было памятно и дорого для тех, кто любил Марию Вениаминовну и ценил ее искусство.
Таким образом, Невель подарил нам еще один сложный узор дружеских отношений, которые согревали внутреннюю, «домашнюю» жизнь юдинско-бахтинского круга. Но время выводит судьбы и события из разряда частных в разряд исторических. И Эльга Львовна Липецкая имела полное право сказать, что все, что происходило с людьми на ее глазах, «может служить своего рода пособием для изучающих историю нашего времени»16.
Благодарю за неоценимую помощь в работе над статьей Н. Л. Фельдман.
АВТОГРАФЫ М. В. ЮДИНОЙ 6 7
1.	Надпись на фото'. Самому большому эгоисту от непонятой и неоценной королевы.
Петербург, сентябрь 1931
2.	Надпись на фото'. Старому другу в память радостной встречи от МВЮ.
Петербург. 20. ХП-35
3.	Надпись на фото'. Дорогому старому другу Миле на веч<зачеркнуто. — Л. М> память о старой дружбе, старых друзьях, дорогом Петербурге, молодости — в страшный 42-й год.
Счастливого пути и победы!
Москва. 17 марта. МВЮ
4.	Надпись на титульном листе книги'. Вильям Шекспир. Король Лир. Перевод Б. Пастернака: Дорогому Милечке от старого друга Марии Вениаминовны. Москва. Апрель. 1949
5.	Надпись на книге'. Вильям Шекспир. Генрих IV. Перевод Б. Пастернака. М.; Л., 1948: Дорогому Милечке в день моего рождения 10.IX-49 от старого друга МВЮ.
6. Надпись на фото\ Дорогому старому другу Миле Мария Вениаминовна.
В руках Мюнхенское издание Б.Л.П. «Поэзия». Ленинград XI-196I (у Яши Цейтлина).
95
Л. М. Максимовская
ПРИМЕЧАНИЯ
Цитаты из писем Е. Н. Залесского приводятся с указанием даты написания письма, иные источники снабжены примечаниями (см. ниже).
1	О работе в Невельской школе М. М. Бахтина, М. И. Кагана и Л. В. Пумпянского см. обстоятельную статью Н. А. Панькова «Архивные материалы о невельском периоде биографии М М Бахтина» / Невельский сборник. Вып 3. СПб., 1998. С. 94-110.
2	См.: Зорин Н. И. Вопрос об этнографическом составе населения Невельского уезда // Познай свой край. Вып. 3. Псков, 1927. С. 33—63. О Н. И. Зорине см.: «Невельская старина» / Автор-составитель Л. Максимовская. СПб., 1993. С. 69-70.
3	Петербургские встречи (разговоры с Э. Л. Линецкой) / Публикация Л. М. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 1. СПб., 1995. С. 141.
4	Там же. С 141.
5	Липецкая Э. Л. История четырех библиотек // Эльга Львовна Линецкая. Материалы к биографии. СПб., 1999. С. 45.
6	См.: Доммес М А. Род Юдиных // Невельский сборник. Вып. 7. СПб.. 2002.
7	Линецкая Э. Л. История четырех библиотек. (См примеч. 5). С. 47.
8	Там же. С. 47.
9	Там же. С. 45.
10	См. нашу статью: Город просветителей (М. В. Юдина и Невель) // Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999. С. 600-612.
11	Благодарю А. М. Кузнецова, предоставившего возможность познакомиться с текстами писем Е. Н. Залесского М. В. Юдиной.
12	Цит. по: Анатолий Разумов. По материалам дела молодежной контрреволюционной группы Левитина // Эльга Львовна Линецкая. Материалы к биографии. Из литературного наследия СПб., 1999. С. 113.
13	Переписка М. В. Юдиной и М. М. и Е. А. Бахтиных // Мария Юдина. Лучи Божественной Любви Сост., примеч. А. М. Кузнецова. М.; СПб., 1999. С. 354.
14	Там же. С. 368.
14	Сообщено Н. Л. Фельдман.
16 Линецкая Э. Л. История четырех библиотек. (См. примеч. 5). С. 47.
17 Публикуются впервые. Сохранены авторские орфография и пунктуация.
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
М. Г. ДОЛГУШИНА (Вологда)
Музыкальная жизнь Вильно начала XIX века глазами Матвея Ивановича Бернарда
(по страницам «Воспоминаний старого музыканта»)'
Матвей (Мориц) Иванович Бернард (1794-1871) сегодня известен главным образом как музыкальный издатель. Купленная им в 1829 году солидная, но уже терявшая свое значение фирма Ж. Дальмаса вскоре стала крупнейшим нотоиздательским центром России, а начавший свое существование в 1840 году музыкальный журнал «Нувеллист» выходил более семидесяти лет, что является беспрецедентным случаем в мировой издательской практике2. Кроме того, Бернард с успехом выступал как пианист, занимался преподаванием музыки, а также сочинял романсы и фортепианные пьесы, многие из которых имели успех. Однако вплоть до настоящего времени его композиторское творчество практически не изучено.
Данная статья находится в русле исследования, направленного на восстановление имен и творческого наследия малоизвестных сегодня, но популярных в свое время отечественных авторов вокальной музыки 1830-1840-х годов. В их ряду весьма заметная роль принадлежит М. И. Бернарду. Им написано около сорока романсов, в том числе — на стихи А. С. Пушкина, П. А. Вяземского, А. А. Дельвига, А. В. Кольцова, А. А. Фета. Бернард, по-видимому, впервые в России, сочинил и издал сборник песен, специально предназначенных для исполнения детьми3.
Уже в юности определившись в своем желании стать музыкантом, М. И. Бернард активно участвовал в любительских концертах, стремился к контактам с известными композиторами и исполнителями. Его «Воспоминания старого музыканта», опубликованные в 1849 году в литературных прибавлениях к журналу «Нувеллист»4, являются одним из наиболее авторитетных источников информации о музыкальной жизни России начала XIX века. Особенно ценным представляется мнение Бернарда о культуре русской провинции. Мемуарист приводит интереснейшие сведения о музыкальной жизни Вильно (ныне Вильнюс, Литва), куда был переведен из Митавы (ныне Елгава, Латвия) его отец, служивший воен
99
М. Г. Долгушина
ным врачом. В Вильно М. И. Бернард прожил около трех, до своего отъезда в Петербург в 1810 году.
Вильно начала XIX века подробно описан в книге В. М. Севергина «Записки путешествия по западным провинциям Российского государства, или Минералогические, хозяйственные и другие примечания, учиненные во время проезда через оные в 1802 году»5. По сведениям ученого, «жители в Вильне суть большею частию поляки и жиды. Россиян, кроме тех, кои находятся при должностях, примечается здесь малое число. Вообще считают здесь жителей до 32 000. Прежде сего вел сей город важные торги. Посредством реки Вилии и Неменя может он доставлять в Пруссию хлеб, мед, воск, коноплю и лен, и получать оттуда иностранные товары. Находясь в углублении между горами, хотя город сей довольно грязен, но претерпевает менее опасности от громовых ударов»6. Севергин подробно описывает гордость города — Виленский университет, сообщает о католических монастырях, «коих считают до 20... Да и самый город Вильна, — по его словам, — не имел бы прекрасного своего вида, если бы не было в нем сих зданий Богослужению посвященных»7.
Судя по воспоминаниям Бернарда, музыкальная жизнь Вильно была достаточно интенсивна и по своим формам вполне типична для своего времени. Музыкальные дисциплины преподавались в университете. Мемуаристом упомянут «некто Голланд, занимавший место профессора музыки» и его дочь, которая считалась «лучшею Виленскою пианисткою»8. В репертуар Иоанны Голланд входили концерты Д. Штейбельта и Я. Дус-сека. В 1808 году, высоко оценив преподнесенный ей Бернардом полонез собственного сочинения, она предложила родителям юноши свои услуги как преподавателя и занималась с ним около года.
«Главой Виленского музыкального движения» Бернард называет любителя и знатока музыки, профессора Иосифа Франка. Франк устраивал концерты местных «аматёров», которыми сам и дирижировал, а также покровительствовал приезжавшим в город на гастроли виртуозам. Жена профессора прекрасно пела. Таким образом, Франк, по мнению Бернарда, счи гался в Вильно «музыкальным законодателем, какие обыкновенно встречаются в каждом большом городе»9.
С одним из концертов Франка связано первое публичное выступление М. И. Берн »рда как пианиста. Зимой 1809 года профессор решил силами люби гелей opi анизовать благотворительный музыкальный вечер, направив сбор от него в пользу бедных. Среди предполагаемых участников были госпожа Франк, два неназванных исполнителя — скрипач и виолончелист, а также Иоанну 1 олланд, которая должна была украсить вечер исполнением нового концерта Штейбельта. Но накануне концерта Голланд заболела и
100
Музыкальная жизнь Вильно начала XIX в. глазами М. И. Бернарда
предложила заменить себя кем-нибудь из учеников. Выбор пал на Бернарда. Он «явился на пробу и, обласканный всеми, сыграл тот самый концерт... и вечером выступил перед блистательным обществом, состоявшим почти из 700 человек, с самоуверенностью, какой уже не имел впоследствии...»10.
Ярчайшим событием музыкальной жизни Вильно начала XIX века стал приезд в город в феврале 1810 года знаменитого музыканта, композитора и пианиста-виртуоза Даниэля Штейбельта. Маэстро, решив перебраться из Парижа в Петербург, по дороге давал концерты во всех крупных городах — Франкфурте, Лейпциге, Дрездене, Варшаве, Риге, Вильно11. Бернард в «Воспоминаниях...» сравнивает немецкого музыканта с величайшим виртуозом середины столетия— Ференцем Листом, отмечая при этом: «Штейбельт был Лист своего времени с тою только разницею, что музыку Штейбельта можно было исполнять, а музыка Листа остается невыполнимою задачею»12.
Выступления знаменитого музыканта «стали важною эпохою для тамошнего музыкального света». «Еще задолго до приезда журналы уведомили об этом счастливом событии; всеобщее ожидание было напряжено в величайшей степени... Наконец, после мучительных недель и дней, проведенных в сладкой надежде, взошло солнце счастливого дня... Из уст в уста пролетела весть: Штейбельт приехал! Гостиница, в которой он остановился, была осаждена посетителями, которые надеялись увидеть, хотя мельком, великого пианиста; иные ждали на улице, ожидая его выхода, а другие собрались к знакомым, которые жили против гостиницы на другой стороне улицы, и с зрительными трубками сторожили появление великого человека»13. Доктор Франк устроил у себя торжественный прием в честь прибытия маэстро, на который были приглашены местные любители музыки.
В Вильно Штейбельт дал несколько концертов. Бернард вспоминает о двух. На первом звучала фортепианная музыка, причем пианист исполнял исключительно пьесы собственного сочинения. В их числе был новый, в то время еще не изданный, концерт ми мажор, одной из частей которого является знаменитое рондо «La tempete» («Буря»), пожалуй, наиболее популярное фортепианное сочинение Штейбельта. Когда музыкант сыграл его, публика, по словам Бернарда, была вне себя от энтузиазма.
На втором концерте силами виленских артистов и любителей была исполнена оратория Й. Гайдна «Сотворение мира», в начале XIX века — одно из самых репертуарных произведений своего жанра. Ее с восторгом принимали во всех крупных городах Европы, в России она впервые прозвучала в 1801 году, всего через три года после создания. В 1802 оратория была исполнена в первом концерте петербургского Филармонического общества и неоднократно исполнялась впоследствии.
101
М. Г. Долгушина
Партитуру «Сотворения мира» И. Франк получил из Вены незадолго до приезда Штейбельта. Профессор решил исполнить это сочинение в Вильно и попросил прославленного гостя взять на себя функцию дирижера. По-видимому, музыкант с удовольствием согласился провести несколько репетиций (дирижировал Франк). Ведь именно исполнение «Сотворения мира» 24 декабря 1800 года в Париже стало одним из самых существенных фактов его дирижерской деятельности. Партитуру оратории Штейбельт лично привез в Париж из Вены, а ее текст перевел на французский язык. По сведениям Л. М. Золотницкой, Штейбельт сделал прозаический перевод, а литератор, музыкант-любитель и покровитель Штейбельта граф де Сегюр переложил подстрочник стихами. Небезынтересно, что параллельно с переводом немецкий музыкант внес ряд изменений в музыку, и за это заслужил справедливые упреки автора14.
Профессор Франк приложил немало усилий, чтобы обеспечить необходимый исполнительский состав для оратории, написанной для солистов, хора и большого оркестра. К участию в концерте были привлечены хор и оркестр Виленского театра; кроме того, Франк «собрал из церквей и монастырей всех почти певчих, роздал соло-партии певцам и нескольким опытным и искусным любителям из дворянства и разослал по всему городу всем, мало-мальски играющим на каком-нибудь инструменте, приглашения принять участие в этом музыкальном торжестве. Таким образом он сумел собрать до ста исполнителей»15.
Репетиции устраивались ежедневно в течение двух недель, М. И. Бернард, осваивавший в те годы также и скрипку, принимал в них участие, но без приглашения, по собственной инициативе заняв место за одним из последних пультов. Он вспоминает, что на заключительной репетиции, в присутствии довольно большого числа слушателей, в эпизоде, где после звучного аккорда всего оркестра через две доли идет такой же аккорд, «по какому-то ослеплению» взял второй аккорд на одну долю ранее. «Сабельный удар в лицо не так поразил бы воина, как этот несвоевременный аккорд Штейбельта», а юный музыкант после краткого выяснения обстоятельств его появления в оркестре «взял скрипку под мышку и убежал из залы»16.
В своих «Воспоминаниях...» М. И. Бернард описывает, главным образом, концертную практику Вильно. Как и повсюду в России того времени, стратегию музыкальной жизни здесь определяли «аматёры», в городе регулярно устраивались благотворительные концерты, слушатели преклонялись перед приезжими виртуозами.
Мемугфист практически ничего не пишет о театре Так, он не упоминает вовсе об одном из наиболее ярких событий театральной жизни города этих лет— постановке знаменитой оперы Н. А. Цингарелли «Ромео и
102
Музыкальная жизнь Вильно начала XIX в. глазами М. И. Бернарда
Юлия», осуществленной по инициативе госпожи Франк. Премьера состоялась 15 апреля, сбор от спектакля (три тысячи семьсот пятьдесят рублей от трех представлений) был направлен в пользу благотворительных заведений. По мнению корреспондента петербургской газеты «Северная почта», «превосходный и всем известный талант» госпожи Франк «оказался еще с большим блеском в роли Юлии, которую играла она с отменным блеском и выражением»17. В спектакле принял участие известный итальянский певец, впоследствии — любимец московской публики [М. — ?] Тарквинио. «Г. Тарквинио, молодой художник из Неаполя, при занимательном и приятном виде, соединяя трогательный и мелодический голос свой с отличным искусством, с игрою выразительною и благородною, в роли Ромео, придал немало красоты представлению, которое многих заставило проливать слезы и к совершенству коего недоставало ничего»18.
Кроме того, Бернард вообще не упоминает о балах, что можно объяснить его юным возрастом, а также не сообщает о композиторском творчестве виленских музыкантов и любителей (за исключением упомянутого выше полонеза собственного сочинения). Но, по-видимому, среди местных аматёров все же были композиторы-дилетанты. Одно из свидетельств тому — кантата, специально сочиненная в честь приезда в Вильно в апреле 1812 года императора Александра Первого и исполненная на торжественном приеме в Дворянском собрании хором любителей19.
Неподдельное восхищение вызывают интенсивность концертной жизни и особенно — попытка исполнения местными силами оратории «Сотворение мира» Гайдна. Вильно, который в 1840-е годы прославил выдающийся польский композитор Станислав Монюшко20, где родился и получил начальное музыкальное образование русский композитор и музыкальный критик Цезарь Антонович Кюи, уже в начале XIX столетия может быть назван одним из наиболее музыкальных провинциальных городов России.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Исследование осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Грант № 04-04-00267а.
2	Наиболее полную информацию об издательской деятельности М. И. Бернарда см.: Вольман Б. Л. Русские нотные издания XIX — начала XX века. Л., 1970. С. 75-92.
3	Двенадцать песенок для юношества с аккомпанементом фортепиано. Для употребления в учебных заведениях. Музыка М. Бернарда. СПб.. [1871].
4	Бернард М. И. Воспоминания старого музыканта // Нувеллист. Литературные прибавления. 1849. № 7. С. 52-53. № 10. С. 73-75. № 12. С. 91-95.
103
М. Г. Долгушина
5	Севергин В. М. Записки путешествия по западным провинциям Российского государства, или Минералогические, хозяйственные и другие примечания, учиненные во время проезда через оные в 1802 году. СПб., 1803.
6	Там же. С. 61-62.
7	Там же. С. 60-61.
8	Бернард М. И. Воспоминания старого музыканта // Нувеллист. Литературные прибавления. 1849. № 10. С. 73.
9	Там же. С. 73.
10	Там же. С. 73.
11	Возможно, мемуарист ошибается, и посещение Штейбельтом Вильно датируется 1809 годом. Различные версии даты прибытия музыканта в Россию и, соответственно, времени его турне по прибалтийским городам рассматриваются Л. М. Золотницкой в книге «Даниэль Штайбельт в России». СПб., 2000. С. 16-18.
12	Бернард М. И. Воспоминания старого музыканта // Нувеллист. Литературные прибавления. 1849. № 10. С. 74.
13	Там же. С. 74.
14	Золотницкая Л. Даниэль Штайбельт в России. СПб., 2000. С. 11.
15	Бернард М. И. Воспоминания старого музыканта // Нувеллист. Литературные прибавления. 1849. № 10. С. 75.
16	Там же. С. 75.
17	Северная почта. 1810. 22 июня. № 67.
18	Там же.
19	См.: Александр I в Вильне (отрывок из дневника Виленского помещика). Пер. с польской рукописи // Памятная книжка Виленской губернии. 1861 год. Ч, 2. Вильна, [1861]. С. 78-94. По словам мемуариста, в кантате «как обыкновенно, сравнивали Александра по доброте с Титом» (с. 83). В этом же источнике упоминается бал в доме Миллера на немецкой улице (с. 82-83).
20	Станислав Монюшко служил в Вильно с 1840 года органистом церкви Св. Иоанна. В Вильно написана и впервые исполнена (1848) его «Галька» — первая польская классическая опера.
М. ЛЕЙН {Москва—Хайфа) И. ЛЕЙН {Рига—Мюнхен)
Невельская семья Хейн—Лейн
Оживленную переписку с этими двумя авторами, начавшуюся в конце 2004 года, можно смело отнести к разряду важнейших источников для изучения истории Невеля.
Мина и Ирена Лейн обе пра-пра-правнучки раввина Переца Хейна, разыскали и записали то, что известно потомкам об этой невельской семье. Эта кропотливая работа — также попытка проанализировать события взглядом современного человека, который любую гипотезу может сверить с опубликованным в многочисленных книжных, журнальных изданиях и в Интернете.
Ред.
История рода — это такая длинная «борода». Пришло время немного «расчесать» нашу длинную «бороду», пролежавшую на чердаке истории около двух веков. Прежде всего надо рассказать, почему фамилии Хейн и Лейн — суть одна и та же фамилия.
Наш прадед Эльхонан Лейн был старшим сыном, а Менахем-Мендель — младшим. А между ними у Мойше-Лейба Хейна — Лейна был еще сын Хаим-Довид.
Мойше-Лейб был сыном известного раввина Переца Хейна. (Рав — по-русски «раввин» или «учитель» — звание, которое присваивается человеку, если он заканчивает обучение в религиозной специальной школе ешиве. Рабби — по-русски «мой раввин», в переводе «мой учитель». Раб-бейпу — по-русски — «наш раввин» или «наш учитель». Например, очень почитаемый в религии Моше (Моисей), который вывел евреев из египетского рабства, называется Моше Раббейну. Звание рав не обязательно повторять рядом с именем каждый раз, а звание рабби — обязательно, ведь всего их было 7 человек.)
У Переца Хейна было помимо Мойше-Лейба еще три сына и дочь.
Когда Мойше-Лейб подрос, в России, в 1827 году, был введен Закон, из которого следовало, что дети евреев тоже должны служить в царской армии. Но если у христиан брали в армию по семь рекрутов с тысячи человек, и то раз в два года, то у евреев стали забирать по десять рекрутов
105
М. Лейн. И. Лейн
с тысячи человек ежегодно. В отличие от других, их призывали в армию не с восемнадцати, а с двенадцати лет. Детей увозили в школы кантонистов, созданные некогда для сирот и детей солдат из крепостных. Там еврейских детей силой крестили. А забривали в солдаты не на год-другой, на 25 лет.
И вот в мирную, хотя и нищую жизнь еврейских местечек в черте оседлости пришел этот новый Закон. Служба в армии для религиозных еврейских парней виделась неприемлемой и разрушающей все представления о порядке жизни, предусмотренном древними законами их дедов и прадедов. По Указу, однако, если в семье был один-единственный сын, то в армию его не забирали.
И тогда поехал Мойше-Лейб к уважаемому рабби Менахем-Менде-лю Шнеерсону в Любавичи за благословением на освобождение от армии и за советом, как быть. Тот заглянул в бумаги, написанные, конечно, на русском языке, и сказал: надо сделать тебя «единственным сыном», сотри верхнюю часть буквы «X». Так и сделали. Буква стала похожа на «Л», и Мойше-Лейб получил новую фамилию — Лейн. А отец Перец сделал заявление властям, что он их приемный сын, что родители его умерли.
Эта история передается из уст в уста в течение почти двухсот лет, из поколения в поколение двух семейств Хейн и Лейн. Так она записана и в книге «Камни Хейнов», изданной в 2002 году в Америке.
Менахем-Мендель Лейн из Невеля уехал в Палестину в 1927 году, а молодежь еще раньше: его первый сын — в 1922 году, потом остальные, кроме одного сына — Арона, он пустился в другую сторону и переехал жить в Москву. В 1950 году, после образования государства Израиль, на радостях они все вместе поменяли фамилию Лейн обратно на Хейн. Некоторые из потомков, постепенно уезжавших из России, не стали этого делать. Вот откуда пошла вся кутерьма. Но сегодня нам известно, что все мы — Хейны и Лейны — одна большая семья.
В Невеле до конца жизни проживали Эльхонан Лейн, который умер в 1910 году, Хаим-Довид Лейн, умерший в 1939. Оба были похоронены на еврейском кладбище Невеля, как их отец.
Средний сын Моше-Лейба Хейна-Лейна, которого звали Хаим-Довид Леин, родился приблизительно в 1850 г. и всю жизнь прожил в Невеле.
11осле женитьбы поехал на несколько месяцев учиться в ешиву городка Любавичи к очень уважаемому в округе Рабби Шмуэлю. Там он сдал дополнительно экзамен и получил диплом резника, а позже занял в Невеле должность резника. В пожилом возрасте, когда стало казаться, что руки его уже не годятся для выполнения работы резника, он спросил
106
Невельская семья Хейн—Лейн
своего Рабби — теперь это был другой человек по имени Иосиф-Ицхак — не пора ли ему оставить ответственную должность? Проверка была простая, но точная: Рабби велел ему взять бокал, наполненный вином, и поставить на ладонь. У Хаим-Довида не пролилась ни одна капля. В последние годы жизни, когда руки его действительно потеряли былую силу, он взял в помощники своего сына Менахем-Менделя. Сын держал птицу, а отец исполнял строгие религиозные предписания.
О Хаим-Довиде говорили, как о человеке очень обязательном, особенно скрупулезно и прилежно изучающем Священное писание. Из писем Рабби Иосифа-Ицхака можно понять, что рав Хаим-Довид — один из ближайших его духовных последователей, он пишет ему доверительно, как близкому другу. Например, в одном из сохранившихся писем Хаим-Довид советует старшему другу: «...хорошо было бы каждую субботу утром, еще перед началом молитвы, прочитывать книгу Царя Давида». Рабби Иосиф-Ицхак соглашается с ним и вводит прочтение Псалмов Давида для всех молящихся в синагоге один раз в субботу, перед началом нового месяца. Он также добавляет, что эти чтения должны сопровождаться застольной субботней встречей всей общины. С тех пор это стало обычным субботним ритуалом.
Жена Хаим-Довида, Цивия, родила ему троих детей: сыновей Иешуа и Менахем-Менделя, а также дочь Малку-Ципору, в замужестве Цинман
Хаим Довид Лейн дожил почти до 90 лет, умер в 1939 году и похоронен в Невеле. Чтобы завершить повествование об этой невельской семье, остается рассказать о судьбе троих его детей.
Старший сын Иешуа родился в Невеле в 1884 году. Окончив ешиву в Любавичах, он впоследствии получил место рава в городке Бешенко-вичи, где когда-то был раввином его знаменитый прадед — Перец Хейн В 1918 году большевики добрались и до этого города, начались преследования религиозных людей. Пришлось бежать с семьей в Невель, где к верующим относились не так подозрительно. Он поселился в доме отца и организовал в нем школу для изучения Торы — ешиву. Конечно, нелегальную, поскольку все, официально до революции существовавшие, были большевиками закрыты.
В конце тридцатых годов началась беспощадная охота на религиозных деятелей. В 1938 году, очевидно по доносу, в дом старого Хаим-Довида пришли с обыском, ученики успели бежать. Иешуа вынужден был опять скрываться, теперь в городке Рудня, где он все-таки продолжал нести службу рава и резника. В 1942 году немецкие фашисты убили всех евреев Рудни, в их числе погиб Иешуа Лейн с семьей. Все жертвы захоронены в общей могиле.
107
М. Лейн, И. Лейн
Младший сын Менахем-Мендель в дни доноса и обыска в 1938 году жил в невельском доме отца. Его арестовали и больше года продержали в тюрьме, так и не найдя состава преступления.
Сотрудники Музея истории Невеля обнаружили следующие сведения: «Лейн Мендель Давыдович, 1876 г. р., род. в Невеле, еврей, служитель религиозного культа, арестован 26.08.1938 г. по ст. 58-10-11 УК РСФСР. 16 ноября 1939 г. дело прекращено, реабилитирован».
Но на долю Менахем-Менделя выпали и дальше нечеловеческие страдания. Вместе с матерью Цивией и женой он был замучен немецкими фашистами в 1941 году. Свидетели рассказывают, как это было:
«После захвата Невеля, фашисты повесили Менахем-Менделя. Повесили за одну руку. И так он висел три дня. Он был сильным широкоплечим человеком, но от невыносимой боли он кричал.
Каждую ночь его мать Цивия тайком пробиралась к сыну, чтобы накормить Крики его были слышны от одного конца города до другого, и жители просили немцев снять его с виселицы. На четвертый день два немецких солдата начали его снимать. Когда ноги Менахем-Менделя коснулись земли, он здоровой рукой так ударил немецкого зверя, что тот упал замертво. Другой солдат немедленно убил Менахем-Менделя.
Цивия была в отчаянии от убийства сына. Она побежала домой, схватила одежды для похорон, которые они с мужем в молодые годы сшили на случай смерти. В те времена существовало суеверие, что он удлиняет жизнь человеку — этот заранее приготовленный саван. Как и мужу перед смертью, ей было почти 90 лет. Она достала свой саван и побежала с ним на кладбище, легла рядом с могилой мужа, готовая умереть.
На следующий день немецкий солдат нашел ее там, потащил по улицам города, волоча за одежду. Он доволок старую женщину к дому ее невестки Ривке-Рейзел, жены сына, которая оплакивала своего замученного мужа Менахем-Менделя. Фашист загнал обеих женщин в уборную, запер дверь и поджег дом».
Дочь Хаим-Довида, Малка-Ципора, родилась в Невеле в 1890 году. За небольшой рост и легкий характер девочку прозвали Фейга — птичка, и так всю жизнь и звали. Она вышла замуж за рава Якова Цинмана. Переехала после Революции жить в Ленинград. Умерла в 1980 году и похоронена на еврейском кладбище Ленинграда Ее сын Меер Цинман был репрессирован в Ленинграде в 1938 году за нелегальное изучение Торы. Отбывал ссылку в Красноярском крае до 1956 года. После лагеря он был лишен права вернуться домой и умер в Ташкенте, где похоронен на еврейском кладбище в 1970 году.
108
Невельская семья Хейн—Лейн
СВЕЧА ХЕЙНОВ
Почти двести лет спустя вспоминают невельскую фамилию Хейн, стоит зайти разговору о духовной жизни евреев в маленьких городках на границе Белоруссии, России, Литвы и Польши. Имя это переводится с языка иврит на русский язык как «симпатичный, любезный».
Знали, однако, что в роду Хейн было еще два имени. Одно имя — Гар-сиан (Garcian), часто встречающееся в Испании другое — Жентипь (Gentil). А поскольку люди помнили, что их пра-прапрадеды еще в XIV веке бежали из Испании, спасаясь от жестокостей католической инквизиции, это никого не удивляло. Если перевести имя Gentil с испанского языка, получится тоже «любезный, симпатичный».
И конечно, совпадение это не случайно. Очевидно, что-то особенное было в семье Хейн, привлекавшее многих соплеменников Наверное, находили в ней поддержку, умение выслушать и помочь добрым словом, терпеливую мудрость, которая опиралась на мудрость старинных, тысячелетних свитков — Торы. Именно этого людям чаще всего не доставало, потому что так часто евреев судьба вынуждала идти все дальше, искать более спокойное место для жизни своих детей. Так и тянулся поток переселенцев, пока не пересек пол — Европы и частично осел в восточной части тогда еще Польского царства, в живописном озерном крае на юге от Валдая.
Записанная история Переца Хейна начинается с 1820 года В этот год он окончил специальную школу — ешиву у второго Любавического ребе — Адмора Доба-Бера, сына Старого Рабби Шнеура-Залмана. В этот год он переехал в Невель.
Здесь он женился и у него родился сын Меир, но жена родов не перенесла. Вскоре, в 1826 году, он получил должность раввина в Бешенкови-чах, повторно женился, на Мирьям, и у них родились сыновья Мойше-Лейб, Авраам, Довид-Цви-Гирш. Но в Бешенковичах семья пробыла недолго, вернулась в Невель, где выросли все его дети, и где Перец Хейн служил раввином почти 40 лет до 1866 года.
А потом, как человек опытный и знающий, был назначен раввином в губернскую столицу Чернигов, старинный и очень красивый город на притоке Днепра, реке Днестр, и прослужил еще 10 лет до 1875 года.
В год 1866, когда третий любавичский Рабби-Гаон ХаБаДа, что значит по-русски учитель и праведник, Менахем-Мендел Шнеерсон, его близкий друг, попросил Переца Хейна на эту должность, треть населения Чернигова составляли евреи. Вот что можно прочитать об этом времени в «Еврейской энциклопедии» изданной в царской России в 1911 году. «По ревизии 1847 года в уезде имелись “еврейские общества”... Черниговское — в соста
109
М. Лейн, И. Лейн
ве 2783 душ. По переписи 1897 года — в Чернигове из 27 тысяч жителей, евреев — 8805 В уездных городах доля еврейского населения значительно больше. Так, в городке Березна жителей 9922, среди них 1357 евреев».
Но вернемся в Невель середины XIX века. У Переца Хейна с женой Мирьям росли трое сыновей: Мойше-Лейб, Авраам-Арон, Довид-Цви-Гирш — и дочь Хана. Ежедневно изучать грамоту с младшими детьми и читать Тору в мужском кругу было совершенно естественно для каждой семьи. Понятно, что еврейская жизнь протекала под опекой раввина города. Хейны много времени отдавали обучению молодых людей, но жили скромно, если не бедно. Например, в Чернигове, семья жила в помещениях училища «Талмуд-Тора».
Раввин Перец, а позже его сын Довид-Цви-Гирш, ставший в Чернигове главным раввином, не уставали повторять и каждый год вместе с началом чтения Торы начинали сызнова: душа спускается в этот мир, чтобы очистить и исправить наше животное начало, чтобы научить тело «думать и понимать». Душа должна стать простой, цельной и чистой. Гордыня — это смертный грех. Надо научиться владеть всеми своими чувствами, всеми силами души и быть хозяином трех ее одежд: мысли, речи и действия. Что бы ты ни делал, помни, ты занимаешься служением Творцу, богат ты или беден.
О мудрости и знаниях Переца, о его современных толкованиях иудейских законов ходили легенды далеко за пределами Невеля и Чернигова. Сотни простых людей приезжали к нему, пользовались его советом и покровительством. Основная масса евреев, измученных бедностью, сознанием, что нужно постоянно выкручиваться, пробиваться и жить среди «чужих», часто находилась на грани отчаяния. Люди судорожно работали, чтобы иметь пропитание, поэтому особого времени на изучение Торы они не имели. Зато с радостью собирались на молитву. Без хасидского оптимистического взгляда они примирились бы с гибелью. Вот почему это движение как пламя распространилось именно в местечках российской «черты оседлости».
Хасиды с их демократизмом и бескорыстием давали, конечно, много больше, чем ортодоксальные кагальные синагоги. Цадик был исповедник, учитель, руководитель и, сверх того, отец. Его «двор» — социальная служба, биржа труда, товарищеский суд, центр помощи бедным, брачное бюро. Он был организатором застолий, лекций, дискуссий, праздников при свечах и музыкальных программ, поминовений, инициаций и совершеннолетий.
Цадик был для простых людей как добрый пастырь. Он облегчал душу, как это делает хороший врач-психотерапевт, он говорил: твой горький опыт не бессмыслен, и он тоже учтется выше. Бог прост, не так уж недоступен для понимания он не ревнует ни к твоему счастью, ни к твоей доброте.
ПО
Невельская семья Хейн—Лейн
Напротив, путь к нему лежит через человека. Спящее дитя, нежная мать, старик, прислушивающийся к шелесту дерева — Бог в каждом из них. Знай, что много стезей ведет к Богу, но самая верная из них — путь радости, а не слез. В сущности, вера хасидов была вестью о том, что каждый человек ежедневно обновляется, и была призывом к радости.
Перец Хейн умел вдохновлять учеников, а в этом-то умении вдохновлять и кроется могущество. И он не боялся разноголосицы среди них — словесные мятежи и полемика пролетали, как свежий ветер. В субботние дни самые почетные гости садились за стол вместе с ним, а все остальные посетители стояли вокруг и дожидались конца трапезы, после чего на исходе субботы он читал проповедь, потрясая сердца неожиданными логическими ходами. Временами он начинал воодушевленно петь религиозный гимн, хасиды вторили ему, танцевали, заражались общим восторгом, ощущая это действие как общение с Богом. Равные ему по духу уважали его за умение необычайно ясно и подробно раскрыть перед слушателями таинственные каббалистические понятия. Его называли Рабби-Гаон.
Особой любовью пользовались притчи, которые обладают чудесным свойством: они способны пробудить от духовной спячки. Разбросанные по сотням хасидских текстов, сохранились маленькие легенды о Переце Хейне. Кто знает теперь, сколько в них правды, сколько вымысла, но дух их жив.
* * *
Рабби Перец и его преданный ученик прогуливались как-то в лесу, беседуя и прислушиваясь к птичьему щебетанию. Ученик промолвил: «Хотелось бы понимать, что они говорят». — «А то, что ты сам говоришь, ты понимаешь?» — откликнулся учитель.
Двое ученых горожан, отец и сын, ехали в коляске из города на дачу. Дорога повернула, и они увидели двух хасидов, отдыхавших под развесистым деревом. Ботинки те сняли, сюртуки висели на суку, шляпы лежали в стороне — видать, притомились в пути. Руки у обоих были закинуты за голову, глаза прикрыты. Первый пересказывал текст толкования одного сложного места, а другой сосредоточенно его слушал.
Те, кто лежали под деревом, даже не заметили, как рядом проехала и остановилась повозка, как два земляка привстали в ней, а потом тихо отъехали. Отец сказал сыну.
— Вот уже тридцать три года, как эти два учителя пешком приходят в Любавичи перед праздником Шавуот. Я бы с закрытыми глазами, только прислушавшись, мог угадать, кто они — реб Перец и реб Менахем-Мендель из Бешенковичей
111
М. Лейн, И. Лейн
Как-то пришел Перец в Любавичи по делам, зашел в ешиву, а мудрец Менахем-Мендель Шнеерсон (Цемех-Цадик) ему говорит:
— Перец, я думаю послать тебя в Чернигов, как раввина города.
— Но ведь там уже трудится старый Раввин Моше, из любавичских, человек твердый в своем мнении, к тому же он из членов тамошней общины. И раввинов получше меня он не согласился принять.
Тогда сказал ему мудрец Менахем-Мендель:
— Я дам тебе письмо к Моше, я знаю что написать.
Когда через некоторое время Перец пришел в Чернигов, его действительно сразу приняли и назначили раввином. Почему так произошло? Как-то за братской трапезой он задал этот вопрос раввину Моше и услышал:
— Много лет назад я присутствовал на поучительной беседе мудреца Эмцои в Нежине. Он говорил слова, которые постороннему человеку могли показаться беспорядочными. Мы слушали сердцем и душой, каждый взял тогда для себя то, что относилось к нему, я взял то, что относилось ко мне. Многие названные вещи за годы уже произошли и исполнились практически. Среди прочего я услышал тогда из его уст: «И сегодня есть хорошие молодые люди, Перец из Смилиан — хороший, дельный человек».
Я не знал, кто такой Перец из Смилиан. И когда ты принес письмо, и написано в нем было: «Посылаю тебе на должность раввина Переца из Смилиан», стало ясно мне, кого имел в виду мудрец Эмцои тогда. И я помог тебе.
Рабби Перец назывался среди хасидов разными именами — Перец из Бешенковичей, Перец из Невеля, а имя Перец из Смилиан забылось совершенно, потому что то имя было у него в молодости...
* * *
В 1875 году Перец Хейн передал свою должность в Чернигове младшему сыну Довид-Цви-Гиршу (его фотография есть в семейном архиве), который шестнадцатилетним был привезен в Чернигов, учился у отца, следовал его примеру и заслужил общее признание. Пятьдесят лет отец и сын Хейны несли традицию и обучали молодежь в Чернигове. Передав дела, Перец вернулся в Невель, город, где прожил лучшие свои годы. До почтенной старости он жил в семье старшего сына Мойше-Лейба, того самого, которого всем миром спасали от двадцатипятилетней службы в армии, переделав фамилию на Лейн.
Но похоронен Перец Хейн, очевидно, все-таки не в Невеле. Известно, что жена его умерла задолго до него и, отойдя от дел, он гостил то у одного из сыновей, то у другого. Есть запись одного хасида: «...Перец сказал сыну Довиду-Цви, что вскоре он умрет, и так оно случилось. Он умер в полном
112
Невельская семья Хейн—Лейн
сознании после дневной молитвы». Как он мог сказать — не по телефону же, не было в то время телефонов. Значит, похоронен все-таки в Чернигове.
Когда пришло время, Довид-Цви-Гирш женился. Его старшая дочь, названная Рахель, повзрослев, вышла замуж за хасидского раввина Шлом-Шломо Шнеерсона из знаменитой любавичской семьи, и у них родилась дочь Зельда.
Раввин Довид-Цви-Гирш Хейн продолжал быть на своей сугубо мирной должности в Чернигове до Революции 1917 года. Временное правительство в России отменило «черту оседлости», и освобожденные люди стали переселяться в крупные города — Москву, Петроград, Киев, Ригу в поисках работы и лучшей доли. В том числе некоторые из Хейнов и Лейнов. Но захватившие власть большевики начали безжалостно разрушать и грабить старые учреждения, храмы, закрывали приходские школы, для еврейских синагог, школ и училищ никаких исключений не делали. ЧК — чрезвычайные комиссии — зверски расправлялись с недовольными, с «темным элементом» — расстреливали людей по доносам или подозрениям. Так утверждалась новая идеология «мирового пролетариата», желавшая заменить собою все религии. По трагической иронии судьбы противостояли старому укладу и молодые еврейские активисты, нередко раскол проходил внутри семьи.
В 1919 году в разгар гражданской войны на юге России армия генерала Деникина, одна из «белых», громила большевиков — «красных» и не щадила населения. Одна за другой катились волны реквизиций, грабежей и погромов. Красные и белые, петлюровцы и прочие убивали друг друга за право царствовать на поверхности земли. О том, что в мире есть глубина, они не помнили, а часто и не догадывались. В этой буре, захлестнувшей мир, хасидские духовные отцы были ни с теми, ни с другими. Они были со своим Творцом, чтобы мир устоял.
В городе Нежине был убит сын Довид-Цви-Гирша, Менахем-Мендель Хейн — он был раввином города. Известно, что от смерти во время погрома в Чернигове семью старого, уже семидесятилетнего Довид-Цви-Гирша спас врач, который спрятал всех в городской больнице.
Настали черные дни, горькое время для семьи Хейн. Хотя постепенно прекратились расстрелы на улицах, Советы узаконили тяжелые запреты. Даже проговориться о своей вере или намерении отмечать древний праздник или ритуал было опасно — новые советские правители считали это преступлением.
Довид-Цви-Гирш Хейн решил, что оставаться в большевистской России бессмысленно и опасно. Вместе с семьей дочери он уехал в 1925 году в Палестину, чтобы попробовать всю жизнь опять построить заново,
113
М. Лейн, И. Лейн
теперь, наконец, на земле предков. Они поселились в Иерусалиме и были приняты общиной с почетом. Но в 1926 году он, а затем его зять умерли в непривычном климате от воспаления легких Осталась дочь Рахель с внучкой Зельдой.
Из глубокого уважения к знаменитым раввинам и философам — ее прадеду, а также отцу и деду, Зельда, девочка 12-ти лет, получила от Раввина Иерусалима разрешение читать в синагоге ежедневно в течение года кадиш — заупокойную молитву. Оба они похоронены в Иерусалиме на Масличной Горе, и могилы их известны.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРОВ
О нашем прадеде Эльхонане Лейне, старшем сыне Мойше-Лейба Хейна — Лейна, известно немного — только то, что написал о нем его самый первый внук Элиэзер (Лазарь) Лейн уже в преклонном возрасте в 1984 году.
«Дед мой Эльхонан Лейн (1840 — 1910) получил образование рава и был известным в городе талмудистом. Говорили, он обладал также способностями коммерсанта. Он решил сделать карьеру, женившись на Рив-ке Элькат, дочери мануфактуриста. Так и вышло: бабушка Ривка успешно вела дело в магазине, а дед Эльхонан дома обучал своих детей премудростям Торы. Эльхонан был высоким красивым человеком, добрым, отзывчивым и любил детей. Он умер в Невеле, а бабушка в старости переехала к сыну Перецу в Ленинград, там похоронена на еврейском Преображенском кладбище недалеко от синагоги.»
У них было 10 детей, но в живых остались только четверо: сыновья Хаим-Мендель (дед Мины), Перец, Давид (дед Ирены) и одна дочь Хая Лейн-Донияхи.
Уже написана книга «Генеалогия семьи Хейн-Лейн», которая документально рассказывает именно о детях, внуках и правнуках Эльхонана Лейна, о судьбах, связанных с историей 20 века, двух мировых войн и зверского истребления еврейского населения Европы. Планируется, что книга выйдет в свет в 2006 году.
Даже простое перечисление биографических фактов приоткрывает картину «века-волкодава». Вот эти факты.
Все лети Эльхонана и Ривки Лейн родились в Невеле в XIX веке. Однако, судьбы их, как и судьбы многих людей их поколения, разнообразны, далеки от патриархальной размеренной жизни и часто трагичны.
Хаим-Мендель (дед Мины), старший сын, со своей женой Сарой — умерли и похоронены в Москве дважды. Первый раз на Дорогомилов
114
Невельская семья Хейн—Лейн
ском еврейском кладбище, а при реконструкции Москвы их дети вынуждены были перенести останки на новое еврейское кладбище Востряково. Два их сына Залман и Моисей пропали без вести на фронтах гражданской войны в России в 1918 году.
Перец, средний сын, его жена Ривка и их младший сын Эльхонан погибли от голода в 1942 году в блокадном Ленинграде и захоронены в общей могиле на Пискаревском кладбище. Их старший сын Моисей — репрессирован в 1938 году, отбывал ссылку в Красноярском крае до 1956 года. Единственная его вина заключалась в том, что он вместе со своим троюродным братом, сыном Малки-Ципоры Цинман, дочери Хаим-До-вида Лейна из Невеля, изучал Тору в нелегальной ешиве в Ленинграде.
Давид, младший сын (дед Ирены), его жена Берта, их родившиеся в Невеле дочь Рахель и сын Соломон, его жена Дора с родителями, а также их маленький сын стали узниками Рижского гетто, были расстреляны в Румбуле в 1941 году и закопаны во рву. Остался в живых только Соломон (отец Ирены), был отправлен в нацистские концлагеря, освобожден британскими союзниками из лагеря Штутгоф Магдебург. Один из 200 чудом уцелевших в лагерях рижских евреев, он вернулся в Ригу и дожил до 90 лет.
Хая Лейн-Донияхи, дочь, умерла и похоронена на городском кладбище Выборга. Ее муж Давид, который умер 30-ю годами раньше, похоронен в Ленинграде, на еврейском Преображенском кладбище. Оба они пережили блокаду Ленинграда. Их два сына — Хаим и Моисей — воевали и погибли в 1941 году в боях: Хаим под Ленинградом, а Моисей — в Литве. Младший сын Эльхонан воевал на фронтах до Победы.
Таков был XX век для потомков Эльхонана Лейна, нашего прадеда, чьим именем, по еврейскому обычаю передавая его из прошлого в будущее, называли рождавшихся в семье внуков и правнуков.
Февраль 2006
Авторы пользовались материалами из разных источников, в том числе:
I.	Еврейская энциклопедия. Т. 15. СПб., 1911.
2.	Хамуталь-Бар-Иосель. «О поэзии Зельды». Издательство «Кибуц Меюхад», Израиль, 1988 (на иврите).
3.	Камни Хейнов. Нью-Йорк, 2002 (на английском языке и на иврите).
4.	Майк Роуз (Лондон). Еврейская община Невеля и ее религиозная жизнь (1772— 1917 гг.) // Невельский сборник. Вып. 9.
М. А. ДОММЕС {Санкт-Петербург}
Лейб-медик Лев Бернардович Бертенсон
На предыдущих Чтениях я уже немного рассказывала об этом человеке: один раз — в связи с М. П. Мусоргским, другой — когда шла речь о певице Мариинского театра Ольге Аполлоновне Скальковской, мужем которой был Лев Бернардович.
Теперь мне хочется обрисовать этого заслуживающего внимания врача подробнее, показать его роль в истории отечественной медицины, его разносторонние интересы. Это один из примеров, как человек из провинции стал хорошо известен не только в своей стране, но и за ее пределами, благодаря своим профессиональным и человеческий качествам.
Прекрасный специалист, чуткий, отзывчивый к больным он снискал любовь и уважение своих многочисленных именитых и не очень пациентов. Опытный врач-терапевт, умелый диагност и авторитетный общественный деятель, так много сделавший для медицины, для обращавшихся к нему за помощью людей, теперь мало кому известен, и я хочу восстановить справедливость.
Родился Лев Бернардович Бертенсон 29 июля 1850 года в Одессе, в семье государственного служащего, занимавшегося также общественною деятельностью и активно сотрудничавшего в местных газетах. Отец был известен также и как переводчик с немецкого языка (критики высоко оценивали качество перевода романа Филиппсона «Марраны» (Одесса, 1842). Мать Льва Бернардовича — Анна Самойловна, урожденная Френкель, немного занималась литературной деятельностью и воспитывала детей, которых в семье было 5 человек — 3 сына и 2 дочери. Родители уделяли детям много внимания, старались дать им хорошее образование Впоследствии Лев и Василий стали известными врачами, Полина — прекрасной пианисткой.
Вообще врачей в роду Бертенсонов было довольно много. В Одессе всю жизнь проработал дядя Льва Бернардовича Алексей Васильевич (1825-1909), ко горый был врачом Одесской Мариинской женской гимназии и ординатором Городской больницы. Он ведал также лечебными за
116
Лейб-медик Лев Бернардович Бертенсон
ведениями на лиманах, особенно много сделав для благоустройства Ку-яльницкого лимана. Много сделал для медицины другой дядя Льва Бернардовича — почетный лейб-медик Высочайшего Двора Иосиф Васильевич (1835-1895), известный как создатель Рождественской больницы в Петербурге, руководитель школы фельдшериц и лекарских помощниц, редактор ряда медицинских изданий. Он был другом и последователем Хирурга Н. И. Пирогова, автором его первой биографии. Конечно, и он оказал влияние на выбор профессии своих племянников. Уездным врачом Подольском губернии был еще один родственник — Иосиф Самуилович (1809-1852).
Начав учебу в Одессе, Лев Бернардович затем переехал в Петербург, где продолжил образование в ларинской гимназии, по окончании которой в 1868 г. поступил в Военно-Медицинскую академию. Успешно закончив академию в 1872 году в звании лекаря, он для усовершенствования был на два года прикомандирован к клинике Военного госпиталя, где работал под руководством профессоров Экка и Эйхвальда.
С 1875 года началась служба Льва Бернардовича в Николаевском военном госпитале, где он проработал 17 лет и был сначала ординатором, а затем консультантом по внутренним болезням и являлся инициатором ряда полезных преобразований. Именно в этот госпиталь по просьбе друзей композитора им был помещен М. П. Мусоргский, которого он выдал за своего денщика, так как штатских лиц в госпиталь не принимали. Лечение Мусоргского проходило под его постоянным контролем, и относился он к композитору не только как к пациенту, но и другу.
Л. Б. Бертенсон занимался и частной врачебной практикой. Как свидетельствовал его брат Василий, «на приемах бывало всегда много больных. Начинал он принимать в шесть часов вечера и зачастую оканчивал осмотр около часу ночи1. Плата была часто символичной, а иногда и вовсе не взималась. Известен, например, случай, когда К. С. Станиславский привез к нему свою мать, а в качестве платы Лев Бернардович потребовал, чтобы они у него отобедали2. В 1879 году на собрании комитета общества вспомоществования студентам С.-Петербургского университета Бертенсону была выражена благодарность за бесплатное лечение студентов3.
Среди пациентов этого врача были члены царской семьи. Так он в течение 5 лет состоял при Дворе Великой княгини Елены Павловны, сопровождал ее в заграничном путешествии. Он консультировал Великого князя Алексея Михайловича и в 1894 году ездил по его вызову в Сан-Ремо. В 1901 году в газетах публиковались бюллетени за его подписью о состоянии здоровья Его Императорского Высочества князя Евгения Мак
117
М А. Доммес
симиллиановича Романовского Герцога Лейхтенбергского, а в 1903 году — бюллетени о состоянии здоровья Великого князя Михаила Николаевича, которого затем сопровождал в поездке на лечение в Канны К нему за помощью обращались высочайшие сановники, например, его пациентом был военный министр Петр Семенович Ванновский. Особенно много Бертенсон сделал для представителей театрального и литературного мира, многие из которых становились его друзьями. Он лечил, например, Ф. И. Шаляпина, М. Г. Савину, Н. С. Лескова, Л. В. Григоровича и многих других
Его советами постоянно пользовался И. С. Тургенев. В 1882 году Бертенсон приезжал к нему в Буживаль (под Парижем), обследовал больного, поставил диагноз и назначил лечение. Затем консультация продолжалась с помощью писем (сохранилось 16 писем Тургенева к Бер-тенсону)4.
В январе 1902 г. по просьбе Софьи Андреевны Толстой Лев Бернардо-вич ездил ко Льву Николаевичу в Гаспру (Крым). Повторный визит состоялся в июне того же года. Сохранилась сделанная в эти дни Софьей Андреевной фотография, известная под названием «Два Льва: литературы и медицины». Вот как впоследствии писала жена Толстого в своем дневнике: «Умный, простой в обращении человек и, очевидно, опытный и знающий доктор»5. Интересные сведения о встрече с Толстым можно найти в «Страничке к воспоминаниям о Л. Н. Толстом», опубликованной Бертенсономв 1911 году6.
Л. Б. Бертенсон помогал Л. Н. Толстому не только врачебными советами. Пользуясь своими обширными связями, он нелегально переправлял в Лондон запрещенные в России произведения писателя для публикации в издательстве «Свобода слова». Из Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве я получила ксерокопии двух писем секретаря Толстого Черткова, подтверждающих этот факт. К сожалению, где находятся письма Бер-тенсона к Черткову — неизвестно
Бертенсон переписывался с Н. С. Лесковым, часть писем которого была опубликована в 1915 году. Лесков всегда прислушивался к советам врача, что видно и из одного письма, написанного в оригинальной манере в 1837 году:
«Повели мне, Государь, на твой смотр придти и рассмотри от своей дохтурской хитрости, что мне от той волокиты прикинулось на нутре, или в печенях, или на сердце, или — утих, или задуха, или сглаз, или от обжорства, или от фрязского сладкого вина, с горестию испитого с охранителями Русской Мысли?»7
Совет Бер гепсона обратиться к вегетарианской пище Лескову помог.
118
Лейб-медик Лев Бернардович Бертенсон
Устанавливая диагноз обращавшихся к нему больных, Л. Б. Бертенсон глубоко изучал не только болезнь, но и сопутствующие обстоятельства, личность больного. Большое внимание уделял психотерапевтическому воздействию на больного, всегда мог успокоить и его, и его родных.
Параллельно с работой в госпитале Бертенсон около 20 лет преподавал в школе фельдшериц и лекарских помощниц, где вел курс внутренних болезней и диагностики. В 1879 году в приказе о награждении его орденом св. Анны 3-е степени были отмечены его заслуги по преподаванию в этой школе и бесплатному приему больных в устроенной при школе амбулатории8, а на праздновании в 1897 году 25-летнего юбилея врачебной и общественной деятельности, бывшие ученицы школы преподнесли Бер-тенсону адрес, в котором были такие слова:
«Вы покорили нас своим просвещенным умом и высокими качествами вашей редко-благородной души <...>, ваше строгое отношение к делу, ласковое и внимательное, полное благородной любви к больным, ваше милое и сердечное отношение к нам, ваши чуткость и отзывчивость на наши нужды — памятны каждой из нас <...> Вы служили и служите тем идеалам, к которым стремится каждая из нас на поприще помощи страждущему человечеству <...>»9.
Деятельность Льва Бернардовича в Министерстве земледелия и государственных имуществ (с 1887 г.) была наиболее известна тем, что он обследовал шахты и другие горные предприятия с целью изучения условий жизни и работы там в санитарно-гигиеническом отношении Он побывал на заводах Урала, Бакинских нефтяных промыслах, обследовал предприятия центра и западных областей России. В своих отчетах он подробно характеризовал тяжелое санитарное состояние в этой отрасли, большой травматизм рабочих и предлагал конкретные меры для улучшения существующего положения. Предлагал внести необходимые изменения и в горное законодательство Результатом его усилий было появление в 1897 г. закона о нормировке рабочего дня, а в 1903 г. — закона о вознаграждении рабочих за увечье.
По инициативе Бертенсона в ряде горных учебных заведений было введено преподавание основ оказания первой медицинской помощи и профессиональной гигиены. Некоторое время он сам преподавал в Горном институте и здесь же по его инициативе был создан первый русский музей профессиональной гигиены.
Был он и организатором борьбы с тяжелыми заболеваниями, одним из учредителей созданной в 1910 году Лиги борьбы с туберкулезом. Для пропаганды необходимых знаний среди населения им широко привлекались средства массовой информации.
119
М. А. Доммес
Он постоянно следил за всем новым, что появлялось в медицине, но никогда сразу не брал это на вооружение, а подвергал сначала критическому исследованию. Одним из первых он стал использовать для лечения больных радиоактивность. Большое внимание им уделялось тому, чтобы врачи пользовались проверенными средствами, всячески противостоял шарлатанству, знахарству. Надо сказать, что не все в развитии медицины оценивалось им правильно. Например, он недооценивал достижения тибетской медицины.
Наряду с лечебной работой Бертенсон много внимания уделял общественной деятельности. Он был членом многих медицинских обществ в России и за границей, участвовал в работе медицинских съездов, совещаний, конференций. Так он несколько раз был на съездах по вопросам гигиены и демографии (1894, 1896, 1907), проходивших в Будапеште и Берлине, Международном съезде врачей в Москве (1897), съездах по борьбе с бугорчаткой (так называли раньше туберкулез) — в 1904, 1905, 1908 гг. и др. Являясь членом постоянного Бюро международных съездов по гидрологии, климатологии и геологии, он активно занимался подготовительной работой и сам нередко на них выступал, принимал активное участие в обсуждении докладов, нередко председательствовал.
С 1890 г. он член Горного Ученого комитета, с 1903 г. — совета Министра торговли и промышленности и с того же года — член Медицинского совета, решавшего основные вопросы развития медицины страны. Здесь в основном трудились врачи, имевшие ученые звания, которого у Бартенсона не было, хотя один только его труд по бальнеологии (о котором еще пойдет речь) вполне мог быть диссертацией. Понимая, что отсутствие ученого звания порой мешает его деятельности, он поговорил о возможной защите с начальником Военно-Медицинской академии, но получил четкий ответ: «провалим наверняка». Дело в том, что коллеги не простили бы ему независимости высказываний и критики в свой адрес10.
11ерсчснь членства Бертенсона в различных обществах был бы очень велик Можно для примера назвать некоторые из них: Охранения народною здравия. Борьбы с заразными болезнями. Бальнеологические общества в Одессе и на Кавказе. Что касается зарубежных обществ, то он был членом-сотрудником французского общества гигиены, членом-корреспондентом Берлинского медицинского общества, почетным членом Лондонского медицинского общества. Он не ограничивался членством только в обществах медицинского направления, его интересы были гораздо шире. Он был членом Императорского Минералогического общества, Общества садоводе! на и ряда обществ, связанных с литературой, искусством, например, театрального, русского музыкального, Тургеневского и других,
Лейб-медик Лее Бернардович Бертенсон причем деятельность в этих обществах всегда была достаточно активной. Например, в Русском музыкальном обществе Бертенсон несколько раз избирался директором, имел постоянное место в залах Консерватории среди таких деятелей как Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Глазунов, Ц. А. Кюи. А. К. Лядов, Э. Ф. Направник, В. В. Стасов11.
Перу Бертенсона принадлежит около 80 работ по курортологии, бальнеологии, санитарии, гигиене и другим вопросам медицины. Особенно востребованным было издание книги «Минеральные воды, грязи и морские купания в России и заграницей», ставшей ценнейшим пособием как для врачей, так и для всех тех, кто хотел воспользоваться природными источниками здоровья Первое издание, вышедшее в 1874 году, было написано им совместно с Николаем Воронихиным, затем последовали переиздания в 1882 и 1884 годах, так как книга расходилась очень быстро. Каждый раз авторы дополняли работу новыми сведениями. Вот как отзывалась печать об издании 1882 года: «<...> почтенные авторы рекомендуемой нами медицинской книги, кроме глубокой учености, обладают еще замечательным талантом — излагать свой предает кратко, ясно и популярно — талант, которым обладают немногие наши ученые»12. Вообще многие называли этот труд выдающимся явлением в бальнеологической литературе.
4-е издание, вышедшее в 1901 году. Бертенсону пришлось готовить одному, так как в 1896 году Воронихин скончался. Тем не менее он успешно с этой задачей справился и представил на суд врачей свой труд с несколько измененным названием — слово «минеральные» было заменено на «лечебные», что автор обосновывал в предисловии. Перерыв между предыдущим и новым изданием был довольно большой, так как Бертенсон использовал сведения из появившейся за это время литературы и провел опрос данных по разным местностям. Размер книги был значительно увеличен. Здесь давались сведения о характере минеральных вод, их применении при лечении и о тех местах, которые может выбрать как врач, так и больной. Большим достоинством книги было описание отечественных курортов, которые были недостаточно известны.
Эта книга оказала влияние на развитие курортного дела и в последующем.
Известен факт, что лечивший в 1928 году в Сочи с помощью мацес-тинских источников отмороженные в ссылке ноги И. В. Сталин, почувствовал, что болезнь отступает, удивился и с интересом прочитал оказавшуюся там книгу Бертенсона. После этого на заседании ЦК ВКП(б) им был поднят вопрос о строительстве в Сочи на базе мацестинских источников Всесоюзной здравницы13.
121
120
М. А. Доммес
Заслуги Бертенсона были отмечены орденами и медалями. Он имел ордена св. Анны, св. Станислав, св. Владимира разных степеней, иностранные ордена, например, итальянский ев. Маврикия и Лазаря, персидский Льва и Солнца и др. Русское Общество охранения народного здравия за научно-врачебную и общественную деятельность присудило ему в 1907 году золотую медаль им. Императора Александра И14. В 1897 году он был удостоен звания почетного лейб-медика Двора Его Императорского Величества, а в 1907 — звания лейб-медика. Дослужился Бертенсон до чина Действительного Тайного Советника. Указом Правительствующего Сената от 25 февраля 1887 года за № 1045 возведен во дворянство и вместе с семьей внесен в 3-ю часть Дворянской родословной книги С.-Петербургской губернии15.
В сентябре 1877 года состоялась свадьба Льва Бернардовича с певицей, примой Мариинского театра Ольгой Аполлоновной Скальковской. Поручителями со стороны жениха были Камер-Юнкер Высочайшего Двора Дмитрий Михайлович Храповицкий и известный композитор и музыкальный критик Цезарь Антонович Кюи16.
В семье было четверо детей — сыновья Борис (1878-1905). Михаил (1882-1933), Сергей (1885-1962) и дочь Татьяна (1879-1944). Все они получили хорошее образование, выросли достойными людьми. Судьба их сложилась по-разному.
Борис пошел по стопам отца. Закончив в 1901 году с отличием Военно-Медицинскую академию, он успешно занимался научной деятельностью, защитил диссертацию на звание доктора медицины. Жизнь его оборвалась в мае 1905 года. В Русско-японской войне он был младшим врачом на броненосце «Император Александр III» и погиб вместе со всем экипажем. Свидетелем гибели Бориса был его брат Михаил, также участник Цусимского сражения. Окончив в 1903 году Морской кадетский корпус в звании мичмана, он много плавал, а во время беспримерного перехода эскадры Рожественского заменил заболевшего лейтенанта Захарова на крейсере «Аврора» и принял участие в Цусиме в качестве вахтенного офицера. В дальнейшем он продолжил службу в Главном морском штабе. Адмиралтействе, а последние годы его жизни были связаны с изданием «Морской сборник».
Младший брат Сергей был страстным поклонником театра и связал о ним всю свою жизнь. Окончив Петербургский университет, работал в Кабине!с Министерства Императорского Двора, ведая театральными делами, а в 1918 году по приглашению К. С. Станиславского переехал в Москву и К) лег посвятил МХАТу. В 1928 году уехал в США, и его дальнейшая жизнь проходила в Голливуде. Большой заслугой Сергея явилась
122
Лейб-медик Лев Бернардович Бертенсон
написанная т книга воспоминаний «Вокруг искусства» (Холливуд, 1957), в которой он со знанием дела рассказал о жизни театра в России и за рубежом. Критика высоко оценила эту книгу, отметив, что автор сумел образно рассказать о происходивших событиях и актерах, с большинством из которых был хорошо знаком. Из этой книги мы многое узнаем и о родителях Сергея, об их отношении к искусству, о том, что дом Бертенсонов был своего рода салоном, где собирались известные актеры, писатели, композиторы, художники — музицировали, читали свои произведения, ставили спектакли, слушали пение Ольги Аполлоновны.
Дочь Татьяна была не лишена литературных способностей. Например, вместе с братом Сергеем она занималась переводом сказок О. Уайльда. В 1908 году она вышла замуж за Эдуарда Александровича Вер цине кого — брата моего деда. Её муж был военным, последний его чин — Генерал-Майор После ареста в 1940 году и расстрела мужа Татьяна тяжело заболела, нуждалась в постоянном уходе.
Лев Бернардович в связи с ухудшавшимся здоровьем и тяжелым материальным положением решил в 1913 году переехать из Петербурга в Одессу, на свою родину. Там ему жилось плохо, узнав о чем его бывшие благодарные пациенты обратились к министру здравоохранения Н. А. Семашко с просьбой о помощи. Распоряжением министра был выделен вагон, и в 1921 г. Бертенсон вернулся в Петербург и был помещен сначала в открытый для ученых Дом отдыха, а затем в Дом для престарелых ученых, где и находился до конца своих дней. Здесь он по мере сил продолжал работать — изредка принимал больных, писал статьи, откликался на приглашения принять участие в разных общественных мероприятиях.
Став в 1928 году главные редактором Большой Медицинской Энциклопедии, Н. А. Семашко в знак признания заслуг Л. Б. Бертенсона поместил в издании его биографию17.
Скончался Лев Бернардович 16 декабря 1929 года и был похоронен на Волковском лютеранском кладбище вместе с матерью, скончавшейся в 1889 году. На скромном надгробии и поныне сохранились их имена и даты жизни. К сожалению, в 1-м томе издания об этом кладбище допущена ошибка, указано, что мать родилась в 1852 году (а дата рождения её сына Льва — 1850!), тогда как это 1832 год18. Со временем надписи стали еле различимы, так что разобрать было трудно.
Множество документов, отражающих плодотворную деятельность Льва Бернардовича, его вклад в медицину, хранится в ряде архивов страны (РГИА, ИРЛИ, ЦГАЛИ и др.), о нем можно прочитать во многих энциклопедиях и других печатных изданиях.
123
М. А. Доммес
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Бертенсон В. Б. За тридцать лет (Листки из воспоминаний) // Исторический Вестник,1913.№ 7. С. 85.
2	Станиславский К. С. Собрание сочинений. Т. 7. М., 1995. С. 440.
3	Новое Время, 1879, 25 февр. (25 марта), № 1075. С. 3.
4	Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом (РО ИРЛИ). Д- 176.
5	Толстая С. А. Дневники. Т. 2. М., 1978. С. 41.
6	Вестник Европы, 1911. № 1. С. 92-101.
7	Русская Мысль, 1915. № 10. С. 89-90.
8	Русский Инвалид, 1879 15 февр № 35. С. 3.
9	Новости и Биржевая газета, 1897. 17 дек. № 347. С. 2.
10	Гальперин Я. О. Памяти Л. Б. Бертенсона // Врачебная Газета, 1930. № 13—14. С. 1096.
11	Бертенсон С. Л. Вокруг искусства. Холливуд, 1957. С. 31.
12	Век, 1882, кн. 8. С. 45—46.
13	Бобров А. Хоста — «Берегись-река!» И Отечественные записки. Прилож. к газ. «Советская Россия», 2005. 2 июня, вып. 66. С. 15.
14	Новое Время, 1908. 1(14) янв. № 11424. С. 8.
15	Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1343, оп. 17, ед. хр. 3338.
16	Там же, л. 9 и об.
17	Большая медицинская энциклопедия. Гл. ред. Н. А. Семашко. Т. 3. М., 1928. С. 275-276.
18	Бем В Волковское лютеранское кладбище Санкт-Петербурга. Т. 1. СПб., 1998 С. 38.
МАЙКЛ РОУЗ (Лондон}
А. Г. Бейлин: портрет старого большевика.
Ранний период биографии первого невельского чекиста
23 июня 1918 г. был назначен членом Исполкома Невельского совета и главой ЧК Абрам Григорьевич Бейлин1. В течение всего послеоктябрьского периода вплоть до сентября 1919-го года, когда он уехал на фронт, Бейлин был самым сильным и влиятельным невельским большевиком
В начале 1918 г., когда на восточном фронте первой мировой войны не было ни войны, ни мира, большевик-художник Иосиф Гурвич, служивший тогда солдатом, «<...> попал в Невель “случайно”, как он рассказывает в своих воспоминаниях, написанных десятилетием позже, “не имея даже представления, что такой город существует на белом свете”». Именно в этом городе Гурвич присутствовал на митинге, где выступали большевики, меньшевики, бундовцы. Дебаты происходили в «синагоге Юнгерс», которую Гурвич характеризует, как «старое ветхое здание, пахнувшее плесенью и человеческим потом, мрачное, как история евреев». Гурвич вспоминал также, что ему «почему-то особенно понравился Бейлин», который стоял рядом с огромным латышом на трибуне и «задумчиво смотрел на происходящее, как-то тихо улыбаясь и негромко вставляя реплики». Сам Гурвич выступил с речью, закончил свое слово под громкие аплодисменты и решил остаться в Невеле, присоединиться «к той небольшой горсточке» товарищей «для дальнейшей борьбы»2.
Каков был характер Бейлина? Гурвич его описывает следующим образом: «В конском запасе служил рядовым солдатом старый большевик рабочий столяр тов. Бейлин. Шесть лет отсидел он в царских казематах, вместе со своим [двоюродным] братом в группе «искровцев». Годы борьбы, тюрьма, накладывают свой отпечаток на человека и революционера. Одни седеют. Бейлин потерял все волосы, тюрьма его подбрила до основания, оставив голый череп. Голому черепу добавляет орлиный нос и какая-то романтичная задумчивость. Таково лицо Бейлина. Бейлин не блещет особенно большими теоретическими познаниями, ораторским талантом. Шесть лет отсидки выработали из него продуманного, закаленного до фанатичности убежденного большевика. Вот эта продуманность, яс-
125
Майкл Роуз
ность взгляда на вещи, понимание своих обязанностей, как человека и революционера, подчиняют других, заставляя уважать в нем даже своих противников [так! —М. Р.]. Отличительные черты этого замечательного рабочего-революционера — это дьявольское терпение, прямолинейность и хладнокровие»3.
В Музее истории Невеля экспонируется снятая в 1919 г. фотография под названием «Первые коммунисты Невеля». В первом ряду между двумя коллегами сидит Бейлин, худощавый, одетый в белую форменную гимнастерку. За ним — Ян Гутман, по словам Гурвича, «огромного роста латыш». Лысину Бейлина скрывает военная фуражка: в глаза бросаются большие, аккуратно подстриженные усы кавалериста. Смотрит он глубокими, задумчивыми глазами, поражает зрелостью, которая отсутствует у его товарищей. Однако в нем есть что-то байроническое. Это романтик и прагматик, с упорной волей и с сердцем удивительно гуманным.
В Музее истории Невеля и в Государственном Архиве Белоруссии находится богатый материал, по которому можно восстановить историю ранней жизни Бейлина: развитие его личности и политического сознания, четыре года его тюремного заключения (1906-1911) и его руководство небольшой горсточкой большевиков, принесшей в Невель Октябрьскую Революцию. Что касается остатка долгой жизни его (Бейлин дожил до начала восьмидесятых годов двадцатого века), то он только изредка как бы мелькает перед нами. Однако и такие скудные сведения помогают воссоздать психологический портрет.
Главными источниками настоящей статьи являются два мемуарных текста, написанных на идише в 1925-м и 1927-м годах соответственно. Первый из них — это автобиография Бейлина до момента его освобождения из тюрьмы в 1912 г. Текст этот был опубликован Институтом истории компартии БССР под названием «Мои воспоминания» в составе книжки на четырех языках (идише, белорусском, русском, польском), а около 1929-го года был включен Академией наук БССР в сборник «Рейте блет-тер» (Красные страницы)4. Воспоминания 1927 г. относятся к событиям накануне и сразу после Октябрьской революции в Невеле, к роли Бейлина, занимавшего пост председателя Военно-революционного совета, в борьбе с меньшевиками и другими оппонентами, пытавшимися противостоя гь большевикам. Этот текст публиковался в сборнике «Октябрьская революция в Белоруссии» под редакцией Ш. Агурского5.
Бейлин часто обвиняет себя в почти полной неграмотности. В начале своих воспоминаний 1925 г. он предупреждает читателя, что «Мои воспоминания» неминуемо будут «страдать многими дефектами — полное отсутствие художественной окраски и некоторая перепутанность в датах
126
А. Г. Бейлин: портрет старого большевика
[так! — М. Р.]». Литературный талант у него «совершенно отсутствует». И действительно, слогу него шероховат, повествование местами путано, отрывочно, а значение слов и синтаксис часто затемняются трудностями перевода с идиша на русский. Но именно шероховатость эта как бы придает рассказу Бейлина энергию, теплоту, силу, делает его живым.
Бейлин родился и вырос в Могилевской губернии, в местечке Мсти-славле, в черте оседлости. Мстиславль — как Невель, старинный город, отошедший в восемнадцатом веке от Речи Посполитой к России при первом разделе Польши. В 1897 г., когда Бейлину было 11 лет, в Мстиславле было прописано 5076 евреев, составлявших примерно 60 процентов населения города. Бейлин рассказывает: «Громадная часть этого еврейского населения занималась мелкой торговлей, небольшая часть крупной торговлей — лесопромышленники, а остальная часть занималась кустарничеством, учительствовала — еврейские учителя “меламеды”... В городе имеется солидная часть мещан на окраинах, которые занимаются земледелием и приторговывают. Остальная часть жителей — это чиновники, полицейщина, духовенство и т. д.»6.
Привлекателен город, описываемый Бейлиным. «Большинство зданий деревянные, с большим количеством фруктовых садов. В самом городе имеется большой городской сад-бульвар. Имеются также приличные каменные дома двух[-] и трехэтажные. Имеется большое здание гимназии, духовное училище, городское училище, которым не стыдно стоять и в больших центральных городах. У самой реки Вехры рядом с сосновыми лесами имеется мас[с]а дач Каждое лето приезжают на отдых в Мстиславль масса дачников»7. Первая официальная информация о Бейлине и его родне, которой мы располагаем, — это полицейская запись, так называемые «Сведения о лице, привлеченном к дознанию» и т. д. Запись относится к моменту ареста Бейлина в 1906 г.8 Из нее узнаём, что Бейлин Абрам Гиршевич (позднее он называл себя по-русски Григорьевич), мещанин по происхождению, еврей по национальности, подданства русского, родился в 1885 г. в городе Мстиславль. Однако это наверняка неточно, ибо, по собственным отчетам Бейлина, по партийным анкетам, он родился годом позже, в 1886 г. У отца Бейлина, Гирши Изроилевича, был дом и 195 саженей земли на ул. Пичковке. По словам Бейлина, семья переехала туда из деревни Лещенки. К этому времени, тек 1906 г., его матери уже не стало. Бейлин, как кажется, был самым младшим из пяти детей: в полицейской записи упоминаются старший брат 38 лет и две сестры, одна из них 40 лет, замужняя, а другая, двадцатитрехлетняя, проживающая у отца, В автобиографии Бейлина 1970 г. упоминается еще один старший брат, революционер Миха, погибший в орловской каторжной тюрьме в
127
Майкл Роуз
1909 г. Большая разница в возрасте детей наводит на мысль о том, что Гирша Изроилевич был два раза женат9. Бейлин пишет, что «в молодости отец <...> был столяром, но после случайного ушиба бока брусом — он уж больше не мог столярничать. Брат отца — мелкий мясник [жил] тоже в этом городе. Отец, чтобы как-нибудь просуществовать, также стал мясником, но как неприспособленный к этой специальности, — ему не везло». В своих воспоминаниях 1925 г. Бейлин намекает на трудные взаимоотношения с отцом, но он дорожил памятью о матери. О ней он говорит «Эта [так! — М. Р.] женщина добрая, умная, больше думающая о чужом горе, чем о своем, очень часто забывая свою болезнь, горе, бедность и т. п., чем могла, старалась помочь нуждающимся». Пятилетним ребенком Бейлина отдали в еврейский хедер меламеда (учителя) Иоше-дер-Гелер (то есть Иосиф Желтая Борода). «Мне помнится, — пишет Бейлин, — что Иоше-дер-Гелер пришел к нам домой, меня погладил по головке, дал мне конфеты — это он пришел сторговаться с матерью за мое ученье; кажется^] сторговались в одиннадцать рублей за шестимесячный период (зман). Я помню, что первый раз меня мать отвела в хедер — угол Слободы и Смоленской в маленькую хату во дворе, сырую и темную. Во дворе стояло всегда страшное зловонье, ибо уборная была переполнена и не вычищалась. Меня посадили среди всех детей, их было девятнадцать. Кругом небольшого стола реб[б]е-учитель стал в сидере показывать мне буквы; алеф, бейс и т. д. В это время на меня сверху упала конфета — “это ангел с неба тебе бросает, — объяснил мне учитель, — если будешь хорошим учеником, будешь хорошо учиться, хорошо Богу молиться, так ангел божий тебе ежедневно будет с неба бросать конфеты”». Сначала малолетний Абрам хорошо успевал, и по субботам пополудни его учитель, бывало, приходил домой перед родителями его экзаменовать. За хорошие успехи Бейлина учителя угощали чаем из какого-то злака. Далее, однако, Бейлин признаётся, что «нельзя скрывать, что учитель очень часто заставлял спускать шаровары, ложиться на две табуретки, а два ученика должны были держать одни за голову, а другой за ноги и Иоше-дер-Гелер-учитель с «локшуп» — розгами кнутиком из нескольких ремней «всыпал порядочно». Позабыл счет, сколько за свое ученье получил, но помню, что получал много раз и порядочно, но главное не так я страдал от боли, как стыдно было смотреть в глаза другим и сколько слез за эти телесные розги проливал, и сколько я перетерпел, когда после этих розог школьники меня называли — «лупленная задница».
«Нельзя сказать, — отмечает Бейлин, — что Иоше-дер-Гелер был очень плохой учитель-меламед. По-моему, он был самый лучший из тех, у которых впоследствии пришлось учиться». В документах и материалах того
128
А. Г. Бейлин: портрет старого большевика
времени об образовании в России постоянно речь идет о тяжелых условиях и методах учения, встречаемых в хедерах, в которых получали образование подавляющее большинство еврейских мальчиков, проживающих в черте оседлости10.
Тяжелые впечатления детских лет Бейлина отвратили его от всякого рода религии. Он выступает против нее с яростью, далеко превосходящей обыкновенный большевистский антиклерикализм. Он рассказывает о взаимной вражде; жадности и безнравственности местного христианского духовенства, монахов и монахинь; далее он сообщает, что «не лучше обстояло дело и среди еврейского духовенства». Долгие годы еврейскую общину города Мстиславля раздирала ссора по поводу выбора нового раввина. Одни поддерживали раввина с желтой бородой, рекомендованного реббе из Любавичей11 и назначенного мещанством; другие предпочитали раввина с черной бородой, пользовавшегося поддержкой городских ремесленников. «Одна часть населения байкотировала [так! —М. Р.] другую часть, байкотировала раввина в синагогах, происходили драки и избиения, вмешивалась полиция и всегда <...> становилась в защиту буржуазии <...> Вражда была неимоверная». Больше всего Бейлин за то ненавидел духовенство, что оно учило массы верить, что подчинение воле Божьей требует примирения с установленным порядком при всей его несправедливости экономической и социальной. Бейлин упоминает об одном случае, относящемся, надо думать, к 1905-му или 1906-му году, хотя он описывается в разделе воспоминаний, где речь идет о детстве. В субботу искупления (шабес Тшуве), в день одного из особенно торжественных и святых праздников еврейского календаря12, «черный раввин» читал грозную проповедь толпам верующих в кагальной синагоге. Раввин стоял на возвышенной платформе (на древнееврейском биме, или, как пишет Бейлин, «на мостике») перед священной аркой (или шкафом, по выражению Бейлина); около него стояли три его прислужника (шамо-сим), державшие в руках свитки Торы. Черный раввин упрекал собравшихся в нарушении законов о шабаше и иных предписаний, в нарушение утверждения еврейского Бога, что «богатство и бедность все от [Б]ога». Наэлектризованные этой проповедью, «старики стоя вытирали слезы своими засаленными платками; женщины навзрыд плакали...» В синагоге находился и Бейлин с друзьями, и один из них, Хаче Пузе, не выдержал. Взошел он на «биме» и громким голосом крикнул, «чтобы все проклятья, которые раввин изрекал с алтаря на трудящихся, чтобы все эти проклятья попали раввину в его толстое брюхо». Среди выкриков «Долой его парха, апикейреса [еретика], сбрось его[,] этого сапожника бей его и т. д.)», Хаче вернулся к друзьям. «Когда одна группа защитников раввина
129
А. Г. Бейпин: портрет старого большевика
Майкл Роуз
хотела броситься на Хаче, чтобы избить и выбросить его из синагоги, то другая группа — Айзик-извозчик (балаголе), Лейвик-«богомольщик», Сейел-городской извозчик-вегенфирер, Гдале-гой (прозвище) заступились за Хаче. «Он прав, хочет правду сказать, не бойся[,] Хаче, пусть только попробуют тебя тронуть». В памяти Бейлина остались впечатления, «как еврейское духовенство воспитывало массу и как духовенство калечило людей, вбивая им в голову под страхом разных проклятий веру во что-то не существующее».
В тринадцатилетнем возрасте Бейлина отдали в ученики к столяру Айзику. Вскоре Бейлин понял, что попал в учение к человеку исключительно неприятному, сочетавшему в своей персоне задиру, эксплуататора, тошнотворно набожного ханжу. Бейлин вспоминает: «Не помню случая, чтобы он когда-нибудь обратился по-человечески, а были такие случаи: подойдет к рабочему и крикнет: «смотри мне в глаза, дух с тебя вон, хочу узнать[,] демократ ты, или нет»; вонзится в тебя глазами, очки на самом краю носа (в мастерской он ходил без сюртука!), с длинными «цыцес» (т. е. с широким поясом с длинной бахромой, признаком набожного еврея) и засаленной жилеткой наверх, с зелеными усами (он очень много нюхал табаку), и если его взгляда не выдержишь, то закричит: «демократ ты, честному человеку в глаза смотреть не можешь, трясцу матери твоей», «в земле тебе место, а не в моей мастерской, кровью [так! — М. Р.] мою сосете — паразиты!»» Подмастерья должны были служить Айзику и его не менее омерзительной жене, как простые домашние слуги, и даже присутствовали, когда мастер парился в бане. Бейлин подчеркивает, пожалуй, не совсем убедительно, что Айзик ни в каком отношении не был исключением. «Обстановка была невыносимо тяжелая во всех отношениях, было полное унижение человеческого достоинства. Но нужно учиться работать и не лучше было в других мастерских, а в большинстве еще хуже...»
Заведение Айзика было одним из массы маленьких мастерских города Мстиславля. Не было каких-либо больших заводов или фабрик: «Была только масса мелких мастерских, разных квалификаций, с несколькими рабочими, которые были зависимы от маленьких хозяйчиков и рабочие эксплуатировались, как хотелось хозяину». Хозяйственный, так сказать, актив Мстиславля состоял из ремесленников, лавочников, владельцев мелких заводов — кожевенных, кирпичных — и оптовиков, а «буржуазия» состояла из учителей, чиновников, духовенства и разных бездельников, «которые жили легким трудом». В такой обстановке появилось сознание, чти надо «создать рабочий революционный союз». Такой союз нашли в Бунде. Это марксистское трудовое движение, ведшее свои дела
130
на идише, посвящалось не только революционной деятельности, но и укреплению еврейского национального и культурного самосознания. Главной мишенью деятельности Бунда стал еврейский работодатель. В бурные месяцы начала 1905 г. в ряде мастерских организовались забастовки. Предъявленные требования были удовлетворены. Хозяева попросили помощь у черного раввина, но его проповеди пропали даром. Молодежи было не до него, не хотели слушать, что их действия «вредны и преступны», ибо «хорошее и плохое, богатство и бедность — все от [Б]ога».
1897 г. был важным годом в истории политической жизни евреев России. С одной стороны, был проведен первый съезд сионистов, с другой — был основан Бунд. К 1905 г. обе организации уже приобрели множество ярых приверженцев в местечках.
В то время Бейлину исполнилось 18 лет13. Он жаждал вступить в какую-нибудь партию, чтобы стать «нашим», доверенным членом одной из таких замкнутых групп. В какую организацию, он еще не понимал, но он инстинктивно презирал сионистов. Презирал он их не потому, что разбирался в их программе, а потому, что их организация, в отличие от Бунда, была легальная, не преследовалась полицией — а «это теряло свою прелесть», говорит Бейлин. По мнению Бейлина, тут свою роль играл классовый вопрос: «...Почти вся организация сионистов состояла из Мстиславльского мелкобуржуазного мещанства — сынков и дочек лавочников, приказчиков, буржуазных гимназистов, которые до этой организации считали позором быть в одном обществе с сапожниками, столярами и т. д.». Те рабочие, которые пошли к сионистам, как презрительно отмечает Бейлин, не потому пошли, что хотели ехать в Палестину, а потому, что им нравилось походить и погулять с «дочурками мещанства», которые раньше стыдились публично погулять с каким-либо рабочим». Не намекают ли эти горькие высказывания Бейлина на какое-нибудь личное разочарование?..
В марте 1905 г., вероятно 18-го марта, в день еврейского праздника Пурим, Бейлин дал на время свои сапоги своему брату14, чтобы тот мог пойти на нелегальное собрание Бунда в честь дня Парижской коммуны. Участникам приходилось идти по пояс в снегу. «В особенности много усилий пришлось приложить дивчатам [так! — М. Р.], пока они прошли в своих ботиночках». Огненную речь некоего Лейбе Лейе приветствовали возгласами «Долой самодержавие!», «Да здравствует революция!». После выступлений устроили хорошую «ляму» — Бейлин объясняет, что «это вечеринка с солидной дозой выпивки». Такому концу собрания способствовал, наверное, тот факт, что Пурим — это единственный день еврейского года, когда для еврея святое дело допьяна напиться. Присутство-
131
Майкл Роуз
вать на этом собрании Бейлин не имел права, не будучи членом Бунда. Тем более он хотел, чтобы его приняли в организацию: «Сердце сжималось от боли, от тоски[,] и мысль была одна, как бы стать “своим”».
Он знал, как это делается. «Агитационные разговоры происходили в большинстве на бульваре на бирже; это единственное хорошее место в центре г. Мстиславля: хорошие аллеи, масса деревьев, много скамеек, как будто те, которые его строили[,] знали, что этот бульвар необходим будет для проведения вербовки революционеров, для производства собраний. В бульваре много калиток и уже ожидали «агитаторы» и «подхватывали» гуляющих рабочих — обработать, агитировать. «Подхватит» один из Бунда, поговорит, разойдутся[,] и тут же его подхватит сионист, а затем Искровец»15.
«Я шел быстро, спеша скорее на бульвар — на биржу. Как только вошел я на бульвар меня встретил Лейбецке Хесин16. Он стоял и разговаривал с Юлаше-портнихой; он ее оставил, она ушла. Мы поздоровались, пошли вглубь аллеи сели на скамейку. Он вплотную подошел к вопросу[,] почему я не вступаю в организацию “Бунда”, ведь это рабочая организация, революционная, не буржуазная, как организация сионистов, и преступно перед трудящими[,] когда рабочий в настоящее время стоит в стороне; и после недолгого разговора и выяснения некоторых вопросов, я уже от него получил пароль «ногайка» [так! — М. Р] участвовать на массовке, которая должна была быть в березовом лесу за имением Казимирова. Я облегченно вздохнул. Еще не больше часа тому назад я недоумевал[,] как будем говорить, как мне держаться, поверяли [так! —М. Р] в мою искренность и преданность, что я «свой», член великой семьи рабочего класса и вдруг так скоро, просто по-товарищески поняли друг друга, получил пароль, буду сегодня же участвовать на массовке, услышу речи и какие еще революционные... Все будем кричать: долой самодержавие, да здравствует революция; будут красные знамена, как хорошо... Как многие будут мне завидовать, что я уже вступил, что я стал равным как все, и я также буду им помогать вступать в организацию, ибо я знаю многих хороших парней, и будем вместе работать. А может-быть [так! —М. Р] я еще стану агитатором, представителем и членом боевого отряда. Что работать, этого я не знал и не спросил у Лейбке а он мне не говорил. И знал ли Лейбке[,] что мне нужно сделать и какая работа предстоит я не знал. Наверное также [так! — М. Р], как и я, этот активный[,] малограмотный шапочник мало знал...»
Потом Бейлий прошел счастливый период введения в революционную деятельность, подружившись на всю жизнь с членами группы, в которую он был определен. Вместе со своими новыми друзьями он весело пустился в iipoi рамму запугивания работодателей, чтобы собирать сред
132
А. Г. Бейлин: портрет старого большевика
ства в пользу бастующих. Тех, кто не поддался такому шантажу, молодые революционеры наказали «квакухой»: всыпали в трубу самовара желтый порошок, причинявший страшное зловонье.
В июне 1905 г. Бейлин вступил в энергичную искровскую группу, состоявшую в то время из 13 человек. Искровцы пытались перетягивать бундовцев к себе, однако обе группы сотрудничали, даже вместе отмечали Первомай. Искровцы проводили работу и среди русских рабочих, а не только среди евреев, и особое внимание обращали на деревню, которую Бунд игнорировал.
Дела обострились с наступлением аграрных беспорядков 1905-6 гг. В Мстиславль из Вильно направлялся 161-й Александропольский полк для усмирения взбунтовавших крестьян. Искровцы и бундовцы назначили пятерку активистов, которая должна была агитировать солдат полка. Бунт был подавлен, «были неслыханные пытки и допросы». 14 сентября 1906 г. Бейлин с товарищами вышли на встречу с небольшой группой солдат в березняк около Мстиславля. Но несомненно это была западня—вдруг услышали шорох меж кустов. Участников сбора окружили стражники и жандармы. Была драка. Бейлина и его товарищей объявили арестованными, и повели в мстиславльскую полицию. В Музее истории Невеля хранятся копии официальных полицейских записей ареста Абрама и Давида Бейлиных. Их обвинили в «агитации среди нижних чинов 161-го Александро-польского полка, по признакам преступления, предусмотренного 131-ой статьей уголовного] улож[ения]». Им предстояло «дознание» в связи с тем, что «собрали <...> солдат <...> и уговаривали не повиноваться начальству; не стрелять в революционеров, когда они будут грабить казначейства и т. д.[,] давали читать нижним чинам нелегальную литературу». Последующие по крайней мере четыре года молодости Бейлин провел в тюрьме.
Восемь месяцев спустя, то есть в мае 1907 г., допрашивали высокого роста офицера «с огромными закрученными желтыми усами». Он доказывал, что полк верен и предан государю-императору и отечеству. До прихода в Мстиславль, как он указывал, в 161-ом Александропольском полку дисциплина была крепкая. «За хорошую стрельбу и правильное выполнение задач на маневрах этому полку было отпущено 10 ведер водки и в течение трех дней усиленные мясные порции... Но в течение двух месяцев пребывания в Мстиславльском уезде дисциплина пала; обнаружились прокламации и даже одна рота во время подавления бунтовщиков-бандитов в Кадине не выполнила задания В этом виновны эти жидовские морды-крамольники, которые сидят на скамье подсудимых и много жидов, которые еще не выловлены. Он просил суд применить к этим крамольникам высшую меру наказания».
133
Майкл Роуз
Подсудимые, Абрам и Давид Бейлины и Мотя Фрейдлин, отказались признать суд. Оставалось судьям Киевской судебной палаты — краснолицым толстякам, со множеством медалей на грудях, сидевшим под огромным портретом Николая II во весь рост, признать их виновными и вынести приговор именем его императорского величества. Приговорили их к каторжным работам, которые ввиду их несовершеннолетия заменили тюремным заключением. Бейлин почему-то не уточняет, к какому сроку их приговорили. В другой автобиографии он пишет, что срок был восемь лет, а три года спустя дело было пересмотрено и каторга была заменена тюрьмою на 6 лет, в результате чего Бейлин был освобожден в конце 1910 или в 1911 г. — даже тут Бейлин выдержал обещание, данное на первой странице воспоминаний 1925 г. — что в них будет «некоторая перепутанность в датах».
Более половины этих воспоминаний посвящено времени, проведенному Бейлиным в тюрьмах. Это впечатляющий рассказ о низости, развращенности, отчаянии, а также о сердечном товариществе тюремной жизни. Однако рассказ этот представляет собой что-то большее, чем очередное деревце в лесу русской тюремной литературы, ибо он освещает развитие личности и идейных позиций Бейлина. В момент ареста он был молодым парнем, жаждущим сильных переживаний, хотел быть «своим» среди революционеров. Четыре года спустя он вышел из тюрьмы в двадцатичетырехлетнем возрасте. Теперь уже он был зрелым, закаленным большевиком, совершенно лысым, отчасти образованным. Всю оставшуюся часть жизни он будет указывать на заключение в царских тюрьмах, как на важный элемент своего революционного опыта. Выход из тюрьмы был похож на получение диплома — «мы квалифицировались», как размышлял Бейлин перед освобождением.
Осенью 1910 г. Бейлина наконец освободили. Но освобождение оказалось разочарованием. Он пишет: «Жизнь в доме отца в первые же дни давила меня. Все домашние обычаи, обывательские разговоры, уговоры, чтобы я больше уже не занимался этой “мудростью”, чтобы я уже в дальнейшем стал “честным” человеком... Прямо меня мучили... и я решил как можно скорее уйти из этого дома <...>».
Не принесла утешения и встреча с любимым соратником Лейбе Хеси-ном. 11а все вопросы Бейлина о старых товарищах-социалистах — «Хаве, Вениамине, Симе, Якове Песии, Алте...» — он получил ответ, что все поженились, вышли замуж, и совсем «омещанились», или где-то учились, и т. д. Нс было никакой большевистской организации, и в Мстиславле это почти никою нс интересовало. «Каждый думает только о себе». Бейлин с Лейбе попробовали создать кружок, но он оказался неработоспособ
134
А. Г. Бейлин: портрет старого большевика
ным. «Реакция в этом захолустье сделала свое дело». Бейлин поехал в Могилев. Там он был направлен подпольным Могилевским Губернским Комитетом РСДРП («Красный крест») для революционной работы в армию. Итак, он стал солдатом 169-го пехотного Новотрокского полка в Вильне. В 1912 г. во время обыска в казарме у него была найдена революционная литература — большевистская программа и иносказательный «Рассказ о четырех брать[ях]». Его арестовали и приговорили к двум с половиной месяцам военной гауптвахты. Как ни странно, Бейлину разрешили пойти в солдаты, хотя его раньше судили за подстрекательство среди солдат. Даже после ареста в 1912 г. его оставили в армии. Правда, его не повышали в чине. В 1916 г. тридцатилетний рядовой Бейлин, с голым своим черепом, орлиным носом и аккуратно подстриженными усами, приехал вместе с Виленским конным запасом в Невель, в который он в последующие годы принесет революцию.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Заседание Невельского комитета РКП(б), 23.6.1918, с. 3, пункт 5. МИН НВФ (Музея истории Невеля. Научно-вспомогательный фонд).
2	Гурвич И. История одного отряда: воспоминания агитатора. С. 3. МИН НВФ.
3	Там же.
4	Заявление А. Г. Бейлина, высланное им в Институт истории Партии при ЦК КП БССР 27 марта 1956. МИН НВФ.
5	В Музее истории Невеля хранится заметка Бейлина о его сочинениях, высланная в Институт истории партии при ЦК КП БССР в 1956 г. через год после его реабилитации. Там Бейлин пишет, что при аресте НКВД забрало дневник, который он писал 15 лет, работая в Партколлегии ЦКК-КПК в Белоруссии и других местах, документ, который когда-нибудь да и найдется в казанских архивах, ибо именно в Казани Бейлина арестовали в 1938 г.
6	Бейлин А. Г. Воспоминания (1925), с. 5. МИН-ОФ № 848. В дальнейшем все цитаты без специальной ссылки взяты оттуда же. В цитатах сохраняется орфография и пунктуация оригинала.
7	Мстиславль является также родиной историка и сторонника еврейской культурной автономии С. М. Дубнов ., ставшего в силу своих идей одним из интеллектуальных основоположников Бунда Родился он в 1860 г., за 20 лет до Бейлина.
8	МИН НВФ, №798 (53).
9	В своих воспоминаниях 1970 г. Бейлин сообщает, что одного из его предков звали Панте Бейлин. По преданию, он принимал участие в польском восстании 1863 г Поэтому Бейлиных иногда называли «пантенками». МИН НВФ, № 779 (б), с. 1.
10	Подобные хедеры существовали и в Невельском уезде. См.: «Памятная книжка Витебской губернии на 1885 год». Витебск, 1885. Некоторые давали неплохое основ
135
Майкл Роуз
ное образование, а об остальных сообщается: «...Они не отличаются ни удобными помещениями в гигиеническом отношении, ни удовлетворительными успехами в занятиях, что зависит, главным образом, от пристрастия содержателей этих заведений (меламедов) к устарелым механическим приемам обучения».
11	Т. е. руководителем Хабада, см. сообщение настоящего автора «Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху» // Невельский сборник. Вып. 10. С. 120-135.
12	Шабес Тшуве (суббота искупления) — последний шабес перед Днем поминовения, постный день, когда евреи просят у Бога прощения за грехи, совершенные за истекший год.
13	Бейлин часто пишет, что ему в это время было семнадцать лет, но это невозможно, если он родился в 1886 г., и тем паче если он родился в 1885 г.
14	Речь идет скорее всего о его брате Михе; другой брат Бейлина был враждебно настроен к революции.
15	Подобная «биржа» была и в Невеле, в городском саду; о ней можно читать на первой странице воспоминаний невельского большевика Г. Мусина «Воспоминания о прошлом», машинопись которых хранится в Музее истории Невеля.
16	Бейлин тут добавляет, что в тот момент, когда он пишет данные воспоминания, в 1925 г., Хесин работает в Смоленске председателем Страхкассы и председателем Союза Швейников и является членом Российской Коммунистической Партии.
Ф. Б. ЛЕВИТ {Хайфа)
В эвакуации
1939-й год стал переломным в жизни нашей большой семьи. Мне тогда было 7 лет. Началось с того, что в конце лета умер дедушка, немного не дожив до 90. Вскоре после этого в армию призвали маму в формировавшийся в Невеле Дорожно-эксплуатационный полк. Я сначала радовалась этому, я гордилась, что у меня мама военная. Это почти что «мама-летчик». Радость была недолгой: вскоре полк отбыл, и полтора года мамы не было дома. За это время она побывала на войне с финнами, а потом ещё 10 месяцев в Закавказье. Вслед за мамой дом покинул мой старший брат — Лева: его призвали на срочную службу. Следующим летом уехал в Москву учиться мой второй брат — Ноха. Так за один только год семья уменьшилась втрое: было нас шестеро, а остались только я и папа. В конце зимы 41-го года маму наконец демобилизовали. Я была уже во втором классе. Газеты я ещё не читала, но радио дома не выключалось. Из передач исчезло слово «фашизм». Вместо него стали говорить «национал — социализм». Прекратились передачи о преследовании евреев в Германии. Из разговоров взрослых я поняла, что они очень недовольны возникшей дружбой с Германией.
22 июня, когда по радио объявили: «Слушайте важное сообщение», мама сразу сказала: «Это война». Мы прожили в Невеле после начала войны всего две недели. Налеты авиации на город начались почти сразу. Железнодорожное сообщение прекратилось: линия, связывающая Невель и Великие Луки, была разрушена. Из гужевого транспорта щетинной фабрики был сформирован обоз, и отправлены в эвакуацию семьи работников фабрики. Это было вечером 7 июля. Уезжали я, папа и семья его сестры — тети Роды: её муж — дядя Зяма, перед войной вернувшийся из ссылки, и дети — Мося и Бина. Мама осталась дома, т. к. она была военнообязанной. Ей полагалось сняться с учета в военкомате, так как иначе её могли обвинить в дезертирстве. На каждой повозке размещались несколько семей. Вещей брали немного, так как места было мало. Надо было разместить детей, которых тогда в семьях было помногу. Взрослые шли пешком. Я была крепкой девочкой, поэтому я и Мося Левит — мой двою
137
Ф. Б. Левит
родный брат — большую часть дороги шли пешком. Когда нас всех усадили на телеге, мама вынесла из дому большое ватное одеяло, которое как раз перед войной сделали по заказу, и укрыла им детей. Это одеяло служило нам всю войну и еще долго после нее. Почти никаких теплых вещей и постельных принадлежностей у нас с собой не было. Назавтра после нашего отъезда был массированный налет немецкой авиации на город. Весь центр был разбит. Большая часть города сгорела. Наш дом, стоявший на большом расстоянии от других домов, между двумя кладбищами, уцелел. Мы узнали об этом от жителей города, которые бежали, как говорится, в чем стояли, и догнали нас. Кто-то сказал, что видел нашу маму по дороге из города. Мы надеялись встретить ее.
Фелия Борисовна Левит* родилась в 1932 г. в Невеле. Семья Левит жила на 1-й Пролетарской улице, между православным и католическим кладбищами. Позже улица была переименована в Октябрьскую, католическое кладбище уничтожено.
На какой-то стоянке я набрала в лесу земляники, чтобы угостить ее. Но мы встретились только в ноябре. Так ночуя на сеновалах, в школах, где придется, мы добрались до Торопца. Там мы сели в эшелон, состоящий из теплушек, и поехали на восток.
Мама на следующий день ушла из города пешком в маркизетовом плаще и легких туфлях, не имея ни вещей, ни еды. Во время бомбежки она ушла из поликлиники, вернулась домой, выпустила из дому кошку и котенка и отправилась из горящего города вслед за нами. Каким-то образом, сначала пешком, потом эшелонами, она попала в небольшой город Бежецк на востоке Калининской области. Она была совершенно разбита морально и физически. Какая-то пожилая русская женщина прониклась к ней сочувствием, забрала к себе в дом, помыла, одела и накормила. Всю ее одежду пришлось сжечь, так как она была завшивлена. Она прожила в этой семье некоторое время и осталась благодарна им на всю жизнь. Она начала работать в военном госпитале. Через московских родных мама свя шлась с нами.
Мама часто упрекала себя, что в начале войны она растерялась и не сумела правильно подготовить семью к отъезду и предусмотреть многие момсп 1 ы. С моей сегодняшней точки зрения в этом было некоторое преувеличение. Ведь у нас были только две недели. За это время во дворе была Bbipi.ua щель, в которой мы прятались во время налетов. Она не спасла
* Башо ;арпм брата Ф. Б. Левит Н. Б. Левита, предоставившего рукопись в распоряжение редакции Прим. ред.
138
В эвакуации
бы нас от прямого попадания, но от осколков и пуль предохраняла. Были собраны наиболее ценные наши вещи, а также фото и запакованы в сундук, что раньше стоял в спальне. Этот сундук был закопан в сарае с дощатым полом, под досками. Впоследствии, после освобождения Невеля, папа и тетя Рода съездили туда и привезли эти вещи, которые в основном сохранились. Но главное не в этом. Папа перед уходом собрал документы и немного фотографий. Для каждого мама сшила мешочек, в который были упакованы его документы и фото, и этот мешочек носили на шее, под одеждой. В мой мешочек были вложены адреса московских и ленинградских родственников, а также имена и данные родителей. Что-то из этой информации было то ли написано, то ли вышито стебельком на некоторых моих вещах. Было сделано все, чтобы было легко установить связь с близкими. Папе было свойственно очень серьезное и бережное отношение к документам. Благодаря этому, на всех этапах жизни членов нашей семьи у нас не было затруднений из-за отсутствия документов. Например, был сохранен Левин аттестат зрелости. Не было затруднений у родителей при оформлении пенсии. И, наконец, не было затруднений у меня при оформлении документов на выезд в Израиль и получении компенсации из Германии. И это несмотря на все передряги, которые пришлось нам пережить.
Когда началась война, мне шел уже десятый год, но мне всю жизнь казалось, что восприятие войны и тех бед, что она принесла, было вполне серьезным, взрослым. Мы сразу повзрослели на несколько лет. Я вспоминаю, что в первые дни войны мне в уборной попался кусок газеты с сообщением о заключении пакта с Германией. Я испытала горечь и стыд за что-то. Это было на подсознательном уровне, но очень четко. В это же время нами было получено последнее предвоенное письмо от Левы. Он писал, что их часть стоит на границе с Румынией и скоро следует ждать сюрпризов от наших «друзей». Какова же цена утверждениям советской пропаганды о внезапном нападении?
Итак, мы уехали из Невеля вечером 7 июля, и это была первая бессонная ночь в моей жизни. Наш большой обоз вскоре распался. Как-то мы приехали поздно вечером в большое село. Когда взрослые разговаривали с мужиками, мне показалось, что они отнеслись к нам недоброжелательно. Меня это удивило. У нас же было много контактов с крестьянами, когда мама работала летом в селах, и когда знакомые мужики заезжали к нам в Невеле. Мне казалось, что они всегда относились к нам радушно. И вдруг такая враждебность.
В конце концов мы благополучно добрались до Торопца и сели на поезд. Наш эшелон состоял из товарных вагонов. По торцам вагонов были прибиты два яруса нар из неструганых досок. На них вповалку спали люди,
139
Ф. Б. Левит
все подряд: женщины, мужчины, дети. Те, кому не хватило места на нарах, кое-как мостились в середине вагона на полу, на своих вещах (у кого они были). Папа втиснул меня на нары. Люди лежали так плотно, что невозможно было повернуться. Поезд шел без всякого расписания. Мог простоять сутки в чистом поле, а мог двинуться через несколько минут после остановки. Движение начиналось без предупредительного гудка. На остановках люди пытались достать еды и воды. Из-за отсутствия информации о времени отправления часто происходили трагедии, когда либо мать отставала от поезда, и дети оставались одни, либо терялись дети. Таким образом, потерялся младший брат Миши Ратовского. Он был старше меня года на 3-4.
Нужду свою люди справляли возле вагонов, без различия пола и возраста. Со мной случилась странная вещь. Я совершенно не могла оправиться на глазах у всех. По крайней мере, стула у меня не было несколько дней. Папа был в полном отчаянии. Он кричал на меня, но я не ела и не оправлялась. Только хотела пить, а воду не всегда удавалось достать. Кончилось это в Ярославле. Там для беженцев с проходящих эшелонов было организовано горячее питание. Папа повел меня в столовую на вокзал. Я съела пару ложек супа и у меня началась неудержимая рвота. В санитарном пункте мне дали выпить пару ложек касторки. Меня прочистило, и я почувствовала себя лучше.
Вскоре мы прибыли в Горьковскую область, на станцию Лукояново, недалеко от Арзамаса. При всех трудностях можно сказать, что наше путешествие прошло благополучно. Наш обоз только один раз, во время стоянки, обстрелял мимоходом немецкий самолет. Наш эшелон ни разу не попал под бомбежку. Никто из членов наших семей не заболел. На станции Лукояново нас погрузили на телеги и повезли в мордовское село. Называлось оно, кажется, Разуваевка. Подселили нас в чью-то избу. Жили мы в этом селе недолго. Я запомнила, что там были бесконечные поля конопли, которая была гораздо выше меня. Папа и тетя Рода поехали в райцентр. Договорились там о работе и нашем жилье. После этого мы перебрались в райцентр. Райцентр представлял собой большое село, на-и.пзиншееся Большое Маресьеве. Вообще, в этих местах уже не было таких маленьких деревушек, как в Невельских краях. Не было такого обилия речек, озер, лесов и болот, к которому я привыкла.
Компа iy мы сняли у бондаря. В комнате были две большие деревянные крона!и, большой стол и русская печь. Тетя Рода и папа ходили на pa6oiy. У пас, детей, появилось много обязанностей по дому. Моисей был па дн.1 года старше нас, и он нанялся работать подпаском. Я и Бина убирали, мыли посуду, пол, чистили картошку. Я носила воду по полведра.
140
В эвакуации
Деревенские девочки, мои ровесницы, были более приучены к труду и в этом возрасте носили на коромысле по 2 ведра, поливали огороды, ухаживали за домашней скотиной, вообще выполняли много работы, подчас тяжелой. В их глазах мы были неловкими белоручками. Они смеялись над нами, но давления антисемитизма мы не испытывали. Вряд ли они вообще разбирались в нашей национальной принадлежности, ведь в этих местах не было евреев. Для них мы были просто городскими. Еды пока еще было достаточно.
Видимо, заработка папы и тети Роды хватало для покупки вещей. Были куплены для всех валенки на зиму. Купили байковое одеяло и сшили из него мне и Бине теплые комбинезоны, которые очень выручили нас впоследствии. В качестве зимней одежды были куплены овчинные шубы и полушубки. Тогда вся деревенская Россия одевалась зимой в овчину, это то, что впоследствии, в 70-е годы называлось дубленками и считалось чуть ли не элитарной одеждой. Правда, дубленки были пошиты более изысканно.
Я очень скучала по маме. Наконец связь с ней наладилась. Мы получали от нее трогательные письма, где она писала, как она скучает без нас, строила разные планы, как нам соединиться. А ведь у нее еще сердце болело о сыновьях. Когда она начала работать в госпитале, она присылала нам деньги. Мамин госпиталь находился в Бежецке (ныне — Тверская область). В сентябре мы, дети, стали посещать местную школу. Бина и я были в третьем классе, а Мося — в пятом. Когда пошли осенние дожди, ходить в школу стало почти невозможно. Ни до того, ни после, я не встречала такой липучей грязи. Ведь улица, где мы жили в Невеле, не была заасфальтирована, но мокрый песок легко стряхивался с подошв, а эта грязь прилипала пудами к нашим галошам. Мы теряли их и, пройдя 50-100 метров, возвращались домой. Дядя Зяма ещё раньше уехал в Кустанай. Он был очень умелым зубным техником и в Невеле занимался протезированием, работая в поликлинике Красного Креста. Этого молчаливого труженика в 1937 году арестовали, как тогда говорили «посадили». Его обвинили в антисоветской пропаганде, распространении антисоветских анекдотов и в чем-то ещё. Взяли его по доносу соседа, который был врачом отоларингологом. Доносчик мстил дяде за то, что тот отказался делать его жене большую зубопротезную работу из золота. Наверное, это было в то время незаконно. Советская власть всегда создавала мистическое отношение к золоту. Золото то изымалось совсем, то резко ограничивалась его продажа на изготовление зубов. В зубопротезных поликлиниках были длинные очереди на протезирование из золота. Бедный дядя! Если он с кем-то любил поговорить, то это были только дети.
141
Ф. Б. Левит
И мы, дети, его очень любили. Дядя Зяма никогда не рассказывал о своих злоключениях, но моя мама говорила, что у него были выбиты передние зубы. Он был осужден на 4 года ссылки в Кустанай и вернулся перед самой войной.
Я предполагаю, что взрослые, взвесив все обстоятельства, решили перебраться в Кустанай, который был областным центром. У дяди там наверняка была бы работа. У него за 4 года работы в ссылке создался там круг знакомств. Дядя не был военнообязанным из-за сильной близорукости. Он уехал, добрался до Кустаная, устроился и прислал нам вызов. Где-то в конце октября или начале ноября мы погрузились на телегу и отправились на станцию Лукояново. Дни уже были морозные, но снег еще не выпал. Дорога была покрыта комьями смерзшейся грязи. На тете Роде была шуба, а папа был одет в старое демисезонное драповое пальто с безрукавкой из овчины поверх него. Не помню, что было на Мосе, но что-то, что его унижало. Он всю дорогу скандалил, ложился на землю и кричал, что дальше не пойдет. На мне был мужской полушубок длиной по щиколотку.
Мы приехали на станцию, сложили посредине зала наши пожитки и на них расположились. Взрослые пошли выяснять обстановку, а я уснула. На этой станции произошло чудо, которое возможно только во время войны. Я проснулась через какое-то время и вдруг увидела смеющееся лицо мамы. Мне казалось, что это сон, но мама начала обнимать и целовать меня. Произошло следующее. Госпиталь, где мама работала, перешел из военного подчинения в подчинение гражданским органам здравоохранения. Мама была демобилизована, уволилась и поехала к нам в Большое Маресьеве. Скоординировать наши действия было невозможно, так как письма шли долго и часто пропадали, а телефонной связи не было. Мама ехала, пересаживаясь с поезда на поезд, то в пассажирских, то в «телячьих» вагонах. Папа услышал, что в Лукояново прибыл какой-то поезд и вышел пройтись по платформе в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых Мама ехала как раз этим поездом, и они неожиданно столкнулись. Еще немного, и мы бы разминулись. Это была необыкновенная удача. Мы несколько успокоились и двинулись дальше.
За время поездки мы несколько раз пересаживались и ночевали на вокзалах Все поездки совершались в переполненных вагонах; незначи-гельная часть в пассажирских, большая часть в товарных Наиболее ком-фор габелиными были четырехосные товарные вагоны. Они были снабжены желе пнями печками. Печки эти назывались «буржуйками» Топливо для них воровали пассажиры на станциях, и в них было довольно тепло. Ну, а порядок движения поездов мною описан выше. Особенно мучительными были пересадки. Надо было втиснуться в вагон, стараясь не расте
142
В эвакуации
рять детей и вещи и преодолевая сопротивление тех, кто был внутри вагона. Кажется, тогда я начала понимать, что такое человеческий эгоизм и человеческая жестокость.
Кустанай был степным городом, в основном одноэтажным. Каменных двух-трехэтажных зданий было мало, главным образом в центре, и только центральные улицы были заасфальтированы. Улицы пересекались под прямым углом, были широкими, как столичные проспекты, и делили город на равные кварталы, которые были почти квадратными. Город был молодой, но возник еще до революции. Почва на улицах была песчаная, так что грязь не липла к обуви. Меньшая часть домов была деревянной, остальные саманные или мазаные. Крыши домов были плоскими, очевидно из-за ветров. Во многих дворах держали коров и оренбургских коз, из которых вычесывали пух, пряли и вязали платки. Коровы были небольшими, но очень выносливыми. С современной точки зрения они были непродуктивными, но молоко давали очень жирное. Кроме того, коров запрягали в возы и возили кладь, на них даже, кажется, пахали. Навоз собирали целый год и осенью делали из него кизяки (такой вид топлива). Зелени было мало, плодовых деревьев не было совсем. Возле некоторых домов были палисадники, засаженные тополями или кустами желтой акации. В центре города был городской сад с танцплощадкой.
Кустанай — областной центр. К нему из Челябинска вела железнодорожная ветка. Город прилегал к реке Тобол, притоку Иртыша. Река была не шире нашей Еменки, но весной она разливалась и сносила единственный деревянный мост. «Туземное» городское население состояло из русских, украинцев и татар. Казахи в городе не жили, или почти не жили, а обитали в своих аулах. Было множество ссыльных — представителей разных народов: от поляков и румын с Запада, до корейцев с Дальнего Востока. К этому добавлялось множество эвакуированных (местные называли их «выковыренными»). Местная промышленность была связана с обработкой сельхозсырья. С запада был перемещен какой-то военный завод. Был в городе и учительский институт, готовивший кадры для семилетней школы, и эвакуированный с запада машиностроительный институт, в котором впоследствии училась Лина — двоюродная сестра, эвакуированная из Ленинграда.
Климат в Кустанае резко континентальный. Зима 1941-1942 года была особенно суровой. Морозы доходили до минус 49С, а минус 35 было явлением заурядным, и занятия в школе не отменялись. Кроме того, там часты сильные ветры и бураны. Лето короткое и жаркое, дожди редки. Канализации и водопровода там, конечно, не было. Колодцы были очень глубокие (до 50 метров, и в жару они мелели, а вода становилась мутной.
143
Ф. Б. Левит
Вода в большинстве колодцев была жесткая. Надо сказать, что жизнь в Кустанае во время войны была суровой, но не такой тяжелой, как на Урале, где люди пухли с голода, тяжело работая на военных заводах
В Кустанае нас встретил дядя Зяма. Он уже работал в зубопротезной лаборатории и снял для своей семьи неплохую квартиру. Она представляла собой просторную комнату с отдельным от хозяев входом, в которой были печь и плита. В первый год пребывания в Кустанае в этой же квартире жили и другие наши родственники, эвакуированные из Москвы. Весной они вернулись домой. Мы тоже прожили в этой квартире пару дней, пока не нашли себе жилье. Комнату мы сняли в деревянном доме. В ней с нами жила тетя Бася, эвакуированная из Москвы.
Хозяйская семья состояла из трех женщин: бабушки, ее невестки — красивой бойкой женщины и внучки 13 лет. Отец семейства был на фронте и вскоре погиб. Весной погиб и старший сын бабушки, а в первую мировую войну у этой женщины погибли ещё два сына. Горе свое эта еще крепкая женщина переносила стоически. Кажется, мы ладили с хозяевами, но даже я, в свои 10 лет, ощущала тяжесть чужого жилья. Впрочем, по сравнению с тем, что ждало нас в следующем году, это были цветочки. Не помню как складывался наш быт Ведь мы нуждались в каждой мелочи, а купить можно было разве что на барахолке по заоблачным ценам. Папа устроился работать бухгалтером в контору «Заготживсырье». Мама не нашла работу по специальности и работала санитарным инспектором в гор-здраве. Вскоре были введены карточки на продукты (хлеб, масло, сахар и колбасу). Потребители прикреплялись к определенному магазину и только в нем могли отоварить свои карточки. Если карточки терялись, они не восстанавливались Это означало голод для семьи, особенно если это происходило в начале месяца. Карточки состояли из талонов, по числу дней в месяце. На каждом талоне указывалась дата и норма выдачи. Хлеб выдавали на два-три дня, но если в какой-то день почему-либо не был получен хлеб, то такой талон уже не отоваривался. Остальные продукты не всегда поступали в магазин, и были месяцы, когда ничего, кроме хлеба, человек не получал. На базаре продукты стоили дорого, и их предпочитали не продавать, а менять на вещи и ткани. Но у нас вещей было очень мало. Казахи говорили: «Надо чай, матэрия». Тетя Бася выменяла на какие-то свои вещи пуд муки. Иногда из нее пекли лепешки и варили суп, который назывался затирухой. Мы покупали у хозяйки 0,5 литра молока и добавляли его в суп В первую зиму питание было недостаточным, но еще не было сильного голода.
Наши нравственные страдания были тяжелее лишений: постоянная тревога, связанная с положением на фронте, и тревога о своих близких. У нас уже была почтовая связь с Нохой, но о Леве ничего не было известно.
144
В эвакуации
И вдруг мы получаем письмо от Левы. По-моему это было в январе или феврале 1942 года. Письмо пришло через Москву Оно шло больше двух месяцев, но мы все равно были счастливы. У нас появилась надежда. По-моему, Ноху известили телеграммой, и он ответил письмом с выражением огромной радости и надежды. Письма с фронта! Это то, чего ждали каждый день, каждый час. Письмо — это надежда. Знали, что оно было написано две, три, четыре недели тому назад и даже больше. Но в день получения мы радуемся: надежда укрепляется. Назавтра снова ждем, ибо понимаем, что это письмо написано давно. И так четыре года. После дня Победы особенно трепетно ждали письма, написанного уже в мирное время. Ведь и после 9 мая еще приходили похоронки. Лева рассказывал впоследствии, что, наблюдая эвакуацию на юге Украины, он не надеялся, что мы выберемся и выживем. Он даже не беспокоился за свою жизнь. Главное было — не попасть в плен. После первого письма у нас наладилась систематическая переписка. Бывали и значительные перерывы, неизбежные во время войны. Папа хранил все письма сыновей и записные книжки Нохи Я как-то перечитала эти письма, уже окончив институт и работая. Это были письма не юношей, а серьезных взрослых людей. В войну дети и юноши быстро взрослеют. Письма Нохи сохранились, но Левины, к сожалению, пропали
Как только мы устроились с жильем, меня отправили в школу. Валенки у меня были, а зимней одежды не было. Меня одели в старое пальто тети Баси. Оно доходило почти до земли и было украшено облезлым лисьим воротником с мордочкой и лапками. На голову мне натянули вязаный колпак. Когда я шла по улице в этом одеянии, мальчишки поднимали крик и швыряли в меня снежками. Школа была далеко от дома. Утром было темно, и меня не замечали. Когда я подходила к школе, то снимала пальто и колпак и несла их в руках. Но обратная дорога из школы была мучительной. Другим моим мучением была потеря одной рукавицы. Как-то на школьном дворе мальчишки, балуясь, забросили куда-то мои рукавицы. Я потом нашла только одну. Я попеременно надевала эту рукавицу то на одну, то на другую руку. В результате отморозила обе. У меня распухли пальцы. На суставах пальцев образовались глубокие трещины на коже. Кисти рук приобрели синюшный цвет. Эти явления потом повторялись каждую зиму с наступлением морозов. Вылечилась я только после войны. Несмотря на все сложности, я не пропустила ни одного года школы, как было со многими детьми беженцев. Некоторые пропускали по одному и даже по два школьных года.
Наша молодая хозяйка работала в книжном магазине, и в доме было много хороших книг. Книги я любила читать толстые и серьезные. Я читала запоем все подряд, но большинство книг не соответствовало мое
145
Ф. Б. Левит
му возрасту — я была в третьем классе. Мама говорила мне об этом, но она придерживалась принципа: поменьше запрещать. Так прошла первая зима. После разгрома немцев под Москвой и наступления нашей армии на Юге, в районе Ростова, где воевал Лева, настроение несколько улучшилось. Мама весной поступила на работу зубным врачом в военный госпиталь. Это было хорошо со всех точек зрения: работа по специальности, рабочая карточка, т.е. более высокая норма хлеба, и увеличение зарплаты. Работникам госпиталя выдавали обед. Мама приносила с работы суп для нас с папой.
Папе дали жилье на территории организации, в которой он работал. Жили мы в проходной комнате, но это было морально лучше, чем комната в частном доме. Контора «Заготживсырье» располагалась на окраине города в районе, который назывался Наримановкой. Дом, в котором мы жили, был одноэтажный, саманный. В доме было несколько небольших квартир, в которых жили работники конторы. Каждая квартира имела самостоятельный выход во двор. Во дворе была контора и склады с этим самым «живсырьем», то есть рога, копыта, шкуры, кости, щетина. Это сырье проходило первичную обработку, упаковывалось и отправлялось на предприятия. Кое-что по военному времени использовалось в пищу для своих сотрудников Например, мясо сурков и сусликов, остатки сала на свиных шкурах. Во дворе было много детей. В основном это были дети эвакуированных. Мы устраивали общие игры. Ходили купаться на Тобол.
По вечерам, когда пригоняли скотину со степи, детвора высыпала на улицу собирать кизяк, т.е. помет, который оставляли коровы. Из этого помета мы делали лепешки и топили ими маленькие летние плиты, на которых готовили пищу. Так как дров и щепок практически не было, на топливо использовалось все, что горело. Ходили в степь собирать бурьян, собирали на колхозном поле остатки кочерыжек. Я уж не помню всего. Обуви никакой не носили. Я к этому была приучена еще в Невеле. Летом было легче с едой, так как появились овощи.
Наши московские родственники еще весной вернулись в Москву. В середине лета из блокадного Ленинграда к нам приехала Лина Левит. Я сразу полюбила ее и была ей очень рада. До сентября она жила с нами, а потом поступила в институт и ушла в общежитие.
Папе на работе выделили 10 соток под огород. Участок был неудачным: далеко в степи, земля истощенная, воды не было. Участок был засажен картофелем, выращивали также помидоры и бахчевые. Добирались мы туда и назад пешком. Это лето, а за ним осень и зима были самыми тяжелыми из 4 военных лет. Началось наступление немцев на юге. Переписка с Левой прервалась. Мы уже знали о тотальном истреб
146
В эвакуации
лении евреев на оккупированных территориях. Но и по эту сторону фронта мы испытывали постоянное давление антисемитизма. Мне кажется, что он усиливался по мере ухудшения положения на фронте. Среди взрослых, еще на старой квартире, я слышала разговоры, что евреев нет фронте. Что они сидят в тылу, в Ташкенте. Каково было слышать это тем, у кого близкие на фронте! Дети страдают от антисемитизма больше, чем взрослые. Хотя я уже испытывала положенные еврейскому ребенку дразнилки и тычки, самые большие муки мне предстояли в той школе, где я училась в 4 -м классе. Школа эта располагалась в двух небольших домиках. Это была начальная школа. С первого дня я стала объектом непрерывного издевательства. У меня не было подчас спокойной минуты ни на уроке, ни на перемене. Меня дразнили, били, рвали мои тетради и книги. К тому времени все стало дефицитом: тетради, ручки, карандаши, перья, чернила. Этого всего уже не было в продаже. Тетради делались из газетной бумаги, чернила из химического карандаша. Когда мне сломали перо, это была почти трагедия. Я переносила эти издевательства стоически. Сопротивлялась, как могла. Почти никогда не плакала. Но я была совершенно одинока. В классе было много переростков, т. к. они сидели по 2 года в каждом классе. Окончить начальную школу было пределом их мечтаний. А я была самой младшей ученицей. Поэтому мои попытки дать отпор только ухудшали положение. Учительнице и родителям я не жаловалась из ложной гордости или стыда. Но мама в конце концов поняла, в каком я положении. Она несколько раз ходила в школу: разговаривала с учительницей и директором, пообещала им, что подаст жалобу в милицию и гороно. Отрадой в это время были книги. Я посещала детскую библиотеку и одалживала книги у знакомых. Моей любимой книгой было «Детство» Горького. Очень понравились «Приключения Карика и Вали» и «Берко-Кантонист». У последней книги не было обложки и титульного листа. Я никогда не встречала этой книги позже и не знаю автора. На нашу семью той осенью и зимой свалился целый ряд бед. От Левы несколько месяцев не было писем. Квартиру, где мы жили, отдали какому-то начальнику в папиной конторе. Нам пришлось искать себе жилье. Мы сняли часть комнаты в мазанке у татарки. Эту часть комнаты отделили жердями, которые выдали папе на работе. В этом доме не было чердака. Потолком служила крыша дома. Характер у татарки был такой, что мама говорила: «Теперь я понимаю, чем было для русского народа татарское иго».
Земля на нашем огороде оказалась истощенной: с 10 соток было собрано лишь 4 мешка картошки. К декабрю вся картошка была съедена не без помощи нашей хозяйки. Мы сумели только собрать «глазки». Это
147
Ф. Б. Левит
«изобретение» военных лет. С картофелины срезается верхний кусок, где сосредоточены глазки. Основная часть съедается, а срезанная сохраняется до весны и используется для посева.
Госпиталь, где мама работала, расформировали, и мама снова лишилась работы. Правда у неё остался списанный зубоврачебный инструмент, и она впоследствии смогла заняться частной практикой. Норму выдачи хлеба сократили, к тому же вместо хлеба стали часто выдавать муку. Ее выдавалось меньше, чем хлеба, в расчете на припек. В наших условиях мы могли печь из этой муки пресные лепешки, которые весили меньше хлебной нормы. Топлива у нас было недостаточно для поддержания нормальной температуры. В доме было холодно и сыро. По стенам текла вода. Папа простудился и заболел. У него начался абсцесс легкого, и его перевезли к тете Роде — её комната была теплее. Всю зиму он находился между жизнью и смертью. Мама уходила на целый день ухаживать за папой, и я была предоставлена самой себе и своему постоянному желанию поесть, одинаково острому и до и после еды. Уже ближе к весне абсцесс у папы прорвался наружу, и вышло очень много гноя. После этого он начал медленно поправляться.
Не помню, когда точно, кажется в марте, в госпитале в Уфе умер от сепсиса после ранения Изя Хасминский — мой двоюродный брат. Это было горе для всех нас, а его родители навсегда остались безутешными. С приходом весны наши дела приняли более благополучный оборот. Папа получил самостоятельную комнату в городе, в хорошем деревянном доме. Комната была с плитой. Дом был электрифицирован, правда, были перебои с подачей электричества. Мы приобрели керосиновую лампу, и теперь вечерами можно было читать и заниматься. До этого мы пользовались коптилкой. После всего пережитого эта квартира была почти роскошной, а, главное, мы были независимы.
На папиной работе мы получили новый участок под огород в степи, сравнительно недалеко от города Там был поднят кусок целины, но земля была обработана небрежно, так что мы с мамой «поднимали» ее своими лопатами. Такая земля была плодородной первые три года. К тому же рядом располагался какая-то машинная станция, во дворе которой был колодец, и мы могли поливать наши посевы. Впрочем, летом в колодце воды почти не было. Мы посеяли картошку, помидоры и немного бахчевых. Урожай был неплохой, и на зиму картофеля нам хватило. Насколько я понимаю, вся агротехника в этих краях сводилась к тому, чтобы поднять кусок целины, сеять на ней три-четыре года, а потом переходить на другой участок Вообще эти края при всей их суровости по-своему благодатные, несмотря на холодные зимы и недостаток воды летом. За короткое
148
В эвакуации
и жаркое кустанайское лето успевали вырасти великолепные овощи, бахчевые и картофель. Превосходную кулыуру овощеводства привезли с собой ссыльные корейцы. Мне кажется, таких вкусных овощей и картофеля я никогда больше не ела.
Как-то я и мама шли вечером после работы с огорода, и почему-то зашла речь об атоме. Я спросила маму: что такое атом. Мама мне объяснила и рассказала об устройстве атома и атомного ядра, а также объяснила, что такое атомная энергия. Я не знаю, изучали ли эти вещи в то время в школе, но на обывательском уровне эти знания были редкостью. Свой рассказ мама закончила фразой: «Представляешь, какая будет война, когда люди научатся использовать атомную энергию». Ровно через год американцы бомбили Хиросиму
Наш двор располагался недалеко от центра. Кинотеатр был совсем недалеко от дома. Близко была и детская библиотека. Я проводила в ней много времени и была своим человеком, так как помогала библиотекарше. Дома я делала наиболее тяжелую работу, так как папа был слаб, а мама страдала радикулитом. Наш сосед по дому, старый резчик по дереву, сделал коромысло такого типа, как было у нас в Невеле. Кусок дерева был выдолблен по форме плеч. Местные жители носили ведра в руках, или на коромыслах, имевших форму палки. Интересная вещь—человеческая косность! Местные жители, когда я несла ведра на своем коромысле, поднимали меня на смех. А ведь оно было очень удобным. Качать воду надо было из глубокого колодца. Это было самым сложным, так как, зачерпнув ведро, надо было его поднять с помощью ворота, стараясь не расплескать. Потом одной рукой задержать рукоятку ворота, а второй схватить ведро, иначе оно с бешеной скоростью падало вниз. Ведро крепилось к вороту толстой многометровой металлической цепью.
Летом мы готовили во дворе на маленькой, сложенной из кирпичей плите. Топили бурьяном и кизяками, которые я собирала. Зимой топили углем и дровами. Дрова я пилила с мамой, а рубила сама, стараясь избавить от этого папу. Со стиркой были свои сложности, так как было очень плохо с мылом. Вода в ближнем колодце была жесткая. Ближний колодец— это тоже более 300 м от дома. Для стирки я ходила на дальний колодец, в 4-х кварталах (это более 1 км). В воду для смягчения добавляли древесную золу, а потом прикладывали много физических сил. На этой квартире мы даже мылись в основном дома и, наконец, избавились от проклятья военных лет — всех видов вшивости.
Папина работа была недалеко от дома, и за лето он поправил свое здоровье. Мама начала работать в городской поликлинике и понемногу принимать дома. Мы смогли покупать регулярно по 0.5 литра молока у со
149
Ф. Б. Левит
седки и даже немного продуктов на базаре: сметану, масло, овощи и даже иногда баранину. У нас появилось много интересных знакомых среди эвакуированных и ссыльных. Этому способствовала частная практика мамы. Занятие частной практикой в СССР всегда было делом небезопасным. В стране с хроническим дефицитом товаров и услуг было сделано все, чтобы подавить частную инициативу. Но, как говорится, гони природу в дверь, она влезет в окно. Поэтому и портные, и сапожники, и люди других профессий, продолжали свое «черное» дело, а обмен товарами осуществлялся на «барахолке», то есть на черном рынке.
Частная практика была связана с риском не получить деньги за сделанную работу. Находились пациенты, которые отказывались платить, угрожая наслать фининспектора. Среди пациентов были ссыльные поляки и польские евреи. Для последних ссылка оказалась спасением. К этому времени положение поляков несколько улучшилось: власти стремились наладить с ними отношения. Они получили возможность организовывать землячества, устраивать вечера. На один из таких вечеров пригласили маму и меня. Я впервые услышала живьем колоратурное сопрано. Выступала солистка краковской оперы, певица с мировым именем. Сейчас я забыла ее имя.
Когда в печати того времени началась свистопляска по поводу Катыни, мама, читая газету, как-то сказала: «По-видимому, у наших рыльце в пушку». К началу учебного года мне перешили мамино пальто и заказали туфли на осень. У меня была солдатская ушанка и сумка от противогаза для учебников. Я пошла в пятый класс. Школа была большая. Директором был пожилой мужчина, поддерживавший строгую дисциплину. Я чувствовала себя там хорошо. У нас была толковая учительница математики. Арифметика перестала быть для меня набором правил, а стала стройной гармоничной системой, от которой я получала удовольствие. Еще я получала удовольствие и от уроков географии. Эти предметы я продолжала любить и позже. К сожалению, в следующем классе было введено раздельное обучение, и эта школа стала мужской.
Во время войны не было летних пионерских лагерей в довоенном или, наоборот, более позднем понимании этого слова, но были так называемые форпосты. Это было что-то вроде городского пионерлагеря для детей из разных школ. Мы завтракали и обедали, а после обеда отправлялись домой. Между завтраком и обедом нас чем-то развлекали. Считалось, ч го мы получаем там усиленное питание. Каким оно было на самом деле, я не помню, ибо я так ненавидела это мероприятие, что даже теряла ап-пети г. Каждое лето родители доставали мне путевку хотя бы на одну смену. Мои переживания были подобны тем, что описаны в одном романе
150
В эвакуации
Карабчиевского, где он рассказывает, как он проводил время в пионерском лагере. Летом 1944 года родители достали мне путевки на 2 смены. Во время второй смены один мальчишка все время издевался надо мной. Как-то он больно ударил меня в бок и пошел дальше. Меня вдруг охватил такой гнев, что я догнала его, налетела, и с силой толкнула его. Он упал и сломал руку. Оказалось, что с этой руки у него только недавно сняли гипс. Я ушла домой и сказала, что больше никогда туда не пойду. Мама сходила и уладила конфликт. Один мальчик постарше обещал ей, что меня не будут обижать. Я не хотела, но родители настояли, чтобы я продолжала ходить в лагерь. До сих пор не понимаю их настойчивости. Возможно, они стремились таким образом преодолеть мою замкнутость.
Осенью 1944 года в городе открылась музыкальная школа, и я начала ее посещать. Занятия музыкой доставляли мне удовольствие, хотя особых способностей у меня не было. Еще перед войной я проучилась год музыке с частной учительницей. Я быстро восстановила форму. За год я прошла программу двух классов. Благодаря музыке у меня началась дружба с девочкой, жившей недалеко от меня. Она с матерью жила в собственном просторном доме. Мать была красивой рыжеволосой женщиной. Отец девочки был репрессирован. Он был художником. В доме было много картин, книг со старой орфографией, подшивок журнала «Нива». Кроме того, в доме был рояль. Ее мать, по-видимому, не имела профессии, как и значительная часть замужних женщин того времени, и работала надомницей. У них была корова и огород. Гуля (так звали девочку) училась в 7 классе. Она была еще более одинокой девочкой, чем я. Она очень любила отца и тосковала о нем. Мама договорилась, что я буду упражняться у них на рояле и что-то за это платить. Мы с Гулей очень сблизились. Мы подолгу разговаривали, читали книжки и обсуждали прочитанное. Когда летом 1945 года мы уехали в Елец, я очень долго скучала по ней. У меня, по-видимому, наступил переходный возраст, начал портиться характер, и начало проявляться отвращение к школьной жизни. Мама говорила, что ей легче было растить двух мальчиков, чем одну девочку. Закончила я этот класс сносно и очень много прочитала серьезных книг. Математик у нас в женской школе был слабый. Это был молодой армянин из ссыльных. Его семья когда-то бежала от турецкой резни. Они считались иностранными подданными, поэтому в начале войны их выселили в Казахстан. В армии они не служили. У него была профессия — винодел. Применить ее было негде, поэтому он окончил учительский институт. Мама лечила ему зубы, и он все это рассказал ей. От моих способностей он был в восторге, но классом совершенно не владел. Благодаря маме я все же получила неплохую подготовку по математике и физике. У мамы в эти годы тоже изме
151
Ф. Б. Левит
нился характер. Когда-то мне казалось, что из нее брызжет жизнерадостность, но переживания и тревоги последних лет сделали ее пессимисткой. Она видела войну вблизи еще во время финской кампании. Она занималась там в основном не лечением зубов, а оказанием первой помощи в прифронтовом госпитале. Так что она лучше представляла страдания, выпавшие на долю Левы. Она не жаловалась на жизнь, никогда не сожалела о наших материальных потерях, но стала пессимисткой. Эту черту унаследовала от нее я.
Жизнь нашей семьи стала легче, но тяжелых вестей и впечатлений хватало. Умерли два маминых старших брата: Лейба и Иосиф. Умерла также жена Лейбы. У дяди Лейбы в самом начале войны погиб младший, любимый сын Борис, а во время блокады умерла в Ленинграде дочь. Дядя Лейба с женой, дочерью Мусей и тремя ее детьми жил во время войны в Казани. Им было очень тяжело. Муся до войны была домашней хозяйкой. Ее старшая дочь Фаня начала работать совсем девочкой. Она так и осталась опорой семьи на всю жизнь. (Позже, вернувшись из эвакуации в Невель, она вышла замуж за Купермана. В конце 80-х переехала в Гагарин. Потом эмигрировала.) В Казани было очень голодно. Существование семей, оставшихся без кормильцев было очень тяжелым. Большинство замужних женщин до войны было домашними хозяйками и не имело профессии. Вот этих женщин и их детей-подростков привлекали к работе на военных заводах. Собственно, для фронта работали все предприятия. Использовалась эта неквалифицированная рабочая сила с помощью специфической организации производства. Нам о ней рассказывали в институте, но я не могу это толково объяснить. Женщины работали по 10—12 часов в день с редкими выходными. Младшие дети этих женщин оказывались совсем заброшенными. Так что мое военное детство было относительно благополучным. Начиная с пятого класса нас, школьников, привлекали к сельскохозяйственным работам. Так что первые 2-3 недели сентября, если не было дождя, мы работали в колхозе. Мы рубили капусту, собирали её в кучки и грузили на телеги. Копали и грузили морковку, копали картошку. Все овощи были огромных размеров и были очень вкусны. Местные дети работали легко и сноровисто, а мне было очень тяжело. Нас кормили вкусным супом из овощей, картофеля и зеленых помидор. Де ти набирали в ведра картошку и морковь для дома. У меня не было на это сил. Я только раз принесла две картофелины, каждая из которых была не меньше 0,5 кг весом.
Осенью 1944 года через Кустанай провозили чеченцев и ингушей. Снег еще нс выпал, но уже были морозы. Их привезли на телегах на обширную немощеную площадь перед военкоматом. Они были одеты в какую-то
152
В эвакуации
рвань, явно не по сезону. Вокруг собрался народ. Люди говорили, что их выслали за то, что они подарили Гитлеру породистого коня. Из Кустаная их вывезли в районы области. Надо полагать, ни чеченцы, ни крымские татары, не были особенно лояльными гражданами, а сталинское «решение» национальных вопросов аукается России, да и Украине до сих пор. О минувшей войне много пишут и говорят, но как-то умалчивают о массовом предательстве, особенно на Украине, где было много полицаев — украинцев. А ведь если вспомнить, что со времени голодомора 30-х годов и коллективизации прошло только 10 лет, то этому нечего удивляться.
Как ни тяжелы были эти годы, но мы дожили до Дня Победы, может быть самого яркого в жизни тех, кто тогда жил. Мои родители счастливые люди: выжили оба их сына. Они еще не знали, что для Нохи война ещё не окончилась и будет продолжаться до самого его поступления в военную академию осенью 1948-го года. Но это была уже другая война.
Папа работал в это время бухгалтером в геодезическом отряде. Этот отряд закончил работу в Казахстане и к концу лета переехал в Елец. С ним переместились и мы. За прошедшие годы я уже привыкла к Кустанаю, мне начала нравиться степь, и стало жалко все это покидать. В Ельце мы прожили недолго: весной 1946 года Ноха забрал нас к себе во Львов, где он в то время служил. Закончилась эвакуация и началась стабильная мирная жизнь. В Невеле мне больше никогда не довелось побывать.
Город моего детства
Н. Б. ЛЕВИТ
(г. Троицк Московской области)
Город моего детства
Есть такое понятие — «Малая Родина». Оно, скорее всего, имеет смысл для тех, кто родился и вырос в небольшом городе или поселке. Такой город можно весь обойти за час или за день. В нём тебе знакомы каждая улица и закоулок, и ты знаешь в лицо почти всех жителей. Какая «Малая родина» может быть у москвича, которому едва знаком лишь свой квартал, и где все люди за пределом своего двора или даже подъезда незнакомые и чужие? Для меня «Малой родиной» был и навсегда остался город Невель. Город, каких, наверное, сотни в стране, и ничем особенным не примечательный. Но именно туда всегда тянуло и тянет до сих пор. Может быть потому, что все люди влюблены в свою юность? У меня самое её начало прошло там, а остальное без остатка съела война. Там была первая влюбленность, там были первые успехи и первые огорчения. Трудно это объяснить, но многие черты невельчан, своего рода невельское братство, я больше нигде не встречал. А может быть, просто не увидел.
До войны город был одноэтажный, в основном деревянный. Лишь 20-25 домов в два этажа: три школы, почта, поликлиника, педтехникум, кинотеатр, больница и что-то еще. Главной в городе была улица Ленина. На ней, помимо городских властей, располагалась поликлиника, кинотеатр и клуб самого крупного предприятия города — щетинной фабрики, на которой было занято около 1000 рабочих. Были в городе льнозавод, мельница, лесопилка, плодоовощная фабрика и ряд более мелких предприятий. Перед войной был пущен мол очно консервный завод. 11редметом определенной гордости невельчан была городская больница, которой руководил врач Скачевский — прекрасный хирург, известный далеко за пределами города. На одной из окраин города за линией желе той дороги находились воинские казармы. Наша 1-я школа шефствовала над стоявшей в них воинской частью. Там давались концерты школьной самодеятельности.
В городе было 4 церкви, из которых работала лишь одна, самая маленькая, на городском кладбище. В одной церкви был какой-то склад, а еще в одной детская техническая станция, ко горая находилась на другом
154
конце города и потому, к большому огорчению, для меня была совсем недоступна. Был и костёл — когда-то в городе жило много поляков. Костел располагался по соседству с нашей школой. Там в раннем детстве я впервые увидел орган. Расположение города и его история определили национальный состав населения. Город находился когда-то в черте оседлости, бывал и под властью Польши и под властью Литвы. Потому заметную часть населения составляли евреи, было много белорусов — граница с Белоруссией проходила всего в нескольких километрах от города. В классе, где я учился, были еще украинцы, два латыша, поляк и чех. Никаких национальных проблем ни в школе, ни в городе на моей памяти не возникало. В соответствии с прежним составом жителей в Невеле было три кладбища: русское, еврейское и польское. Было в городе несколько синагог. В детстве я побывал в трех из них. Потом в одной открыли пионерский клуб, в одной — магазин.
Украшением Невеля были озеро с одноименным названием и река Еменка, протекавшая через весь город и где-то впадавшая в Ловать. Рыбная ловля была увлечением многих мальчишек. В летнее время каждый день ходили на озеро купаться, а катание на лодке было любимым занятием. Наше озеро другой, почти стоячей извилистой рекой, называвшейся почему-то каналом, соединялось с Плисским озером, где были великолепные, покрытые дубами острова. Туда часто в выходные дни на лодках жители целыми семьями приплывали на отдых.
Северный конец города — назывался почему-то Америкой, а ему противоположный, где мы жили — Амуром. Это давало повод шутить, говоря, что наш город с населением всего 18 тыс. жителей самый протяженный на земле: начинается на Амуре и тянется до самой Америки. (Мы говорили — в Амуре.) Считалось, что до начала коллективизации в Невеле и его округе было до 2500 ремесленников-кустарей, изготовлявших валенки, обувь, мебель, гончарную посуду, конскую сбрую и многое другое на продажу. Регулярно проходили ярмарки, на которые съезжалось столько народу, что город превращался в большой базар. Как правило, целыми таборами приезжали цыгане. Издали мы смотрели на великолепные танцы цыганок, всегда собиравшие большие толпы зрителей. На ярмарках продавали матрешек, деревянные игрушки, миски, ложки, блюда, разделочные доски с росписью такой красоты, что теперь такое можно увидеть разве что только в художественных салонах. Я думаю, что это искусство, как и многие другие виды кустарного творчества, исчезло навсегда в ре-^ультате коллективизации. Это одно из многих её «достижений».
Ремесленники часто селились рядом по своей профессии. Соответственно была гончарная улица. Была и кузнечная, на которой плотно рас-
155
Н. Б. Левит
полагались 8-10 кузниц. Я любил ходить смотреть, как работают кузнецы. Мог часами стоять и наблюдать и был особенно счастлив, если мне разрешали немного покачать меха. Было в городе много часовых, сапожных, швейных, слесарных и разных других мелких мастерских, парикмахерских, лавочек разного профиля. Никакой проблемы не было что-либо купить или починить. По улицам ходили мастера и громко предлагали свои услуги, выкрикивая: «Точу ножи, ножницы» или «Лужу, паяю кастрюли, самовары» и т. д. Потом все это рухнуло с началом коллективизации. Впрочем, в 1930 г. за рекой, на окраине, называвшейся Петино, был основан колхоз, который привлек на работу многих бывших кустарей, преимущественно из числа евреев — жителей города. Отсюда и название колхоза — «Нацментруд» — труд национального меньшинства. Он специализировался на производстве овощей и всего, что нужно городу, имел много ларьков и успешно работал. Нас — школьников водили туда на экскурсии показывать «преимущества коллективного труда». Там я впервые своими глазами увидел, как работают жнейка, молотилка, картофелекопалка и другие машины — для меня тогда страшно интересные. Председателем колхоза был Квактун — очень умелый и энергичный человек. Кому-то захотелось занять его место. Квактун был оклеветан, как вредитель, и арестован. Колхоз слили с соседней коммуной «Муравейник», и всё дело быстро развалилось. Запомнился Квактун и как постоянный участник конных состязаний — бегов. Зимой они проводились на замерзшем озере, а летом на Витебском шоссе.
Размеренное течение провинциальной жизни в двадцатые годы нарушалось небольшими событиями, привлекавшими взрослых и детей. В детстве, помню, было кажущееся теперь бессмысленным развлечение — приходить на вокзал к приходу пассажирского поезда. Приходили туда не только встречающие и провожающие, не только продавцы жареной рыбы, приносившие её к поезду на больших противнях, или ремесленники с деревянными детскими игрушками, матрешками, дудочками, и пр. Приходили люди просто ради какого-то разнообразия в скучной провинциальной жизни. Повзрослев, я понял, что была еще одна категория людей, приходивших на вокзал к приходу поезда. Это были влюбленные пары. В те годы считалось крайне неприличным целоваться на виду у посторонних. На вокзале это можно было делать, не смущаясь, изображая проводы или встречу. Поезд стоял минут 10, дважды звенел колокол, поезд трогался, и все расходились.
Очень интересно было нам, как и другим сверстникам, наблюдать за выездом пожарной команды. Это был длинный обоз из бочек с водой и ручными водокачками. Позже в городе появился первый пожарный автомо
156
Город моего детства
биль, который возглавлял все праздничные демонстрации вместе с духовым оркестром, составленным из пожарных. Позже в городе появился ещё один оркестр — на щетинной фабрике. Выезды пожарных случались часто — город был в основном деревянный, и пожары не были редкостью. Один раз выгорел почти целый квартал — построек двадцать или больше. Это были постройки, находившиеся позади домов, расположенных вдоль сквера, где ныне установлен памятник М. Маметовой. На тушение даже приезжали пожарные из Великих Лук.
Окружающая природа, многочисленные реки и озера, изобилие ягод и фруктов сделали город и район любимым дачным местом для ленинградцев и москвичей. О южных приморских курортах мало кто в те времена думал. Такого количества разных лесных ягод — черники, малины, брусники, земляники, клюквы, а также орехов и грибов, как в невельских лесах, я больше нигде не видел. Быть может потому, что нигде так много не бродил по лесам. Клюква считалась самой плебейской ягодой и ее, как содержащую кислоту, применяли для чистки посуды. Теперь это показалось бы варварством Впрочем, круглый год в городе продавали очень вкусный клюквенный квас. Все это было дёшево и вполне доступно, пока власти не ввели большой натуральный налог на сады. Как известно, сады плодоносят не каждый год, а натуральный налог нужно было платить ежегодно. В деревнях началась массовая вырубка садов. В результате цены на рынке возросли, а сбор налогов упал. Через несколько лет за всё это кого-то обвинили во вредительстве, налог на сады изменили, о чем много писали, но сады быстрее спилить, чем вырастить, и до войны ситуация существенно так и не изменилась. Всё это: и друзья, и школа, и природа, и дом, в котором я рос, сложилось в понятие «Малая Родина».
Жили мы между двумя кладбищами в доме № 2 по улице, которая сначала называлась Пролетарской, а потом была переименована в Октябрьскую. Понять нетрудно, почему. Улица Троцкого стала Комсомольской. Кто бы мог объяснить, почему Пролетарская стала Октябрьской? Думаю, что дело было так. Сталин объявил, что пролетариата в стране больше нет: он превратился в рабочий класс Поэтому городские власти решили, что не может быть больше и Пролетарской улицы. Во дворе нашего дома была площадка, на которой играли то в крокет, то в городки, то в теннис. Правил игры в теннис мы не знали и установили их по своему разумению. Играть приходили все друзья, и двор всегда был ими полон. Улица наша была немощеной, как и большинство в городе, но расположение между кладбищами имело и некоторые свои достоинства. На польском уже много лет не хоронили Там, среди зелени, можно было играть и отдыхать. Часто можно было наблюдать похороны на русском
157
Н. Б. Левит
Город моего детства
кладбище. Меня всегда удивляла процедура поминок, проходивших на свежей могиле. Все ели кутью из одной общей посуды, передавая ложки друг другу.
В сущности, в Невеле прошла совсем небольшая часть моей сознательной жизни, и тем более удивительно, что именно Невель оставил одни из самых значительных воспоминаний. Именно с невельскими друзьями я переписываюсь до сих пор. Позже было много других друзей, рядом с которыми прожил дольше, но связь с ними не стала такой крепкой. Видимо, школьные годы оставляют в памяти наиболее существенные зарубки. Первый класс я посещал в школе при педтехникуме (потом его стали называть педучилищем). Очень скоро кто-то донёс, что наша пожилая учительница, входя в класс, крестится. В советской школе это считалось абсолютно недопустимым, и её уволили. Некоторое время на нас практиковались студенты педтехникума, к которому школа была прикреплена и во дворе которого находилась. Каждый день у нас был новый «учитель». Наконец, после этой чехарды появилась постоянная молодая учительница— Тамара Васильевна Олеферко, которая всеми и запомнилась, как первая.
В первом классе нас учили, применяя так называемый «бригадный» метод обучения, считавшийся передовым. Класс был разделён на «бригады» по 4-5 человек. Спрашивали кого-нибудь одного, а оценку ставили всем. Предполагалось, что в «бригаде» взаимная помощь и чувство коллективизма повысят уровень знаний каждого. За этот «уровень» и выставлялась оценка всем. Такой метод выставления отметок часто доводил многих детей до слёз. Даже в наших детских умах это казалось совершенно диким. Через год, когда и взрослые это тоже поняли, «бригадный метод» был изъят из школьного обучения вместе с педологией. Теперь о нем даже не упоминают в учебниках педагогики, настолько он был абсурдным, а что такое «педология», редко кто знает. Дальнейшее обучение в начальной школе было беспроблемным, если нс считать, что за это время мне пришлось сменить три школы. Школу при педтехникуме, где я начинал, закрыли. Я перешел в близко расположенную железнодорожную. А еще через год я начал посещать начальную школу, удалённую почти на два километра от дома, возле так называемого старого моста.
Средняя школа, куда я перешел после начальной, в прошлом была женской гимназией. Школа наша считалась образцово-показательной. Её директором был Шапкин Василий Павлович, преподававший историю. О нём у всех остались самые лучшие воспоминания. Большинство учителей в школе составляли мужчины. Лишь в начальных классах были женщины, а в старших было только две учительницы — обе прекрасные педагоги.
158
Литературу вела Любовь Яковлевна Аверкович, а биологию — Ольга Яковлевна Гордова. До седьмого класса включительно было еще пение. Его вела Евгения Евгеньевна. В целом, я могу быть благодарным своим учителям и своей школе: подготовку она дала хорошую. По окончании школы я поступил в МАИ — один из самых престижных вузов того времени. Гам я убедился, что моя невельская провинциальная школа дала мне подготовку не хуже, чем её получили отличники лучших московских школ. Оборудование кабинетов физики, химии и биологии было не хуже, чем в современных школах. Нам показывали опыты, какие я, преподавая одно время физику, теперь не мог показать. Например, очень убедительный опыт Торричелли с ртутным барометром и ряд других.
Ссоры и драки между мальчишками были довольно обычным явлением, тем более, что с нами вместе до перехода в удаленную школу училось много детей из детдома. Нужно сказать, что, в отличие от нынешних дней, в драках строго соблюдался определенный «кодекс чести». Сюда входило: два дерутся — третий не лезь, лежачего не бьют, ногами не бить, драка только до первой крови и ряд других. Все это строго соблюдалось. «Зрители» строго смотрели за выполнением этих правил.
Пионерская работа тогда, в середине 30-х годов еще не стала такой формализованной, как несколько десятилетий спустя. Было много интересных сборов, викторин, походов, игр. Особенно запомнились поездки в лагерь, который находился в деревне Лобок, недалеко от Невеля. Жили мы в школе. Место было прекрасное: рядом лес, близко озеро. Запомнились костры, купанья, походы в лес за черникой. Ещё запомнилось, что мы всегда были голодны, как это и пелось в одной из пионерских песен того времени:
«Наши бедные желудки были вечно голодны, И считали мы минутки до обеденной поры».
По дороге на озеро мы проходили мимо ржаного поля и срывали колоски. Они казались очень вкусными, но это считалось хищением социалистической собственности. По существовавшим тогда драконовским законам даже детей 12-ти лет за сбор колосков на сжатом и убранном поле предавали суду. Формально это запрещалось и нам.
Нас в школе готовили к будущей войне, которая считалась неизбежной. Был специальный предмет — военное дело. Обязательной была сдача норм на различные оборонные значки. Всего их было четыре. В реальной жизни, включая военные годы, мне понадобились лишь знания по санитарной подготовке, полученные при сдаче норм ГСО — готов к санитарной обороне. Я научился обрабатывать раны, делать достаточно слож-
159
Н. Б. Левит
ные перевязки, оказывать первую помощь, делать искусственное дыхание, переносить больных и раненых и многому другому. Интересно отметить, что в военном училище, где я потом учился, ничему этому не учили. Всего я носил четыре значка: ГСО, ПВХО, БГТО и Ворошиловский стрелок. На груди целая гирлянда, которой я, как и все мальчишки, очень гордился. Была в школе неплохая спортивная площадка. Рядом стояла парашютная вышка, и почти все мы прыгнули с неё.
Невель был значительным транспортным узлом. В нем пересекались две железные дороги: Полоцк — Бологое со станцией Невель-1 и Ленинград — Киев со станцией Невель-2. От города в шести направлениях отходили шоссейные дороги. (Соответственно в городе были улицы Полоцкая, Витебская, Велижская и другие.) Видимо, поэтому его начали бомбить в самые первые дни войны, а 8-го июля значительная часть города выгорела. Наш дом, защищенный двумя кладбищами, уцелел, в то время, как от улицы Ленина — центральной в городе — почти ничего не осталось.
Летом 1946 г. я получил первый после войны отпуск. С папой мы поехали в Невель. Еще из окна поезда увидели, узнали и не узнали давно знакомые места. Вокзал. Собственно самого вокзала нет. Его роль выполняют два вагона. Наш дом цел — это мы знали раньше. В нем живут две чужие семьи. Оставили вещи и вышли в город. Он разрушен так, что в некоторых местах образовались пустыри. За несколько дней пребывания в городе никого из своих сверстников не нашел, но узнал о гибели очень многих. Дом наш пришлось продать — возвращаться в Невель родители не собирались. Полученные деньги решили перевести через сберкассу. И тут выяснилась удивительная вещь: несмотря на то, что все дома вокруг были разрушены или сильно повреждены бомбёжками, вся документация сберкассы сохранилась. Как мне рассказывали, её и имевшуюся наличность, уходя из города, вынес и потом где-то в тылу сдал властям заведующий сберкассой. Я был просто поражен, когда узнал, что там есть мой совсем небольшой довоенный вклад, а сберкнижку, которую я за прошедшие военные годы успел потерять, мне быстро восстановили.
Следующая поездка в Невель состоялась много позже. За прошедшие годы наладилась переписка со многими оставшимися в живых школьными друзьями, и было решено устроить встречу на родине, в Невеле. К сожалению, на первую встречу я не попал: начальство не отпустило с приёма выпускных экзаменов. На эту встречу приехала наша учительница литературы — Любовь Яковлевна, запомнившаяся всем нам тем, что слушать её на уроках можно было, как талантливого артиста - рассказчика. К сожалению, её сердце не выдержало переживаний, возникших в связи с этой поездкой. Я попал лишь на встречу, состоявшуюся в 1981 г. Трудно слова
160
Город моего детства
ми передать, сколько радости она принесла. Моя жена — новый для невельчан человек — была потрясена той обстановкой тепла, дружбы и братства, которая царила на встрече. Приехали мой брат и двоюродная сестра. Приехала наша одноклассница — Хая Моносова — репрессированная еще до войны, почти сразу после школы. Вообще было много людей и из старших, и из младших классов, в том числе руководители медицины и Москвы, и Ленинграда — бывшие выпускники нашей школы. Приехала Соня Пайкина — бывшая соученица. Она была безнадёжно больна раком, жить ей осталось совсем немного, и, тем не менее, она приехала проститься со своей родиной. Кульминационным моментом встречи стало торжественное возложение венков к памятнику воинам, погибшим при освобождении нашего родного города. Запомнилась поездка по озеру на другой берег, куда наш одноклассник — Виктор Сенкевич, живший постоянно в Невеле, перевез всех на моторной лодке. Там его сыновья заранее наловили рыбы и приготовили удивительно вкусную уху.
Очень печальным было посещение места недалеко от города, называвшегося Голубой дачей. Там немцы устроили гетто, и там погибли все, не эвакуировавшиеся евреи, в том числе и многие родственники приехавших. Были и слёзы, и рыдания. Роза Грибова — наша одноклассница — на протезе прошла туда весь путь — километров пять — пешком. Ехать на машине отказалась, говоря, что хочет пройти этот путь туда так, как его прошли узники гетто. Много позже Гриша Кубланов — мой друг со школьных дней — внёс ясность в удивительную историю, рассказанную мне ранее о тех печальных временах. В городе жил всем хорошо известный нищий Яхил, которого звали ещё Юдой. Когда-то он был очень силён и крутил в городской типографии печатный станок. Позже потерял рассудок и нищенствовал. Когда немцы пришли, чтобы забрать его в гетто, он лопатой убил одного из них, после чего тут же был застрелен.
Следующая встреча состоялась через три года в 1984 г. На ней было особенно много народу. Приехали выпускники не только нашей, но и других школ города. Нас останавливали на улицах, расспрашивали, приглашали к себе в гости совершенно незнакомые люди. Сенкевич до этой встречи не дожил, но его сыновья все равно устроили для нас пикник на озере. Через следующие 3 года прошла встреча не столь многолюдная, оказавшаяся последней. Годы брали своё: люди уходили из жизни, и некому стало всё организовывать. Здесь я должен сказать несколько слов о Люсе Бесякове — одном из организаторов наших встреч. Он оказался совсем не таким, каким мне запомнился со школьных времен. Он предстал, как исключительно добрый, внимательный и отзывчивый человек. Его забота о парализованной жене была выше любых похвал. На пикнике, когда
161
Н. Б. Левит
все купались, я увидел на нём глубокие шрамы от ранений. О его фронтовой судьбе можно написать большую повесть. Он оборонял Одессу и Севастополь, участвовал в первом десанте на Малую Землю в отряде Ку-никова, куда попросился добровольцем. Сюда можно добавить еще много-много для него очень лестного. Я не выдержал и спросил его, как это случилось, как он стал совсем другим человеком, совсем не таким, каким мы все его знали. Он улыбнулся и сказал: «Я ничуть не изменился, я всегда был таким. Вы все были каждый в своём роде незаурядными: ты отлично учился, кто-то был отличным спортсменом, кто-то хорошо играл на инструментах или в драмкружке, кто-то пел и т. д. Я же ничем не выделялся — обычный троечник, но очень хотелось обратить на себя внимание — вот и, как говорят, выпендривался. Мне самому это дорого стоило». Я подумал: «Сколько человеку пришлось пережить, сколько ран и наград получить, чтобы нет, не измениться, а стать самим собой». Единственное, в чем еще в школьные годы проявился истинный, а не притворный характер Люси, была его сохранившаяся на всю жизнь, еще в школе возникшая взаимная любовь с Басей Ломовской. Они умерли в один день и были похоронены в одной могиле. Так, бывает, познаются люди.
В моём классе учился Абраша Березин, Он никогда не был отличником, но он был буквально ходячей энциклопедией. Вне школы его можно было увидеть только с двумя — тремя книжками под мышкой. Он порой «выдавал» такие данные по всем гуманитарным предметам, какими, по-моему, не были известны и учителям. По математике он тоже не был слабым. Во всяком случае, от него ещё в школе я узнал, что такое теория вероятностей. В армии он попал в саперное подращеление и погиб, обезвреживая мину, ещё до войны. Второй потерей до большой войны была гибель на войне с Финляндией Шмуйловича. Мы очень глубоко переживали их гибель и совсем не представляли себе, какие потери ждут наше поколение в совсем недалеком будущем.
В старших классах школы существовал хороший драмкружок, которым руководил и был в нём режиссером учитель ма гема гики — Григорий Иванович Жданко. Ставили Чехова, Гоголя, Островскою, Пушкина. Был в школе очень хороший струнный оркестр. В целом самодеятельность была на очень высоком уровне. Поэтому все школьные вечера проходили интересно и весело, хотя не было ни магнитофонов, ни радиол. В летнем и зимнем театрах щетинной фабрики часто давали спектакли приезжие артисты.
В это время нам — мальчикам уже разрешили носить прически. До этого нужно было стричься наголо. Непоня то, чем наши прически могли помешать образовательному процессу, но такое было правило. Нас оно в какой-то степени даже унижало. Точно также необъяснимо, почему в
162
Город моего детства
поенном училище лишь перед самым выпуском нам было разрешено начать отращивать волосы. Всё это выглядело, как специальное оболванивание людей.
Начиная с 1937 года, аресты людей в стране превратились в систему. Им перестали удивляться. Это было самым страшным. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Волна арестов докатилась до Невеля. Была арестована значительная часть руководства щетинной фабрики, в том числе отцы Сони Богорад и Мили Мацкина — наших одноклассников. Через два года их всех освободили, сняв все обвинения, что было в те времена большой редкостью. Был арестован по обвинению в шпионаже и в чем-то ещё наш дядя Зяма — совершенно безобидный человек. На него что-то донёс сосед — врач Зубовский. После двух лет тюрьмы дядю осудили, как польского шпиона, приписали что-то ещё и сослали в Кустанай. Потом дядя рассказывал, что без суда ему просто объявили приговор, а в ходе следствия ему выбили все передние зубы. Если бы, под пытками, дядя сознался в приписываемых ему обвинениях, приговор был бы много строже.
Осенью 39-го началась война с финнами. В школе был развернут госпиталь, и до самого окончания в 40-м году мы в неё не попали. Выпускные классы занимались во флигеле во дворе школы, а остальные — во вторую смену во второй школе, называвшейся тогда массовой. Жизнь нас разметала по всему миру, но дружба, связавшая нас в школьные годы, осталась на всю жизнь. Таково было и пока еще существует наше «Невельское братство».
Очень хочется думать, что в школах Невеля и теперь складывается своё «Невельское братство», способное через всю жизнь пронести любовь к городу своего детства, который ему запомнится как «малая Родина».
ПОЛ МАРШ (Лондон)
Невель накануне революции
В истории Невеля бывали случаи крестьянских волнений1. В предреволюционные годы настроение крестьянства и низших слоев городского населения, как и во всей России, было на грани возмущения, а во многих местах возмущения случались. Любопытно также проследить, каковы были причины возмущений среди крестьянства и рабочих в этот период. Яркий пример обращения с крестьянством на территориях, перешедших к России при первом разделе Польши, мы находим на страницах воспоминаний А. Г. Бейлина (1925 г.). Бейлин впоследствии стал одним из видных большевиков Невеля. Осенью 1906 г. Бейлин в Мсти-славльской тюрьме познакомился со стариком крестьянином Иваном Харсеевым, принимавшим участие в крестьянском бунте в деревне Ка-дино, недалеко от Мстиславля. Вот что крестьянин рассказал про свою бабушку Акулину: «Раз помещик Голынский поехал в гости к своему соседу-помещику, и Голынскому понравилась пара гончих щенят. <...> За две эти собачки Голынский отдал помещику две деревни с крепостными и крестьянами.
Кормить этих щенят была назначена бабушка Ивана Харсеева Акулина. Было признано постоянным врачом помещика, что у Акулины молоко очень хорошее. У Акулины был двухмесячный ребенок-мальчик, которого помещик приказал у Акулины отобрать и передать одной женщине куда-то в свое имение в Смоленской губернии с той целью, чтобы молоко Акулины не портилось. Муж Акулины <...> пошел к помещику просить, чтобы последний не трогал его жены и ребенка. Помещик <...> рассердился и приказал дать мужу Акулины пятьдесят розог и отправить его в солдаты. Ребенка у матери отобрали в одно иг имений Смоленской губернии, который там скоро умер, а Акулина под наблюдением домашнего врача кормила и воспитывала двух щенят-собак».
Этот рассказ об ужасах крепостничества тем ценнее, что до нас из прошлого редко доходит голос униженных и оскорбленных. Но относиться к рассказу следует осторожно. С одной стороны, цепь рассказчи
164
Невель накануне револкщии
ков слишком длинная: Акулина рассказала отцу Ивана Харсеева, или ему рассказали посторонние люди после ее смерти; Харсеев через несколько десятилетий рассказывает Бейлину, а еще 19 лет спустя Бейлин записывает то, что запомнил из рассказанного. А ведь история относится скорее всего к периоду до освобождения крестьян, происшедшего за 64 года до момента, когда Бейлин ее записал. Может быть, не все ее элементы правдивы?
С другой стороны, следует спросить: не является ли трагедия Акулины и ее ребенка скорее типичным случаем из общероссийского крепостного быта? Степной помещик из рода Тургеневых узнал бы Акулину.
Какова же была причина крестьянских волнений в Невельском уезде? Ответ на этот вопрос можно найти, если проанализировать сведения о соотношении между рыночными ценами и средней величиной земельных участков в Невельском уезде.
В 1886 г. в Варшаве на польском языке появилось издание под названием «Географический словарь Королевства Польского и иных краёв славянских»3.
Редакторам словаря Брониславу Хлебовскому и Владыславу Валев-скому удалось поместить очень интересную информацию о Невеле и Невельском уезде. Кроме пустошей, зданий, вод, болот, и казенных лесов, частной земли в Невельском уезде было 303 930 десятин. Из нее 150 671 десятин, или почти половина, принадлежала представителям «шляхты» (о значении этого термина речь пойдет позже). Их было в общей сложности 1644 человек, а из них 641 считались помещиками — помещичьи семьи, как кажется, были крайне немногочисленны, если приведенные в словаре данные точны. На одного члена такой семьи приходилось чуть меньше 91,65 десятины.
С другой стороны, семействам крестьянским принадлежало немного более половины всей полезной земли Невельского уезда — 153 259 десятин. А сколько было человек в таких семействах? 67 258. Значит, на одного члена крестьянского семейства приходилось чуть меньше 2,28 десятины, то есть больше чем в сорок раз меньше. Кроме того можно полагать, что качество почвы крестьянских участков было хуже, что у крестьянства было меньше возможностей узнать о новой сельскохозяйственной технике и приобрести таковую.
Поэтому можно с уверенностью сказать, что невельское крестьянство имело основания смотреть исподлобья на «шляхту».
В том же «Географическом словаре Королевства Польского» проводится разбор так называемой шляхты, то есть помещиков, по религиозному признаку.
165
Пол Марш
Что из этого выходит? Из 641 помещиков 452 православных владели 70 579 десятинами, 131 католик владел — 40 842 д., 21 протестант —-37 639 и 4 еврея — 65 д. (в 33 случаях вероисповедание не уточняется). Т. е. средняя площадь имения православного помещика равнялась точно 156,1482 д., тогда как средний помещик-католик владел почти 312 десятинами (точно 311,77). Подавляющее большинство последних, надо полагать, были польского происхождения. Факт этот поразителен, особенно спустя 17 лет после польского восстания 1863 г. А немногочисленным протестантам принадлежало в среднем 1792,33В д. Тут надо иметь в виду, что одно имение Топоры превышало своей площадью 25 500 д. (точная площадь равнялась 25 590 д.) все другие имения Невельского уезда. Тем не менее остальные 20 протестантов владели в среднем 602,45 д., или опять почти вдвое больше, чем средний католик.
Протестантами были в основном высокопоставленные военные или гражданские деятели происхождения немецкого, может быть и шведского4, которые заслужили снисхождение императрицы Екатерины II и ее наследников и которых наградили землей можно полагать, и землей, отобранной именно у представителей настоящей шляхты (то есть землевладельцев бывшей Речи Посполитой), участвовавших в восстаниях 1830-го и 1863-го годов, или, может быть, они купили такие конфискованные земли у государства5.
Что касается имения Топоры, принадлежавшего когда-то Радзивил-лам, в 1886 г. оно уже было собственностью князя Витгенштейна. Значит, огромное поместье перешло из рук величайших магнатов Речи Посполитой в руки Витгенштейнов, предок которых участвовал в подавлении пугачевского бунта вместе с Иваном Ивановичем Михельсоном, который был за это награжден невельскими землями. Когда данная работа обсуждалась на Двенадцатых Невельских Бахтинских чтениях в июле 2005 г., участник Чтений А. А. Бовкало высказал предположение, что имение Топоры перешло во владение Витгенштейнов как приданое Стефании Радзивилловой, вышедшей замуж за Витгенштейна. В таком случае возникает предположение, что топорские Радзивиллы не были католиками, как некоторые другие члены этой динас гии. Владелец Топоров князь Петр Львович Витгенштейн был лютеранин, как указано в Списке землевладельцев Невельского уезда, опубликованном в «Памятной книжке Витебской губернии на 1878 г.». Были ли лютеранами топорские Радзивиллы, на этот вопрос еще предстои г о гветить. Во всяком случае можно предположить, что смена владельцев имения произошла не потому, что имение было секвестровано после 1863 г., а затем передано Витгенштейнам.
166
Невель накануне революции
Известно, что в период после польского восстания 1863 г. князь Витгенштейн сотрудничал с попечителем Виленского учебного Иваном Петровичем Корниловым в деле собирания библиотек и архивов, до 1863 г. принадлежавшим полякам. 15 жовтня (октября. — П. М.) 1866 г. Корнилов писал Михаилу Осиповичу Кояловичу: «Вы спрашиваете о Несвижском архиве. По приезде из Петербурга я не застал уже кн. Витгенштейна, которого возвращение, впрочем, ожидают на днях <...>. В ожидании его приезда, я стал попристальнее наблюдать за работами по архиву <...>»6.
В заключение разбора земельных участков по религиозному признаку отметим, что помещиков-евреев было крайне мало и их владения были наименьшие — в среднем они равнялись 16,25 десятины. Да вообще трудно себе представить, что это была за «еврейская шляхта». Если исчислять величину участка на едока, то едва ли их клочки превышают крестьянские.
Все это означает, что термин «помещики» недостаточно специфичен. Что может быть общего между князем, владевшим больше, чем 25 000 десятинами, и православным мелким помещиком, владевшим меньше, чем 160 десятинами? Между этими социальными слоями стояли католики. Однако отнюдь не хочу выдвинуть предположение, будто мнимое недовольство католических помещиков сыграло какую-либо роль в накоплении революционного духа. Напротив, настроение таких лиц в последние десятилетия девятнадцатого века было далеко от всякого рода протеста. Они, хотя и играли живейшую роль в жизни Невеля и его уезда, были в широком смысле консервативно настроены.
В то же время, если смотреть на сельскохозяйственное производство с точки зрения потребителя, дело обстояло совсем неплохо. И это распространялось на все стороны местного производства. Н. Л. Дунаева опубликовала бесценные воспоминания танцора и педагога, ученика Карсавиной и Петипа, Валентина Ивановича Преснякова. Вот что писал Пресняков о невельском периоде детства (речь идет о 1883 г., т. е. всего за три года до опубликования «Словаря королевства Польского»): «Итак, перейдем теперь к сказочному разделу. Начнем с дома. Договор на аренду нашего дома со всеми хозяйственными постройками, с огородом и садом был заключен моим отцом на один год в сумме шестидесяти шести рублей (66 р.), т. е. с ежемесячной уплатой нанимателем по 5 р. 50 коп. Наша Феня обходилась нам, не считая ее содержания, полтора рубля в месяц [т. е. целых пять копеек в день], а городской водовоз, доставлявший нам ежедневно бочку свежей воды, 80 к. в месяц. Ведро молока в то время стоило 20 к., сотня яиц— 1 р. 50 коп. <...> Мясо 1-го сорта 3—4 коп. за фунт, парной поросенок 35—40 коп., гуси по 60-70 коп. за штуку, пуд ржаной муки 40—45 коп., крупчатка высшего сорта от 60-70 коп. за пуд и т. п.»7.
167
Пол Марш
В своих воспоминаниях невельский большевик Мусин указывает, что в его детстве — приблизительно 1895 г. -— пуд муки стоил 1 руб. 20 коп., мера картофеля — 20 коп., воз дров — 30 коп.8
Еще через десятилетие выгодное положение потребителя не очень изменилось. В «Списке населенных мест Витебской губернии» за 1906 г. читаем следующее: «Стоимость в розничной продаже: 1 ф. ржаного хлеба 3 к., 1 ф. соли 1 1/4 к., 1 ф. мяса лучшего сорта 12 к., худшего сорта — 8 к., 1 ф. сахару 16 к.»9.
Правда, мясо за двадцать с лишним лет вздорожало в 3-4 раза, но все еще стоит копейки, а хлеб, наоборот, подешевел.
Четыре года спустя, как установила Л. М. Максимовская по таблицам, опубликованным в издании «Города в России в 1910 году», цена квартиры в 6 комнат была 450 руб., в 4 комнаты — 300 руб., менее 4 — 180 руб. Кубическая сажень дров — 16-20 руб. Свеча сальная 25 коп. хлеб ржаной стоил 3,5 коп. фунт, мяса 10-13 коп. фунт10.
Значит, за четыре года хлеб вздорожал на полкопейки, фунт мяса в среднем на копейку с лишним.
При таких низких ценах состоятельные люди жили очень хорошо. Вернемся к Валентину Ивановичу Преснякову. Как артисту Мариинского балета, ему неоднократно приходилось бывать за царским столом, но «это не шло ни в какое сравнение с тем, что можно было наблюдать в Долыссах», у его родственников. Пресняков так описывает пасхальный стол в барском доме: «В центре на специальном блюде покоился мастерски исполненный из сливочного масла рождественский барашек с золотыми завитками рогов и традиционной хоругвью, окруженный свежей порослью изумрудного рейграса. По две с каждой стороны стояли пасхи: сливочная, вареная, миндальная и шоколадная с изюмом, фисташками или цукатами. Дальше располагались окорока свиные, говяжьи, телячьи и бараньи, “полендвица”, буженина и медвежатина. Яйца: куриные, гусиные и чибисовые. Холодные жаркие каплуны, пулярки, фазаны, глухари, тетерева, гуси, утки, куропатки, рябчики и др. Заливные и паштеты рыбные, из дичи и раков, копченые сиги, угри, салаты, соусы, подливки и разные приправы. <...> На ближнем от входа крыле стояли всевозможные закуски, соленья, маринады, наливки и вина, на дальнем крыле — вазы с фруктами, гигантские “бабы”, куличи, торты, бисквиты, пляцки, вафли, мазурки, пастила, венгерские сливы, вяленая малага, финики, ананасы, пьяная вишня и каштаны в шоколаде. Тут же были лимонады, оршады, миндальное молоко и другие прохладительные напитки. Ежедневно все это обновлялось, пополнялось или заменялось сменными блюдами»11.
168
Невель накануне революции
Далее Пресняков пишет: «Обычные завтраки и ужины на этой неделе отменялись, и все довольствие производилось а ля фуршет, т. е. путем самообслуживания. За обедом подавались лишь разные супы и горячее, вроде цыплят, жареных голубей, фаршированного зайца, пельменей, отварного сига, судака по-польски, зразы и т.п., третьи блюда также отменялись и заменялись разными пудингами, желе и компотами. Помимо этих обедов каждый ел когда и что хотел в гостиной»12. Обратим внимание на то, что хотя тут есть и импортные продукты, подавляющее большинство упомянутых яств производилось на Невелыцине или же в случае дичи и рыбы было выловлено в лесах и водах Невельского уезда.
Интересную оценку сельского хозяйства на невельской земле дал И. Горбачевский в «Экономическом очерке Невельского уезда», опубликованном в трех номерах «Витебских губернских ведомостей» в августе 1895 г., Горбачевский отмечает, что «главное богатство уезда составляет хлеб, свинина, лен и рыба».
Особенно примечательно аномальное положение с откармливанием боровов: стоимость их корма равнялась приблизительно стоимости откормленной свиной туши. А невельские свиньи даже не давали обильного мяса и толстого сала. «В былые годы, — пишет Горбачевский, — при хороших ценах на свинину, невельские крестьяне продавали ежегодно до 60 000 пудов свинины, получая за нее до 300 000 рублей, чем оплачивали все волостные повинности (более 175 000 рублей), и еще значительную часть этих денег употребляли на хозяйственные нужды»13. Тут следует подчеркнуть прямую несправедливость и даже нелепость положения крестьянина. Я предполагаю, что во многих случаях откармливание свиней составляло львиную долю денежного дохода невельского крестьянина. Даже в хорошие времена рядовой невельский крестьянин отдавал больше половины этого дохода, чтобы заплатить налоги. А во времена плохие он как бы засовывал деньги в рыло борова, чтобы потом зарезать оного и вынуть не больше, чем вложил. У нас в Англии есть такая традиция: дети накапливают деньги, вкладывая их в фарфоровую фигурку свинки. Когда свинка полна, ее разбивают и ребенок получает обратно точно столько же, сколько вложил. Забавная идея, конечно, однако разве она может быть основой рационального ведения сельского хозяйства?
Не лучше обстояло в 1895 г. дело со льном. Горбачевский пишет: «В хорошие годы Невельский уезд вырабатывал более 15 000 берковцев льна на сумму до 800 000 рублей. <...> В настоящее время цены на лен окончательно пали лучший отборный лен, который прежде ценился до 70 руб. берковец, теперь продается по 40 руб. и менее, а за низшие сорта не дают и 25 руб.».
169
Пол Марш
Выходит, сельское хозяйство — это всего-навсего благотворительная деятельность крестьянства в пользу города, в пользу желудков «рижских немцев», по выражению Горбачевского, и др. Горбачевский указывает на отсутствие самых простых средств обработки сельскохозяйственной продукции, как-то: маслобойного завода, коптильни, колбасной. И в то же время Горбачевский обращает внимание читателей на то, что винокуренных заводов понастроено больше, чем требуется.
В 1867 г., согласно «Географическому словарю Королевства Польского», соотношение проданных и привезенных на невельские ярмарки товаров было 2,66, то есть привезено в два и две трети больше товаров, чем продано: «В Невеле отмечаются две ярманки: 6-ого января и 20 июля, на которые в 1867-ом г. привезено товаров стоимостью в 120 000 рублей, зато продано на сумму 45 000 рублей».
Возможно, что крестьяне и ремесленники скрывали настоящий объем товарооборота, но подтвердить это предположение довольно затруднительно.
Тот же Горбачевский пишет о первых признаках развития «промышленности» в Невеле. «Ремёсла в городе, — отмечает он, — стоят на низкой степени развития, особенно столярное, слесарное и сапожное, что и побудило городскую думу открыть при уездном училище ремесленные классы столярно-токарного и сапожно-шорного мастерства».
Такие классы действительно были созданы — об этом писалось в тех же «Витебских губернских ведомостях» за несколько месяцев до опубликования очерка Горбачевского. Городская дума постановила ассигновать на первый год классов 1350 рублей, а в последующие годы до 800 рублей ежегодно. А невельские евреи, «чтобы выразить свои верноподданнические чувства, изъявили сердечное желание участвовать в добром патриотическом деле» и ассигновали «из коробочных сумм 500 рублей»14.
Далее мы коснемся вопроса об условиях в мастерских у этих не очень удачных ремесленников, а пока вернемся к нашим свиньям, ибо в них и нашлись зачатки настоящей промышленности в Невеле. Горбачевский пишет о них так. «Не давая обильного мяса и толстого сала, местные свиньи много доставляют длинной и жесткой щетины, которая в торговле имеет хороший сбыт и которой Невель продает до 9000 рублей ежегодно».
Самыми крупными из скупщиков щетины были братья Возлинские, которые в 1889 основали собственную щетинную «фабрику». Сведения об этом можно найти в книге Г. В. Петрова «Невель»15. Первоначально Возлинские только скупали щетину, которую вывозили к фабрикантам. Однажды фабриканты захотели прижать Возлинских, предлагая низкую цену. Тогда Возлинские привезли из других городов рабочих, кото
170
Невель накануне революции
рые обработали щетину. После этого она была продана и принесла большую прибыль. Вначале на фабрике было 30-40 человек, а через два-три года — уже 300.
Надо сказать, что издание Петрова популярное, не научное, источники не указываются, но есть основания полагать, что у него был доступ к хорошим первоисточникам. Это касается также интересного описания условий на «фабрике», помещения которой были разбросаны по всему городу и представляли собой маленькие, душные комнатушки. «Рабочий день, — пишет Петров, — с воскресенья до четверга продолжался с шести часов утра до десяти часов вечера с двумя часовыми перерывами. В четверг трудились до двенадцати часов ночи, а в пятницу начинали работу с четырех часов утра и кончали с заходом солнца, в результате чего ночь с четверга на пятницу пролетарии вынуждены были спать прямо на фабрике. В субботу работали после захода солнца пять часов. За свой каторжный труд взрослый получал пять рублей в месяц, а подросток — один рубль. Ученики первые два месяца вообще ничего не получали <...>».
Тот факт, что условия действительно могли быть такие страшные, подтверждается описанием того же Абрама Бейлина его жизни у столяра Айзика в Мстиславле, а также в воспоминаниях невельского большевика Григория Мусина. В двенадцатилетнем возрасте он был отдан портному в учение. Мусин пишет, что «рабочий день длился 13-15 час[ов], и, когда работы было много, работали всю ночь, как перед праздниками»16.
В первые годы подмастерьев ремеслу вообще не учили; хозяева и хозяйки заставляли их исполнять разные домашние работы по хозяйству.
Не удивительно, что если рабочим было плохо в мастерских ремесленников и не лучше на единственной невельской фабрике, то начали намечаться конфликты, стачки, делались попытки организоваться. Невельский большевик Г. Мусин вспоминает первые такие попытки следующим образом: «В то время [речь идет о последних годах девятнадцатого века. — П. М.] движение было в зачаточном состоянии, рабочие не знали никаких мер борьбы и были в полном закабалении [т. е. рабстве. —17. М.] у хозяев, а хозяева считали их своими рабами. Требование рабочих в то время было повышение заработной платы, 10-тичасовой рабочий день и лучш[ее] человеческие] обращение]. Я помню, в 1898 г. при отправке новобранцев многие рабочие шли провожать их и за городом выбросили КРАСНОЕ ЗНАМЯ, пели революционные песни».
Мусину тогда было всего двенадцать лет, а его старший брат уже был заядлым активистом. «После демонстрации ночью были аресты. Был арестован брат и вскоре выпущен на волю»17.
171
Пол Марш
Борьба рабочих за свои права привела к ссорам внутри семей: отец Мусина поссорился с его старшими братом и сестрой; сына даже бил и выгнал из дому. «Невель представлял собой Революционный город», — констатирует Мусин.
Накануне нового столетия Невель снова поднял красное знамя. Несколько позже юридические инстанции обратились к Николаю II за «высочайшим повелением» по делу Аксельрода и пятнадцати его товарищей. Следствие установило, что «20 ноября 1899 г. близ г. Невеля <...> евреи-мастеровые, в числе 150 человек, напали на проходивших мещан Рубина и Марковых, причем некоторые из толпы нанесли потерпевшим легкие повреждения. Упомянутые насилия были причинены лицами, принадлежавшими к составу образовавшегося в 1899 г. в г. Невеле социалистического кружка, вследствие нежелания Рубинова и Марковых подчиняться требованиям участников означенного сообщества».
Из шестнадцати подследственных один был освобожден от дальнейшего следствия «по недостаточности улик».
Что касается остальных пятнадцати, следствие призывало к тюремному заключению на шесть или пять месяцев тюрьмы во всех случаях, кроме одного, который должен был подвергаться всего лишь гласному полицейскому надзору.
Среди лиц, замешанных в «дело Аксельрода», были члены небезызвестных невельских еврейских семей, как-то: Рутенбург (в Невеле был доктор Рутенбург, еще один невельчанин Рутенбург, имя неизвестно, погиб на фронтах гражданской войны); Звягин (Звягины держали баню в Невеле, член этой семьи Звягин Борис Борисович (Берке Борухович) стал мировой известностью в области минералогии); и в списке еще фигурирует старший брат Г. Мусина.
Как выглядело «дело Аксельрода» с точки зрения участников драки? Возможно, что именно об этом деле Мусин думал, когда писал следующее: «Зимою одновременно начались забастовки у портных, сапожников, столяров. В субботу сапожные хозяева вышли на улицу с молотками бить стачечников. Это был кошмар. Драка длилась долго. Номню[,] как брат пришел с окровавленной головой, а один щетинщик Муле X был до полусмерти избит. Через несколько дней хозяева подали в полицию [?] список зачинщиков стачки. Были арестованы самые лучшие работни-ки[:] Г. КАРАКОВСКИЙ, АКСЕЛЬРОД, МУЛЕ Х[,] студент М. ПОНЕ-ЗЕВСКИЙ, И. ШАБАШОВ, Р. МУСИН — это было в 1900 г. зимою, их присудили на полгода тюрьмы».
Трудно сказать, то ли это дело Аксельрода или другое, подобное. Совпадают фамилии Аксельрод, Мусин, совпадают некоторые черты столк-
172
Невель накануне революции
повения. Один интересный момент: одного участника дела не захотели наказать. И в данном случае было что-то подобное. Мусин пишет: «Жандармский полковник обещал Шабашова освободить, если он выдаст бунтовщиков. У Шабашова в это время умер отец и, желая поскорее освободиться, он выдал товарищей. Все же обещание не было исполнено жандармским полковником. Некоторое время после происшедшего узнали о провокации».
Шабашову страстно захотелось искупить свою вину. Два года спустя полиция арестовала участников нелегального собрания за городом. «Арестовала по дороге нашего патруля, при открытии дверей выстрелили в воздух и крикнули руки вверх. <...> Было арестовано 12 женщин, в том числе и моя сестра, приехавшая на троицу, и 35 мужчин. Жандарм Смирнов, высокий, и один городовой сильно били нас. В особенности было грубое обращение с женщинами. Через 7 дней все были выпущены, в том числе и я. После чего я и Шабашов решили убить городового за побои при аресте. В пятницу вечером <...> мы достали дамские наряды, узнали место, где удобнее напасть, но успеха не было ввиду приезда жандармского полковника из Витебска. Я был днем арестован, а Шабашов ночью выстрелил в него[,] попал в пряжку[;] тот упал[,] притворяясь мертвым, но был невредим. Таким образом, покушение не удалось».
Еще через год Шабашов опять попробовал реабилитировать себя. Один из членов состоятельной невельской семьи Паперновых был в Лондоне на знаменитом съезде РСДРП, где, по настоянию В. И. Ленина, партия раскололась на меньшевиков и большевиков Папернов вернулся в Невель и рассказал товарищам о случившемся; стоит ли говорить, что он был сторонником большевиков Полиция опять нагрянула на собрание, арестовала и порядочно избила его участников. Мусин остался в тюрьме (если он говорит нам всю правду, то ему тогда было где-то лет четырнадцать; его старший брат уже бежал в пристанище политических изгнанников, в Лондон). «Шабашова мучила совесть и он хотел искупить свою вину, что выдал товарищей, сидя в Витебской тюрьме[.] [О]н делает покушение на жандарма Смирнова, но неудачно, а ему самому удалось скрыться».
Однажды — дело было летним днем под вечер — заключенные услышали сильный взрыв, потом перестрелку, часом позже опять выстрелы. Лишь в воскресенье заключенные узнали, что случилось.
Полиция во главе с помощником исправника, пустив в ход нагайки, разогнала так называемую «биржу», т. е. неформальную сходку товарищей недалеко от полицейского управления. «Дойдя до центра[,] Шабашов с противноположной стороны[,] крикнул: “ТОВАРИЩИ ВПРАВО!”,
173
Пол Марш
предупредив их еще заранее. Все бросились в сторону площади, тогда была брошена бомба. Помощник исправника упал окровавленным. Ша-башов убежал[,] по дороге была перестрелка, и он спасся».
Мусин дает понять, что потом был погром и что «боевой отряд» ему сопротивлялся. Тем временем Шабашов был ранен в ногу осколком собственной бомбы. Две недели он был спрятан в подвале, врача не смели вызвать, лечили, как могли. «Вскоре он был вылечен и отправлен в Двинск. <...> Помощник исправника остался калекой и ходил на две костыли».
Остается о Мусине сказать, что он примкнул к большевикам внутри . РСДРП. Он участвовал в событиях революции 1905 г. в Невеле и был принужден бежать сначала в Финляндию, а потом — туда же, куда и брат раньше бежал, в Лондон.
В стопроцентной правдивости повествования Мусина можно сомневаться, — более того, сомневаться надо. Однако в чем сомневаться, на мой взгляд, нельзя, это в том, что в Невеле была значительная группа ярых врагов царского режима. Эти молодые парни и девушки были готовы прибегнуть к насилию, чтобы устранить этот режим.
Образование невельские революционеры получали, если вообще получали, у какого-нибудь меламеда или в тех же ремесленных классах при уездном училище, девушки, как например Муся Кубланова или сестра Мусина учились где и как придется. Среди жандармов и полицейских образованы были только немногочисленные офицеры.
Возьмем, например, анкеты, по которым полицейские были призваны искать врагов империи. В этих анкетах найдешь порой год рождения скрывающегося от правосудия, а порой и не найдешь. День рождения не указывался. Иногда указывали возраст, что является еще менее полезным.
Или посмотрим на описания. Фотографий революционеров пока вообще нет, итак, надо полагаться на характеристику сугубо субъективную. Вот в 1907 г. искали Кубланову Мусю Гиршеву дочь Искали ее вот по каким приметам: «Среднего роста, волосы темнорусые, глаза карие»18. Такую девушку можно найти в любой толпе — найдешь и еще двадцать подобных. Иоселя-Элью Абрамова сына Папернова искали по следующим приметам: «роста ниже среднего, светлый шатен, лицо продолговатое чистое, маленькие светлые усы, и такого же цвета небольшие банкен-барды [так! —П. А/.]»19.
Для жандармерии самое важное, как кажется, было правильное заполнение бланков.
Замечу кстати, что дела не очень изменились и после февральской революции. Вот что писал в тот период Невельский уездный комиссар Матц-ков: «За истекшую неделю выступлений в городе не было. <...> В войско
174
Невель накануне революции
вых частях все спокойно. Жизнь общественных организаций протекает но-прежнему обыкновенным темпом. В городе происходило Земское Собрание, длившееся 4 дня. Собрание прошло спокойно без инцидентов. <...> В самом городе на вокзале, прибывшими солдатами 17 корпуса были разбиты 8 бочек вина. Солдаты перепились. Изредка появлялись пьяные, но эксцессов на этой почве не происходило». Вверху стоит число: ноября 5-ого дня 1917 г.20 Уже произошла Великая Октябрьская социалистическая революция. Может быть, подпоручик Матцков не кто иной, как тот «Матцков, Александр Васильевич», который проживал в доме Гинзбурга на улице Монастырской в Невеле и выдвинулся кандидатом в Учредительное собрание от РСДРП (объединенной) и Бунда?21 То есть от меньшевиков? В одном созвездии с пресловутой Эстер Фрумкиной?
Итак, мы проанализировали положение в невельской деревне и в невельской «промышленности». Чем же занималась невельская интеллигенция накануне революции?
Надо сказать, что, с одной стороны, позиция интеллигенции была в широком смысле консервативной. С другой стороны, ее положение, ее практическая деятельность, были глубоко прогрессивными, опять в широком смысле.
Деятели невельской интеллигенции были в том смысле консервативны, что среди них, как кажется, не нашлось ни одного революционера. Возьмем, например, Григория Никифоровича Мулярчика, инспектора школ, мужа владелицы женской гимназии Надежды Антоновны — там позднее будут работать Бахтин, Пумпянский, Каган. В списке избирателей на выборах 1912 г. Григорий Никифорович характеризовался Четвертым отделением, как «националист»22. Нам известно, что 25 февраля 1917г. Мулярчик был городским головой.
Значит, никак и ни в каком смысле не подрывал старой системы. А какую бесценную работу делали они с женой! Я полагаю, что именно им (правда, не только им) город Невель и обязан традицией гуманитарного школьного образования, процветавшего даже в советское время.
Возьмем другого заезжего интеллигента польского происхождения, Валентина Павловича Скачевского. Он был выбран невельским земским врачом как раз потому, что он принадлежал «дворянству». Дело было в 1913 г. Другим кандидатом на эту должность был грузин Юстин Ивлиа-нович или Юлианович Джанелидзе, блестящий молодой хирург, не дворянин (сведения получены от врача С. С. Максимовской, которая работала со Скачевским).
Значит, Скачевского выбрали как раз в связи с тем, что он был лоялен к существующему строю. А Скачевский не только основал современную
175
Пол Марш
невельскую больницу — ему удалось выжить, работать десятилетиями в своей больнице. После фашистской оккупации ему удалось и восстановить свою больницу23.
И третий представитель невельской интеллигенции, на этот раз не поляк или русский польского происхождения, а еврей: доктор Вениамин Гаврилович Юдин. В разговоре с Майклом Роузом младшая дочь Юдина Вера отрицала, что доктор Юдин когда-либо был членом какой-либо политической партии, тем более социалистической. Однако, консервативно настроенный, этот врач, по словам своих профессиональных коллег, «добился прорытия в Невеле восьми артезианских колодцев, прекратив этим эпидемию брюшного тифа и параллельно ослабив эпидемии дизентерии, устроил при Невельской больнице заразное отделение ив 1915 году устроил отдельный заразный барак для борьбы с холерой, грозящей городу...»24
Все это только десятая часть достижений Юдина, то, чем он занимался в «года глухие», не говоря уж о том, что они с женой дали миру в своей дочери Марии Вениаминовне.
В том же пятнадцатом году появился впервые невельский журнал «Бодрое слово». Вскоре журнал перестал издаваться, а год спустя снова стал появляться. «Бодрое слово» было детищем очередного невельчанина польского происхождения, Евгения Петровича Сеньковского25. Он был человеком сравнительно консервативных взглядов на выборах в Учредительное Собрание он выдвинулся именно как кандидат от партии Народной Свободы, то есть от кадетов.
Однако содержание «Бодрого слова» показывает, что Евгений Петрович был человеком широких интересов. Писал сам Сеньковский, часто под псевдонимом «Жен-Сен». Писали и другие невельчане-интеллиген-ты. Тут все, кроме праздной сплетни и лжи. Результаты выборов в городскую думу сообщаются, а потом отдельно комментируются «отменно точно и умно». Сеньковский придерживался принципа знаменитого редактора газеты «Манчестер Гардиан» Скотта: «Комментируй свободно, но факты священны».
Собираются члены той же Думы — Сеньковский освещает дебаты, выясняет, кто тут играет важную роль, а кто делает все, что ему прикажут. Об одной выдающейся фигуре Земского собрания, А. Е. Жуковском, Жен-Сен пишет: «Формальных дел мастер. Ретрограден, все новшества старается провалить по формальным причинам».
В журнале пишут о надобности ввести в деревне читальни, библиотеки — тут наверняка сказывается влияние другого невельского интеллигента Николая Ивановича Зорина, чей доклад «Нужды народного образования в Невельском уезде» тоже публикуется.
176
Невель накануне революции
Пожалуй, еще поразительнее то, что очень много места уделяется кооперативному делу. Друг большого бизнеса видит в кооперации только конкурента, а Сеньковский со своими коллегами всячески поощряют ее, пишут о несправедливостях в землеустройстве России (как жаль, что в данном случае писали о России вообще, а не о Невельском уезде, ибо даются очень интересные статистические данные о различиях в производительности помещичьей и крестьянской земли).
Поразительно, что в «Бодром слове» обнародован тот факт, что невельский Народный дом, где выступали Бахтин и Пумпянский, принимая участие в диспутах, которые большевики вначале даже поощряли, был приобретением не невельских большевиков, а невельских интеллигентов. Читаем: «В мае месяце с.г. группой Невельских общественных деятелей был представлен в Витебское Губернское по делам об обществах Присутствие проект устава просветительного общества “Невельский Народный Дом” для его регистрации». В регистрации, конечно, отказали, иначе для чего же существует Присутствие? Но в декабре того же 1916 г. объявлено в очередном номере «Бодрого слова», что общество «Невельский Народный Дом» зарегистрировано. Среди членов-учредителей те же Е. П. Сеньковский, В. Г. Юдин, Н. И. Зорин26.
Прошел год с лишним. Пришли революции февральская и октябрьская. «Бодрое слово» перестало существовать, несмотря на то что была «открыта подписка на 1917 г.».
Что стало с Сеньковским — неизвестно. Но все еще на посту доктор Юдин, на посту Н. И. Зорин. И в воскресенье 29 июля 1918 г. Невельский Народный Дом открылся. Только он переименовался — в «Народный Дом Карла Маркса»27.
В последние деятилетия девятнадцатого века и первые полтора десятилетия двадцатого сельская жизнь проходила сравнительно тихо. Во всем Невельском уезде был только один крестьянин с партстажем с 1905 г. Зато это отнюдь не значит, что крестьяне были довольны своей долей, им не от чего было быть ею довольными. Их жизнь была тяжела, а даже неимоверный труд им ничего не давал. Но наличие несправедливости еще не обязательно влечет за собой революцию.
В последние годы девятнадцатого столетия появилась первая фабрика в Невеле. На ней были страшные условия труда, и спрашивается: зачем люди пошли туда работать? Ответ, наверное, такой: в мастерских было еще хуже. В отличие от крестьянства городские рабочие не были готовы принять все, что судьба им пошлет. Они попробовали взять судьбу в свои руки, применив все меры вплоть до насилия. Государству с большим трудом удалось снова установить порядок после 1905 г.
177
Пол Марш
Городские интеллигенты добросовестно делали все, что могли, чтобы улучшить положение народа, поощряя образование, кооперацию, культуру. Однако не могли они противостоять тому бедствию, которое висело над Невелем, хотя нескольким из них удалось смягчить последствия его. В заключение автор позволит себе рассказать об эмблеме московской кооперации Некий Орловский писал в «Бодром слове»: «На московской эмблеме кооперация изображается в виде женщины, несущей в одной руке сноп и молот, а в другой — факел, испускающий лучи света»28.
Мы уже видели, что в Невеле были люди, которые были не прочь употреблять молот, как оружие политической борьбы. К сожалению для всех, в октябре 1917 г. факел зажег сноп. К счастью для всех, невельский факел еще долго продолжал испускать лучи света, да и испускает и по сей день.
ПРИМЕЧАНИЯ
1	См., например: Слупский Ф. О волнении помещичьих крестьян Витебской губернии в 1847 году // Републикация. Невельская старина. СПб., 1993. Автор-составитель Максимовская Л. М. С. 9-40.
2	Бейлин А. Г. Воспоминания. МИН-ОФ № 848 (далее — Бейлин, МИН — Музей истории Невеля).
3	Географический словарь Королевства Польского и иных краев славянских / Пер. П. Марша// Невельский сборник. Вып. 10. СПб., 2005.
4	Например, семья Фитингоф-Шель была именно шведского происхождения. Георгий Владимирович Фитингоф-Шель был кандидатом на выборах 1912 г. как «правый». В это время он возглавлял Невельское земство (МИН-НВ № 782. Л. 1, 4).
Барон Р А. Фитингоф был членом земства в 1916 г. (см. выдержки из журнала «Бодрое слово» в «Старине». С. 125).
5	Г. М. Нургалеева писала, что «немало немцев появилось после 1863 г., причем многие при обрели здесь поземную собственность» (Нургалеева Г М. Языковая и культурная ситуация в Невеле 1910-1920 годов (по документам Государственного архива Витебской области) // Невельский сборник. Вып. 3. СПб., 1998. С. 125).
Выдающийся математик С. Ковалевская, выросшая в Невельском уезде, писала в своих воспоминаниях о последствиях событий 1863 г. «Большинство соседних помещиков, и преимущественно самые образованные и богатые, были поляки; многие из них оказались скомпрометированными; у некоторых имения были конфискованы; почти все обложены контрибуциями» (Старина. С. 14 (с указанием источника)).
6	Цит. по: Василь Ульяновский. Русское дело в северо-западном крае через призму истории магнатских архивов Сапег и Радзивиллов. Киев, 1998. Согласно этой брошюре Корнилов собирал также библиотеки и архивы бывших монастырей Северо-Западного края, сосредотачивая их в Вильне. Может бы и., там оказались книги и бумаги из Невельского костела? И архив и библиотека и ; Топоров? Любопытно также, какова была роль князя Витгенштейна в этом процессе.
178
Невель накануне революции
7	Дунаева Н. Л. Валентин Пресняков — забытое имя // Russian Studies. Vol. III. Я" 2. СПб., 2000. С. 376. Далее — Пресняков.
* Здесь и далее воспоминания Г. Мусина цитируются по машинописной копии, хранящейся в Музее истории Невеля (материал находится в обработке).
9	Старина. С. 81 (с указанием на источник на с. 82).
10	Старина. С. 82-83 (с указанием на источник на с. 84).
11	Пресняков. С. 385.
12	Пресняков. С. 386-387.
13	Старина. С. 96-103.
14	Там же. С. 95.
15	Петров Г. В. Невель. Л., 1980. С. 30-31.
16	Бейлин. С. 10-13.
17	Напомним, что с 1897 г. по закону, введенному Витте, рабочий день не мог тлиться дольше 11 часов 30 минут. По-видимому, известие об этом шло в Невель слишком долго.
18	МИН-НВФ № 782 (64).
19	МИН-НВФ № 782 (65).
20	Копия данного документа (находится в обработке) хранится в Музее истории Невеля. В 17-м корпусе велась интенсивная агитационная работа, и вскоре он перешел окончательно на сторону большевиков
21	МИН-НВФ № 766, ед. хр. 2, с. 5, список № 9.
22	Там же. С. 2, список № 3.
23	Об этом мы с Майклом Роузом узнали от врача М. А. Генделевой и покойной Г. И. Немизанской, мать которой долго была «правой рукой» доктора Скачевского.
24	МИН-НВФ, on. 1, д. 1, № 12. Коллеги выдвигали В. Г. Юдина на звание Героя Груда. См.: Юдина В. В. «Я вам расскажу, что было на самом деле...» / Публикация и комментарии Л. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 4. СПб., 1999. С. 87.
25	Старина. С. 104-134. Кроме того, Музей истории Невеля располагает ксерокопией одного выпуска (МИН-ОФ № 789).
26	МИН-НВФ № 789. С. 8 и 13.
27	Газета «Молот». 2 августа 1918 г. С. 3.
28	МИН-ОФ № 170 С 10.
В. И. ПРЕСНЯКОВ
Новогодний сон
Валентин Иванович Пресняков (1887-1956), артист балетной труппы петербургских Императорских театров, хореограф и педагог, был связан с Невельским краем, Витебском и Псковской землей прочными узами. В Невеле и Долыссах, имении П. К. Трупчинского, прошло несколько лет его детства, запечатлевшихся в памяти как золотая пора. Во Пскове — последние годы. Между этими пространственно-временными ориентирами уместилась длинная жизнь, насыщенная яркими впечатлениями, незабываемыми встречами, отмеченная творческими удачами, признанием, любовью и преданностью учеников, но также изобилующая драматическими событиями.
1955 год. Мариинская сцена, на которой он танцевал, Петербургская консерватория, в которой вел классы, Витебск начала 1920-х годов, где возглавил консерваторию, Одесса, в которой руководил Хореографическим отделением Музыкально-драматического института им. Л. Бетховена, Ереван, где основал труппу академического балета, Воронеж, где довелось ему открыть и возглавить Хореографическое училище, а затем оказаться на оккупированной земле, фашистская Германия, по дорогам которой пришлось колесить с небольшой концертной бригадой, составленной из членов его семьи, английская зона в оккупированном Берлине, переход в советскую зону, фильтрационный лагерь, несколько лет на Севере в губительном для туберкулезника климате, — все это ко времени написания рассказа осталось позади. Теперь был Псков. Нельзя было больше обольщаться: впереди не виделось ничего, кроме неизбежного конца, к которому с устрашающим убыстрением катилась жизнь. Уже не было здоровья, работы, профессионального окружения — не было любимого искусства, которому он посвятил жизнь. Его знания, мастерство, богатейший опыт оставались невостребованными.
Письма Преснякова псковских лет исполнены уныния и сетований на нищету, безрадостность и пустоту жизни. Призыв его ученика П. П. Бирского писать воспоминания только разбередил рану: ведь дважды он составлял мемуары, от которых не осталось и следа: первый вариант пропал при пересылке багажа из Одессы в Ереван. Второй — под бомбой в Воронеже. Можно только догадываться о ценности погибших Воспоминаний: в первом, одесском варианте, по его признанию, было около двух тысяч персоналий. И каких! —добавим от себя. Тогда, В 20 годы, еще о многом и о многих можно было писать относительно свободно.
180
Новогодний сон
I кшерняка там были страницы, посвященные его знаменитым сотрудникам. Ведь Мейерхольд еще не был объявлен врагом народы и японским шпионом; Н. Н. Ев-рспов и А. К. Глазунов, еще не считались невозвращенцами.
И все же Валентин Иванович взялся за перо и принялся за составление мемуаров в третий раз! Исписав несколько толстых тетрадей, он довел свое повествование до 1889 г, до того момента, когда одиннадцатилетний Валя, закончив первый класс Императорского Театрального училища, приезжает на летние каникулы в любимый Невель. Работу над мемуарами оборвала смерть...1
Что особенно ценно в дошедшем до нас тексте «Воспоминаний»? Несомненная литературная одаренность автора, умение живописать канувшую в прошлое жизнь, ее быт, колорит, навсегда исчезнувшие реалии.
В этом смысле публикуемый ниже рассказ, написанный за несколько месяцев до смерти, по сути также является воспоминанием о далеком прошлом и примыкает к пресняковским мемуарам. Форма сна, которую автор придал своим воспоминаниям, позволила допустить сознательный анахронизм, о котором он сам пишет в «Примечании».
Авторизованный машинописный текст рассказа хранится в личном архиве I. А. Вольденбаум, которой приносим глубокую благодарность.
Орфография и пунктуация оригинала приведены в соответствие с современными нормами русского языка. Слова, напечатанные в машинописи разрядкой, выделены полужирным шрифтом, рукописный текст посвящения — курсивом.
Н. Л. Дунаева
Был тихий морозный вечер. Низкое петербургское небо, сотканное из шёзд, как будто шатром накрыло дивный горд Святого Петра. Невский проспект залитый электрическим светом, походил на большой фантастический улей, где радостно возбужденный нард деловито сновал в резных направлениях, опережая друг друга. Все ликовало вокруг и говорило о праздничном и радостном настроении. Публика поспешно входила и выходила из ярко освещенных кондитерских, цветочных, парфюмерных и гастрономических магазинов. Последние представляли не то выставки пищевой промышленности, не то наглядную энциклопедию колониальных товаров всех стран. Здесь в изобилии была представлена продукция лучших отечественных и заграничных фирм, а пространная номенклатура прославленных вин, сыров, печений, копчений и различных деликатесов, говорила о их подлинном происхождении и высоком качестве. Посыльные в красных фуражках, стояли на всех уличных перекрестках и у дверей крупных магазинов, в ожидании срочных поручений. Пешеходы, живым потоком двигались вдоль тротуаров. Цилиндры, бобровые шапки, воротники и шубы штатских, николаевские шинели и кивера военных2,
181
В. И. Пресняков
перемежались с ценными мехами, плюшем, бархатом и страусовыми перьями праздничных нарядов столичных красавиц, создавая яркую картину европейской культуры, изысканного вкуса и благородства.
Приглушенный смех и говор человеческих голосов, сливаясь с шумом уличного движения, походил на шум весеннего потока. Рысаки под синими шелковыми сетками, кареты и нарядные экипажи, отрывистый храп и топот копыт, музыкальный посвист санных полозьев, напоминающий скрипичное флажолете3, аккорды бубенчиков русской тройки, стук палашей4, позвякивание шпор и сабель, сливались в едином музыкальном ритме и создавали непередаваемую симфонию, находившую родной и радостный отклик в душе каждого русского человека
Со стороны Аничкова моста5 лились плавные звуки военных оркестров, там же, отражалось зарево бенгальских огней и взвивались сотни ракет с римскими свечами6, золотым дождём и конфетти. Здесь, на огромном ледяном поле Фонтанки, обрамленном со всех сторон стеною ёлок, залитом снопами электрического света и роскошно иллюминированном гирляндами разноцветных лампочек, происходил костюмированный бал-маскарад и традиционный карнавал. Счастливая и радостно настроенная молодёжь, живым конвейером двигалась по кругу этого поля, обгоняя друг друга и совершая на ходу, своеобразные вольты и замысловатые «па глис-сэ»7. По концам катка, в иллюминованных раковинах, помещались оркестры, чередовавшие свой репертуар, а в самом центре его, происходили танцы и фигурное катанье. Этот беспрерывный поток людей, методически двигавшихся в мерном ритме модных вальсов, наглядно воплощал в себе идею «перпетуум мобиле»8 и производил какое-то умиротворяющее, и приятное впечатление, Прохожие невольно задерживались на мосту, любуясь, сверху этим чудесным зрелищем, весьма походившим на балетную сцену. Отсюда южно было наблюдать и присущие ей особенности: так, кроме общей массы катающихся, которую южно было принять за кордебалет, здесь были налицо и отдельное романтические парочки и солисты-виртуозы и корифеи, пластические движения которых походили на бреющие полёты ласточек над водой. Сухой снежок, напоминавший частицы бер-толлетовой соли9 или мелкой слюды, блестел и искрился в лучах электрического света, приобщаясь к общему движению и совершая в пространстве какой-то фантастический танец. Опускаясь на землю, он приятно поскрипывал под ногами и лавкою пощипывал уши.
В этот вечер (то был канун Нового года) я подъезжал к своему дому10. Савельич, стараясь, высвободить меня из-под полости, загруженной новогодними покупками, помогал мне вылезти из саней. Вбежав в вестибюль, я не поднялся, а взлетел, как на крыльях, во второй этаж. Лестница, по
182
Новогодний сон
крытая красным плюшевым ковром, и самые ступеньки, казалось, радостно встречали меня, какой-то шаловливой и обещающей улыбкой. Савельич едва поспевал, следуя за мной с пакетами, свертками и картонками. Он еще снизу позвонил в квартиру и теперь, миловидная Нюша уже стояла в рас крытых дверях, приветствуя своего хозяина ласковой улыбкой. Сбросив шубу и захватив из большой раковины, для визитных карточек, несколько телеграмм, я направился в свой кабинет. Навстречу мне уже бежала Тамарочка11. Следом за ней, приближалась очаровательная японочка в роскошном кимоно. Она кокетливо приседала и медленно поворачива-пась, демонстрируя свою обновку и сопровождая свои движения японской пластикой рук и веера, То был новогодний подарок японского посла, при русском императорском дворе, Барона Мотоно12 и его супруги. Тонкий дипломат и просвещенный европеец, он сумел использовать подходящий момент и форму, чтобы оказать своё внимание и признательность русской танцовщице, впервые осуществившей на нашей императорской сцене подлинные японские танцы. Я стоял в немом восхищении! С появлением • гих дорогих мне существ, в квартире вдруг стало как-то светлее.
Невольно соревнуясь в своём очаровании, эти существа, походившие Польше на сестёр, нежели на мать с дочерью, олицетворяли собою весну и сулили тепло, красоту и ласку. Юные, жизнерадостные, непосредственные и весёлые, они были способны воскресить мёртвого, теперь же с разбега они заключают меня в свои объятия и как одержимые, кружат меня по всей комнате. Тут же стоит раскрасневшаяся Нюша с ворохом пакетов в руках. Она вместе с нами, переживает обуревающие нас чувства, и только снятые руки мешают ей присоединиться к нашему веселью, Вскоре звонок по телефону вынуждает её поспешить в прихожую, а мы, тем временем, направляемся в столовую. Сегодня здесь особенно приветливо и нарядно. Залитая светом, в торжественном убранстве новогоднего стола, она походит на юную невесту в подвенечном наряде. В центре стола, среди хрусталя, ваз, столового серебра и праздничной сервировки, стоит огромная корзина с розовыми азалиями; среди которой покоится чудесный ананас и три бутылки шампанского: «Мум», «Кливо» и «Рэдэрэр»13. Этим друзья, лишенные возможности встретить новый год вместе с нами, приносят свои поздравления авансом. По обыкновению, этот вечер мы проводим в тесном семейном кругу, но наш стол, как и всегда в таких случаях, сервирован с расчетом на незваных, но всегда желанных друзей и шакомых. Тамарочка, преисполненная детским восторгом, прыгает вокруг стола, хлопая в ладоши и хитро присматриваясь к некоторым приборам. Ей хорошо знакома наша новогодняя традиция, по которой папа с мамой с большими предосторожностями и по секрету друг от друга, кла
183
В. И. Пресняков
дут под салфетки себе, дочурке и бабушкам, ценные сюрпризы. Она не преминула бросить свой испытующий взгляд и на традиционный торт, в который обычно запекался империал или какая-либо другая золотая монета Ведь «счастливчик», получивший в сегодняшнюю полночь эту позолоченную порцию, уже имеет основание предполагать, что фортуна будет неотлучно следовать за ним в предстоящем новом году и оберегать его материальное благополучие. Удовлетворившись этим поверхностными обзором, мы идем, вслед за Тамарочкой, в гостиную, где стоит чудесная ёлка. Опережая нас, она включает свет и десятки ревю цветных лампочек, фонариков и светящихся звёзд озаряют эту красавицу наших лесов. Кроме сусальных и стеклянных украшений, чудесных нюренбергских игрушек, бонбоньерок, модных духов, хлопушек с сюрпризами и огромных хлопушек с маскарадными костюмами, на ней красуются крымские яблочки, мандарины, золочёные орехи, фигурные марципаны, шоколад и другие сласти. Здесь же, около камина, на ломберном столе, на двух больших мельхиоровых подносах, лежат традиционные рождественские «гостинцы»... На одном рассыпана целая гора «ассорти, состоящая из орехов, всех сортов, пряников, карамели, пастилы, мармелада, вяленой малаги и т. д., на другом — мессинские апельсины14, виноград, дюшесы, алжирские финики, винные ягоды и другие фрукты. Радость и счастье объединяют нас и мы с бьющимися в унисон сердцами, смотрим друг на друга влюблёнными глазами. Это безмерное счастье, которому, кажется, не будет конца, пьянит и выключает меня из реального бытия, Я уже во власти грез и фантастики...
В тёплых шубах, под пышной медвежьей полостью, прильнув щекой к щеке и заключив друг друга в крепких объятиях, мы мчимся с Берущей15 в русской ковровой тройке. Мы летим, как на ковре-самолёте, а встречный ветер свистит в ушах, захватывая дыхание и заглушая серебряный звон бубенчиков. Рассудок предается неге, а мысли начинают лениво отставать от нашего стремительного движения, уступая место всё растущему неудержимо чувству беспредельной любви и счастья. Мы летим, растворяясь в пространстве, и только наши души воркуют и трепещут крылами, как голуби, прославляя Жизнь и её Творца.
* * *
Я недвижно лежу с широко раскрытыми глазами. Передо мной стоит мой верный и неизменный спутник, оплот моей жизни, согретой её женской лаской, заботами и любовью. Я смотрю на сё милое, улыбающееся лицо и мысли вихрем проносятся в моей голове: Сорок лет! Сорок лет, промелькнувших и рассеявшихся как дым, как этот мираж, воплощенный
184
Новогодний сон
сновидением в давно прошедшие картины реальной действительности и воскресивший в моей душе лучшие чувства, заставившие вновь прозвучать давно оборванные струны.
* * *
«Ты так хорошо и крепко спал, что я не хотела будить тебя. Уже девятый час, скоро придут наши, и нам нужно успеть всё приготовить: ведь до ново го года осталось меньше трёх часов.
* * *
Я всё еще недвижно лежу, стараясь возможно долее сохранить очарование сна. Ведь всего лишь несколько секунд назад я ощущал жизнь, такую жизнь, какую я не мог представить себе иною. Я вновь ощущал живую душу, готовую обнять весь мир! Я вновь ощущал радость и свободу! Почему же моё пробуждение так угнетает меня? Почему в моей душе возникает, растет и материализуется какой то страшный зверь? Почему явь начинает казаться мне каким-то нелепым и кошмарным парадоксом?
Да, то был сон, но разве этого не было в действительности? Разве всё это не было изведано, прочувствовано и горячо пережито в прошлом, и наконец, разве можно забыть эту счастливую и безмятежную жизнь или вычеркнуть из памяти этот благословенный период, столь редко выпадающий на долю страждущего человечества? И вот я бодрствую; но я уже не ощущаю жизни в своём бренном существе, как я не ощущаю уже одухотворяющего тонуса в своей истерзанной и опустошенной душе. Уже не трепещут голубиные крылья и не звучат божественные струны.
Я всё еще лежу без движения, стараясь побороть возникшие во мне недобрые чувства и скрыть свое новое настроение от окружающих.
Наконец, я овладеваю своим телом, встаю и бессознательно, как лунатик, направляюсь к письменному столу. Я благословляю этот неповторимый сон. Я бережно несу его, как драгоценный сосуд, полный до краёв, стараясь не расплескать ни одной капли и посильно запечатлеть его на бумаге, пока он еще звучит воскресным благовестом, звучит, как песнь торжествующей любви и правды, которая никогда не угаснет в душе истинно русского человека!
Примечание: Этот сон, в точности и малейших подробностях, воспроизводит всё то, что когда-то было в действительности. Фантастические узоры, присущие замысловатым свойствам сновидений, сказались в этом случае лишь в несоответствии хронологического порядка событий; так, первая часть повествования, в которой рисуются картины в которой рису
185
В. И. Пресняков
ются картины столичной жизни старого Петербурга, относятся к последним двадцати годам прошлого и началу текущего столетия, вторая часть повторяет счастливейший период первых лет нашей супружеской жизни и нескольких последующих лет16.
Январь 1955.
* * *
Взамен фотографии моего душевного облика, посвящаю тебе настоящий рассказ, на добрую память о недобром, но горячо любящем тебя и безгранично благодарном тебе за все Валентинушке.
г. Псков, 1955 г.
Пресняков
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Мемуары В. И. Преснякова с небольшими сокращениями напечатаны в нескольких изданиях. См.: Пресняков В. И. Воспоминания / Подготовка текста и комментарии Н. Л. Дунаевой // Russian studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 2000. Т. III. № 2. С. 339-413; Первый год в театральном училище (фрагмент «Воспоминаний» В. И. Преснякова) / Публикация, вступительная статья, комментарий Н. Л. Дунаевой // Вестник Академии Русского балета им. А. Я. Вагановой. № 8. СПб., 2000. С. 123-145.; Слезы маленького Отелло: Фрагмент «Воспоминаний В. И. Преснякова. Публикация, вступительная статья, комментарии Н. Л. Дунаевой // Балет. 2001. № 1. С. 36/37-40/41.
2	Кивер — высокий жесткий головной убор цилиндрической или конусообразной формы.
3	Точнее флажолет (фр. Flageolet — свирель) — здесь: свистящий призвук на струнных инструментах.
4	Палаш — холодное оружие, подобное сабле, но с прямым клинком, в металлических ножнах. В русской армии существовал до конца XIX века.
5	Мост через реку Фонтанку, пересекающую Невский проспект. Украшен скульптурными группами «Укротители коней» работы бар. II. К. Клодта.
6	Свеча римская (помпфейер) — пиротехническое изделие в виде гильзы, которая производит несильные выстрелы, сопровождаемые вылетом па значительную высоту фейерверка в виде цветных шариков и звездочек (г/ельцов 11. М. Пиротсхния // Энциклопедический словарь Б. и Е. СПб., 1898.— Т. 16. С 673).
7	Glissade, pas — буквально: скольжение (фр.) — гермип экзерсиса классического танца, обозначающий маленький прыжок с продвижением вслед за вытянутым носком ноги, скользящим по полу, с последующим скольжением носка другой ноги, исполняется слитно, не отрывая носков от пола.
8	Perpetum mobile — «вечный двигатель», воображаемый двигатель, который якобы может производить работу, не заимствуя энергию извне.
186
Новогодний сон
4	Белые кристаллы хлорита калия, открытые в 1786 г. французским химиком. К Л. Бертолле и отсюда получившие свое название.
10	Последний петербургский адрес В. И. Преснякова, который значится в адресно-справочной книге с 1913 года по 1919 —Театральная площадь, д. 12. (Весь Петер-иург на 1913—1919).
11	Тамарочка — дочь В. И. Преснякова, умершая в детском возрасте.
12	Мотоно Итиро — японский дипломат, посол в России (1906-1916).
13	Названия фирм, производящих вино.
14	Мессина — провинция на Северо-Востоке Сицилии.
15	Вера Геннадиевна Преснякова (урожд. Трифонова) (1897-1983) — вторая жена В. И. Преснякова.
16	Хронологическое смещение выражается в том, что в первой части рассказа воспроизводится картина довоенного Петербурга, во второй — фигурируют В. Г. Преснякова, брак с которой был заключен в 1915 году, и их дочь Тамара.
Публикация, вступительная статья, комментарий
Н. Л. Дунаевой
Н. Л. ДУНАЕВА (Санкт -Пет ербург)
Судьба Евгения Преснякова
Об Евгении Преснякове, кровно связанном с Невелем, о его личности и судьбе, известно совсем немногое. Собирая сведения о его старшем брате, Валентине Ивановиче, артисте Императорских театров, выдающемся педагоге, балетмейстере и талантливом мемуаристе, запечатлевшем картины жизни дореволюционного Невеля1, нам удавалось разыскать людей, помнивших его или живших в атмосфере семейной легенды, бережно сохранявшей о нем память. Евгения, умершего в 1914 году, из оставшихся на земле, никто помнить не может. Скончался он сравнительно молодым, сфера деятельности его была ограничена — стало быть, и мемуарные свидетельства об этом человеке весьма и весьма скудны. Слабый старческий голос старшего брата, доносящийся через полвека со страниц его писем, помогает представить и жизненный фон, и душевный «ландшафт» их автора. От Евгения не осталось ни одного частного письма, и оттого интонации и характерные обороты речи этого человека нам неведомы. А ведь они бы помогли не только узнать отдельные обстоятельства его жизни и если не обрисовать, то в крайнем случае намекнуть на психологический портрет личности. Краткие упоминания мемуаристов и сохранившиеся официальные документы — вот и все, что позволяет очертить бледный абрис его фигуры.
Старший брат вспоминает о нем в невельской части своих мемуаров: «В ноябре этого же года (имеется в виду 1883) мать родила второго сына — Евгения. Беременность матери, рождение брата и послеродовой период не оставили в моей памяти никаких впечатлений. Все это прошло как-то мимо меня. Я начинаю припоминать младенчество брата лишь со второго года его жизни. Эти проблески памяти в отношении нового члена нашей семьи связаны у меня с воспоминаниями криков, периодически раздававшихся из спальни или когда его выносили в гос гиную»2. На этом исчерпываются сведения (весьма неточные), которые можно почерпнуть из мемуаров Преснякова-старшего. Не забудем, однако, что третий (единственный из дошедших до нас) вариант «Воспоминаний» обрывается на весне 1888 го
188
Судьба Евгения Преснякова
да. В то время мемуаристу было 11 лет, а его младшему брату — пять. Можно предположить, что в полной (исчезнувшей) части «Воспоминаний» об Евгении рассказано подробно: ведь когда В.И. Пресняков писал первый и второй варианты своих мемуаров, брата уже не было в живых.
Из приведенного выше текста следует, что Евгений Иванович родился в Невеле, куда семья Пресняковых, по версии мемуариста, переехала в 1883 году. На самом деле семья тогда ила еще в Вытегре, которая и стала местом рождения Евгения. Событие это произошло 19 августа (а не в ноябре. как написано в мемуарах) 1883, о чем под № 48 сделана запись в метрической книге Вытегорского Воскресенского собора Олонецкой губернии3.
Двухлетним ребенком Евгения привезли в Невель, где и прошли первые три года его жизни. Возможно, что и впоследствии он приезжал не раз в Долыссы, имение дяди П. К. Трупчинского, а может быть, и к старшему брату в его Валентиновку, что прилепилась на краю Семенова, владения барона В. А. Кусова.
В 1893 году мальчика определили на балетное отделение Петербургского Императорского театрального училища, где вот уже пятый год учился Валентин4.
Через восемь лет, в конце мая 1901 года подал Евгений Пресняков в Петербургскую контору Императорских театров «Прошение», написанное аккуратным школьным почерком еще не сформировавшегося человека: «Окончив полный курс в Императорском С.-Петербургском Театральном училище по балетному Отделению с выдачею аттестата, имею честь покорнейше просить контору Императорских театров об определении меня на действительную службу артистом балетной труппы. Пресняков»5.
Прошение, как и положено, поступило на имя Директора Императорских театров князя Сергея Михайловича Волконсконо, от которого последовала ответная бумага: «<...>Евгения Преснякова предлагаю конторе определить с 1 июня сего года на службу в балетную труппу с жалованием по шестьсот руб[лей] в год. В должности Директора Императорских театров кн. Волконский»6.
Отныне в официальных документах Евгений значился как «Пресня-ков-2-й». Место, которое он занял в труппе было весьма скромным — кордебалетный танцовщик, т. е. артист, занятый исключительно в массовых танцах.
Его имя неожиданно встречаем среди принятых в 1901/1902 учебном году на Высшие Драматические курсы — прообраз нынешнего актерского факультета Театрального института7, а между тем, шел лишь второй сезон службы в Императорской балетной труппе. Что бы это могло зна
189
Н. Л. Дунаева
чить? Не надеялся ли Евгений Пресняков на полную реализацию своего творческого потенциала в балете, тяготился ли вовсе ролью танцовщика, или по-настоящему тяготел к драматической сцене — неясно. Однако сменить профессию сразу по окончании Театрального Училища было нельзя: танцовщику полагалось несколько лет отработать на балетной сцене, покрывая затраты казны на свое обучение.
Сведениями о том, как долго проучился Пресняков 2-й на Драматических курсах, закончил ли их, каковы были его успехи, мы не располагаем, Но зато имеем ясное представление о том, как работал в Мариинском театре. Нельзя сказать, чтобы он был особенно прилежен: в его «Деле о службе» сохранились многочисленные рапорты, которые подавал режиссер труппы в Санкт-Петербургскую контору Императорских театров по поводу дисциплинарных нарушений молодого артиста:
— января 3. 1902: «В среду 2-го января, артист Евгений Пресняков 2-й опоздал на спектакль "Дочь фараона”, за что покорно прошу подвергнуть его штрафу. Н. Аистов»*.
— ноября 13 1902: «Объявляется выговор гг. артистам балетной труппы Казимиру Лобойко и Евгению Преснякову 2-му за неявку на спектакль 4 сего ноября без уважительной причины»9.
— ноября 25 дня 1902 «Рапорт. Имею честь доложить, что артист Евгений Пресняков 2-й самовольно уклонился от участия в спектакле "Дон Кихот ” 25 ноября, за что имею честь просить подвергнуть его взысканию »10.
Несмотря на все эти обстоятельства, продвижение по службе все же происходило: в «Журнале распоряжений» появилось такое сообщение: «Кордебалетному танцовщику Евгению Преснякову П-му назначить с сентября сего 1905 оклад по семисот рублей в год с переводом в корифеи 3 апреля 1905 года»и. Это означало, что отныне Пресняков 2-й будет исполнять, подобно Валентину, маленькие партии иногда танцевального, иногда мимико-пластического характера.
Что представлял собой в ту пору младший браг Валентина Ивановича? Мы ничего не знаем, в отличие от старшего, о его л и гературных пристрастиях или об увлечении живописью. Однако и з редких обмолвок мемуаристов какой-то портрет его все же составить можно. Известно, например, что подобно Преснякову 1-му он слыл «хорошим музыкантом»12. Был Евгений Иванович в то время молод, хорош собой, открыт всем впечатлениям жиши, нрав имел, по всей вероятности, веселый, характер общительный, беспечный, семьей, в отличие о г Вален гина, не обременен, и свободное время любил проводить в шумной компании холостых офицеров-балетоманов. Среди его приятелей находился Денис Иванович Леш-
190
Судьба Евгения Преснякова
ков, впоследствии заведующий архивом Дирекции бывших Императорских театров, а в то время — юный офицер и балетоман. Приведем небольшую зарисовку из его воспоминаний: «...потянулись скучные лагерные дни, которые прерывались только по субботам и воскресеньям, которые я <...> проводил в Петербурге на квартире Е. Преснякова, где мы порядочно пьянствовали, и я помогал ему на уроках танцев, которые он давал у себя, и заменял ему тапера». Вообще на квартире Евгения Ивановича «образовалась веселая компания», склонная ко всякого рода шуткам, )скападам, розыгрышам. «Мы переодевались в штатские костюмы, — повествует Пешков, — и по вечерам путешествовали в сад Неметти13, где довольно весело проводили вечера. Однажды я и Е. Пресняков спьяна сочинили испанский танец и, оркестровав его, передали Вольф Израэлю14. Бекефи15 поставил к нему танцы, и эту белиберду исполнили 8 августа в Красносельском театре»™. Думается, в словах этих есть доза кокетства. Вольф-Израиль был музыкантом серьезным, солистом оркестра Императорского театра, и вряд ли мог к нему приступить с белибердой скромный танцовщик.
Однако не одни проказы были, по-видимому, на уме у Евгения Ивановича. Вот что сообщала в одном из сентябрьских номеров 1905 года «Петербургская газета»: «Пресняков-Онегин, актер Мариинского театра, организовал антрепризу в Невском районе (Невская застава: Театр для рабочих)»11. Псевдоним, который выбрал для себя Евгений, не случаен: Пресняковы были дворянами Олонецкой губернии, расположенной в Прионежье18.
Поворотным моментом в судьбе Евгения Ивановича, как и у его брата, стали события 1905 года. Революционный подъем, волнения, забастовки и стачки, охватившие страну, не миновали театральный мир. Низкие зарплаты рядовых артистов, их бесправное положение перед дирекцией, диктат театральной администрации, увольнение нескольких чиновников Петербургской конторы, сочувственно относившихся к нуждам актеров, и всеми почитаемого маэстро М. Петипа, создали для этого благодатную почву. Октябрь 1905 стал апогеем «смуты». Впервые за все время существования Императорского балета артисты по собственной инициативе устроили собрание, на котором было выбрано бюро, в которое, наряду с А. П. Павловой, М. М. Фокиным, Т. П. Карсавиной, вошел и В. И. Пресняков, сыгравший заметную роль в забастовке танцовщиков, не вышедших на сцену в третьем акте «Пиковой дамы»19, после чего Дирекции пришлось отменить также и вечерний спектакль. Ф. В. Лопухов, рассказывая в своих воспоминаниях об активном участии в волнениях балетной труппы Валентина Преснякова, предупреждает, что его «не следует смешивать с бра
191
И. Л. Дунаева
том Евгением <...>, далеким от общественных интересов»2®. Мемуариста, очевидно, подвела память. Директор Императорских театров, писавший воспоминания на основе своих дневников засвидетельствовал другое: «Первого ноября ко мне явилась группа балетных артистов, представителей образовавшегося так называемого "выборного бюро балетной труппы ”». Перечисляя членов бюро, пришедших к нему с требованиями от имени всей труппы, В. А. Теляковский называет «обоих Пресняковых»21.
Дирекция, напуганная волнениями в театрах, перешла в наступление и приняла контрмеры, пытаясь запугать артистов. Что и удалось: несколько человек, подписавшихся под петицией с требованиями, свои подписи сняли. Труппа раскололась, вспыхнула вражда, которую усугубили произошедшие на этом фоне трагические события: самоубийство любимца труппы С.Н Легата и помрачение рассудка артиста В. В. Кисилева. Как силен был накал вражды в расколовшейся труппе, свидетельствует Ф. В. Лопухов: «Сторонникам забастовки приходилось ежедневно встречаться с штейкбрехерами на репетициях и спектаклях; вынужденные по ходу действия сплошь да рядом держать друг друга за руку и обниматься на сцене, в жизни они не подавали руки»22. Более того, в балетной труппе случилось неслыханное. «Одного из организаторов раскола Анна Павлова назвала подлецом, а он ее — забастовгцицей. Возмущенный этим, И. Кше-синский ударил по лицу раскольника, за что был тотчас же уволен»23. Евгений Пресняков не остался в стороне от возникшей в труппе конфронтации, о чем свидетельствует рапорт, поданный режиссером Н.Сергеевым:
Имею честь уведомить, что артистом Кремневым заявлено о резком и оскорбительном отношении к нему некоторых артистов. На репетиции 4-го ноя сего года при разговоре Кремнева с артистом Фокиным последний из-за несходства убеждений Кремнева с его собственными нанес Кремневу оскорбление, выразившись о личности Кремнева ругательным словом. Принужденный прекратить дальнейшие объяснения с артистом Фокиным, Кремнев спустя некоторое время обратился к Фокину с просьбою объяснить ему, на каком основании он мог употребить такое выражение. В этот момент в разговор вмешался артист Пресняков 2-й, который назвал Кремнева «подлецом».
7 ноя 1905. Н. Сергеев.
На рапорте читаем резолюцию: «Словесно объявлены выговоры гг. Фокину и Преснякову 2-му 10 ноя 1905»2А.
С окончанием сезона 1905/1906 г. волнения прекратились и жизнь, казалось, вошла в привычную колею.
192
Судьба Евгения Преснякова
Евгений Иванович не понимал, что произошел поворот его судьбы, не знал, что «бунтовщики» взяты на заметку и что только царская амнистия мешает его немедленному увольнению. Он продолжал прежнюю беспечную жизнь, будучи постоянным посетителем веселых журфиксов балерины В. А. Трефиловой. «В ее квартире на Мастреской, около Екатерининского канала», по свидетельству Д. И. Пешкова, «было как-то шмечательно уютно и свободно. Каждый делал, что хотел. В гостиной <. ..> был чайный стол с тортами и ромом, я сидел за роялем, молодежь иногда танцевала <...>. В столовой до ужина разложено было зеленое сукно, и на конце [стола] стояла входившая тогда в моду рулетка». За этим-то столом и зарисовал Д. И. Лешков «Женю Преснякова», собирающего лопаточкой ставки25...
Рапорты на молодого артиста по-прежнему продолжали поступать в Контору.
—	«не явился на репетицию спектакля "Дон Жуан ” 3 сего января и не прислал о себе никаких известий»26,
—	«неявился на спектакль "Руслан и Людмила”, не прислав никакого уведомления»21,
—	«будучи запасным для танца "Лезгинка” в балете "Ручей” явился спустя 58 минут после начала спектакля, тогда как должен был явиться за час до своего акта»2*,
—	«не явился на репетицию балета "Аленький цветочек” <... >, не прислав никакого уведомления»29.
На последнем рапорте стоит резолюция управляющего конторой А. Д. Крупенского: «Оштрафовать на 25 рублей с предупреждением о неминуемом увольнении со службы»30.
Тем временем тучи над его головой сгущались. Резко ухудшилось здоровье отца, страдавшего чахоткой.
В СПб контору Императорских театров
Артиста балетной труппы Евгения Преснякова 2-го
Заявление
В виду крайне болезненного состояния моего отца, находящегося на моем попечении, и признанной врачами необходимости неотложного его выезда из Петербурга прошу Контору об исходатайствовании разрешения на увольнение меня с сохранением содержания в 28-идневный отпуск по России для поездки с больным отцом.
24-го мая 1907
Артист балетной труппы Евгений Пресняков 2-й Адрес: Шувалова, Варшавская улица. Д. 313'.
193
Н. Л. Дунаева
Разрешение было получено32, но поездка не спасла жизнь отца.
Весной 1908 года Пресняков 2-й был предупрежден о том, что с 1-го сентября освобождается от работы в труппе, но с сохранением содержания до 1 мая 1909 г.33 Официальное же объявление об увольнении он получил позже:
Артисту балетной труппы Евгению Преснякову 2-му
Сим уведомляет Вас, что в виду сокращения штатов трупп оставление Вас на дальнейшей после 1 мая 1909 г. службе не входит в предположения Дирекции Императорских театров3*.
Разумеется, нерадивость артиста сыграла свою роль в его увольнении, однако не было забыто и его поведение осенью 1905 г. Одновременно был уволен и Валентин Пресняков, не замеченный в подобных дисциплинарных нарушениях, и целый ряд артистов, проявивших активность в октябрьские дни 1905 года, вспоминал И. Кшесинский, попав в канцелярию Министерства Двора, была там, как говорится, положена «под сукно». Не дав труппе никаких положительных результатов, она с отрицательной стороны отразилась на дальнейшей судьбе оставивших под ней свои подписи моих товарищей. Под предлогом сокращения штатов они все были вскоре уволены от службы». Приводя список уволенных, И. Кшесинский называет и «танцовщиков двух братьев Пресняковых»35.
Заставляет задуматься и документ, лежащий в «Деле о службе...» Прес-някова-младшего: На бланке Дирекции Императорских театров с грифом «Конфеденциалъно» написано следующее:
Приставу 1-го участка Василеостровской части.
Распорядительное отделение C-Петербургской конторы Императорских театров просит Вас сделать распоряжение по наведению справок о положении в настоящее время артиста балетной труппы Евгения Ивановича Преснякова 11-го, проживающего Васильевский остров 12-й линии дом 23, кв. 10. в отношении лет, семейства, материального обеспечения, образа жизни и проч. Ио внесении полученных сведений в соответствующие графы на страницах 2, 3 и 4 прилагаемого бланка и возвратить в контору.
Документ датирован 12 апреля 190936.
С осени 1908 года, со времени уведомления о грядущем увольнении, кончилась беспечная жизнь Евгения Ивановича.
194
Судьба Евгения Преснякова
В марте 1909 года подал он в Дирекцию прошение:
Покорнейше прошу Контору назначить меня к освидетельствованию медицинской комиссией на предмет ходатайства об усиленной пенсии, так как я тяжело заболел и совершенно не способен к своему профессиональному труду. Болезнь моя (болезнь сердца) получена мною при исполнении мною служебных обязанностей. Покорнейше прошу Контору также ходатайствовать о назначении при отставке моей пенсии.
Евгений Пресняков 2-й 24 марта 19093Е
Однако пенсии ему не назначили: он проработал в театре всего лишь семь лет и теперь был выброшен на улицу. Начались судорожные метания в поисках работы: Евгений Иванович кинулся в провинцию. Так, в управление пристава 1 части города Калуги была сделана соответствующая запись: «Явлен и в книгу под № 111 записан по дому Городского Театра»3*, что дает основание предполагать: он нашел работу в местной драматической труппе, однако ненадолго. Меньше чем через год в его паспортной книжке появились записи о прибытии Царское село, затем в Петербург на Васильевский остров, затем в Крым, куда его погнал открывшийся наследственный туберкулез. К этому времени относится письмо, отправленное его матерью в Дирекцию Императорских театров:
Господину Управляющему С-Петербургской конторой Иператорских Театров Александру Дмитриевичу Крупенскому
Убитая горем, прибегаю к Вам, Александр Дмитриевич, и умоляю не оставить больного сына моего Евгения Преснякова П-го, доживающего последние свои дни, умереть от истощения организма, так как он вот уже три месяца как лежит больной чахоткой г/ от недостатка пищи ослабел так, что не может держаться на ногах. По совету доктора, собрав последние свои крохи, я отправила его в Бахчисарай, где он и теперь находится в гостинице «Фонтан» г/ тщетно просит у меня помощи и уже не на доктора, а только на пропитание, но где ее взять, когда я сама ничего не имею; до сих поря его содержала на заложенные веирл свои и старшего моего сына. Не откажите умирающему дать пособие и то немедленно, т. к его скоро не станет, и тогда уж ему ничего не надо будет.
195
Н. Л. Дунаева
Я сама не смею лично к Вам обратиться, так как слезы меня душат и не дают мне толком говорить. Услышите мольбы обезумевшей от горя и отчаяния матери, бросьте это пособие как подаяние несчастному страдальцу, а Бог Вас не оставит своею милостью
Вдова дворянина Аделаида Преснякова.
Жительство имею: С-Петербург. Смольный вдовий дом. Больной № общий
1909 20 июля.
Прошение возымело действие. Крупенский наложил резолюцию: «Спешно справку, можно ли что-либо выдать. 31 июля 1909. Права на пенсию не имеет»39. Спешность, однако, была такова, что ответ на прошение последовал лишь через несколько месяцев. На бланке Канцелярии Министерства Императорского Двора было написано
В Дирекцию Императорских Театров бывшему артисту балетной труппы Императорских С-Петербургских театров Евгению Преснякову во внимание к болезненному его состоянию назначено единовременное пособие в размере ста рублей, которое и будет ему доставлено из Канцелярии Министра Императорского Двора по получетш от ДИТ точных свидетельств о его местожительстве^0.
И все же помощь подоспела вовремя: несколько поправив здоровье, Евгений Иванович вернулся в столицу, однако меньше, чем через год от него поступило новое прошение.
Его Высокопревосходительству Господину ДИТ
Бывшего артиста балетной труппы Евгения Преснякова
Страдая после оставления службы в Императорских театрах туберкулезом легких, мне необходимо, по указанию доктора, немедленно выехать из С-Петербурга для лечения кумысом, а на зиму 1910/1911 г. необходимо повторное помещение в Санаторию, поэтому обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой не отказать мне в помощи, т. к. получаемая мною пенсия в размере 20-ti руб. в месяц не дает мне возможности пользоваться необходимым лечением. При сем прилагаю свидетельство казенного врача.
Евг. Пресняков
С-Петербург. Покровская площадь. Д. 94, кв. 10.
196
Судьба Евгения Преснякова
Резолюция Теляковского гласила: «Предоставить спешно»41.
Из этого документа следует, что грошевую пенсию дирекция бывшему артисту все же выдала.
И снова замелькали в паспортной книжке Ялта, Царское село, Спасская часть Петербурга, крымская Новая Кирха, Москва, снова Ялта (с 1910 года он был прописан постоянно в Таврической губернии), опять Москва, Петербург (то Невский проспект, то Коломенская часть)...
До нас дошли и бесконечные прошения, поданные Е. И. Пресняковым, в канцелярию Совета Императорского общества, членом которого он состоял, о небольших денежных ссудах42.
На этом безрадостном фоне в его паспортной книжке появилась запись, изумляющая своей неожиданностью: «Означенный в сей книжке Евгений Иванович Пресняков 1912 г. апреля 30 дня в С-Петербургской церкви Святого Апостола Матфея, что на Петербургской стороне повенчан 1-м браком с дочерью статского советника Наталией Петровной Фридолиною 23 лет, православного вероисповедания»43.
Как подобное могло случиться? Как мог он, больной, нищий взять на себя ответственность за молодую жизнь*? На какие средства собирался содержать жену? Знала ли 23-трехлетняя Наталия Петровна, что соединяет судьбу с неизлечимо больным?
Через два года, в конце мая, супруги Пресняковы перебрались в Крым, в маленькое местечко Новая Кирха близ Евпатории44. Прошло два месяца и паспортной книжке бывшего артиста Мариинского театра появилась последняя запись: «Означенный в сей книжке Евгений Иванович Пресняков сего 1914 года августа 2 дняумер и того же года августа 3 дня <.._> предан земле на кладбище <...> вм<естечке> Новая Кирка, чтоудоспго-веряется подписями причта скреплением церковной печати 1914 августа 3 дня №140»45.
Легко можно представить песчаное евпаторийское кладбище, яркое южное солнце в зените, нищий катафалк, простой гроб и две-три человеческих фигуры у раскрытой могилы. Провожать, наверно, было некому: друзьями обзавестись не успели. Была ли жива к тому времени Аделаида Андреевна? Приехал ли на похороны брат Валентин Иванович? В утерянных мемуарах Преснякова 1 -го, возможно, нашлись бы ответы на эти вопросы.
197
Н. Л. Дунаева
ПРИМЕЧАНИЯ
1	О Валентине Ивановиче Преснякове см.: Дунаева Н. Л. Невель в жизни Валентина Преснякова // Невельский сборник Статьи, письма, воспоминания. Выпуск 3. СПб., 1998. С. 143-151; Ее же. Валентин Пресняков — забытое имя //Russian, studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. Т. III. № 2. СПб.. 2000. С. 325-338.
2	Пресняков В. И. Воспоминания // Там же. С. 382.
3	Копия метрической выписи. Дело о службе артиста балетной труппы Евгения. Преснякова II // РГИФ. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2566. Л. 26.
4	Дело воспитанника Евгения Преснякова // РГИА. Ф. 498. № 2566.
3	Там же. Л. 26.
6	Дело о службе артиста балетной труппы Евгения. Преснякова II // РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2566. Л. 30.
7	Всеволодский-Гернгросс В. Н. 25-летие драматических курсов при Санкт-Петербургском Театральном училище 1888-1913 /Подред. П. О. Морозова. [СПб]., 1913. С. 33.
8	Дело о службе артиста балетной труппы Евгения. Преснякова IIИ РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2566. Л. 32. Далее: Дело о службе.
9	Там же. Л. 33.
10	Там же. Л. 34.
11	РГИА. Ф. 497. Оп. 5. № 2566. Л. 36.
12	Лопухов Ф. Шестьдесят лет в балете. Воспоминания и записки балетмейстера. М., 1966. С. 127. Далее: Лопухов.
13	Одно из увеселительных заведений Петербурга. Находился в районе Коломны. Точный адрес: Офицерская ул. (ныне ул. Декабристов), 39.
14	Вольф-Израэль Михаил Александрович (1870-1934) — скрипач, педагог. В 1892-1912 — концертмейстер оркестра Мариинского театра.
15	Бекефи Альфред Федорович (1843-1925) — в те годы ведущий характерный танцовщик Мариинского театра.
16	Пешков Д. Партер и карцер: Воспоминания офицера и театрала. М., 2004. С. 117-118. Далее: Лешков. «Красносельский театр функционировал во время летней стоянки в Красном Селе войск Петербургского гарнизона и находился в ведении главнокомандующего войсками. В нем выступали лучшие силы Императорских трупп, причем с 1861 года участие в спектаклях артистов балета стало обязательным» {Латыпова Т Л. Комментарий // Там же. С. 283).
17	Петербургская газета. 1905. 24.09. С. 5.
18	Дело Департамента Министерства юстиции о дворянском достоинстве рода Пресняковых // РГИА. Ф. 1405. Оп. 44. Ед. хр. 5573.
19	Теляковский В. А. Воспоминания. Л.; М., 1965. С. 248-249. Далее: Теляковский.
20	Лопухов. С. 127.
21	Теляковский. С. 274-275.
198
Судьба Евгения Преснякова
22	Лопухов. С. 125.
23	Гам же. С. 124. См. также: Кшесинский И. Ф. 1905 год и балет // Жизнь искусства. 1925. № 51. С. 6-7. Далее: Кшесинский. Кшесинский Иосиф Феликсович (1868-1942), — едущий характерный танцовщик Мариинского театра, родной брат М Ф. Кшесинской, заступничество которой не помогло восстановлению артиста в группе, куда он вернулся лишь через 10 лет.
24	РГИА. Ф. 497. Оп. 5. Ед. хр. 2566. Л. 37.
25	Лешков. С. 237-238.
26	Там же. Л. 38.
27	Там же. Л. 39.
28	Там же. Л. 40.
29	Там же. Л. 46.
30	Там же.
31	Там же. Л. 43.
32	Там же. Л. 43.
33	Там же. Л. 51.
34	Там же. Л. 52.
35	Кшесинский. С. 7. Следет отметить, что репрессии не распространились на ведущих артистов, А. Павлову, М. Фокина; начинающую танцовщицу Т. Карсавину.
36	Там же. Л. 55.
37	Там же. Л. 53.
38	Там же. Л. 24.
39	Там же. Л. 65.
40	Там же. Л. 73.
41	Там же. Л. 79.
42	Дело о ссудах Преснякова Евгения Ивановича, артиста... И РГАЛИ. Ф. 641. On. 1. Ед. хр. 1079.
43	Там же. Л. 5.
44	Там же. Л. 5 об.
45	Там же. Л. 4.
А. А. БОВКАЛО
( Санкт-Пет ербург)
Из истории Ивановской церкви
В 2005 году исполнилось 200 лет со дня освящения Иоанно-Пред-теченской церкви в селе Иваново близ Невеля, которая была выстроена генералом И. И. Михельсоном1.
Интересные сведения о церковной жизни села Иваново можно найти в издававшихся с 1874 года «Полоцких епархиальных ведомостях», хотя Ивановская церковь упоминается в них нечасто.
В середине XIX века священником Ивановской церкви был выпускник Санкт-Петербургской духовной семинарии (1853) Константин Федорович Серебреников2, награжденный в 1875 году скуфьей3. Псаломщиком с 1869 был (сначала и. д.) был Иван Кнышевский.
В 1876 году было опубликовано «Расписание приходов и принтов Полоцкой епархии»4. Об Ивановской церкви в нем говорится, что к ней относятся «899 душ в селениях: Иваново, Маторихи, Мурованки, Медведково, Кривоносове, Верхитино, Ворожейки, Лихны, Козлове, Воорнино, Гори-вицы, Хвалово, Болошки, Быково, Степаньково, Суровец, Сеньково, Колесникове, Петрово, Кокорево, Буслаево, Плескушино, Обухове, Хватыни, Березово, Прудак, Зазерье, Песок, Пересеченки, Урылково, Харитоновка, Горушки, Стефанове, Пениги, Темляки, Алексеевка, Семики, Сосковцы, Новгородцево, Шинково, Бордино, Ломтевка, Кукорово, Вераксино, Мас-лово, Куркино, Панове, Мумно, Подчореховка, Борисково»5. В этом же году «в пользу бедствующих балканских славян» (на Балканах шла война) прихожане Ивановской церкви собрали пожертвований на сумму 3 руб. 35 коп.6
8 мая 1877 году в Ивановской церкви было учреждено приходское попечительство. После Божественной литургии о Константин Серебреников прочитал прихожанам составленный 23 апреля акт об учреждении приходского попечительства и выборе в нею членов, затем был отслужен молебен, после чего попечительство объявлено открытым и члены приглашены в заседание Заседание открылось в здании народного училища под председательством крестьянина Стефана Пахомова. После краткой молитвы вновь прочитан акт и Высочайше утвержденное 2 августа 1864
200
Из истории Ивановской церкви
положение о приходских попечительствах. О. Константин был избран делопроизводителем, крестьянин Гавриил Романов — казначеем, на что оба изъявили согласие. Всем членам объявлено, что неявка в заседание без уважительных причин терпима не будет и за нее будет назначен штраф.
Затем было выслушано заявление о. Константина «о безотложной нужде в починке приходской церкви» и постановлено:
«Отложив на будущее время все прочие заботы по приходу, заняться исключительно ремонтом церкви, для чего:
1)	осмотрев в подробностях церковь, составить особый акт, прописать в нем необходимые работы с сметой, на рассмотрение Его Преосвященства,
2)	на основании ст. 6 положения 2 августа 1864 учредить особую кружку, которую с надписью за шнуром и печатью церкви обносить чрез доверенное лицо в г. Невеле в нарочитые ярмарочные дни, когда бывает большое стечение народа [...],
3)	открыть в приходе лист добровольных пожертвований поручить членам каждому в своем районе, когда окончатся полевые работы, объехать прихожан для сбора хлеба, зерном,
4)	Содержателям в с. Иванове питейных заведений крестьянину Алексею Филиппову и Федору Макарову объявить, чтобы к 1 декабря с. г. внесли в попечительство на ремонт церкви Федоров — 30, а Макаров — 20 руб., присовокупив при этом, что и на будущее время таковой же взнос для них обязателен, в противном случае продажа питей в приходе будет прекращена, [...]
6) На ремонт церкви по завещанию ктитора Михельсона с 1857-1872 из денег назначенных получалось 50 руб. ассигнациями (14 руб. 2872 коп. серебром), с 1872 прекращено — просить Полоцкую Духовную Консисторию почтить попечительство уведомлением, на каком основании сия выдача прекращена,
7) К починке церкви приступить летом будущего года»7.
Это постановление было принято единогласно.
Вероятно, ремонт был быстро и успешно завершен. 25 июня следующего года Ивановскую церковь посетил епископ Викторин (Любимов)8. О. Константин Серебреников сказал при встрече речь9. Владыка, объезжавший приходы, отметил, что некоторые церкви, в частности, Ивановская «оказались так хороши, что... могли бы служить украшением любого губернского города10.
Однако, через два с небольшим месяца Ивановская церковь была ограблена. Об этом благочинный 1 невельского округа 30 сентября представил архиерею обстоятельное донесение, в котором говорилось:
201
А. А. Бовкало
«С 4 на 5 число сего сентября ночью ограблена церковь в селе Иванове. Воры вошли чрез главную дверь, которая была заперта двумя замками, в притвор, при чем один замок отперли ключом, а другой сломали, а из притвора, разбив стеклянную дверь, проникли внутрь.
Из церкви похитили они св. антиминс, весьма ценные кресты, евангелие, дароносицу, два потира с полными приборами, содрали стеклянную ризу с небольшой иконы, унесли мирницу с св. миром, пасхальный трикирий, два дорогих подризника, кроме того взяли денег попечительских 131 р. и церковных 35 р. Ограбивши церковь, воры чрез боковые северные двери, затворенные изнутри пятью крюками и главную дверь вновь заперли на замок. Всего имущества по предварительной оценке похищено из церкви более чем на две тысячи рублей. Затем воры сошли в подвал церковный, где в особых гробницах покоятся тела ктитора храма генерал-губернатора белорусского Ивана Ивановича Михельсона и его детей, — разломали замок двери, вскрыли гроб // отца, сняли пелену, покрывавшую покойного, и в таком положении оставили гроб.
В пять часов утра 5 числа местный священник о. Константин Серебреников, потребованный для напутствия больного, пришедши к церкви, по взломанному замку в первой двери и по разбитой второй двери, догадался о случившемся и тотчас же донес по начальству и дал знать полиции. В 9 часов утра прибыли в Иваново местный благочинный, уездный исправник, становой пристав и полицейский урядник, произвели осмотр, привели в известность все похищенное и составили протокол; в два часа пополудни прибыл и судебный следователь. По началу следов преступников не оказывалось. Но полицейский урядник Филимонов начал с народом делать поиски в ближайшем лесу (так называемом Михельсоновском парке); там нашли ободранное евангелие»11.
Преступники были задержаны в Краснополе: ими оказались отставной унтер-офицер Григорий Григорьев Исправный (Динабург), вилько-мирский купец Петр Иванов Корабликов, вилькомирский мещанин Семен Иванов Григорьев, рижский мещанин Севастиан Сампсонов Павлов и якобштадтский мещанин Родион Михайлов Плешков (с. 722).
В церковь часто поступали пожертвования. Так, в 1879 году поступило следующее:
I)	«от княгини М. С. Голицыной евангелие в бархатно-малиновом переплете с серебряными вызолоченными изображениями Спасителя и евангелистов;
2)	от мещанки Марьи Дмитриевой Мик потир, дискос, звездица и лжица, серебряные вызолоченные, два блюдца, ковшичек мельхиоровые и копье стальное в костяной оправе;
202
Из истории Ивановской церкви
3)	от сестры милосердия Марьи Борисовой напрестольный крест мельхиоровый и наличными деньгами 10 рублей;
4)	от вдовы доктора Анны Белинской деньгами 40 руб.»12.
1 апреля 1879 года священник Константин Серебреников награжден камилавкой13. В 1880 году была произведена покраска железной крыши медянкою и штукатурка каменной церкви, куполов и колокольни до стен церкви цементом, на что употреблено попечительских 216 р. и церковных 224 р.14 В том же году «прихожанам ивановской невельского уезда церкви за приведение приходского храма в благоговейное и более прочное состояние» была объявлена признательность Его Преосвященства15. Остаток средств к 1881 году составлял 194 руб. 48 коп.16
У о. Константина была большая семья: 7 сыновей и 2 дочери. «Священнику ивановской невельск. у. церкви Константину Серебреникову назначено в пособие 75 рублей из учебно-вспомогательного капитала, так как он, при многочисленном семействе, воспитывает единовременно в духовно-учебных заведениях пятерых детей, в том числе троих на полном содержании, а одному доставляет одежду и обувь. При этом принято во внимание и собственное отца Серебреникова усердие в деле помощи вдовам и сиротам»17. Все дети о. Константина получили хорошее образование. Один из сыновей, Нил (1859-), окончил Московскую духовную академию, долгое время был епархиальным наблюдателем церковно-приходских школ Полоцкой епархии18. Другой сын, Василий (1868-), окончивший Киевскую духовную академию, был законоучителем витебской классической, а затем невельской гимназий. 16 декабря 1908 года он стал настоятелем церкви Александра Невского при Смольном институте в Петербурге. Он оставил несколько трудов. Кроме того, Комитет по историкостатистическому описанию церквей и приходов Полоцкой епархии поручил ему обработать материалы по Невельскому уезду19.
Еще один сын о. Константина, Петр, стал с 1881 года служить в Ивановской церкви. При нем в 1883 церковно-приходское попечительство получило разрешение истратить «на ремонтировку каменной приходской церкви на 851 руб. попечительских»20. В 1886 году о. Петр был награжден набедренником21.
19 июня 1887 года Ивановскую церковь вновь посетил великий князь Владимир Александрович. В 12 часов дня у ворот церковной ограды его встретил о. Петр с многочисленными прихожанами. Он приветствовал великого князя краткой приветственной речью и преподнес ему икону св. Иоанна Предтечи. При пении хора певчих народного училища высокий гость последовал в церковь, его путь был усыпан полевыми цветами, а приготовленное для него в церкви место было на ковре украшено вен
203
А. А. Бовкало
ками из полевых цветов. После молебствия, приложившись к кресту, «Его Высочество изволил войти в алтарь и, обратив внимание на поломанные похитителями сосуды и вещи, положенные в это время на жертвенник, расспрашивал священника о времени разграблении церкви и о том, как вещи были отобраны у воров; далее Его Высочество изволил рассматривать подробно иконы, и, по выходе из церкви, пожелал осмотреть гробницу ктитора Ивановского храма, покойного генерал-губернатора Белорусского края Ивана Ивановича Михельсона. На пути в склеп Его Высочество изволил обратить внимание на липы вокруг церкви, заметив при этом, что это очень хорошее украшение и что самые липы очень красивы; при входе в склеп, несмотря на предостережение священника о неудобстве входа, Его Высочество первый вошел в склеп, где осматривал гробницы»22. Великий князь взял на себя расходы по восстановлению церковной утвари.
Через семь лет, 20 июня 1894 года великий князь Владимир Александрович по пути из Невеля в Великие Луки вновь побывал в Ивановской церкви. После встречи, войдя в церковь, великий князь обратился к о. Петру с просьбою не служить, «так как он зашел только на малое время и еще раз пожелал взглянуть на единственный оставшийся памятник ктитора храма И. И. Михельсона». В алтаре он осмотрел исправленные церковные вещи и сосуды. Выйдя из алтаря, великий князь выразил удовольствие «по поводу внутренней архитектуры храма и хорошего его убранства в этот день», а на крыльце расспросил священника о том, что вообще осталось от бывших построек23.
В этом же году в Ивановскую церковь были пожертвованы ко дню св. Пасхи, от невельских мещан Екатерины, Анастасии и Домники Усвай-ских катапетасма и лент на икону св. великомученицы Екатерины, всего на сумму 15 руб., и от крестьянина деревни Степанькова Якова Артемова — хоругви ценою 12 руб.24 А на донесении благочинного 1 -го Невельского округа о пожертвовании епархиальным наблюдателем церковноприходских школ священником Нилом Серебрениковым 25 рублей на нужды Ивановской церкви Невельского уезда, последовала резолюция епископа Александра (Закке-Заккиса). Его Преосвященства последовала такая: «благодарить жертвователя чрез напечатание в Епархиальных Ведомостях»25. В 1900 году крестьянами-прихожанами Ивановской церкви, проживающими в Санкт-Петербурге, пожертвованы: Василием Колоче-вым плащаница, стоимостью 120 руб., и Прокофием Воробьевым медная лампада стоимостью 15 руб.26
29 апреля 1890 священник Петр Серебреников назначен помощником благочинного 1 Невельского округа27. К 6 мая 1898 года он был награжден
204
Из истории Ивановской церкви
камилавкой. В Ивановской церкви он вел внебогослужебные чтения-беседы. Так с сентября 1898 до апреля 1899 года было проведено 20 чтений, посвященных нравственно-практической тематике и житиям святых28. В «Полоцких епархиальных ведомостях» о. Петр опубликовал несколько заметок29. 25 ноября 1899 «для пользы службы и согласно его прошению» о. Петр Серебреников переведен к Плисской Свято-Духовской церкви того же уезда30.
11 декабря 1899 года был награжден золотой медалью с надписью «за усердие» для ношения на шее на Аннинской ленте за 50-летнюю службу, псаломщик Ивановской церкви Иван Кнышевский31.
20 декабря 1899 из Ивановской церкви в Витебский церковно-археологический музей были переданы подшивки «Витебских губернских ведомостей» за 1847-1858 годы32.
Новым священником в Ивановскую церковь был назначен Павлин Афанасьевич Мурашкин (1869-193 8). В 1890 году он окончил Витебскую духовную семинарию, был псаломщиком Режицкого собора. 26 февраля 1900 в кафедральном соборе он рукоположен во священника33. На следующий год Епархиальный Училищный Совет объявил ему благодарность «за ревностное и усердное исполнение своих обязанностей по церковношкольному делу»34.
17 ноября 1900 умер псаломщик Иван Кнышевский35. 25 ноября м. д. псаломщика был назначен Григорий Лазурьевский допущен к и. д. псаломщика при Ивановской церкви Невельского уезда36. Однако, он прослужил здесь недолго: 30 мая 1903 по прошению он был уволен за штат37. 16 июля 1903 года в с. Иваново был переведен псаломщик Новиковской церкви Полоцкого уезда Трофим Кривенок38.
29 июня 1903 года вечером Иваново посетил епископ Полоцкий и Витебский Серафим (Мещеряков). Собралось около 150 прихожан, учеников и учениц церковно-приходской школы. Архиерей осмотрел алтарь, церковную библиотеку, ризницу, ему весьма понравились богатые, блещущие золотом и серебром массивные ризы, подаренные И. И. Михельсоном, в верхнем храме он осмотрел его бюст. На правом клиросе епископ задавал вопросы по Закону Божию ученикам церковно-приходской школы. Он также посетил женскую церковно-приходскую школу, помешавшуюся в новом здании. Местному лесничему М. М. Обязову он выразил благодарность за дрова при школе39.
К Пасхе 1905 о. Павлин Мурашкин награжден набедренником40. Несколько раз он принимал участие в освящении различных храмов в Невельском уезде: церкви-школы в селе Шульгах41, храма в имении Заречье, устроенном купцом Артемием Ивановичем Пантелеем42, нового
205
А. А. Боекало
храма в селе Коротае43 и др. Он участвовал в уездном пастырском собрании44, был членом-соревнователем св. Владимирского братства по Невельскому отделению.
4 сентября 1910 года Иваново снова посетил епископ Серафим. О. Павлин обратился с приветственной речью ко Владыке, в которой охарактеризовал молодое поколение своей паствы довольно мрачными красками, равно как и общее состояние своего прихода; он выставил все пороки своей паствы и просил Владыку наставить и уврачевать недуги ее:
«Ваше Преосвященство! Встречая Вас в храме, посвященном рождеству Иоанна Предтечи, спешу прежде всего выразить Вам нашу общую радость по поводу Вашего прибытия к нам, а также и благодарность за то духовное утешение, которое Вы доставили нам своим посещением.
Далее, считаю своим нравственным долгом пред Вами, как своим архипастырем, дать ответ о нравственном состоянии вверенной мне паствы.
Не буду хвалиться, что прихожане храма сего отличаются особою религиозностию, особым благочестием, что все они достойно ходят своего христианского звания; нет в нашей церковной общине, как и во всяком обществе, есть члены хорошие, есть и дурные, есть добрые, усердные, послушные чада церкви; есть и порочные ленивые, нерадивые непокорные члены церкви; но все они, без преувеличения, скажу, отличаются искреннею преданностию своей православной вере, беззаветною любовию к своей родине и Царю и непоколебимою верностию добрым заветам русской старины.
В частности же о нашей молодежи со скорбию в сердце свидетельствую, что она, за редким исключением, благодаря заработкам на стороне, отличается нравственной распущенностию, своеволием и буйностию характера, неуважительным отношением к старшим, холодно-безучастным отношением ко всему святому, доброму, возвышенному, предана пьянству, воровству и другим порокам.
Уврачуй же, Преосвященнейший Владыко, наши я ?вы, вразуми, наставь нас на путь истины! Научи нас, как подобает в дому Божию жити! Помолись за нас! Благослови нас!»45
После молебна к собравшимся со словом обратился епископ Серафим, в котором преподал наставления и предостережения народу. Затем епископ испытывал учеников церковно-приходской школы и начальных училищ по Закону Божию и славянскому чтению О. Павлин предложил в своем доме епископу Серафиму и его свет обед.
Епископ Полоцкий и Витебский Никодим (Боков) посетил Ивановскую церковь 28 декабря 1911 года. Это был очень морозный день. Несмотря на холодный храм, епископ «снял теплую рясу и облачившись в
206
Из истории Ивановской церкви
мантию, принял встречу от местного священника о. Мурашкина, который в облачении священном преподнес ему крест. После краткого молитво-словия Владыка обратился со словом назидания к народу о подражании жизни Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, имени коего посвящен Ивановский храм. Благословив всех бывших в церкви, Владыка тщательно осмотрел внутри храм, довольно редкий по своей внутренней отделке, правда потерявший уже вид от времени, но и доселе свидетельствующий о больших затратах, употребленных в свое время на устройство его, строителем генералом Михельсоном, известным деятелем по усмирению Пугачевского бунта. Это храм украшен гипсовыми полумра-морными колоннами и тонкими изящными лепными карнизами, светло раскрашенным сводом; иконостас в нем одноярусный тонкой отделки и прекрасный итальянской живописи, пол паркетный редкой работы; висячие подсвечники, дарохранительница, кресты напрестольные и прочие вещи из чистого серебра, которого на вес имеется в Ивановской церкви несколько пудов. При осмотре Владыка рекомендовал священнику непременно устроить в храме печи, чтобы сделать его теплым и изменить постановку некоторых икон, стоящих ныне не прямо, а по углам. Испытывая учеников по Закону Божию, он остался очень доволен ответами одного мальчика, который бойко и осмысленно отвечал на все предлагаемые ему вопросы»46.
В июне 1914 года Иваново посетил выпускник Витебской духовной семинарии протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский, рассказавший об этом в своих воспоминаниях47.
Судьба о. Павлина сложилась трагически. В 1931 году он жил в Невеле. 20 марта 1931 года его арестовали по делу епископа Великолукского Тихона (Рождественского), он был обвинен в причастности к организации антисоветской группировки «Усиление Христианского Движения». Особым Совещанием при коллегии ОГПУ 12 ноября 1931 г. по ст. 58-10-11 УК РСФСР он был осужден на 3 года прикрепления к определенному месту жительства По этому делу он был реабилитирован 18 июля 1995 года48. В 1938 году о. Павлин проживал без определенных занятий в с. Спасе Новоторжского района Калининской области, 16 февраля он был арестован, 6 марта 1938 тройкой УНКВД Калининской области приговорен по обвинению в антисоветской агитации к высшей мере наказания, 8 марта расстрелян. По заключению Тверской областной прокуратуры от 15 июня 1989 года по этому делу о. Павлин Мурашкин был реабилитирован49.
207
А. А. Боекало
ПРИМЕЧАНИЯ
' О храме писали: Случевский К. К. По северо-западу России. Т. 2. СПб., 1897. С. 261-262; Семевский М. И. Поездка по России в 1890 г. Палибино, Иваново, Клев-ники // Русская старина. 1890. Т. 68. Дек. С. 713-730; Арсеньев В. Село Иваново // Труды Витебской ученой архивной комиссии. Кн. I. Витебск, 1910. С. 1—3.
2	Скроботпов Н. А. Памятная книжка окончивших курс в С.-Петербургской духовной семинарии. С 1811 г. по 1895 г. СПб., 1896. С. 118.
3	Полоцкие епархиальные ведомости [далее — Полоцкие ЕВ]. 1875. № 13. С. 508.
4	Полоцкие ЕВ. 1876. № 12.
5	Полоцкие ЕВ. 1876. № 19. С. 698-699.
6	Полоцкие ЕВ. 1877. № 2. С. 41.
7	Открытие действий попечительства при Ивановской Невельского уезда церкви И Полоцкие ЕВ. 1877. № 11. С. 341-344.
8	Из обозрения епархии Преосвяшеннейшим Викторииом в 1878 году // Полоцкие ЕВ. 1878. № 16. С. 564.
9	Речь Его Преосвященству при встрече его в селе Иванове, сказанная священником Константином Серебрениковым // Полоцкие ЕВ. 1878. № 16. С. 570-572.
10	Из обозрения епархии Преосвященнейшим Викторииом в 1878 году // Полоцкие ЕВ. 1878. № 16. С. 562.
11	Местные известия // Полоцкие ЕВ. 1878. № 20. С. 718-719.
12	Местные известия // Полоцкие ЕВ. 1879. № 6. С. 183.
13	Список священнослужителей, удостоенных в день 1 апреля 1879 Высочайших наград за отлично-усердную службу по епархиальному ведомству // Полоцкие ЕВ, 1879. № 11. С. 359.
14	Ведомость о состоянии церковно-приходских попечительегв по 1-му благочинническому округу невельского уезда за 1880 год // Полоцкие ЕВ. № 13. Вкладка.
15	Местные известия // Полоцкие ЕВ. 1880. № 21. С. 720
16	Ведомость о состоянии церковно-приходских попечительегв по 1-му благочинническому округу невельского уезда за 1880 год // Полоцкие ЕВ. № 13. Вкладка.
17	Сведения о действиях полоцкого епарх. Попечительства с I июля 1877 г. по 1 января 1878 года// Полоцкие ЕВ. 1878. № 3. С. 103.
18	Н. М. Протоиерей о. Нил Константинович Серебреников // Полоцкие ЕВ. 1917. №5. С. 131-136.
19	Полоцкие ЕВ. 1900. № 1. С. 3.
20	Полоцкие ЕВ. 1883. № 9. С. 313.
21	Полоцкие ЕВ. 1886. № 8. С. 267.
22	Гнедовский Е., протоиерей. Посещение города 1 (сведя Его Императорским Высочеством Великим Князем Владимиром Александровичем // Полоцкие ЕВ. 1887. № 4. С. 443.
208
Из истории Ивановской церкви
23	Донесение Его Преосвященству, Преосвященнейшему Александру, Его Полоцкому и Витебскому, священника Ивановской церкви Невельского уезда Петра Серебреникова // Полоцкие ЕВ. 1894. № 14. С. 616-167.
Речь о. Петра:
«Ваше Императорское Высочество!
Прошло ровно семь лет, но живо помнится нам первая встреча на этом же месте и затем посещение нашего храма Вашим Высочеством, а благодеяние, оказанное нам, незабвенно и на вечное время.
Осмеливаюсь от себя и своих прихожан выразить Вашему Высочеству искреннюю благодарность за великую милость к нам, с нашей стороны ничем не заслуженную. Теперь мы опять имеем возможность употреблять при Богослужении изломанные грабителями церковные вещи и священные сосуды и приведенные в свой прежний вид от щедрот Вашего Императорского Высочествами. И за столь неоцененную милость и за счастие, которое мы испытываем, вторично встречая здесь Ваше Императорское Высочество, мы ничем иным не можем воздать, как только если будем возносить свои горячие молитвы о драгоценном здравии Вашем и всего Вашего Августейшего Семейства. В знак же нашей искренней преданности и благодарности просим Ваше Высочество принять сию икону св. Великомученицы Екатерины с горячим пожеланием дальнейшего благополучного путешествия и доброго здравия на многие, многие лета».
24	Полоцкие ЕВ. 1894. № 15. С. 659.
25	Полоцкие ЕВ. 1894. № 18. С. 828-829.
26	О пожертвованиях в Новиковскую и Ивановскую церкви // Полоцкие ЕВ. 1900. № 20. С. 969-970 (на с. 970).
27	Полоцкие ЕВ. 1890. № 11. С. 468.
28	Отчет Витебского епархиального Свято-Владимирского братства за 1898 год. С. 34.
29	Некролог [благочинный 1 Невельского округа Михаил Николаевич Бобровский] //Полоцкие ЕВ. 1891. № 9. С. 387-390; Елка для учеников церковно-приходской школы Невельского уезда. 1898 № 6, с. 274-276 и др.
30	Полоцкие ЕВ. 1899. № 24. С. 1174.
31	Полоцкие ЕВ. 1900. № 1. С. 1.
32	От Витебского церковно-археологического музея // Полоцкие ЕВ. 1900. № 2. С. 35.
33	Полоцкие ЕВ. 1900. № 6. С. 312.
34	Полоцкие ЕВ. 1901. № 22. С. 1144.
35	О смерти псаломщика // Полоцкие ЕВ. 1900. № 24. С. 1191.
36	Полоцкие ЕВ. 1900. № 23. С. 1150.
37	Распоряжения Его Преосвященства // Полоцкие ЕВ. 1903. № 12. С. 117.
38	Распоряжения Его Преосвященства// Полоцкие ЕВ. 1903. № 15. С. 150.
39	Их архипастырской поездки... // Полоцкие ЕВ. 1903. № 16. С. 598-600.
40	Сообщения Полоцкой Духовной Консистории //Полоцкие ЕВ. 1905. № 8-9. С. 58.
209
А. А. Бовкапо
41	Петровский Петр, прот. Освящение церкви-школы в селе Шульгах Невельского уезда И Полоцкие ЕВ. 1905. № 9. С. 413—414.
42	Петровский П, прот. Освящение деревянного храма в имении Заречье Невельского уезда// Полоцкие ЕВ. 1905. № 19. С. 368 (367-369)
43	Полоцкие ЕВ. 1908. № 32. С. 767-711.
44	Полоцкие ЕВ. 1908. № 44. С. 866-869.
45	Петровский П., протоиерей. Обозрение Ивановской церкви Его Преосвященством Преосвященнейшим Серафимом и служение Владыки в г. Невеле // Полоцкие ЕВ. 1910. № 44. С. 1034-1035.
46	Петровский П, протоиерей. Обозрение Его Преосвященством, Преосвященнейшим Никодимом, Епископом Полоцким и Витебским, Невельского собора, Коро-таевский и Ивановской церквей Невельского уезда // Полоцкие ЕВ. 1912. № 12—13. С. 212-213.
47	Шавелъский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М. 1996. С. 80-82. См.: Максимовская Л. М. «Чудной архитектуры церковь и остатки большой барской усадьбы...» Страницы истории села Иваново И Невельский сборник. Вып. 8. СПб., 2003. С 178 180.
48	Псковский синодик пострадавших за веру Христову в годину гонений священнослужителей, монашествующих и мирян Псковской епархии XX столетия. Под общей редакцией архимандрита Ермогена (Муртазова) М.; Псков, 2005. С. 305.
49	http://www.memo.ru/memory/tver/tv-12c.htm
Л. М. МАКСИМОВСКАЯ {Невель)
Улитка на обложке Заметки на память
ВЫСТАВКА В ПЕТЕРБУРГЕ
23 июля 2005 г. в музее Достоевского в Петербурге, под патронажем и при деятельном участии замечательного директора музея Н. Т. Ашимбаевой была открыта выставка «Музеи юга Псковской области». В фотоработах научного сотрудника Музея истории Невеля Любови Кузьменко представлены Себеж, Невель и Музей истории Невеля и близлежащие усадьбы — Полибино Корвин-Круковских, родителей Софьи Ковалевской и михельсоновское Иваново с храмом Иоанна Предтечи.
Провинциальная культура — удел путешественников, в столице почти не видны ни ее богатство, ни уникальность, а между тем небольшим усилием достигается понимание того, что жизнь все-таки едина и разомкнута в обе стороны.
Провинциальная культура — с местным колоритом, разнообразная, глубокая — формировалась в ином ритме и по другим правилам, во многих случаях становясь питательной средой для столичной культуры, а сама провинция оказывалась детской для больших умов и талантов. Фигурально выражаясь, ни один биограф не преминет заглянуть в детскую своего персонажа, тем более если речь идет о таких личностях, как С. Ковалевская, М. М Бахтин, М В. Юдина, Л. В. Пумпянский, Э Л Линецкая или И. И. Соллертинский.
Много было резонов против, когда мы готовили выставку. Чтобы не приводить эти, горькие в общем, рассуждения, вспомним Евангелие от Матфея, в котором главный резон и обнаружится: «...забота века сего и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно».
Первый день в Петербурге. Еще не успели развесить выставку, как пришли эрмитажники во главе с В. М. Файбисовичем. Экспонаты на полу, век со своими обольщениями где-то за окном, а посетители слушают истории из области невельской старины.
211
Л. М. Максимовская
Мы хотели, чтобы наш Богом забытый край и музеи увидели Другие, нам нужен был взгляд со стороны. И оказалось, что для Других это было открытие. Елизавета Богословская в «Часе пик» (№ 42, 19-25 октября 2005 г. С. 15). написала, что Невель начала двадцатого века был местом «необыкновенной концентрации Божественной энергии». Так корреспондентка представила себе суть дела, глядя на фотографии (в самом деле работа Любы Кузьменко превосходна: и сюжеты, и цвет, и раскадровка. Классика, одним словом.).
Е. Богословская этим же летом 2005 г. встретилась с журналисткой и писательницей из Мюнхена Иреной Лейн. Ее прадед (вот уж поистине все дороги ведут в Невель, как выразился юный член нашего музейного кружка «Пчела» Саша Семенов) был невельским раввином.
Ирене небезразлична судьба Музея, города, окрестностей.
«Чем старше я становлюсь, — говорит Ирена, — тем больше жизнь кажется мне цепочкой чудес. О городе Невеле я впервые услышала в Мюнхене, на собрании старейшего Баварского восточного общества. К нам из Берлина приехала переводчица (это была участница Невельских Бахтинских чтений, наша замечательная коллега и друг Габриэль Лой-польд, как-то особенно полюбившая Невель и все, что с ним связано. — Л. М.), которая рассказала о Музее истории Невеля, о сборниках, которые издаются по материалам Невельских Бахтинских чтений. Когда я полистала эти книги, я увидела, какого они высокого качества. Там небольшие материалы, они не претендуют на вселенские обобщения, но они настолько важны и хороши...» (монолог Ирены Лейн записала Е. Богословская. — Л. М.).
Благодарим Баварское восточное общество за то, что издание этого сборника оказалось возможным. Wir danken der Bayerischen Ostgesellschaft e.V. fur die groBzugige Unterstutzung des 11. Bandes des Neveler Sbomik.
Невельская городская культура — не пустой звук для тех, кто хотя бы однажды с ней соприкоснулся. Роль Невеля в истории российской культуры становится все более очевидной, и мы рады, ч го паши коллеги из Германии присоединились к нашей работе.
Выставка работала в течение месяца. Книга отзывов наполнялась записями самых разных посетителей.
Игумен Вениамин (Новик): «Духовное начало весьма ощутимо на представленной экспозиции, через фотографии прикасаешься к росткам вечности, к людям, ко всему доброму, без чего жизнь не имела бы смысла».
Профессор, доктор филологических наук В К Лебедев: «Для меня выставка — это не просто знакомство с интересным музеем, о котором я
212
Улитка на обложке
много слышал. Это воспоминание о детстве, проведенном в Невеле, и гордость за свой город, и понимание того, как много сделали работники музея. Я тридцать лет не был в Невеле, но очень хочется приехать. И сегодня больше, чем раньше».
Писательница В. Н. Кобец: «Хочется сказать огромное спасибо, хочется ехать в Невель, в Полибино, в Себеж и все-все-все увидеть своими глазами. Да, мы бываем ленивы и нелюбопытны, но, к счастью, среди наших музейщиков хватает людей талантливых, любознательных, способных блестяще решать поставленные перед собою задачи.»
Директор Центра правовой помощи им. С. и Г. ЛайтЛ. А. Львов: «Подвижничество музейных работников современной российской провинции делает эти небольшие (по площади!) очаги культуры необычайно важными для всех нас. В этом мне видится надежда на возрождение и культуры, и нравственности».
Чувашова О. А.: «Изумительная экспозиция “Музеи юга Спасибо за милую провинцию!»
Девочка-пятиклассница: «Просто супер. За все спасибо. Мне панра-вилось чесно причесно. Досвидания или до новых встреч».
Т. А. С.: «Спасибо, что подсказали, куда можно совершить паломничество. Прекрасная экспозиция».
И так далее и так далее — «сорок тысяч курьеров», нет сорок тысяч наших зарубежных братьев оставили свои записи, полные благодарности и изумления. На этой волне мы вернули выставку в Невель, размышляя по пути примерно так: Анастасия Цветаева вспоминала, что в начале двадцатого века во фрейбургской гимназии, где она училась вместе со старшей сестрой, преподавали историю Фрейбурга, а в наших малых городах это почему-то не принято.
Между тем многому можно было бы научиться... Например, тому, что только история владеет волшебством возвращения...
СУДЬБА НАСТОЯТЕЛЯ
Невельский Спасопреображенский монастырь располагался на центральной площади нашего города, на том месте, где сейчас находятся Детская школа искусств и гастроном. Монастырь был основан в конце XVII столетия, пережил исторические катаклизмы восемнадцатого и девятнадцатого веков, но в двадцатом веке, в период хрущевской «оттепели» был уничтожен. Ф. И. Тютчев, применивший слово «оттепель» к эпохе Александра II, вряд ли предполагал, насколько приблизительный смысл
213
Л. М. Максимовская
оно приобретет в двадцатом веке. Оттепель оттепелью, но храмы уничтожались, плавились колокола, пропадала церковная утварь и иконы, драгоценные книги и уникальные рукописи.
История Невельского Спасопреображенского монастыря постепенно раскрывает свои тайны, стоит только обнаружиться небольшой детали, предмету или книге. Мы знаем, что одним из наиболее почитаемых святых на Невельской земле является св. Нил Столбенский. В монастыре резали деревянные фигурки св. Нила Столбенского (одна из них хранится в Музее истории Невеля). Эти фигурки могли покупать паломники, стекавшиеся в Невель в день Святого Нила 9 июня (по новому стилю). Хранится в Музее и «Пространный катехизис», принадлежавший последнему настоятелю монастыря Нифонту.
Монастырь играл важную роль в жизни города. При монастыре была духовная гимназия, основанная в конце восемнадцатого столетия, в которой обучались дети священников. На монастырском кладбище (ныне площадь К. Маркса) хоронили настоятелей и наиболее уважаемых городских жителей.
Благодаря историку И. Ф. Токмакову (его статья о Невельском монастыре републикована в книге «Невельская старина») нам известны имена настоятелей, в том числе игумена Ионы.
В 2003 г. Московская патриархия издала «Жития новомучеников и исповедников российских XX века». Эта книга подарена Музею истории Невеля участницей Невельских Бахтинских чтений А. А. Ревзиной.
К новомученикам причислен и Иона, настоятель Невельского Спасопреображенского монастыря.
Епископ Иона (в миру Иван Иванович Лазарев) родился в 1869 году в селе Лучино Санкт-Петербургской губернии, в семье священника. Окончил Новгородскую духовную семинарию. В 1895 г. был рукоположен в сан иеромонаха, а 27 января 1900 г. назначен настоятелем Невельского Спасопреображенского монастыря.
Монастырь играл большую роль в жизни города и уезда, привлекая паломников. 31 мая 1901 г. «Витебские губернские ведомости» сообщали: «27 мая при громадном стечении народа состоялось торжественное обнесение иконы св. Нила, Столбенского чудотворца, находящейся в Нилов-ской церкви в Невельском Спасопреображенском мужском монастыре.
Еще накануне, 26 мая, с самого утра в городе начали собираться массы богомольцев, прибывших сюда не только из Невельского, но из Городок-ского, Полоцкого, Витебского и других уездов
В церквах, часовнях и на площади, пред вынесенной из церкви иконой уже в 12 часов дня начали служить молебны В 6 час. вечера началась
214
Улитка на обложке
всенощная, которую совершал настоятель монастыря архимандрит о. Иона соборне со многочисленным духовенством.
На другой день, в 4 часа утра, возобновилось служение молебнов. В 10 часов дня начался благовест к поздней литургии. Народу к этому времени еще прибавилось, так как прибыло много крестьян из ближайших к городу деревень. В 11 час. началась литургия, которую соборне совершал о. архимандрит Иона.
По окончании литургии, в 1 час дня, при крестном ходе совершено торжественное обнесение иконы св. Нила. Крестный ход, выйдя из главных ворот монастыря на городскую площадь, направился на Монастырскую улицу и, пройдя ее и большую часть Шоссейной улицы, снова возвратился в монастырь.
В следующее воскресенье, 3 июня, для не успевших ввиду крайней тесноты подойти к св. иконе горожан состоится второе, так называемое “городское” обнесение».
Из Невельского Спасопреображенского монастыря архимандрит Иона был переведен в Новгород, а в 1907 г. епископ Тихон предложил назначить его настоятелем Новоерусалимского монастыря. До 1918 г. архимандрит Иона служил настоятелем Новоерусалимского монастыря. В январе 1918 г. архимандрит Иона был отправлен в распоряжение архиепископа Воронежского и Задонского Тихона.
В трудное для церкви время (29 января 1926 г.) Иона был назначен епископом Невельским, но приступить к своим обязанностям не смог — обстоятельства складывались неблагоприятно.
Он поселился в селе Батюшкове Дмитровского района Московской области. Служил там в Никольской церкви. Многие почитали епископа Иону и приезжали получить от него духовные наставления. В тридцатые годы на территории Дмитровского района была создана система исправительно-трудовых лагерей. Заключенные строили каналы и шлюзы. Среди узников этих лагерей было много священников, и епископ помогал им.
В 1937 году 68-летний епископ Иона был арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде. Виновным себя не признал. 17 октября тройка НКВД приговорила владыку к расстрелу. Епископ Иона был расстрелян 21 октября 1937 года и погребен в неизвестной могиле.
В невельском храме Святой и Животворящей Троицы находится икона св. Нила Столбенского из Спасопреображенского монастыря. По-прежнему в день св. Нила происходит обнесение иконы. Не уходит в небытие то, что живет в народном сознании, что стало частью народной жизни...
215
Л. М. Максимовская
«О ДАВНО МИНУВШИХ ГОДАХ»
Так названы мемуары Андрея Сергеевича Тимашева (1899-1998). Он внес свой вклад в копилку сведений о старых невельских имениях. Мемуары Тимашева были опубликованы в 2004 г. в «Новом журнале», выходящем в Нью-Йорке.
А. С. Тимашев покинул Россию в 1921 г. Он был блестящим инженером, трудился в знаменитой ныне в России фирме «Сименс», в 1951 г. из Германии переехал в Канаду, стал обладателем восьми патентов в области электротехнологии, автором около 40 статей, пожизненным членом Института инженеров Канады. В конце жизни был старостой собора Петра и Павла в Монреале, скончался в возрасте 99 лет в Ванкувере.
В детстве Андрей Тимашев бывал в имениях Еменец и Полибино. Вот что он вспомнил уже в глубокой старости об этих имениях (описание относится скорее всего к 1914-15 гг.).
Родители Тени (Геня, вероятно, жена старшего брата мемуариста — Николая Сергеевича Тимашева. —Л. М.), Николай Николаевич (Н. Н. Ев-реинов — предводитель витебского дворянства (1853-?), окончил Александровский лицей, известен своей благотворительной деятельностью. — Л. М.) и Наталия Ивановна, были весьма благообразной парой. Наталия Ивановна была в то время уже 55-60 лет, но мне редко приходилось видеть такое правильно-красивое лицо в соединении с мягким благожелательным характером. Ее родители были полтавскими помещиками, а ее брат, Владимир Иванович, был там предводи гелем дворянства.
Главное имение семьи Евреиновых, Еменец принадлежало не только отцу Гени, но и его брату Сергею Николаевичу, кавалерийскому генералу, «состоявшему при особе» одной из великих кня1 инь (Сергей Николаевич Евреинов (1850-?) окончил Николаевское кавалерийское училище. — Л. М.). Ему в частности принадлежал конский завод: много лошадей, в особенности беговых, которые принимали учас i не в состязаниях и бывали при этом запряжены в специальные беговые «рожки. Главный кучер постоянно тренировал этих лошадей, иногда при* зжая с большой скоростью по овальному пробегу на лугу перед главным домом. Сергей Николаевич строго следил за тем, чтобы все вообще лошади употреблялись равномерно. Помню, как и мне попало за го, ч ю я слишком быстро съездил за несколько верст.
По размерам имение Еменец было среди» й величины. Оно содержалось в образцовом порядке. Были свои леса, лу«а и, конечно, немалая поверхность под хлебными злаками. Вся мссшость там чрезвычайно живописна, так как многие озера разбросаны повсюду. К югу помню осо
216
Улитка на обложке
бенно красивое озеро Черсно, а к северу озеро Еменец, соединенное одноименной речкой с большим озером Невель.
Милая Геня была по старшинству третья в семье , после брата Коли и сестры Лели. Младшими были брат Вася (красивый мальчик, склонный к «стихослагательству»), а затем сестра Оля и брат Мика, оба чуть-чуть старше меня. С ними всеми я скоро сблизился. Этому очень способствовала наша двухдневная поездка на лодке в имение Палибино (так. — Л. М.)> принадлежавшее родственной семье Даниловых.
Нормальное утро в Еменце начиналось для всех за огромным столом, накрытым всякой снедью. Вставали не поздно, но каждый на свой лад. Более ясно вспоминаются отдельные эпизоды, как например, двухдневная поездка в уже упомянутое Палибино. Она началась на берегу озера Еменец, соединенного заросшей камышами речкой с большим озером Невельским.
Лодка наша была для одного гребца и довольно тяжелая (в Невеле и окрестностях до сих пор распространены тяжелые дощатые плоскодонки. — Л. М.) Я оказался одним из самых активных «двигателей». Наш путь должен был привести нас к большой реке Ловать, впадающей в озеро Ильмень. К вечеру мы были еще в пути, окруженные лесами. В одной из деревушек оказалось возможным получить для ночлега сеновал. Мы там и устроились, конечно, примитивно. Путь наш на следующий день уже шел по реке Ловать. После полудня мы добрались до места самого близкого от имения Палибино. Нас там уже ждали лошади, и мы добрались дальше без всяких приключений.
Палибино принадлежало сестре Н. Н. Евреинова, очень милой и гостеприимной. Не могу теперь вспомнить, кто из ее многочисленных сыновей и дочерей был тогда в Палибино. Старший сын Михаил был гусарский полковник, Сережа — помещик. Котя, кончавший гимназию не без труда, был для меня интересен потому, что числился среди лучших русских игроков в лаун-теннис, а я этой игрой весьма увлекался и был — для своего возраста— не из худших. Среди нескольких дочерей была Таня, ближайшая подруга нашей милой Генички. (Невольно вспоминается тут, что во время гражданской войны все четыре сына Даниловых погибли в белой армии.)
В Палибине пришлось и мне, как потом не раз в жизни, столкнуться с неожиданным «переплетением» судеб частных лиц с «потоком общечеловеческой истории». Жители Палибина мне рассказали, что в прежние годы там иногда гостила Софа Ковалевская, и ее комната была как раз та, где и мне доводилось ночевать. Знали, что она интересовалась математикой. И вот теперь, живя уже в старческом доме и просматривая разные отделы действительно изумительной книги (Британская Энциклопедия), я обнару
217
Л. М. Максимовская
жил, что Ковалевская принадлежала к знатокам и авторитетам в одной из труднейших частей математики, а именно — теории дифференциальных уравнений с частными производными. Ее имя стоит наравне с двумя знаменитыми в этой области именами: француза Коши и немца Римана. <...>
Еменец находится в 14 км от города Невеля. Знаменит тем, что упоминается в Новгородской первой летописи под 1185 г. как пограничный городок: «На зиму поиде Давид к Полотьску, с Новгородьцы и Смольняны, и умирившеся воротишася на Еменьцы.» Это самое древнее упоминание невельских окрестностей в письменном источнике. В другом списке под 1186 г. объясняется, почему Давид «воротишася на Еменьци», укрепление на границе Руси: «<...> И здумаше Полочане, рекуще: не можем стати противу; много ны зла сотворять; пойдем к ним на сумежье И сретоша я на межах и даше дары и удалишеся» (Турчинович О. Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен. СПб., 1857. С. 267)
По Еменецкому озеру проходил и путь «из варяг в греки». В «Очерках русской исторической географии» Н. П. Барсова, изданных в Варшаве в 1885 г., найдем описание этого пути: «Село Еменец находится в Невельском уезде в 9 верстах к югу от Невеля. Оно лежит между верховьями Ловати и правого притока Двины, Оболи, сближающимися между собою цепью озер и протоков. Еменецкий путь мог идти таким образом от устьев Оболи к озеру Езерищу, из которого вытекает эта река и на котором Городище и Древнее Укрепление (15 в.) — оттуда волоком шли к Яменцу и Орлову озеру, связанным с озером Еменец, или прямо к озеру Еменцу, отстоящему от Езерища не более 10-ти верст; из Еменца рекой Еменкой в озеро Невель; из Невеля вверх по Еменке между озер Воротно и Черстви-ца к озеру Молосно, и от Молосна к озеру Камшину, связанному с Лова-тью <...> Этот путь мог служить только для непосредственных сношений между Новгородом и Полоцком. Им шел на Полоцк войною Новгородский князь Мстислав в 1178 г.». Часть этого древнего пути и проходили еменецкие обитатели, отправляясь по воде в Полибино
До недавнего времени на кладбище в Еменце находилось массивное надгробие черного гранита с надписью: «Штаб-ротмистр лейб-гвардии Уланского полка Иван Николаевич Евреинов. Родился 10 марта 1855 года. Скончался 12 февраля 1894 года». Могила разрыт а, надгробие опрокинуто. Другие надгробия вывезены любителями использовать старые плиты для новых захоронений.
Печально и состояние остатков парка. Он зарос подлеском и практически непроходим. Видны несколько лип, образовывавших когда-то аллею, сохранились немногочисленные дубы, но добраться до них затруднительно.
218
Улитка на обложке
На месте дома Евреиновых находится частная деревянная постройка. Полностью разрушены школа и церковь, уничтожена часовня, в которой покоились останки владельцев имения. Установить их имена с помощью местных жителей практически невозможно. Местная жительница Александра Гавриловна Юшкина помнит имение с конца двадцатых годов (род. в 1923 г.) Ее старшие родственники строили церковь, а мать была в хороших отношениях с сестрой владельца имения, которая лечила травами окрестных жителей. Она же сообщила, что в фольварке Борисово, на берегу Невельского озера держали большое стадо коров и специально для их кормления выращивали морковь. В фольварке находились фермы и другие хозяйственные постройки.
Благодаря Майклу Роузу мы узнали, что во Франции живет потомок невельских помещиков Филипп Евреинов. Филипп пишет книгу о разветвленном родовом древе. Он потомок Николая Ивановича Евреинова, бывшего невельским уездным предводителем дворянства (с 1863 г. до ?), сыновья которого — Николай и Сергей владели Еменцом. Вот и в этом случае материальные памятники утрачены и нам «остается только слово», апеллирующее к нашему воображению. Обратного движения не будет. Только одна вещица из старого Еменца, хранящаяся в Музее истории Невеля, напоминает о его владельцах — театральный бинокль, украшенный перламутром. Были ли домашние спектакли в самом имении или бинокль брали с собой в Петербург7 Бог весть! Немного шансов узнать об этом... Рядом с биноклем мы видим подпись: «Принадлежал владельцам имения Еменец». Это уже много.
Благодарю коллег — В. М. Галицкого и В. П. Румянцеву — за предоставление текста мемуаров А.С. Тимашева.
«ЖАТВА ОБИЛЬНАЯ...»
А. М. Микляев, несколько лет подряд возглавлявший Невельскую экспедицию Государственного Эрмитажа, в своей докторской диссертации писал: «Число моих предшественников по изучению археологии и истории края невелико».
В самом деле Невельский уезд оказался несчастливым в этом отношении. Редко заезжали сюда профессиональные историки и археологи. Все же среди предшественников Микляева был исследователь с широким диапазоном научных интересов — профессор Харьковского университета Лев Юлианович Лазаревич-Шепелевич (1863-1909).
219
Л. М. Максимовская
Имение Шепелевичей Рудня находилось в Изочинской волости Невельского уезда. Посещал Рудню Ян Барщевский, крупнейший польско-белорусский писатель (см. Невельский сборник, вып 10). Дом Шепелевичей в Рудне сохранился.
В 1900 и в 1901 годах в Витебске были изданы небольшими брошюрами отчеты Шепелевича о раскопках в Невельском уезде В одном из них археолог-любитель писал: «Желая употребить с некоторой пользою свой небольшой каникулярный досуг и способствовать обследованию в археологическом отношении района Витебской губ., мне известного, я с большим удовольствием принял поручение Императорского Московского археологического общества произвести археологические разыскания в Невельском уезде».
В 1900 г. Шепелевич обследовал курганы вблизи озера Иван, деревень Плиссы, Карулино, Голубы, Прудок и городища близ Канашова. Каникулы продолжались шесть-семь недель. За этот короткий срок Лев Юлианович успевал не только произвести раскопки, но и расспросить местных жителей, которые охотно помогали ему собирать предметы старины
«Со стороны интеллигенции, — писал Шепелевич, — я встречал полное сочувствие, а со стороны крестьянского населения не только не было враждебного отношения, но был большой интерес, искренность и любопытство к результатам раскопок». В 1900 г. с помощью Л Ю. Шепелевича коллекция Московского археологического общества пополнилась предметами, найденными в Невельском уезде. Здесь были наконечники копий, бусы, медные и серебряные пряжки, кольца, черепки керамической посу-/jbt, пряслица, каменные молотки.
В 1901 г. Шепелевич обследовал Стайковскую волость. В этой экс-педйции Шепелевич записал любопытные рассказы местных жителей: «Недалеко от деревни Ровнущино находится дер. Царево и с. Туричино. В Цареве стояла когда-то, по преданию, царская ра гь, в Туричине — турецкая (татарская). Турки пересыпали озеро (у казывае гея мелкое дно озера), одолели царскую рать и оттеснили к Ровнущину. Но здесь Господь ослепил их, царское войско настигло их и перебило В Цареве мною был приобретен от одного крестьянина серебряный крестик, по-видимому, униатского типа, очень хорошей работы. <...> Крестьяне сохранили память о древней дороге, по которой проходили литовские и русские войска. Проложенная по болоту дорога зовется Мостище».
В 1910 г. в «Витебских губернских ведомостях» автор, скрывший свое имя под псевдонимом Эльпе, писал о Шепелевиче: «Массу времени он отдает на изучение иностранных литератур произведений Шекспира, Сервантеса и др.». Эльпе не обошел вниманием и археологические изыс
220
Улитка на обложке
кания Шепелевича: «Исключительно же для местного края все труды достопочтенного профессора заключаются в раскопках, сведения о которых он мало распространяет здесь <...>, а старается больше влить добытое в общую историю человеческой культуры <...>».
Соседом Шепелевича по имению был тоже профессор Владимир Иванович Радзивановский, преподававший в институте гражданских инженеров путей сообщения. Радзивановский, как и Шепелевич, был знатоком и любителем древностей. Эльпе писал о нем, как о человеке «свободном и замечательно предприимчивом», могущем принести большую пользу науке.
Под Туричино Шепелевич нашел много любопытных предметов. Его отчет свидетельствует: «Впервые найдены были костяки мужские и женские, с горшками грубой работы у ног <...> с височными кольцами, витыми медными обручами (вроде гривен), кольцами, браслетами, серьгами, бусами, оружием». Кроме того, исследователь приобрел там же монеты времен польских королей Яна-Казимира, Сигизмунда III...
Поиски Шепелевича в Невельском уезде принесли богатые результаты и позволили исследователю сделать следующие выводы: «Перечень найденных и приобретенных мною предметов убедительно свидетельствует, что территория, обнимающая нынешнюю Витебскую и отчасти Псковскую губернию, представляется весьма интересной в археологическом отношении. Здесь более чем в каком-либо другом углу нашего обширного отечества, сохранялась чистота первобытных славянских поселений; здесь пролегали многочисленные водные пути из варяг в греки, здесь велась борьба Литвы и Руси, московского и польского государств. Случайные находки свидетельствуют об оживленных торговых сношениях этого края, а многочисленные городища доказывают сравнительную густоту и культурность населения. Словом, жатва обильная, а жнецов мало».
УЛИТКА НА ОБЛОЖКЕ
В наше время нельзя полагаться на устойчивость символов. Эпоха постмодерна непременно вносит свои поправки даже в те символы, которые должны быть неизменны и исторически достоверны. Невельский герб с изображением «погони» мог бы стать идеальным украшением обложки одиннадцатого выпуска Невельского сборника, но он недавно лишился двуглавого орла и, как следствие, доброй половины своего исторического смысла и геральдического значения. О, «Всесильный Бог деталей...»!
221
JI. M. Максимовская
Российская культура богата великолепными, но не всегда закрепившимися в реальной жизни и в сознании символами. Попробуем извлечь такой символ.
В «Избранных эмблемах и символах» Нестора Максимовича — Амбо-дика, изданных в Петербурге в 1788 г., есть то, что подходит для нашего случая — улитка, упрямо взбирающаяся на высокий ствол. Девиз барочного символа — «Все ношу с собой» — окказионально как нельзя более соответствует содержанию почти тысячи страниц уже изданных Невельских сборников. И в повествованиях о невельской истории мы обнаруживаем именно улитку, как единственного не символического, а вполне реального свидетеля.
Известный историк М. И. Семевский писал о замечательном парке, устроенном Михельсоном в селе Иваново: «В саду и отчасти в парке попадается особый род улиток, разведенный Михельсоном для борьбы с червями и насекомыми; замечательно, что улитки эти не разводятся в других местах, несмотря на несколько над этим опытов». Здесь у Семевского неточность. Улитка не только прижилась в Иванове, но и распространилась в имениях родственников и знакомых И. И. Михельсона: в Канатове, имении Жуковских, Клевниках, имении А. Л. Воинова, племянника Михельсона, в Полибине, принадлежавшем Михельсону, азатем родителям С. Ковалевской.
Эта неистребимая «историческая деталь», закрепленная на бумаге публикаторами, скоро, пожалуй, будет единственным напоминанием о памятниках дворянского быта, разрушающихся на наших глазах. Их история — это часть истории России. Ушедшая из них старая жизнь, по завещанию Пушкина, «не должна быть затеряна для потомства». Она таит в себе еще много любопытного; имеет неповторимую прелесть и обаяние и с каждым годом все более удаляется от нас во времени, утрачивая многие свои черты. Преодолевая забвение, мы продвигаемся вперед в постижении своей истории — медленно, но неотменимо, как улитка на замшелом дубовом стволе в старом парке.
Л. М. МАКСИМОВСКАЯ {Невель)
Усть-Долысские истории
Когда речь идет о небольшом селении, свобода жанра — данность, а не заданность. Этим постулатом можно мотивировать повествовательную манеру, при которой автор может не отказывать себе в эмоциональных оценках и комментариях, может позволить себе отступления и включение в текст собственных воспоминаний и «старинных былей, небылиц». Заполнение информационного вакуума, как принято теперь говорить, вознаграждается рождением образа территории, о которой идет речь. Пространство наполняется смыслом и содержанием, и происходит волшебство преображения. Безмолвные камни взывают к нашему любопытству. За ними — судьбы прадедов и селений, а не пугающая пустота.
Не один вздох — «Вот мы и дома!» — вырвался на подъезде к Усть-Долыссам, не одно сердце забилось в бешеном ритме, когда с холма послышались колокола, а в окнах храма показались огоньки свечей. Вот и мост, кудрявится на порожках вода с детства любимой Рущеры, и весело мелькают разноцветные домики с резными наличниками.
И какое это устье, —
Широко или узко?
Ах, Долыссы, Устъ-Долыссы, До чего ж вы далеко!1
Сюда возвращаются. И отсюда уезжают, чтобы в дальних краях понять, какое это сердечное утешение — знать, что есть место, где каждый камешек тебе родной.
С середины XIXв., когда были основаны Устъ-Долыссы, многое переменилось, но не стоит все принимать за новое, может быть, традиция — сложившаяся ипостась памяти — проявит себя там, где не ждешь.
Для маленького (на карте большой страны!) села каждая газетная заметка — событие, каждое печатное слово — находка. Петербургская исследовательница, участница Невельских Бахтинских чтений Н. Л. Ду-
223
Л. М. Максимовская
паев а впервые опубликовала чрезвычайно интересные воспоминания танцовщика и балетмейстера В. И. Преснякова (1877-1956), на страницах которых мемуарист представляет картины долысской жизни конца XIX в.2 Ценнейшие сведения оДолыссах и семье Трупчинских читатель может почерпнуть из статей Н. Л. Дунаевой, опубликованных в Невельских сборниках3. Петербуржец О. Н. Абакумов, многолетний свидетель устъ-долысской жизни, в своей небольшой книге, изданной самиздатским способом, рассказал о семье первых устъ-долысских поселенцев Морозовых*.
Тщатепьно исследует историю Устъ-Долысс учитель В. А. Ковалев, занимаются изучением истории другие учителя и библиотекари.
Прочитаем страницы старины такими, какими они сохранились в документах и воспоминаниях, на газетных листах и в устном народном творчестве. Это — работа автора. Как нам кажется, именно истории о людях и переменчивых временах, а не сухие факты волнуют читателя, который поневоле сравнит наше время с прошедшим. Это — труд читателя. Вместе мы узнаем нечто новое и любопытное...
ДОРОГА, ДОРОГА, ДОРОГА...
Село Усть-Долыссы Невельского района Псковской области находится на пересечении 56 град. 7 мин. северной широты и 29 град. 38 мин. восточной долготы. Оно вытянулось вдоль шоссе и разрослось в глубину, за полтора века отвоевав большое пространство у дикого леса и типичного моренного ландшафта. Часто встречаются каменные большие валуны, озерные впадины, холмы и долины. Мягкие очертания холмов, подъемы и спуски придают пейзажу первобытную естественность и красоту.
Одни деревни усть-долысских окрестностей «за шеломянем еси», как под защитой от чужих глаз, а некоторые на вершинах холмов — как крепости. С дороги видно, как появляются, вырастая, селения и исчезают за холмами. И уходит вверх дорога, чтобы растечься к Петербургу ровным и широким полотном...
В 40-е годы XIX века жизнь в Усть-Долыссах только начиналась. Наличие плодородной земли и водоемов в окрестностях, удобный ландшафт, большое количество строевого леса способствовали быстрому развитию селения.
Селение расположилось вдоль дороги и так и этак: и на ровном месте, и на взгорьях — уютно и живописно. В старину в Усть-Долыссах были слышны колокола больших певельских храмов5. В наше время завершил облик села рубленный из аккуратно подобранных бревен храм на холме, за поворотом.
224
Усть-Долысские истории
В четырех верстах от шоссе находилось исчезнувшее к концу XX века село Долыссы, а на самом шоссе расположилась почтовая станция с тем же названием — Долыссы. В начале XX века она получила название Усть-Долыссы. Селение жило за счет придорожной торговли и ямщичьего промысла (ямщина), огородничества, охоты, рыбной ловли, сбора грибов и ягод. Держали лавочки и предлагали путешественникам деревенскую снедь.
Два эти места нераздельны и неслиянны, история одного является продолжением другого. Формировались селения по-разному. Долыссы были традиционным селом с помещичьей усадьбой и со скромной деревянной церковью Покрова Пресвятой Богородицы, построенной, вероятно, в конце XVIII — начале XIX вв. В 60-е годы XIX в. она уже была совсем ветхой, как и постройки вокруг храма. Служил тогда священник Афанасий Иванович Ковганкин6.
В XIX веке говорили так: село Долыссы и станция Долыссы. Очевидно, чтобы не возникало путаницы, к названию станции добавили Усть-. В первом десятилетии XX в. на станции Долыссы жило всего 16 человек — 10 мужчин и 6 женщин, но постепенно население прибывало7.
Как сообщает В. А. Ковалев, одними из первых поселенцев на станции Долыссы были также Шпаковские и Луцкие.
Не каждое место, как Усть-Долыссы, может похвастаться тем, что помнит первых поселенцев, зато совершенно невозможно узнать теперь, кто основал село Долыссы, кто был первым на этих землях и благодаря кому появилось это название.
Окрестности Долысс — место древнейших поселений. Известно, например, что в ста метрах к востоку от озера Долысское расположено городище, существовавшее в I тысячелетии до н. э. — I тысячелетии н. э. Бывает, случайно — во время пахоты или забора песка и глины — земля отдает предметы, принадлежавшие древним, но дописьменные времена — область археологии. Наша задача — собрать и осмыслить письменные и устные источники XIX-XX веков.
В Долыссах возможна была спокойная, идиллическая, патриархальная жизнь. В Усть-Долыссах был другой центр тяготения — почтовая станция — и другая жизнь. Название Усть-Долыссы впервые появляется в официальных документах в 1912 г.8
Путешественники надолго не задерживались, спеша преодолеть последние версты перед уездным городом, где можно было найти и гостиницу, и трактир, однако и местные жители, чтобы заработать, должны были приветливо встречать пассажиров и предлагать всевозможные услуги. «<...> Встречаясь через каждые 20 верст пути, они (почтовые станции. — Л. М2) представляли радостные и благоустроенные оазисы, содержавшиеся в образцовом порядке и чистоте», — писал В. И. Пресняков9.
225
Л. М. Максимовская
Чтобы экипаж не оказался в глубоком кювете, шоссе ограничивали беленые гранитные камни, хорошо видные темной ночью. Служили ориентирами и полосатые верстовые столбы.
Необходимость в сооружении почтовой станции возникла со строительством шоссе Санкт-Петербург-Киев в середине XIX века. Поэт и камергер К. К. Случевский, путешествовавший по Северо-Западу России с великим князем Владимиром Александровичем, писал: «...До самого Невеля имеется шоссе, открытое с 1842 года. Шоссе это, времени Николая I, проложено почти по прямой линии, без малейшего внимания к болотам г/ горам, по которым предстояло вести его; верста обошлась около одиннадцати тысяч рублей, не считая станций, из которых некоторые стоили до тридцати тысяч рублей. От Опочки до Невеля сто десять верст, и нельзя было не любоваться этим роскошным шоссе, быстро перелетая по мощным насыпям, с которых болотные кочки, видимые с пути, казались мелкою сыпью, горы высоки, есть красивые панорамы, много лесу, сосны и березы <...>»10.
Высочайшая воля и была причиной того, что обжитое село Долыссы осталось в стороне и пришлось осваивать новые земли.
«ВСЯК СУЩИЙ В НЕЙ ЯЗЫК...»
Невельский уезд до 1924 г. относился к Витебской губернии. Витебская губерния, как и другие губернии Западного края, была заселена русскими, белорусами, евреями, поляками, и, соответственно, на территории губернии соседствовали разные конфессии и разные культурно-бытовые уклады.
Существующая в Усть-Долыссах старообрядческая община образовалась, по словам невельского краеведа Н. И. Зорина, следующим образом: «Сюда бежали, спасая веру своих отцов, старообрядцы, привлекаемые обилием земли, минимальными арендными платежами, густыми тенистыми лесами, так любимыми ими, близким для них бытом населения. <...> Этих старообрядцев много и теперь в Невельском уезде, в Маевской, Долысской, Новохованской и Изочинскои волостях, ими населены целые деревни. Они появились здесь частью в 1735 г., частью в 1764 г. после так называемой первой и второй ветковских выгонок»11.
Особым сословием, населявшим эти места, были «панцырные бояре». Вот что сообщает о панцырных боярах «Памятная книжка Витебской губернии на 1888 год»:
«Учреждение этого сословия принадлежит польским королям, которые ради усиления военных сил, поселяли на свобоных землях по границам Великого Княжества Литовского с Московским государством “земян,
226
Усть-Долысские истории
сельских мещан и вольных людей”, с тем условием чтобы они, пользуясь бесплатно землею и другими правами, отправляли военную службу, состоя под распоряжением властей местных замков. Обязанность “пан-цырного боярина ” состояла в том, что он всегда должен был быть готовым выступить на войну, для которой должен был иметь доброго коня с седлом, панцырь, шлем с наличником, меч или корд, копье, цветное платье, повезу и шпоры. Королевскою грамотою 1547 г. “панцырным боярам ” предоставлены были следуюгцие права: 1) без суда они не могли быть наказываемы; 2) за ними оставались имения, дарованные прежними королями <...> После 1772 г. “панцырные бояре” были записаны в крестьяне Дворцовой канцелярии. Но в 1780 г. после жалоб ‘‘панцырных бояр” правительство признало их собственниками заселенной ими земли»12.
В окрестностях Невеля, в том числе и в Долысской волости было много поляков (во всех документах встречаются польские фамилии). Неизвестный автор в «Витебских губернских ведомостях» писал о положении шляхтичей после польского восстания 1863 г., когда крупные имения были секвестрованы, а их владельцы высланы.
Во многих волостях нашего уезда (Невельского. —Л. М.) есть целые селения, населенные потомками бывшей польской шляхты. Они занимаются, как крестьяне, земледелием, живут же многие даже беднее крестьян. Мне пришлось видеть жилище одного такого «пана» или «шляхту-на», как их у нас называют, состоящее из одной плохонькой избы, дверь из которой вела прямо в скотник, служивший в то же время и сенями, и сараем, да чуть ли и не амбаром. <. ..> Многие из нашей шляхты дворянства не доказали и приписались к мещанам, многие из римско-католицизма перешли в православие <...>. Видеть крестьянина, расписывающимся по просьбе неграмотного дворянина, —явление довольно обычное у нас13.
Культура, быт, говор и мировоззрение крестьянина Невельского уезда Витебской губернии, в особенности земель, о которых идет речь, складывались во взаимовлиянии и взаимодействии нескольких культур. Это взаимовлияние прежде всего отражалось в языке и, конечно же, в местных названиях.
ЛЫСЫЙ ДОЛ ИЛИ УБЕЖИЩЕ?
Взойдем на мост, скрепивший два рукава серого асфальта. Бежит под ногами темная речка Рущсра, неся живую прохладу из Долысского озера. На мосту — указатель с названием реки. Говорят, имя свое Рущера приобрела по ошибке. Написали когда-то на указателе «р. Ущера», и все стали читать «Рущера».
227
Л. М. Максимовская
Не зная этой легенды, ни один ученый-языковед не догадается, в чем тут дело, и может быть, объявит о том, что в названии скрыта какая-то тайна. Но если, отбросив «р», мы вспомним еще и о том, что в этих местах сильно было польское влияние, то можно будет с большой долей вероятности предположить, что скорее всего произошло название реки от польского слова «щерый» — чистый, искренний. Рущера кажется темной и таинственной только издали, а вблизи поражает своей прозрачностью — каждая нитка водорослей, каждый камушек видны так же хорошо, как и темные спинки готовых метнуться во все стороны рыбешек.
Название Долыссы произошло от корня «дол», означавшего низменность, межигорье, природную впадину. Корень «дол-» обнаруживается и в греческом слове дол ос — нора, логовище, убежище. В документах XIX века место это называется Долоса. Наверное, уютная холмистая равнина породила такое название. Артист В. И. Пресняков считал, что название произошло от слияния двух слов: «дол» и «лысый» поэтому в его мемуарах встречаем такой вариант названия — «Доллысы». Это остроумная этимология — и отвергать ее не стоит и считать правильной нельзя.
ПЕРВЫЕ ПОСЕЛЕНЦЫ
Морозовы
Построили станцию Долыссы недалеко от реки, на открытом месте. Первыми перебрались сюда из деревни Завруи Морозовы — большая работящая семья. Григорий Осипович Морозов (умер в 1911 г.) держал лошадей, которые использовались на почтовой станции для надобностей проезжающих и перевозки почты. На заработанные деньги Г. О. Морозов и построил первый дом у шоссе. Затем появились дома сыновей Морозова — Семена, Исаака и Дмитрия.
Дороги — шоссейная и железная — сыграли определяющую роль в жизни старшего поколения Морозовых.
Семен и Дмитрий определились в Петербурге Оба работали на железной дороге. Семен Григорьевич (1863-1944) с 1905 по 1929 гг. был начальником станции Сергиевская пустынь (впоследствии Володарская). Он был почетным гражданином Санкт-Петербурга, встречал царскую семью, когда она приезжала в Сергиевский мужской монастырь. В 1929 г. ушел на пенсию, вернулся в Усть-Долыссы, работал одно время начальником почты. У него было трое сыновей — Алексей, Николай, Владимир и дочь Ольга.
228
Усть-Долысские истории
Дмитрий Григорьевич был самым младшим в семье Морозовых (он на двадцать лет моложе старшего брата). В армии служил писарем при Главном штабе в Петербурге (у него был очень красивый почерк), а затем работал на железной дороге кассиром, в основном в Польше: Варшаве, Белостоке, Гродно, Ковно.
В Усть-Долыссах остался Исаак с многочисленным семейством — восемь детей. Младший Дмитрий вернулся на станцию Долыссы с семьей в 1919 г. У него было трое детей — Галина, Евгений и Нина. Все трое получили педагогическое образование в Невельском педтехникуме. Работали в педтехникуме бывшие гимназические учителя: словесник Николай Иванович Зорин, преподаватель гигиены, врач, основатель Невельской земской больницы Валентин Павлович Скачевский, директором был Григорий Антонович Русецкий, которого выдающаяся пианистка, уроженка Невеля М. В. Юдина называла «великолепным, многознающим, опытным педагогом»14.
Их уроки были незабываемы. Наверное, это были такие учителя, благодаря которым ученики мечтали об учительской работе и отдавали свои жизни школе и детям. Иного пути они и представить себе не могли. Галина Дмитриевна всю жизнь работала учителем в Усть-Долыссах. Унаследовал любовь к школе и ее сын Игорь Александрович Ляшкевич.
Морозовы — из числа редких семей, живущих в Усть-Долыссах со дня основания по сю пору.
О. Н. Абакумов, муж А. А. Галактионовой, правнучки Григория Морозова написал очерк об усть-долысском житье-бытье. Вот что он сообщает о семье Морозовых.
Главной в доме была бабушка Софья Федоровна, которой шел уже девятый десяток (речь идет о шестидесятых годах XX в. — Л. М.). Ее муж Дмитрий Григорьевич Морозов умер незадолго до моего появления в деревне. Бабушка пользовалась в доме непререкаемым авторитетом. Даже строптивая тетя Галя, ее старшая дочь, не могла ей перечить. Софья Федоровна, несмотря на свой почтенный возраст, имела статную осанку, была деятельна и подвижна. На ней был весь дом: она варила, кормила, шила, ходила за птицей — курами, гусями и индюшками. <...> Тетя Галя преподавала в младших классах местной школы. Ее сын Игорь Александрович Ляшкевич с женой Майной преподавали там же в старших классах. А их дети, Евгений и Марина, по окончании этой же школы стали также школьными учителями. Такая вот учительская династия^.. > Маленькая Алечка, как девочка серьезная и исполнительная, тоже была при хозяйстве. Она <...> пасла бабушкиных гусей. Небольшое стадо, во главе которого выступал важный гусак, надо было перевести через шоссе, довести до известного лужка и там присматри-
229
Л. М. Максимовская
ватъ за ними и, если надо, браться за хворостину. Главной задачей было не давать гусаку полной воли. И, когда он пытался противиться и шел на нее, низко пригнув голову и шипя, решительная девочка бросала хворостину и ловко хватала его двумя руками за шею. Тогда гусь пребольно бил ее крыльями, но девочка терпела, пока тот не сдавался^.
Софья Федоровна, когда пекли хлеб нового урожая, приговаривала: «Новина в рот — медвежья сила, заячий поворот». Дети понимали, что, поев хлеба нового урожая, они станут сильными и проворными. Захаживал в дом на запах теплого хлеба местный нищий Егорушка, к своим почти ста годам лишившийся зубов. «Как же ты ешь, Егорушка?» — спрашивали его. «Поваляю, поваляю и со Христом и проглочу», — отвечал нежданный гость. Наверное, повторяла Егорушкины слова вся округа, и, пропутешествовав таким образом из дома в дом, слово запоминалось и само по себе становилось местной достопримечательностью. Такого рода «достопримечательности» — признак укорененного быта и устойчивых отношений между людьми. Афористическая традиция существовала и в другой усть-долыс-ской семье, такой же крепкой и многочисленной, как семья Морозовых.
Максимовские
Эту семью, тоже одной из первых поселившихся у дороги, возглавлял Давид Максимовский (1852-1930), жестянщик и резник. Маленького роста, добросердечный человек, он безотказно приходил на помощь, когда надо было сложить или починить печь, отремонтировать протекшую крышу. В семье было две дочери и семеро сыновей. Жили, как и все, в простой хате, крытой соломой. Мебелью служили деревянные лавки. Жена Давида Куна как-то управлялась с темпераментными сыновьями, получившими в наследство от своих родителей удивительную доброту и жизненную силу.
Сыновья наводили порядок на усть-долысских ярмарках, когда подгулявшие парни затевали драку, то есть когда возникала ситуация, о которой потом, смеясь, рассказывали: «Он меня колом — ух-ух, а я его корзинкой — трам-тарарам». Чтобы дело кончалось смехом, а не кровопролитием, звали «Довидовых Мальцев» (ударение на первом слоге в обоих словах. — Л. М.). Мальцы — молодые парни, иногда так называют и взрослых мужчин, но в этом случае имеет место оттенок фамильярности. «Довидо-вы мальцы» были озорниками, закаленными в уличных боях и физических забавах — плавали, катались на самодельных лыжах и санках. Любуясь своим потомством, Давид шутил: «На навозе хорошо растет!»
Старший сын Давида Меер делал такое мороженое из местных сливок, что, говорят, люди обо всем забывали, когда удавалось попробовать.
230
Усть-Долысские истории
Младший Николай (Копл) начал свою карьеру в качестве невельского милиционера. Николай Давыдович в 1935 г. был арестован по нелепому поводу, по суду его оправдали, но, по-видимому, тогда началась смертельная болезнь, от которой он скончался в 1943 г. Маленький Давид не дожил ни до ареста сына, ни до войны. Он похоронен в Невеле, а дети его и внуки, которых не пощадила война, легли где пришлось — на Голубой даче, где расстреляли Невельское гетто, в Опочецком гетто, в блокадном Ленинграде, на фронте. Двенадцать человек из семьи погибли во время Великой Отечественной войны.
В Усть-Долыссах все братья учились в народном училище, но, как правило, заканчивали не более двух классов. Продолжали свое образование в основном в «университетах» жизни.
Священник Кубецкой (Кубок — соседнее село) церкви Рождества Богородицы, преподаватель закона Божия Митрофан Иоаннович Ширкевич настоял на том, чтобы младший из братьев Николай, очень способный мальчик, закончил три класса. Родители согласились, и мальчик проучился три зимы, как тогда говорили. Он стал в свою очередь отцом большого невельского семейства. Его трое детей — Михаил, Екатерина и Мирон (отец автора) — были невельскими учителями. Своих детей (а у каждого— по трое!), правнуков Давида, они привозили в Усть-Долыссы при всякой возможности, да и сами дети любили на тяжелых старых велосипедах, которые могли развалиться в любой момент, преодолевать долгие 22 км между Невелем и Усть-Долыссами. Купались, ловили раков в речке Пугачихе и к ночи возвращались в Невель с горящими от встречного ветра щеками. Пятеро правнуков Давида тоже учителя. Не правда ли, знакомая история, а точнее —усть-долысская традиция...
Третья семья из числа первых поселенцев — Туманские. Браки породнили их с Максимовскими. Где только не живут теперь потомки этих двух семей! И все вспоминают Рущеру и быструю речку Пугачиху, сосновые боры и походы за малиной в соседнюю деревню Завруи.
Первые поселенцы жили в дружбе и взаимопомощи, точнее было бы сказать — жили вместе. Каждому жителю поначалу маленькой колонии у дороги был знаком вкус лекеха (здесь: пирог на простокваше с кусочками фруктов — яблок или слив, запеченных внутри теста. —Л. М) и дрожжевых пирогов с капустой, свежего хлеба и фаршированной щуки.
Лавочки вдоль дороги назывались «кремл». Доходы были весьма скромными — об этом и пелось в песенке о лавочке, которая приносит одно только горе (цорес). В двадцатые годы родилась песенка на актуальную тему — о финотделе, который требовал непомерных налогов. Вот переложение этой песенки на русский язык (образец взаимопроникновения и свободной интерпретации фольклорных мотивов):
231
Л. М. Максимовская
Раз пришел к нам фининспектор, Описал мою кровать, А в описанной кровати Неудобно было спать...
Меланхолию навевала и песенка про извозчика (балаголу). При случае любили повеселиться и рассказать пару-другую анекдотов, таких, например: аптекарь спрашивает свою жену, как надо писать — флякон-чик или флюкончик, на что она отвечает: Пиши — пезурок! Нина Дмитриевна Галактионова, младшая дочь Д. Г. Морозова девочкой запомнила и еще один анекдот: «Ах, мой сын ездит на велосипеде, как молния! — Что, так быстро? — Нет, зигзугом!» И это тоже — из тех, старых усть-долысских лет...
Любили выпить, просто собравшись вместе (это был законный повод!) или отмечая какой-нибудь праздник. Смыслом таких пиров было веселье, никто не напивался пьян — это противоречило неписаным правилам. И женщины лукавили, когда говорили: «Ну и хороши наши мужики на выпивку! Если бы наша коза Жанночка столько пила, козьего молока хватило бы на всю нашу улицу...»
От встречи до встречи «пезурок» со спиртным мог смиренно ждать своего часа в темном уголке шкафа. И коза Жанночка производила ровно столько молока, сколько позволяла ее природа...16
ВКУС МОЛОКА
Что-то ускользнет из реальности прошлого, если мы не услышим эти голоса, если не представим себе, как маленькая Аля Морозова храбро укрощает гусей или как ее бабушка, подоив корову, идет в дом с подойником, прикрытым марлей, а в нем — еще пенится теплое, умопомрачительное молоко. Слово это — «умопомрачительное» — появилось здесь не случайно: именно так отзывается об усть-долысском молоке Алевтина Анатольевна Галактионова, потомок самых первых жителей селения. Что-то неуловимое возникает в ощущениях, когда в руках оказывается кружка, теплая, как воспоминание.
Непрерывность времени — во вкусе молока. Глоток — и ты возвращаешь себя в ту жизнь — сто или двести лет назад, в ту реальность, где вздыхают коровы в полутьме хлевов и тянется к небу кудрявый дымок над деревянными хатами. И прошедшее перетекает в настоящее, наполняя его смыслом и содержанием и обдав нас ощущением бесконечности.
232
Усть-Долысские истории
КОСОЛОМ И ЛЕВОРУЦИЯ
Хоть и много общего у деревень Невельского уезда, а все-таки каждая была самобытна. В Усть-Долыссах вышивали рушники не так, как в других местах, частушки пели свои, говорили по-своему. Невозможно себе представить деревню без деревенского говорка. Остается только оценить и понять, с каким юмором перерабатывало, а потом уж принимало народное сознание слова, вошедшие в обиход с наступлением новых времен: шоссе — саше, комсомол — косолом, революция — леворуция, милиционер — лимецинер.
Даже в советское время давление государства ощущалось в меньшей степени и оставляло меньше следов в деревне, нежели в более или менее крупном городе. Пренебрегая нормами официального и бюрократического языка, деревня сохраняла язык, самобытность которого не поддавалась никакому нажиму.
В разговоре звучали такие слова, практически не требующие перевода: готую — готовлю, поречка — красная смородина, надоби — надо, байня — баня, гнила — глина, ляха — гряда, калика — брюква, скрясе-нье — воскресенье, тамотка — там, нягож — неужели, двярина — дверь, зяро — озеро. Так и слышишь, как соседка кричит соседке: «Ти пайдешь на зяро?» Или так: «...Яны надумають, яны скажуть. Вон, слыхала, дыру у небе сделали, и у ее увесь воздух уходить» (записал О. Абакумов).
Записаны были образцы усть-долысской лексики Галиной Дмитриевной Морозовой в 1926 г., когда она была учащейся Невельского пед-техникума. Преподаватель словесности Н. И Зорин на лето давал своим ученикам задания записывать фольклор и диалектную лексику. Благодаря тому что Галина Морозова тщательно выполнила задание своего учителя, мы теперь имеем возможность представить себе, как говорили в Усть-Долыссах в двадцатые годы XX века. Язык в большей степени консервативен, чем изменчив, и можно с уверенностью сказать, что современные жители Усть-Долысс беспрепятственно понимали бы своих дедов и отцов. В том же 1926 году записал образцы усть-долысской лексики минский профессор П. Бузук. Ученый-лингвист определил, что говор этих мест является пограничным между средне-русскими, белорусскими и южно-русскими диалектами. В его записях можно найти образцы лексики, сохранившей фонетические особенности и употребляющейся до сих пор: гыварю (говорю), бярице (берите), цьвяре-зый (трезвый), чацьверег (четверг), мыладый)молодой), бальший (большой), яблыки (яблоки) и т. д.17
233
Л. М. Максимовская
НАУКА ЛЮБВИ
Не могло быть деревенской жизни и без лирики. Усть-долыссцы распевали частушки на брыксах — деревенских вечеринках. Брыксы готовили заранее: приносили самогон, студень, хлеб и прочую деревенскую снедь. Был обычай рюмочки брать с собой из дома. Находились виртуозы — гармонисты или балалаечники, аккомпанировавшие исполнителям частушек.
В основном усть-долысские частушки, записанные Г. Д. Морозовой, сложены от лица девушки, находящейся в нежном возрасте, когда приходит любовь, когда определяется судьба, когда обстоятельства могут разделить влюбленных и девушке придется выходить за нелюбимого.
Не от чаю полиняла Моя чашка чайная. Давно милого видала, Стала жизнь печальная.
Сяду, сяду на згороду, Прокляну свою породу. Прокляну матку с отцом, Что разлучили с молодцом.
Ти не тое солнце грееть, Что ранехонько встаеть, Ти не тот милый жалееть, Что близехонько живеть
Было топкое болото, Стал зелененький лужок. Была белая, румяная, Иссушил меня дружок.
Сколько душевной силы вложено в маленькие четверостишия о любви! Частушечная «наука любви» исподволь воспитывала чувства с помощью устойчивых, традиционных сюжетов:
Соловей, моя наука, Научи меня летать, Невысоко, недалеко, Только б милого видать.
Люблю в том поле работать, Коло лесу борновать,
234
Усть-Долысские истории
Не придет ли мой забава Про любовь потолковать.
Не кукуй, кукушка, в поле, Твойму холодно носку.
Прилетай к мойму окошку, Развяжи мою тоску.
Кукушка, серенький хвосточек, Лети на дальний на восточек, Скажи миленку моему, Что я скучаю по ему.
Смерть от любви будто бы несерьезная смерть, поэтому девушка отвечает «умирающему от любви» возлюбленному с иронией:
Умирай, моя приятка, У саду похороню Крест серебряный поставлю, Куст малины посажу.
Отвергая претендента, девушка выбирает презрительное обращение и угрожает, как может, чтобы показать, как она далека от любви:
Ты не сватай, черт пузатый, Я тобой не дорожу.
Как приедешь ко мне в сваты, Все равно батьке скажу.
Под окном стоит сырень, А на сырени белый цвет. Как приедут ко мне сваты, Говорите: дома нет.
Иное дело — описание чувств, когда девушка любит всерьез, а препятствия разделяют влюбленных:
Я с миленком расставалась Коло двух белых берез, Быстра речка протекала От моих горючих слез.
Под окном стоит береза, Длинная, гибучая.
У моего миленка матка, Что крапива жгучая.
235
Л. М. Максимовская
Близ Долысского озера располагалась деревня Сазониха, небольшая, в девять дворов — «можно городом назвать», посмеиваются усть-долыс-сцы, но этого мало — нужно еще и иронически охарактеризовать обитателей Сазонихи. Конечно, эти сочинения задевали сазоновцев, но вот жаль — неизвестно, как они отвечали своим соседям — усть-долыссцам!
На Сазоновском на поле Стоит дуб раскинувшись, А сазоновские мальцы Ходят рот разинувши.
Сазоновскую деревню Можно городом назвать, А сазоновских мальчишек Можно по миру послать. Один просит, другой ходит, Третий торбочкой трясет18.
Исчезла с лица земли деревенька Сазониха. И разве не обеднела жизнь в окрестностях Усть-Долысс с ее исчезновением?!
«ГОРЮШКО ЗАСТАВИЛО...»
Судьба крестьянина — одна из важнейших тем частушечного творчества:
Сколько батька ни работай, Братьям дом не наживеть, Усю силушку положить, В чужи люди жить пойдеть.
Чтобы обеспечить семью, наиболее энергичные крестьяне отправлялись на заработки в Петербург.
В частушке появилась тема Петербурга, в который вела прямая дорога. В Питере искали работу, из Питера привозили «городские» товары: ткани и швейные машинки, посуду и лампы. В деревне Гмыли Усть-До-лысской волости пели:
Мой миленок, въехав в Питер, За широкую Неву, Мне оттуда письма пишет, Чтоб я ехала к нему.
236
Усть-Долысские истории
Сошью платье с большим бантом, Рукава наставлены
Не хотелось в Питер ехать — Горюшко заставило19.
Частушки объемлют богатейший пласт внутренней жизни и психологии долыссцев. Они искренни и мудры, ироничны и лукавы. Кажется, ни одна из возможных жизненных коллизий не ускользнула, не оставив следа в частушке, и таким образом в частушке закреплялись традиции. Старая жизнь вообще была глубоко традиционна, а традиция — это вовсе не то, что надо преодолевать. Скорее на традицию надо опираться, потому что она скрепляет связи внутри деревенского сообщества и позволяет людям понимать друг друга с полуслова.
ИМЕНИЕ ТРУПЧИНСКИХ
Вероятно, с конца 70-х гг. XIX в. Долыссы принадлежали Карпу Васильевичу Трупчинскому, а до этого времени владельцем Долысс был Макар Федосеевич Шишко (1822-1888)20.
Шишко происходил из обедневшего дворянского рода. Русский биографический словарь сообщает о нем следующее: «5 детстве и юности терпел страшную нужду, с медными грошами пришел в Москву, где поступил в университет; по окончании курса защитил диссертацию на степень магистра фармации. Хорошие знания по химии обратили на него внимание Совета Казанского университета, предложившего ему кафедру фарма-ции Научная карьера не привлекала Шишко, он отказался от почетного предложения и остался лаборантом в Московском университете. <...> Будучи студентом он обратил внимание на пиротехнику. Он первый стал устраивать цветные иллюминации, усовершенствовал бенгальские огни, изобрел безопасную зажигательную нитку, первый опыт с которою он показач в Зимнем дворце в присутствии императора Николая I-го. Своими изобретениями в области пиротехники он обратил на себя внимание тогдашнего директора Императорских театров Гедеонова, пригласившего его на место химика при СПб Императорских театрах. Световые эффекты и вообще химическое освещение театров стояло тогда на весьма низкой ступени. Шишко путем устройства образцовой лаборатории при театрах и энергичного труда поставил химическое освещение в Императорских театрах на надлежащую высоту. Ни одна из коронационных иллюминаций в Москве не обходилась без его деятельного участия. Здесь особенно
237
Л. М. Максимовская
выдавалась его изобретательность и богатая фантазия, проявлявшаяся в нем еще с раннего детства. Ряд пиротехнических изобретений доставил ему большие средства»2'.
Большую часть времени Шишко проводил в Петербурге. Говорили, что он завещал свое имение Трупчинскому (сообщено Н. Д. Галактионовой), но это сомнительно — скорее всего, став состоятельным человеком, Шишко оставил себе более удобное имение Пучково, расположенное в двенадцати верстах от Усть-Долысс, и продал Долыссы. Принадлежали Шишко мельница и винокурня в селе Долыссы, основанная в 1835 г. Дата основания винокурни свидетельствует о том, что Долыссы существовали в начале XIX века. Вообще же дворянский род Шишко обосновался в Невеле в конце XVIII столетия. Последний помещик из этого рода, владелец имения Пучково Николай Шишко известен тем, что был меценатом и помогал одному из петербургских театров. Т. В. Петкевич, автор замечательных мемуаров, уроженка Невеля вспоминает: «Говорили, что управляющий у него был зверь, а помещика называли — добрый. В имение он приезжал с артисткой-цыганкой, которую любил. Была у него еще причуда: ежегодно менял мебель. Год — карельской березы простоит, потом на красное дерево поменяет, затем на орех, а ту, что отслужила, велел на чердак стаскивать. Во время революции помещик уехал за границу, а крестьяне окружавших деревень снабдились этой мебелью»22. Может быть, и до сегодняшнего дня в крестьянских домах сохранились «остатки прежней роскоши».
Шишко принадлежала и деревня Лопатино, расположенная на берегу озера Долыссы. После реформы 1861 г. помещик оставил себе плодородные земли, а крестьян из Лопатина переселили в деревню Завруи, на песчаные почвы. Переселение это грозило крестьянам полной нищетой. Теперь же остался от Лопатина только погост, а самой деревни давно нет, сохранилось только название. К лопатинским землям уже почти вплотную подошли Усть-Долыссы.
В Долысском имении при Трупчинских был дом, парк, березовая подъездная аллея, хозяйственные постройки, в том числе глинобитный сарай «одрина». Трупчинские жили и в Усть-Долыссах, где сохранился по сю пору добротный дом Павла Карповича Трупчинского. Напротив почтовой станции стоял дом его сестры Марии Карповны, состоявший из 6-7 комнат, окруженный большим яблоневым садом
В. И. Пресняков вспоминает, что во флигеле, рядом с домом Трупчинских в Долыссах располагалось народное училище23. Сделаем отступление, чтобы привести некоторые сведения о народных училищах в Долыссах и Усть-Долыссах и назвать учителей.
238
Устпь-Долысские истории
УЧИТЕЛЯ И ШКРАБЫ
Народное училище в Долыссах было основано в 1871 г. На содержание училища отпускалось 100 рублей из государственного казначейства и 75 рублей из волости. Обучалось 30 мальчиков. В 80-е годы XIX века учителем был Василий Иванович Шаровский, окончивший Полоцкую духовную семинарию. Закон Божий преподавал православный священник Григорий Онуфриевич Бобровский24. На кладбище в Феневе сохранилось надгробие Бобровского с надписью «Помяни мя, Господи, во имя Твое». Скончался он 9 июня 1905 г. в возрасте 79 лет. В начале XX века в этом училище преподавали учительницы Екатерина Афанасьевна Оглоблина и ее сестра Ольга, законоучителем был священник Дий Адамович Блажевич25.
В 1912г. впервые появляются сведения об Усть-Долысском училище, в котором учительницей была Ольга Ефимовна Дымман, а законоучителем Митрофан Иванович (Иоаннович) Ширкевич26. После революции, как вспоминает Н. Д. Галактионова, 4-классная школа находилась в Усть-Долыссах за домом Марии Карповны Трупчинской, около озера. Учительницами были Елена Францевна Барташевич и ее дочь Олимпиада. В 1924 г. школу перевели в имение Долыссы, в дом Трупчинских. Учительницей там работала Берта Григорьевна Туманская. Закон Божий, как известно, был отменен, так что законоучителя не полагалось.
В 1924 г. над головами шкрабов (так называли в раннее советское время школьных работников) сгустились тучи. Псковская комиссия Губ-кома РКП(б) занялась пересмотром преподавательского состава. Бывшие дворяне, священники и их жены и дети, словом, классово чуждые элементы, должны были быть из школы уволены. Списки намеченных к увольнению составляли в ГУБОНО (Губернском отделе народного образования). 25 ноября 1924 г. в Невель была спущена бумага следующего содержания:
Препровождая при сем список шкрабов, ГУБОНО предлагает срочно проверить, кто из них еще состоит в должности, и состоящих снять с работы <...>.
В «Списке шкрабов Невельского уезда, намеченных к чистке» оказались О. А. Оглоблина и жена священника Блажевича Елизавета Николаевна.
Некоторых учителей все-таки приходилось оставлять на работе за неимением тех, кто может их заменить, но при этом рекомендовалось «проверить и следить, как выполняется возложенная на них работа и политблагонадежностъ < ..>»27. Документы такого рода, как правило, грамотностью не отличались...
239
Л. М. Максимовская
Оглоблину уволили. Е. Н. Блажевич была оставлена в должности, но какой ценой! Вот документ, который бесстрастно сообщает о том, что случилось с преподавателем Закона Божия и его женой:
Блажевич Е. Н. Хотя и является женою священника, но передовая общественная деятельница и хорошая учительница, она не жила с мужем и на днях последний снял с себя публично сан священника^.
Трагедия этой семьи не была единственной и исключительной, власть требовала лояльности, разобщала людей, перестраивала школы, уничтожала храмы.
СКРЕПЫ
Деревенские хаты часто строят так: вначале теплую половину, где центром становится русская печь, а затем к ней пристраивают холодную часть — летом она служит жилым помещением, зимой — сенями. Скрепляют обе половины скобами или скрепами, и скрепы исправно держат старую и новую постройку как одно целое.
Немного надо фантазии, чтобы перенести этот факт из материальной сферы в духовную, и тогда получится примерно следующее.
Времена, проживаемые человеком или родом, слагаются в цельное полотно с помощью своеобразных скреп человеческой памяти — устных легенд и тем паче записанной истории. Собственно говоря, поисками скреп между разными временами мы и занимаемся, когда изучаем прошлое.
В 14 км от Усть-Долысс, если ехать по старой Себежской дороге, почти на границе с Пустошкинским районом находится деревня Залавочье. Населяли эту деревню казаки, вольные люди, охранявшие границы России. Были в деревне соответствующие прозвища: дед Скарин, Казак, дед Пушкарь. Дома строили крепкие, с крытыми дворами, что не характерно для деревенских построек в окрестностях Невеля Семьи отличались особым достоинством. Как рассказывают местные жители, казаки никому не кланялись и «оброка никому не носили», это был удел «жуковни» (ударение на последнем слоге. — Л. М.) — крепостных крестьян помещиков Жуковских, имение которых находилось в двадцати верстах от Усть-Долысс. Удивительно, что слово «жуковня» — «достопримечательность» эпохи крепостного права — дожило до нашего времени.
Семьи Шалыгиных, Табуловичей — известные невельские семьи, ведут свое происхождение из Залавочья и окрестностей — деревень Шалыгине и Ореховый ручей. Валерий Иванович Шалыгин, заместитель главы Невельского района и Владимир Филиппович Пузыня, председатель собра
240
Усть-Долысские истории
ния депутатов Невельского района учились в начальной школе в деревне Сколудники, слившейся с деревней Червоеды. В 60-70 годы XX века учительницами были Клавдия Яковлевна Юринова и Ефросинья Игнатьевна Старостенко. Нянечка тетя Маша на большой перемене раздавала чай — крепкий, свежезаваренный с двумя кусочками сахара на блюдечке. Аромат школьного чая бывшие ученики вспоминают и через много лет. В домашнем обиходе в деревнях обычно употребляли квас и молоко, а чай навсегда скреплен в памяти со школой.
Дети из деревень Залавочье и Червоеды, потомки казаков, охранявших границы Российского государства, продолжали учебу в Усть-Долыссах. Что ни селение, то воспоминания о замечательных учителях. Деревенское сообщество не потерпело бы недобросовестного или плохого учителя. Учитель должен был пользоваться авторитетом, должен был блестяще знать свой предмет и уметь заставить мальчишек и девчонок думать, заниматься, читать. Рабочий день учителя не измерялся часами присутствия в школе на уроках, роль деревенского учителя была очень важна, особенно после исчезновения священников.
Давно нет на свете усть-долысских учителей — географа Эдуарда Адольфовича Стендера (21.04.1921-13.07.1994), химика Петра Павловича Сморыго, преподавателя истории, директора школы Аркадия Егоровича Сарикова, но их вспоминают с неизменным уважением.
А. Е. Сариков был большим человеком в прямом и переносном смысле. «Глыба, — говорит о нем В. И. Шалыгин, — голову держал высоко, несмотря на все удары судьбы (тяжелая болезнь жены, смерть сына)». Был Аркадий Егорович еще и веселым человеком. Дети знали, что он умеет не только писать левой рукой, но еще и справа налево, причем так же быстро, как и слева направо. Строгий учитель к полному восторгу ребят иногда демонстрировал свои способности, разряжая атмосферу на уроках.
Для Стендера, вспоминает В. И. Шалыгин, учебник был только поводом для разговора, знал он гораздо больше. На уроках он был учителем, актером, великолепным рассказчиком. Занимался историей Усть-Долысс, собирал старые вещи, обязательно приносил их на уроки, понимая, как важно детям «историю потрогать руками» и понять, что за тесным петитом подстрочного примечания в учебнике стоят судьбы людей, в том числе и тех, кто жил или живет рядом.
Петр Павлович Сморыго давал своим ученикам основательные знания. В. Н. Иванов вспоминает: «Я долгое время пользовался его замечательной библиотекой. До сих пор помню, как забыл на берегу озера том Золя и книга исчезла. Мне было очень стыдно. Через несколько месяцев отец, выписывавший «Книжное обозрение», нашел объявление о распро
241
Л. М. Максимовская
даже остатков тиражей собраний сочинений. В списке был и этот том. Мы выписали его через «Книгу-почтой». С какой радостью летел я к Петру Павловичу! Но в дальнейшем брать у него книги стеснялся».
Мы увидим еще не однажды, как связаны между собою века долыс-ской истории — с помощью ли памятников материальной культуры, устного ли слова или письменных свидетельств, но так или иначе скрепы времен находятся в глубине человеческой памяти.
ДОЛЫССЫ В ВОСПОМИНАНИЯХ В. И. ПРЕСНЯКОВА
Вернемся в Долыссы, в то время, когда это было крупное село с большим количеством окрестных деревень.
Семью Трупчинских посещал ребенком Валентин Иванович Пресняков, артист императорских театров, хореограф, мемуарист. Он с такой отрадой вспоминал о станции Долыссы и Долыссах 80-х гг. XIX в., о путешествии из Петербурга в эти благословенные места, что невозможно не привести выдержки из его воспоминаний.
Вот как он описал окрестности по дороге со станции Долыссы в имение Трупчинских:
«С шоссе мы сворачиваем влево и въезжаем в лес. <...> Воздух напоен каким-то экстрактом, а лес наполнен несмолкаемыми звуками птичьих голосов. Скоро лесная дорога окончилась и мы выехали на широкий простор. Слева открылся большой изумрудный луг, на котором паслось Дол-лыское (так! —Л. М.) стадо коров. Он окаймляйся тем же лесом, который теперь отклонялся от шоссе и тянулся на далекое расстояние, теряясь в живописной перспективе. Справа раскинулось ржаное поле, вдали вырисовывались большие кущи деревьев, строения, а еще дальше — огромное озеро с несколькими островами.
Это и были Доллысы, о которых я так много слышал от своей матери и где жила моя бабушка. Теперь лошади сами пошли веселее, вероятно, предвкушая спокойные ясли и временный отдых. Но вот послышался шум, нарастающий все с большей и большей силой, и скоро экипаж пролетает бревенчатый мост. На некотором расстоянии от него стоит .мельница. На ее огромное колесо низвергается бурлящая масса воды. Старый мельник, весь белый от мучной пы ли, приветствует нас широким поклоном. Речка с заросшими лозняком берегами, прихотливо извиваясь, отклоняется влево, уходя в направлении озера»23.
Имение Трупчинских было устроено достаточно скромно, но добротно. Будучи уже пожилым человеком Пресняков подробно описывает все, что видел еще мальчиком, но превосходно запомнил:
242
Усть-Долысские истории
«Но вот лошади неожиданно подхватывают на небольшую горку, и мы вылетаем на большой, широкий двор, окруженный солидными хозяйственными постройками. В глубине стоит большой одноэтажный “господский дом ” с большой, во всю его длину, широкой террасой и таким же широким крыльцом, с двойными колоннами по бокам. Левее, шагах в восьмидесяти от дома, примыкая к фруктовому саду, стоит большой одноэтажный флигель»30.
Владельцы имения много времени уделяли уходу за парком, которому теперь более ста лет. Романтические уголки пейзажного парка были важнейшей частью окультуренного пространства, примыкавшего к дому. В. И. Пресняков вспоминал: «<...>Сам по себе парк чудесный: он занимает огромную территорию, в нем много укромных и живописных уголков, много старых вековых деревьев, а некоторые участки напоминают девственный лес»31.
Парк одичал, но все-таки сохранились деревья, высаженные когда-то заботливыми хозяевами: дуб черешчатый, клен остролистный, ясень обыкновенный, береза повислая. Эти старые деревья, развалины на месте некогда добротных построек, по выражению талантливого краеведа А. Г. Желам-ского, жителя деревни Чернецово, расположенной в двух десятках километров от Усть-Долысс, «хранят память о некогда обустроенной земле». А. Г. Желамский в своей статье о Канашове, усадьбе Жуковских точно сказал о почти полном исчезновении следов истории в наше время:
«Они (усадьбы и обжитые земли в их окрестностях. —Л. М.) живут как просветы в мир русской культуры и русского духа, которыми <...> еще грезят последние угасающие деревни»32.
В. И. Пресняков бывал в семье Трупчинских в тот период, когда большая, гостеприимная и дружная семья жила в своем самодостаточном мире, в идеальной гармонии с окружающей средой и природой. Характерно, что почти все дети Карпа Трупчинского, получившие образование в Петербурге, вернулись в Долыссы и Усть-Долыссы.
Трупчинские с удовольствием принимали гостей. Пресняков описывает музыкальные и танцевальные вечера в доме Трупчинских, когда все увлеченно слушали музыку или танцевали. Мать Преснякова Аделаида была превосходной музыкантшей. Эти ее способности сыграли большую роль в жизни семьи уже в Невеле.
«Их (Трупчинских. — Л. М.) семейные взаимоотношения и деревенская жизнь представляют редкий образец старинного патриархального рода. У дяди было семь братьев и три сестры. Жили они необыкновенно дружно, и жизнь их была построена на началах коммуны. Управлял этой коммуной дядя, а помогали ему в хозяйстве два старших брата, Павел и Сергей, и старшая сестра Мария. <...>
243
Л. М. Максимовская
Летом, на Рождество и на Пасху обыкновенно все приезжали в Дол-лысы. За стол, кроме гостей, садилось человек пятнадцать»33.
В деревне, как нигде, сохранялась традиция теплых, почти родственных, а иногда и покровительственных со стороны слуг отношений между господами и крестьянами. Этому есть много примеров в русской классической литературе: Савельич в «Капитанской дочке» Пушкина, воспитывающий молодого барина, доезжачий Данила в романе Л. Толстого «Война и мир», который мог прикрикнуть на графа Ростова. Так же «демократичны» были отношения господ и слуг в Долыссах, чего нельзя сказать о всей России.
В 1847 г. станция Долыссы (тогда это была просто корчма у дороги) стала свидетельницей крестьянского возмущения: «В марте и первой половине апреля 1847 года в Себежском и Дризенском уездах Витебской губернии распространился между помещичьими крестьянами слух, что рабочим на строившейся тогда Николаевской железной дороге даруются особые льготы, что помещичьи крестьяне, проработавшие на этой дороге три года, освобождены будут с семействами от крепостной зависимости. <...> Крестьяне, частию забирая с собою, частию продавая на скорую руку все имущество, вооружались на случай ружьями, пиками, косами, топорами и просто дубинами и шли частию на Опочку, а главным образом на Невель. <...> 28-го числа (апреля. —Л. М.) при корчме Долысице (Невельскогоуезда), задержана становым приставом партия, состоявшая из 82 человек: при ней было 16 лошадей и разное крестьянское имущество»34.
При подавлении волнений были использованы воинские команды. Крестьян силой возвращали к помещикам, судили, отправляли на каторгу. Такова была крепостническая реальность. Помещики, владевшие людьми, далеко не всегда были людьми просвещенными и не всегда трудились в поле вместе с крестьянами.
Судя по воспоминаниям Преснякова (а он был мемуаристом с хорошей памятью и трезвым восприятием действительности), имение Долыссы было таким благословенным местом, где жес гокосердие не свойственно было ни слугам, ни господам. В общем труде с крестьянами господа черпали нравственную силу, присущую трудовой, деятельной жизни, но не доходили до крайностей опрощения. Пресняков вспоминал: «Самым дорогим (среди слуг. — Л. М.) был для меня повар Михайла, страстный любитель природы и опытный охотник. Ему я обязан тем, что он научил меня понимать природу и видеть ее во всем ее чарующем многообразии. Он научил меня любить рассвет и пробуждение леса, поэтические вечера с тягой вальдшнепов и тихие, теплые ночи, когда мы с ним лучили рыбу или коротали время у костра в ожидании утреннего перелета уток.
244
Усть-Долысские истории
Простой русский мужик, бывший крепостной, не пожелавший уходить от своих господ, в которых он видел подобных себе по духу и вере братьев одного и того же народа, он до гробовой доски был верен тем, кто не обижал его, уважал его человеческое достоинство и ценил его не только по его делам, но и за его редкие душевные качества»35.
Лучоба рыбы традиционна для этих мест. Ночью при свете лучины рыба добывается острогой. Для рыбной ловли использовалась также морда — устройство, состоявшее из двух плетенных из прутьев конусообразных корзин, которые ставили у берега. Много было таких остроумных изобретений, забытых теперь или ставших достоянием музейных этнографических коллекций. Усть-долысская учительница Т. И. Севостьянова со своими учениками создала такой музей, где можно увидеть предметы старого быта, созданные с изобретательностью и поразительной любовью.
ОТСТУПЛЕНИЕ О МУЗЕЕ И ЯРМАРКАХ
В крошечной комнате, на втором этаже Усть-Долысской школы поместились изделия, каждое из которых связано с целой человеческой жизнью. Тканые пологи и половики были настоящим украшением почти каждого дома. Делались эти вещи на долгие годы. Они не только должны были служить, но и радовать, и усть-долысские мастерицы ткали эти вещи, используя яркие краски — красную, зеленую, черную, синюю — и сложные узоры. Подзоры и наволочки с прошвой делались из беленого льняного полотна. Внутри хаты имели нарядный вид, особенно в праздничные дни. Изделия крестьянских мастериц хранятся в Музее истории Невеля и в школьном музее в Усть-Долыссах.
Древние греки считали, что музей — это место, где каждое из искусств находится у себя дома. В поздние времена люди поняли, что и каждый предмет быта неповторим и интересен, потому что он повествует о реальной жизни человека. И тогда появились музеи, в которых были не только произведения искусства, но и предметы быта, и культовые атрибуты. Кажется, другим временем веет, когда входишь в маленький школьный музей и рассматриваешь удивительные вещи, не всегда даже догадываясь об их предназначении. Искусно вырезанная прялка или хорошо сработанный стол напоминают о тех, кого уже нет.
Ремесленничество традиционно было областью творческой свободы и источником заработка, поэтому ремесла развивались, а изделия отличались разнообразием. Продавать свои изделия усть-долысские мастера могли на больших двухнедельных Невельских ярмарках — Крещенской
245
Л. М. Максимовская
(6 января) и Ильинской (20 июля). Два раза в год устраивались ярмарки в селе Фенево, недалеко от Усть-Долысс — в день Святой Троицы и в день Покрова Пресвятой Богородицы. Ярмарки назывались кирмашами (слово это происходит от немецкого кирхмессе — церковная служба) и традиционно разворачивались у церквей.
ДОЛЫССКИЕ ПИРЫ
В. И. Пресняков в своих воспоминаниях с восторгом пишет о простодушном, искреннем гостеприимстве окрестных крестьян и смотрителей почтовых станций. Долысская земля рождала фрукты, ягоды, грибы, в лесах водилось много зверя и птицы, жители выращивали скот, умели перерабатывать молоко (молочные продукты назывались «молочина» — ударение на предпоследнем слоге. — JJ. Л/) и сеять хлеб. Замечательно описание ржаного поля, сделанное Пресняковым: «Теперь перед нами простиралось огромное ржаное поле. Мы сошли вниз и гуськом вошли, как в потайную дверь, в самую гущу этого ласково колеблющегося моря. Зеленая стежка делила все это поле до самой проселочной дороги. <...> Рожь покрывала нас с головой. Над нами, как бы замирая в воздухе, реяли жаворонки, а в ногах путалась трава и в изобилии росли васильки»36.
Как самое волнующее и прекрасное время Пресняков описывал пасхальную неделю в Долыссах. Яркое описание пасхального стола в имении Трупчинских может соперничать с гоголевскими описаниями пиршеств с той только разницей, что у Гоголя эти описания вплетены в ткань художественного произведения, а Пресняков описывает подлинную реальность: «На Пасхальном периоде мне также хотелось бы остановиться, как на особом русском празднике Кулинарии. В Долчысах это было что-то сверх всякой фантазии.
Мне неоднократно приходилось бывать за царским столом, когда пос-че спектаклей в Эрмитажном театре Зимнего дворца нас приглашали к ужину, специально для нас устраиваемому. <...> Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что можно было наблюдать в Доллысах. Здесь пасхальные столы помещались в гостиной. Их три, но они объединены в один и представляют фигуру в виде буквы “П”. Самый большой из них тянулся вдоль стены в семь окон, и от него под прямым углам шли два коротких крыла. Все они накрыты белыми льняными скатертями. В порядке художественного оформления свисающие до пола скатерти обиты зеленым орнаментом из ползучего моха. На большом центральном столе помещается всякая снедь, которая ежедневно пополняется и обновляется.
И чего только здесь не было?!
246
Усть-Долысские истории
В двух словах я сказал бы, что даже на складе Елисеева нельзя было бы найти половины того ассортимента, который можно было видеть здесь. <...> В центре на специальном блюде покоился мастерски исполненный из сливочного масла рождественский барашек с золотыми завитками рогов и традиционной хоругвью, окруженный свежей порослью изумрудногорей-граса. По две с каждой стороны стояли пасхи: сливочная, вареная, миндальная и шоколадная с изюмом, фисташками или 1[укатами. Дальше располагались окорока: свиные, говяжьи, телячьи и бараньи, ‘‘полендвица ”, буженина и медвежатина. Яйца: куриные, гусиные и чибисовые. Холодные жаркие: каплуны, пулярки, фазаны, глухари, тетерева, гуси, утки, куропатки, рябчики и др. Заливные и паштеты рыбные, из дичи и раков, копченые сиги, угри, салаты, соусы, подливки и разные приправы. Столы были украшены цветами; тут же помещались канделябры и стопки тарелок с приборами. На ближнем от входа крыле стояли всевозможные закуски, соленья, маринады, наливки и вина, на дальнем крыле — вазы с фруктами, гигантские ‘‘бабы ”, куличи, торты, бисквиты, пляцки, вафли, мазурки, пастила, венгерские сливы, вяленая малага, финики, ананасы, пьяная вишня и каштаны в шоколаде. Тут же были лимонады, оршады, миндальное молоко и другие прохладительные напитки. Ежедневно все это обновлялось, пополнялось или заменялось сменными блюдами.
Вечером горящие канделяюры, цветы и вся сервировка создавали незабываемое впечатление какой-то своеобразной симфонии. Обычные завтраки и ужины на этой неделе отменялись и все довольствие производилось а ля фуршет, т. е. путем самообслуживания. За обедом подавались лишь разные супы и горячее, вроде цыплят, жареных голубей, фаршированного зайца, пельменей, отварного сига, судака по-польски, зразы и т. п., третьи блюда также отменялись и заменялись разными пудингами, желе и компотами. <...>
Истинными мастерами и художниками этих дней нужно считать Михайлу, тетку Матильду, ее правую руку по кухонному отделу — Апполинарию, толстенную кухарку «за повара», и немалое число дворни. Для извлечения из печи некоторых сортов баб или куличей приходилось разбирать “под”. Некоторые бабы остывали на пуховых подушках, и много других “чудес ” видел я в своем детстве»37.
Поистине все описанные кулинарные чудеса можно считать народным творчеством. Это была существенная часть жизни. Остается только удивляться, как мемуаристу удалось запомнить все, что производили руки до-лыссцев. Поневоле задумаешься — реальность ли это или литература. Кажется, и попробовать все перечисленное было бы невозможно! Правда, количество долысских гостей вполне могло соответствовать количеству яств, художественно изготовленных искусными долысскими поварами.
247
Л. М. Максимовская
КОММУНЫ
В 1919 г. году в еще не полностью разоренном имении поселилась коммуна и довела разорение до конца. В 105-м номере газеты «Молот» за 1919 г. в заметке неизвестного автора «Рост коммунальных хозяйств» сообщалось: «<...> На первом месте в этом отношении находится Долыс-ская волость, где имеются 4 коммуны».
Краевед, учитель Усть-Долысской школы Виктор Анатольевич Ковалев сообщает о коммунах следующее: «19 октября 1918 г. на бывших помещичьих землях образовалась первая Долысская сельскохозяйственная коммуна «Крестьянская искра». Ее главными организаторами и руководителями были П. Баранов, А. Ларинов, И. Фурманов. Большей частью коммуна состояла из земледельцев, но были и свои плотники, кузнецы, слесари, сапожники.
Между коммунарами и местными жителями не было конфликтов, но не все были довольны новой властью. В конце 1918 — начале 1919 гг. в ряде волостей Невельского уезда вспыхивают крестьянские восстания. <...> В Долы сской же волости была сильная партийная организация, и коммунары прекратили беспорядки. <...> В 1930 г. на базе коммуны был образован колхоз “Восход”. Первым председателем стал А. Н. Ларинов. Большинство коммунаров вступило в колхоз, несколько человек, наоборот, ушли, забрав скот и инвентарь. Их положение сразу ухудшилось. На единоличников распространялись большие налоги. <...> Все недовольные колхозной системой объявлялись подкулачниками и подвергались различным наказаниям, вплоть до выселения. В Устъ-Долыс-сах открылось отделение милиции. При нем существовал отдел борьбы с кулачеством. Были ликвидированы все окрестные хутора, их пашни и угодья переданы колхозу. Владельцы хуторов до ты были войти в колхоз либо выселяться»3*.
Трупчинские Петр Карпович и Матильда Ипполитовна нашли пристанище в Невеле, в доме доктора Валентина Павловича Скачевского, не побоявшегося приютить бывших помещиков, с которыми он был хорошо знаком. Он не слишком жаловал растерявшегося в этих обстоятельствах Петра Карповича, но весьма симпатизировал красавице-полячке Матильде Ипполитовне. Дочь Скачевского Олы а Валентиновна вспоминала: «Сам Трупчинский отличался только тем, что мог съесть за раз индюка или окорок (хорошая иллюстрация к невельской поговорке “И вола съешь — не заревешь”. —Л. М.). Он был для папы абсолютно неинтересен. А жену его Матильду Ипполитовну папа звал “полячка проклятая”... У нее и в старости были огневые глаза, темные и живые. Она очень любила общаться с молодежью»39. Скачсвский бывал на музыкаль
248
Усть-Долысские истории
ных вечерах в доме Пресняковых в Невеле и играл в четыре руки с Аделаидой Пресняковой. Бывали на этих вечерах и Трупчинские.
Скачевский был хорошо знаком и с нашим мемуаристом В. И. Пресняковым, с восторгом писал о школе для ослабленных детей, которую Пресняков в 1919 г. создал в Семенове под Невелем. Трупчинские часто приглашали гостить в Долыссы детей Валентина Павловича.
Это было время, когда Скачевский еще мог заявлять, что лечиться надо всем, в том числе и большевикам, и мог думать о том, что занимает особое положение в обществе благодаря своему таланту врача. В 1930 г. власть показала ему, что не дорожит его великолепными профессиональными качествами. Скачевский был арестован за то, что имел несчастье быть до революции личным дворянином. Год он провел в одиночной камере Смоленской тюрьмы.
Петр Карпович и Матильда Ипполитовна Трупчинские жили в доме Скачевского, пока их не забрал сын Игорь. Мария Карповна оказалась в отчаянном положении, когда коммунары выгнали ее из дому, и покончила с собой. Такова одна из версий ее гибели, по другой — это было не самоубийство... Она похоронена на кладбище, слева от дороги, ведущей в Долыссы.
Казалось, жизнь ушла из этих мест, переместилась в сторону станции Усть-Долыссы.
ПОСЛЕДНИЙ ЖИТЕЛЬ ДОЛЫСС
Не было у земли хозяина, и теперь только ветер гуляет среди развалин, а на прежде ухоженных местах хозяйничает чертополох. Почти растаяли от дождей глинобитные стены одрины. Глубокой осенью 1943 г. одрина укрыла семью Морозовых. Ночь застала их по пути в деревню Курилиху, и женщинам с детьми пришлось остаться в «имении», занятом фашистами. Переночевать им позволили, но недорого стоил этот «гуманизм» — фашисты отобрали корову, единственную надежду беженцев.
Помещичьего дома давно нет, парк превратился в непроходимые заросли. Место это кажется необитаемым, но вот видим простые строения, распаханные поля, молодой сад, разбитый прилежными руками, ульи, огород, рубленый дом, парник и лимонное деревце под навесом.
Только один человек, уже в наше время, не может не слышать зова брошенной земли — это фермер Станислав Кучинский. У него самое большое поголовье скота на этих землях. Дивный рассказчик, житель Богом забытого края, по которому, как и по всей России, прокатилось колесо истории, он хранит дух этой земли, любит ее и пишет о ней:
249
Л. М. Максимовская
Пурпурным бархатом заря Украсит небосвод,
И крик тоскливый журавля Доносится с болот.
В вечернем небе над опушкой
Скользит стремительная тень — Играя, вальдшнеп провожает
Еще один весенний день.
Быстро проходит весна в этих местах — за разнообразными хлопотами, пахотой, севом и не заметишь, как наступит летняя пора. Начинается сенокос, потом придет черед уборки. А после трудов и забот наступившая ранняя осень с упоительным запахом собранных яблок, капельками брусники в бору и россыпями клюквы на болоте особенно хороша. Убран хлеб, и склевывают последние зернышки на распаханных полях воробьи и аисты. И нельзя надышаться прохладным воздухом бабьего лета, вслушиваясь в чистейшие звуки бесконечной тишины.
Природа — тот «милый придел», ближе к которому хочет упокоиться душа. Везде человек ищет Храм — в природе, в созидании Дома, в уходе за землей — и находит его, раз уж истории угодно было разрушить даже тот «холодный, деревянный», неизвестного года постройки храм во имя Покрова Божией Матери, который стоял когда-то в Долыссах.
ЭКСКУРСИЯ С Н. Д. ГАЛАКТИОНОВОЙ
Летом 2003 г. 88-летняя Нина Дмитриевна Галактионова, неутомимый ходок, водила нас по бывшему имению Трупчинских. Ей остатки каменной кладки могли о многом рассказать. Она показала, как был расположен дом, где были хозяйственные постройки. Рассказывала, что управляющий помещичьим имением Франц Францевич Томка не слиш-ком-то разбогател на службе и к старости смог построить только скромный домик в Усть-Долыссах. С ним был в приятельских отношениях Д. Г. Морозов. Дети Морозовых любили бывать в маленьком доме, где их всегда ожидало угощение. Болото рядом с домом жители называли Францево. Так и живет это название, не отмеченное ни на каких географических картах.
По дороге Нина Дмитриевна, настоящий знаток местных растений, обнаружила скромную травку — репешок, помогающую при язвенной болезни, с нею мы рассмотрели травы, которые обычно не замечаешь: разные виды клевера, гравилат, мятлик, кукушкины слезы.
250
Усть-Долысские истории
Единственное человеческое жилье в Долыссах — дом фермера Станислава Игнатьевича Кучинского. Мы сидели на берегу Долысского озера, пили чай с медом, а Нина Дмитриевна спасала наши спины с помощью качественного самогона от взбесившихся муравьев.
Что говорить — летом и муравьи, и комары кусаются отчаянно и могут сильно испортить благостное впечатление от сельской идиллии.
На обратном пути иными глазами мы смотрели на поля и лес, наполнявшийся ночной темнотой, на березовую аллею, обрамлявшую дорогу. Казалось, только что промчалась по аллее тройка, доставлявшая Пресняковых в Долыссы, и тень от нее смешалась с окружающей тьмой. А над полями стояло прохладное облако разнотравных запахов, и прощаться с этой благодатью было жаль...
ДОРОЖНЫЙ ДОМ
Здание почтовой станции (конторы) Долыссы на данном участке Белорусского тракта, называемого еще и Николаевским шоссе, было построено в 1852 г.40 В этом здании в начале XX века была открыта почтово-телеграфная контора, начальником которой был местный житель Александр Васильевич Котов. «Витебские губернские ведомости» в феврале 1910 г. сообщали «об открытии телеграфа в почтовом отделении в с. До-лысса Невельского уезда»41.
Усть-Долысский Дорожный дом, с которого, собственно, все и началось, расположен недалеко от устья Рущеры. «Рущера с ее чистой водой, — пишет О. Абакумов, —такая же достопримечательность Усть-Долысс, как и здание бывшей почтовой станции. В Дорожном доме останавливались проезжающие, чтобы отдохнуть и сменить лошадей. В те времена он одиноко высился средь чистого поля. Хотя вряд ли в те поры там было поле, скорее всего стоял лес дремучий. Лишь в километре от этого строения и от шоссе была небольшая деревенька Завруи, в которой жил Алин (Алевтина Анатольевна Галактионова — супруга автора. — Л. М.) прадед Григорий Морозов»*1.
Почтовая станция была типовой постройкой, ставили такие станции на каждой 25-й версте. Постройки, выдержанные в псевдоготическом стиле, с зелеными почтовыми ящиками на входных дверях были не только необходимы для путешествующих, но и украшали большую дорогу и стали ее непременными признаками.
Довольно много почтовых станций сохранилось вдоль Невельского шоссе (так называли участок тракта от Острова до Невеля), в том числе и Усть-Долысская, и Невельская.
251
Л. М. Максимовская
В своей замечательной книге О. Абакумов называет себя дилетантом, однако он написал книгу с таким прекрасным юмором, с таким точным пониманием времени и времен, что она может составить конкуренцию лучшим образцам мемуаристики. Его описанию современного состояния бывшей почтовой станции позавидовал бы специалист по охране памятников. Вот оно: «Добротные кирпичные стены, оштукатуренные и покрашенные светлой краской; солидное крыльцо из монолитных гранитных блоков с козырьком над ним, опирающимся на литые, узорные чугунные консоли. К крыльцу ведет от шоссе подъездная полуциркульная дорога, обсаженная могучими тополями и липами. А слева и справа от здания — кирпичные арки давно утраченных ворот, которые ведут в обширный прямоугольный дом с колодцем посередине. Двор обрамляется построенным покоем строением под черепичной крышей (как уж она уцелела после всех перипетий XX века?). В этом строении множество просторных каретных сараев и конюшен, одна к одной. Там же, во дворе, сразу за левыми воротами, можно видеть довольно глубокий котлован строго прямоугольной формы, стенки которого выложены диким камнем на растворе. Похоже, это остатки внушительного ледника для хранения съестных припасов. Скорее всего котлован этот был перекрыт двускатной крышей (по периметру его видны остатки низких каменных опор на равном расстоянии друг от друга). А лед для него заготовлялся зимой, скорее всего на Долыс-ском озере. Разумеется, весь этот комплекс давно уже не используется по назначению»43.
Добавим к этому, что толщина кирпичных стен бывшей почтовой станции равняется семидесяти сантиметрам.
«ПРАВИЛА ДЛЯ ПРОЕЗЖАЮЩИХ»
На Усть-Долысской станции было 34 сменные лошади, ровно столько же, сколько и на Невельской. Миновать станцию нельзя было. Существовала монополия государства на перевозку людей и почты. «Правила для проезжающих на почтовых лошадях» гласили: «Проезжающие как по казенным, так и по частным надобностям, отнюдь не должны объезжать станций вольных почт, на тракте их следования находящихся»44.
Подавали лошадей в том количестве, которое было определено «Расписанием»: пять лошадей запрягали только в большие кибитки, когда они везли троих, или в четырехместные коляски с двумя сундуками, но без чемодана. Остальные проезжающие получали не меньше двух лошадей. Встречал путешественников смотритель, поведение которого было стро
252
Устпь-Долысские истории
го регламентировано «Правилами»: «Станционные смотрители обязаны все правильные требования всякого проезжающего исполнять немедленно, кротко и учтиво, отнюдь не позволяя себе ни малейшей грубости; надзирать за почтарями и не потворствовать им в притеснении проезжающих»45.
«ОРЕХОВЫЕ АВТОБУСЫ»
Когда на смену лошадям в начале XX века пришли междугородные омнибусы, на станции забирали и высаживали пассажиров и заправляли омнибус бензином. Шли они со скоростью 15-20 верст в час, пугали по дороге лошадей, все еще соперничающих с техникой. Внук графа П. А. Гейдена, известного либерала, владельца имения Глубокое под Опочкой Н. В. Волков-Муромцев так описал шоссе и перемены в дорожном движении в начале XX века: «Шоссе было замечательное <...> Оно стрелой шло ми.мо Глубокого, от Острова на Опочку, Невель и Витебск.
Мощенное битым камнем 20 футов в ширину и с 10-футовыми, травой покрытыми обочинами с каждой стороны, оно рассекаю горы глубокими прорезами, мчалось через реки и озера по колоссальным насыпям с огромными трубами для прохода воды. Местами с шоссе были видны только макушки огромных строевых сосен с обеих сторон под насыпью. <...>
По шоссе ходили автобусы два раза в день в оба направления. Назывались они "ореховые автобусы” (по окраске. — Л. М.). Брали по 15 пассажиров: 14 внутри, по 7 друг против друга, и один рядом с шофером. На крыше была решетка, на которую наваливали ящики и сундуки. Автобусы эти были немецкой постройки "Гагенау" <...> Когда встречались коляски или телеги, их поворачивали на траву спиной к подъезжавшему чудовищу, иногда даже набрасывая мешок на головы лошадям. <...> В мое время, кажется, почтовых лошадей на станциях не держали. Помню, почему-то мы раз остановились в Балашах по дороге в Пустошку. Станционный смотритель с женой поставили самовар, и мы пили чай. Шины у колясок тогда были железные, и, когда выезжали на шоссе, разговаривать было почти невозможно от невероятной трескотни»46.
Так постепенно сенные сараи и кузница, где можно было подковать лошадей, вытеснялись бензиновыми бочками для дозаправки автобусов. Как колеса немецких автобусов выдерживали российскую щебенку?!
253
Л. М. Максимовская
НАРОДНЫЙ ДОМ
Скорее всего в 1919 г. на станции разместился Народный Дом (в таких учреждениях проводились советские мероприятия вроде торжественных собраний и т. д. и мероприятия культурного характера). Перед зданием происходили митинги, и почтовая станция стала свидетельницей больших событий.
Раньше мимо станции неслись в Петербург и обратно редкие курьерские тройки да почтовые кареты с подвязанными к дышлу колокольчиками и гоняли в столицу стада гусей, которые в течение долгого пути худели, скучая по родным болотцам, и стирали себе лапы до крови. Иное дело — революционные времена.
Революция была тектоническим сдвигом в сознании людей: у одних появились надежды, другие, напротив, поняли, что путь к процветающей, просвещенной стране закрыт. Много было в эти годы народного энтузиазма, который власти стремились направить в нужное русло. 15 октября 1918 г. на станции Долыссы, как писала газета «Молот», «состоялся огромный митинг крестьян. На митинге присутствовало около 5000 человек. <...> По окончании митинга была вынесена следующая резолюция. <...>
Мы, молодежь нескольких волостей Невельского уезда обещаем всеми силами и средствами, имеющимися у нас, поддерживать разгорающуюся Всемирную революцию и, если понадобится для укрепления такой революции, мы готовы отдать свою жизнь за благо всех трудящихся и угнетенных»4'1. Это ярчайший документ, относящийся к тому времени в российской истории, когда энтузиастический порыв заражал всех, не только беднейших из беднейших. Правда, вело это не только к созиданию, с энтузиазмом разрушали и жгли имения, уничтожали библиотеки, картины. Варварское разрушение и созидание шли рядом, рука об руку. Такие были времена...
Усть-долысский кооператор А. В. Котов, несмотря на обиду, нанесенную ему Невельской ЧК, был в числе созидателей.
За годы службы он сумел накопить некоторое количество ценностей, но в 1918 г. Невельская ЧК все конфисковала, и был «Александр Котов, начальник почтовой станции Долыссы, за хранение военных вещей, золотой и серебряной монеты оштрафован на 2000 руб.»4*.
Котов играл заметную роль в общественной жизни станции Долыссы, до революции он в частности возглавлял земледельческий кружок, секретарем которого был местный помещик Антон Карпович Трупчинский, инженер-технолог по образованию.
254
Усть-Долысские истории
КООПЕРАТИВ, ТЕАТР И ДИНАМО-МАШИНА
Котов создал Усть-Дол ысс кий Центральный Кооператив с просветительскими целями, причем не только лекции и спектакли должен был устраивать Кооператив, но и освещать окрестные деревни в буквальном смысле слова — с помощью динамо-машины, установленной в здании бывшей почтовой станции. Бизнес, искусство и просветительство каким-то образом должны были совмещаться.
В 1919-1926 гг. в Народном Доме был театр, о котором до сих пор вспоминают местные жители. 93-летняя Валентина Семеновна Шабанова (родилась в деревне Сидоркино неподалеку от Усть-Долысс. Деревни этой давно уже нет.) помнит «московских артистов, которые спасались от голода». Театр был одним из самых сильных детских впечатлений Нины Дмитриевны Галактионовой. Вот как это начиналось.
Газета «Молот» писала: «Усть-Долы сским Центральным Кооперативом заканчиваются работы по оборудованию Народного Театра, имеющего целью обслуживать район прилегающих четырех волостей. Стараниями гр. Котова было исходатайствовано помещение, принадлежавшее Шоссейному Ведомству, для театра, народной библиотеки, динамо-машины, проведения электрического освещения в них и ближайшие деревни. <...> Кроме спектаклей предполагается открытие народной аудитории, в которой будет прочитан ряд лекций по сельскому хозяйству, лесным вопросам, по огородничеству и т.п. Остается только пожелать, чтобы работы Усть-Долысского Кооператива в культурно-просветительском отношении нашли такой же отклик и в других местах. <...> »49.
АРТИСТКА ГОСУДАРСТВЕННЫХ ТЕАТРОВ
Идея театра принадлежала Елизавете Яковлевне Эфрон (1885-1976). Она происходила из большой московской семьи Эфронов. Ее брат Сергей Яковлевич был мужем Марины Цветаевой. Одна из сестер Эфрон — Анна Яковлевна была замужем за Александром Владимировичем Трупчинским, родным племянником Карпа Трупчинского, владельца имения Долыссы. Очевидно, она рассказала об Усть-Долыссах Елизавете Яковлевне. Талантливая актриса и мастер-педагог художественного слова, деятельная Елизавета Яковлевна Эфрон в 1919 г. договорилась с кооператором А. В. Котовым об открытии театра.
Газета «Молот» сообщала: «Для постановки спектаклей на зимний сезон приглашены артисты Московских Государственных театров и другие про-фессионапъные силы под режиссерством известной артистки г. Эфрон»50.
255
Л. М. Максимовская
С Елизаветой Яковлевной в Усть-Долыссы приехала художница Магда Нахман, она и писала декорации к спектаклям. М. Нахман и Е. Я. Эфрон познакомились и подружились в Коктебеле у М. Волошина. Помогала устраивать театр и Вера Яковлевна Эфрон. В кожаной куртке, в сапогах она приезжала из Москвы с пьесами и реквизитом.
В 1923 г. Е. Я. Эфрон писала своему брату: «Актрисой я сделалась от голода. Я никогда бы на сцену не пошла, но было так: или умирай, или играй и ври, что ты актриса со стажем. Я сделалась актрисой и... Хлестаковым. Про меня в газетах печатали как об актрисе Художественного театра. Эта моя эпопея невероятна. Я была режиссером, героиней, комической старухой. Магда— декоратором» (Сообщено Р. Б. Вальбе).
Это было время культурного Ренессанса в провинции. Голод в Москве и Петрограде заставил многих деятелей культуры уехать в Витебскую губернию, где жизнь была относительно благополучна. Елизавета Яковлевна, как и многие москвичи и петербуржцы из числа творческой интеллигенции, решилась на переезд в Невельский уезд.
Никто в то время не оставался бездейственным. Творческий порыв охватил и местных жителей, и приезжих артистов, музыкантов, художников. В невельской газете «Молот» печатались десятки заметок о спектаклях, лекциях, концертах.
В двадцатые годы в Витебске и Невеле во всех областях культуры и искусства наблюдались незаурядные явления. В 1919 г. в Невеле ставили под открытым небом грандиозные спектакли, выезжал в деревни симфонический оркестр (правда, весьма скромный по составу), работал городской театр, в Народном Доме Невельское научное общество во главе с М. М. Бахтиным устраивало диспуты на самые разные темы. В деревнях тоже открывались Народные Дома, а в Усть-Долыссах, Чупрове и Чернецове были открыты народные театры. Обо всех событиях такого рода писала газета «Молот»: «<...> Нельзя не отметить самодеятельность на местах.
Во многих волостях уезда любительскими драматическими кружками ставились спектакли для окрестных крестьян.
В этом отношении весьма интенсивная работа протекает в волостях Чернецовской, Долысской и Чупровской <...>»51.
КОНЦЕРТЫ В НАРОДНОМ ДОМЕ
Зимой 1919 г. Невельский Симфонический оркестр дал концерт в Чернецовской волости. Один из оркестрантов писал: «Тов. Гурвич (заведующий внешкольным подотделом Отдела народного образования, художник. — Л. М.) подробно в красочных словах нарисовал пути развития русской му
256
Усть-Долысские истории
зыки, и наш концерт начался Увертюрой Вильгельм Тель, которая по-видимому произвела слабое впечатление и не совсем была понята присутствовавшими, но когда оркестр исполнил "Хор Поселян ” с предварительным пояснением товарища Гурвича, то лица присутствовавших просияли, оркестр был щедро награжден аплодисментами, чувствовалось, что они поняли заунывную песнь таких же как они поселян. Следующим номером была исполнена оркестром "Осенняя песня ” Чайковского»51.
Невельский Симфонический оркестр выступал и в Усть-Долысском Народном Доме, тем более что усть-долыссцы постарались устроить свой Народный Дом наилучшим образом. В сентябре 1919 г. «кооперативом села Долыссы ассигновано 100.000 рублей на устройство и оборудование Народного Дома в Долыссах и 1500 р. на ежемесячное содержание заведующего библиотекой при Народном Доме»53.
Ноябрьский концерт 1919 г. в Усть-Долыссах был большим событием, воодушевившим и исполнителей, и слушателей. Художник И. Н. Гурвич не участвовал (небольшой знаток музыки, он, видимо, не решился давать пояснения в Усть-Долыссах), вместо него от Внешкольного подотдела выступил М. М. Бахтин.
«8 ноября, — писала газета “Молот”, — в праздник 2-й годовщины Октябрьской революции, в зале отстраивающегося театра при Усть-Долысском Центральном Обществе Потребителей Правлением Общества был устроен 1-й общедоступный бесплатный концерт-лекция. В нем приняли участие приглашенные члены проф. союза "Работников Искусств”. В. И. Желтовский (скрипка), М.С. Попов (виолончель), исполнившие ряд сольных номеров и дуэтов из произведений русских композиторов (так. —Л. М.). П. Ф. Мирский исполнил мелодекламацию "Каменщик ” Брюсова, "Михайло Репнин ” Ал. Толстого и другие. Аккомпанировали Носков и Борташевская»5*.
«В начале концерта М. М. Бахтиным была прочитана лекция "Об искусстве ”», — сообщается в этой же заметке.
Прервем ненадолго газетный отчет об этом ярком событии в жизни Усть-Долысс, совершившемся при участии Михаила Михайловича Бахтина. Это был период, когда Бахтина занимали отношения искусства и жизни, когда просветительские акции были неотъемлемой частью поведения философа. Именно в 1919 г. он писал: «За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своей жизнью, чтобы все пережитое и понятое не осталось бездейственным в ней»55. Это не были умозрительные декларации, молодой философ действительно — «отвечал своей жизнью», отдавая время и силы просветительской работе.
Интересно, как слушали Бахтина в этот день в Народном доме. Нет свидетельств. Может быть, дело обстояло так, как на лекции редактора
257
Л. М. Максимовская
газеты «Молот» Я. Я. Гутмана, который говорил «ярко, простым языком, но слова его миновали ушей участников»?56 Теперь только воображение может развернуть сгустившееся до одного факта время и вернуть почти физическое ощущение давно прошедшего. С помощью лаконичных воспоминаний позднейшего мемуариста мы можем увидеть коптящие, с разбитыми стеклами лампы, освещавшие Народный дом, разнородные стулья и лавки для публики, самовар, поставленный для приезжего лектора и артистов. И мы многое поймем в жизни деревни по этим деталям, как понимали смыслы театральных постановок и находили в них знакомые черты российской жизни усть-долысские зрители.
Итак, Бахтин прочел свою лекцию, «после чего председатель Невельского ревкома Короткевич, приветствуя присутствующих с праздником второй годовщины Великой Октябрьской Революции, в краткой речи изложил положение дел на наших фронтах и отметил успехи Красной Армии, совершившей ряд удачных наступлений и нанесшей ряд тяжелых поражений врагу Заканчивая речь, тов. Короткевич выразил искреннюю благодарность О-ву в лице председателя его А. В. Котова, по иницативе которого создается театр и был устроен настоящий концерт. Аплодисментами и звуками Интернационала была покрыта речь оратора. <...> После концерта были устроены для молодежи танцы и игры.
В хорошем настроении, оживленная и приветливая публика в час ночи разошлась по домам. <...>».
Второй концерт, состоявшийся в Усть-Долыссах 17 ноября 1919 г., был посвящен памяти поэта и ученого М. В. Ломоносова. «В начале Н. И. Зориным, приглашенным на ряд лекций по русской литературе, был прочитан доклад на тему: “М. В. Ломоносов и его заветы ”. <...> Пред публикой, состоящей преимущественно из крестьян, прошла картина жизни и деятельности великого человека иученого, вышедшего из народа. <...>»57.
Такая постановка вопроса не помогла — нашелся-таки местный бдительный товарищ, который публично, через газету выразил свое неудовольствие культурными мероприятиями Усть-Долысского кооператива. Свою заметку некто, скрывшийся под псевдонимом Местный, назвал «Культура» в Усть-Долыссах» (разумеется, слово «культура» автор взял в кавычки): «В газете “Молот ” в помещенной заметке описывается хорошее впечатление, которое оставили эти концерты-лекции.
Между прочим указывается, что темой лекции явилась биография писателя Ломоносова.
Но публике в настоящее время далеко не интересно слышать про жизнь Ломоносова, она с гораздо большим вниманием выслушала бы биографию и о деятельности Великого учителя Карла Маркса и других политических вождей.
258
Усть-Долысские истории
В будущем не мешало бы Усть-Долысскому обществу приглашать лекторов другого течения, которые не затемняли бы своими религиозными идеями сознания деревенских масс, а наоборот, раскрывали бы тот обман и те заблуждения, в которые введена была несчастная Россия. <...>»58.
Какие уж религиозные идеи были в лекции Зорина о Ломоносове, и представить трудно, однако результаты этой недвусмысленной критики незамедлительно сказались. Только три концерта с лекциями и выступлениями симфонического оркестра состоялось в Народном Доме — на том дело и кончилось, но эти концерты надолго запомнились деревенским жи-। елям О концерте с лекцией Зорина о Ломоносове артист Петр Мирский писал: «Близок сердцу Аудитории был этот доклад о жизни и научной деятельности этого великого из пролетариев.
После доклада было открыто концертное отделение с участием членов профсоюза “Работников Искусств”: В. И Желтовский (скрипка), М. С. Попов (виолончель) и С. С. Марковский <...>
Марковский художественно исполнил несколько номеров на ксилофоне под аккомпанемент рояля и скрипки. <...>
В воскресенье 23-го ноября состоится 3-й концерт-лекция, посвященный памяти второго народника А. В. Кольцова.
Р. S. Примером хорошего отношения крестьянства к концертам может служить то, что билеты на концерт 23-го ноября распроданы почти все после настоящего концерта»59.
Казалось бы, энтузиазм артистов и зрителей после критической заметки тов. Местного должен был поугаснуть, но время страха еще не пришло и Н. И. Зорин еще не догадывался, чем закончатся его просветительские порывы. Блестящий учитель словесности, замечательный краевед в 1930 году из Невеля отправился строить Беломоро-Балтийский канал, но, когда срок заключения был отбыт, он не вернулся в Невель, хотя успел полюбить и город, и своих коллег и учеников. Тогда, осенью 1919 года какая-то заминка, наверное, все-таки была, потому что последний, третий концерт состоялся только в конце декабря (такой перерыв был не характерен для бурной жизни 1919 г.) Заметка о концерте появилась в газете «Молот»: «Вечер начался докладом Н. И. Зорина “О жизни и творчестве Кольцова ”. Докладчик указал на страдания богато одаренной души поэта в обстановке тяжелых, ужасных условий семьи и среды, в которой ему пришлось жить и развиваться.
Переходя к оценке творчества поэта, докладчик характеризовал его как певца любви, как выдающегося певца земледельческого труда и как борца за волю. <...> С большим интересом прослушала публика песни Кольцова “Не шуми ты, рожь” и “Соловьем залетным”, исполненные любителями.
259
Л. М. Максимовская
Горячо приветствовала публика своих любимцев —музыкантов Жел-товского, Попова и Носкова, исполнивших на скрипке, виолончели и рояле несколько музыкальных вещей. Публики было так много, что Народный Дом не вмещал всех собравшихся. Немапо было приезжих и из соседних волостей — Топорской, Песчанской и Чернецовской»60.
Судя по отсутствию сообщений в газете «Молот», это был последний концерт невельских музыкантов в Усть-Долыссах. Пространство Дорожного дома оглашали уже не звуки музыки, а чеканные фразы резолюций, например: «Мы, деревенские представители, единогласно заявляем от имени всего трудового крестьянства волости, что считаем своею святою обязанностью всеми силами поддерживать Красную армию и готовы делиться с нею последним куском хлеба во имя победы над всеми врагами трудящихся»6'. История шла своим чередом...
Театр в Народном Доме продолжал работать.
ЧТО ИГРАЛИ НА УСТЬ-ДОЛЫССКОЙ СЦЕНЕ
Репертуар Народного театра был обширным и многообразным. Ставили пьесы Чехова «Медведь» и «Предложение», инсценировали рассказы «Злоумышленник», «Неудача», «Канитель». Из Островского играли «На бойком месте», «Не было ни гроша», «Без вины виноватые». Инсценировали «Майскую ночь» Гоголя, «Анжело» и «Жениха» Пушкина. Инсценировали и песни — «Катенька», «Не шей ты мне, матушка...», «Стрелочки». Ставили пьесы Льва Толстого «Первый винокур, или Как чертенок краюшку заслужил», «От ней все качества». Была поставлена пьеса А. Потехина из крестьянской жизни «Чужое добро впрок не идет».
Судя по богатому репертуару, театр пользовался успехом. Играли только русскую классику, на которую живо откликалась аудитория. Деревенские жители с восторгом принимали театральные спектакли и концерты невельского симфонического оркестра.
Театр, безусловно, играл и просветительскую роль. Просветительские цели ставили перед собой и члены Невельского научного общества, которое возглавлял М. М. Бахтин. Просветительство было одним из движений эпохи62. Музыканты, актеры, художники «шли в народ», окрыленные надеждами увидеть свое творчество востребованным. В первые послереволюционные годы так и было, потом, когда наступили времена коммун, колхозов и репрессий, когда рушили храмы, когда крестьян намертво прикрепляли к земле, было уже не до высокого искусства. Родники, бившие из-под каменных глыб суровой послереволюционной эпохи, стали воспоминанием — не уходящим в небытие, но всего лишь воспоминанием.
260
Усть-Долысские истории
КОНЕЦ ТЕАТРА
Опыт усть-долысских театральных постановок сыграл большую роль в дальнейшей жизни и Е. Я. Эфрон, и М. Нахман.
Из письма Магды Нахман Ю. Л. Оболенской от 9 июня 1926 г.: «Постановок было 24— больших и малых вместе. <...> Я заразилась сценой. <...> Мне все дается страшно легко. В этой работе я непрерывно расту. Жалею, что не занялась сценой раньше» (Сообщено Р. Б. Вальбе).
В 1932 г. в селе Кубок Елизавета Яковлевна поставила с Менасом Геворкяном «Степь», «Тоску» и «Красавиц» Чехова и «Певцов» Тургенева.
Нина Дмитриевна Галактионова девочкой видела спектакли в Народном Доме. От нее первой услышали мы об Усть-Долысском театре. Ее бабушка Софья Федоровна, искусная рукодельница, участвовала в шитье костюмов. Достать материю было почти невозможно, но все-таки изобретательность любителей театра и самих актеров побеждала, и костюмы удавалось сшить или найти в гардеробе самой Софьи Федоровны, по крайней мере для пьес Островского и Чехова. Трудно было и с декорациями. Магда Нахман выходила из положения с помощью подручных средств. Кроме декораций она писала портреты и усть-долысские пейзажи, дарила свои работы Морозовым, но ни один ее рисунок не сохранился — дом Морозовых сгорел во время войны.
Приезжал в Усть-Долыссы и Дмитрий Журавлев, знаменитый чтец, ученик Елизаветы Яковлевны.
Просуществовал театр до 1926 г. В 1932 г. ненадолго возродился, но уже не в Дорожном доме, в Усть-Долыссах, а в Кубке, соседнем селе, где до сих пор цел дом священника Митрофана Иоанновича Ширкевича. Это был последний приезд Елизаветы Яковлевны в эти края.
Существеннейшая часть жизни закончилась. Может быть, она вспоминала о своих товарищах по деревенскому театру, о Невеле, о пахнущем сосной усть-долысском воздухе, когда слушала во время войны в Москве по радио Марию Вениаминовну Юдину63. Кто возьмется теперь угадать, так ли это было?! Елизавета Яковлевна знала, что Юдина родилась и выросла в Невеле.
В 1999 году на Бахтинские чтения, которые ежегодно устраивает Музей истории Невеля, приехал К. М. Эфрон, сын В. Я. Эфрон, и в Невельском сборнике были опубликованы его воспоминания об Усть-Долысском театре: «Помню, что деятельность театра стаза возможна благодаря денежной поддержке местного кооператора Котова. <...> По-видимому, коллектив театра сложился дружный. Несмотря на полуголодное существование актеров, мать и тетка вспоминали чаще всего смешные случаи сценической жизни, цитировали шуточные стишки и песенки из внут-
261
Л. М. Максимовская
реннего театрального “фольклора ”. Такое настроение может быть только в крепком, хорошо сложившемся творческом коллективе. К сожачению, из этого шуточного репертуара я ничего не помню, кроме отрывков песенки на популярный в те времена мотив: “По улице ходила большая крокодила, она, она зеленая была... ” У долыссцев продолжение звучало так:
Когда его забыла, На Станцию поплыла, А там, а там Великий шум и гам.
...ходила не без дела, — На Крейсика глядела, Он всех людей Казался ей длинней!
В уборной чисто пекло, У ламп разбиты стекла... “Где мой парик!? ” — Печальный слышен крик»м.
Н. Д. Галактионова вспоминает, что Крейсик, человек очень высокого роста, работал в местном лесничестве.
Александр Васильевич Котов несколько лет помогал театру, но жизнь развивалась по сценарию, заявленному большевиками, культура регулировалась сверху, и, конечно, деревенский театр был избыточным. Эпоха культурного взлета завершилась.
Елизавета Яковлевна вернулась в Москву. Сопровождала ее дочь священника М. И. Ширкевича Зинаида. Судьба Зинаиды Митрофановны могла бы быть очень незавидной, останься она в родном доме, в деревне Кубок. Елизавета Яковлевна спасла ее. До самой смерти Зинаиды Митрофановны они жили вдвоем в крошечной комнатке, в московской коммунальной квартире.
В этой квартире, в сундуке, на котором спала 3. М. Ширкевич, хранились рукописи Марины Цветаевой. Цветаева знала об Усть-Долыссах от своих золовок. Говорят, она побывала у Елизаветы Яковлевны в Усть-Долыссах и у своей приятельницы Аделаиды Герцык в соседнем имении Канашово, однако сведения эти ничем не подтверждены.
Художница Магда Нахман вышла замуж за индийского коммуниста и навсегда уехала в Индию.
ЧТО ЕЩЕ ПОМНЯТ СТЕНЫ ДОРОЖНОГО ДОМА
Кажется, все исторические времена запечатлели стены Дорожного дома. С середины тридцатых годов до самой войны здесь был дом отдыха. На окнах висели белые занавески, конюшни и сенные сараи превратились в палаты для отдыхающих
262
Усть-Долысские истории
Во время оккупации в Дорожном доме был развернут немецкий госпиталь. После войны перед зданием Дорожного дома, на братском кладбище был установлен памятник воинам, освобождавшим Усть-Долыссы.
Обычно I Мая и 7 ноября собирались у старой деревянной школы колонны демонстрантов и под баян или гармошку шли к Дорожному дому или к школе по центральной улице, которая была вымощена булыжником. В Дорожном доме разместились администрация, почта, сберкасса, библиотека.
Самое старое здание в Усть-Долыссах остается архитектурной доминантой, готические окна по-прежнему смотрят на шоссе, а проезжающие волей-неволей обращают внимание на старый дом, которому уже больше полутора веков. Дорожный дом напоминает о старине и служит современности, но это уже тема для другого рассказа...
ПОСЛЕСЛОВИЕ
На частные пожертвования в 2003 г в Усть-Долыссах был сооружен храм Святого Владимира. В начале XXI в. это было важнейшее событие в жизни села.
У всякой церкви есть свой голос... У этой — особенный. Колокола лили на Урале, как в старые добрые времена, не каждый храм в Невельском районе располагает такими колоколами.
Храм освящен в честь Святого и Равноапостольного князя Владимира Святославича, при котором произошло крещение Руси. Как христианин князь Владимир заботился о просвещении (по некоторым сведениям именно в период его княжения была открыта первая школа) и о построении церквей.
Тезоименником Святого Владимира является человек, по чьей инициативе и чьим радением был построен храм в Усть-Долыссах — Владимир Николаевич Иванов65. Усть-долыссцы вновь привыкают к тому, что крещение, свадьбы, отпевание будут проходить на родной земле, с которой каждый житель связан и исторической памятью, и рождением, и крепкими духовными узами.
ПРИМЕЧАНИЯ
Благодарю за предоставление ценных сведений об Усть-Долыссах Н. Д. Галактионову, И. А. Ляшкевича, А. А. Галактионову, О. Н. Абакумова, В. Ф. Пузыню, В. И. Шалыгина, А. И. Желамского, С. И. Кучинского, Е. Н. Туманскую, Г. Я. Моносова, В. Н. Иванова.
263
Л. М. Максимовская
1	Абакумов О. Н. Устъ-Долыссы // Невельский сборник. Вып. 10. СПб., 2005. С. 136. Далее — Абакумов. Устъ-Долыссы. Автор четверостишия Г. Куриленок.
2	Пресняков В. И. Воспоминания / Вступ. ст. и примеч. Н. Л. Дунаевой // Russian studies. Т. 3, № 2. СПб., 2000. Далее — Пресняков.
3	См. статьи Н. Л. Дунаевой: Невель в жизни Валентина Преснякова (к 120-ле-тию со дня рождения В. И. Преснякова) И Невельский сборник. Вып. 3. СПб., 1998. Дворяне Трупчинские в родственном окружении (опыт генеалогического исследования) // Невельский сборник. Вып. 5. СПб., 2000. Гости имения Долыссы: Алексей Волкович // Невельский сборник. Вып. 7. СПб., 2002.
4	Абакумов О. Н. Бессонница-2. СПб., 2004. Рукопись. Далее -— Абакумов.
5	О невельских храмах см.: Невельская старина / Автор-составитель Л. Максимовская. СПб., 1993. Далее — Невельская старина.
6	См.: Памятная книжка Витебской губернии на 1866 год. СПб., 1866. С. ПО.
7	См.: Список населенных мест Витебской губернии. Витебск, 1906.
8	Название волости — Долысская — сохранилось до 1923 г., правда (редкий случай!), центром волости было село Фенево. 15 февраля 1923 г. была образована Усть-Долысская волость в результате объединения Долысской, Кубецкой и Трехалевской волостей. 23 марта 1924 г. волость из Витебской губернии передана в Псковскую и разделена на сельсоветы: Кубецкий, Трехалевский, Усть-Долысский, Феневский.
Справиться о прочих изменениях можно в книге: Административно-территориальное деление Псковской области (1917-1988 гг.). Книга I. Л., 1988.
9	Пресняков. С. 351.
10	Случевский К. К. Невель // Невельская старина. С. 41.
11	Зорин Н. И. Вопрос об этнографическом составе населения Невельского уезда И Невельская старина. С. 65.
12	Памятная книжка Витебской губернии на 1888 г. Витебск. 1888 С 31-32. Регулярно в «Памятных книжках Витебской губернии» публиковали сведения о церквах, народонаселении, ремесленниках, народных училищах и прочем. В 1888 г. сообщалось, что церковь Покрова Божией Матери собирала 1819 прихожан, а всего в Долыс-сах и окрестных деревнях было 3879 душ обоего пола. В 1906 г. в Долысской волости проживало 5364 человека.
13	Витебские губернские ведомости. 11 марта 1900 г. № 46. С. 2.
14	Юдина М. В. Февральская революция и курсы Лесгафта (и немного о родном городе Невеле) // Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999. С. 93.
15	Абакумов. Усть-Долыссы. С. 136 и 140.
16	В этой главке использованы устные рассказы Н. Д. Галактионовой, младшей дочери Д. Г. Морозова (родилась в 1915 г., живет в Санкт-Петербурге), Е. Н. Туман-ской (родилась в 1924 г., живет в Лейпциге). Обе дамы — блестящие преподавательницы немецкого языка. Важная часть информации содержится в книге М. Н. Максимовского «Уходящему времени вслед» (Иерусалим, 2003). М Н. Максимовский (1920— 2006) — учитель словесности, заведующий Роно в Невеле, директор школы-интерната в Нелидове, директор школы в Пскове, автор мемуаров о войне, школе, земляках и соратниках.
264
Усть-Долысские истории
17	Бузук П. Да характарыстыю пауночна-беларусюх дыялектау. Гутарю Невель-скага i Вялюкага паветау. Менск, 1926. С. 4-11.
18	Частушки записаны Г. Д. Морозовой в 1926 г. в Усть-Долыссах. Публикуются впервые.
19	См.: Невельская старина. С. 67.
20	См.: Памятная книжка Витебской губернии на 1878 год. Витебск, 1878. С. 336 и 338.
21	Русский биографический словарь. Т. 23. СПб., 1911. С. 314.
22	Петкевич Т В. Жизнь — сапожок непарный. М., 2004. С. 19.
23	Пресняков. С. 367.
24	Памятная книжка Витебской губернии на 1885 г. Витебск, 1885. С. 65-66.
25	Памятная книжка Витебской губернии на 1912 год. Витебск, 1912. С. 182.
26	Там же.
27	Великолукский филиал Госархива Псковской области. Ф Р-107, on. 1, ед. хр. 96, № 127.
28	То же. № 129.
29	Пресняков. С. 363.
30	Пресняков. С. 363.
31	Пресняков. С. 366.
32	Желамский А. Г. Усадьба у Светлого острова // «...И Невель в сердце у меня». Альманах. Невель, 1998. С. 32.
33	Пресняков. С. 363—364.
34	Слупский Ф. О волнении помещичьих крестьян Витебской губернии в 1847 году И Невельская старина. С. 32-33.
35	Пресняков. С. 365.
36	Пресняков. С. 368.
37 Пресняков. С. 385—387. Н. Л. Дунаева дает следующий комментарий к мало-употребимым словам из данного текста:
рейграс — молодые всходы овса, который специально сеялся для украшения пасхального агнца;
полендвица — копченая говядина из филейной части, традиционнное блюдо на пасхальном столе;
баба — род кулича, выпекаемого в высокой цилиндрической форме (тесто бабы более воздушное, чем у кулича);
пляцки — печенье из дрожжевого теста с добавлением толченого горького миндаля и цедры лимона, иногда сверху покрывалось вареньем;
мазурки — сладкое печенье продолговатой формы из миндаля с различными пряностями;
малага — сорт винограда.
38	Ковалев В. А. Усть-Долыссы // Невельский вестник. 29 июля 2005 г. С. 3.
39	Петербургские встречи (разговоры с О. В. Скачевской) / Публикация Л. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 3. СПб., 1998. С. 161.
265
Л. М. Максимовская
40	Достопримечательные природные и историко-культурные объекты Псковской области. Кадастр. Псков, 1997. С. 659.
41	Витебские губернские ведомости. 18 февраля 1910 г. № 39.
42	Абакумов. Усть-Долыссы. С. 137.
43	Там же. С. 138.
44	Памятная книжка Витебской губернии на 1861 год. Витебск, 1861. С. 21.
45	Там же. С. 25.
46	Волков-Муромцев Н. В. Юность. От Вязьмы до Феодосии (1902-1920). М., 1997. С. 29.
47	«Молот», 18 октября 1918 г., № 34. С. 2.
48	«Молот», 15 октября 1918 г., № 33. С. 2.
49	«Молот», 11 октября 1919 г., № 149. С. 2.
50	Там же.
51	«Молот», 5 января 1920 г., № 2 (184). С. 1.
52	«День искусства». Невель. 13 сентября 1919 г. С. 6.
53	«Молот», 15 сентября 1919 г., № 139. С. 1.
54	«Молот», 14 ноября 1919 г., № 162. С. 2.
35	«День искусства». С. 4.
36	Этот характерный образец газетного слога находится в заметке неизвестного автора в: «Молот», 18 марта 1919 г. № 77. С. 2.
37	«Молот», 21 ноября 1919 г., № 165. С. 2.
38	«Молот», 26 ноября 1919 г., № 167. С. 2.
39	«Молот», 21 ноября 1919 г., № 165. С. 2.
60	«Молот», 25 декабря 1919 г., № 179. С. 2.
61	«Молот», 27 августа 1920 г., № 93. С. 2.
62	См.: Максимовская Л. Город просветителей // Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. М.; СПб., 1999.
63	Максимовская Л. «Бывал я в вашем Невеле...». Заметки на память // Невельский сборник. Вып. 9. СПб., 2004. С. 160.
64	Эфрон К. М. О театральной самодеятельности 20-х гг. в рассказах родных про Народный театр в Долыссах под Невелем // Невельский сборник. Вып. 5. СПб., 2000. С. 194.
65	В. Н. Иванов прожил в Усть-Долыссах 20 лет. Закончил Усть-Долысскую школу. Отец Николай Иванович Иванов в качестве главного зоотехника участвовал в создании совхоза «Усть-Долысский», мать Анна Григорьевна Иванова работала учителем математики в Усть-Долысской школе. В. Н. Иванов продолжает прилагать усилия к тому, чтобы довести до конца обустройство храма. В строительстве храма Святого Владимира принимали участие: Ф. В. Юганов, В. И. Тюрин, В. М. Тараканов, В. А. Саркисян, А. В. Астахова, В. К. Лепахин, А. П. Бобров. В. Я. Воронин, А. А. Бон-дарев-Доминикян, В. В. Кузьмин, О. В. Темников и многие жители Усть-Долысс.
Мой...
Памяти Михаила Леоновича Гаспарова
22 декабря 2004 года. Лотмановские чтения и знаменитый доклад Михаила Леоновича.
В перерыве он подписал мне книжку — свой разбор стихотворения Брюсова, внимательно и благожелательно полюбопытствовав, почему именно эту.
— Странно, обычно не очень любят Брюсова. Вы — любите?
— Я ВАШЕГО Брюсова люблю.
Вот инскрипт М. Л.:
«Habent sua fata libelli — переводится: Красна читателем книга.
Спасибо читателю! М. Гаспаров».
Мне-то — «спасибо»! Мне — малому из малых сих в ряду филологов.
Он, говорят, многим свои книги так надписывал. Кто подойти решался. Я вот решилась. И теперь у меня — «Мой Гаспаров».
Да что тут говорить...
Но если бы я не осмелилась тогда, — всё равно бы он был «мой». Это позиция такая — моя и многих. Нельзя жить в отсутствии идеала — нельзя делать работу в наши дни не очень престижную, малооплачиваемую — трудно материально и морально быть филологом. Но был М. Л. Гаспаров. И каждый из нас считал себя вправе быть причисленным к одному цеху с ним. И этот один факт перевешивал все остальные неудобства и издержки профессии. Делал ее достойной.
Как только узнало филологическое сообщество о смерти М. Л. Гаспарова, был специальный сайт в Интернете организован — так только за первые сутки там сотни мемуаров и просто заметок появилось. Писали, чтобы не оставаться наедине со своим горем. Да. И мое слово «мой» в заглавии некролога — тоже об этом феномене: для каждого, уважающего себя человека, причастного к русской литературе, он был «свой».
Наш М. Л. Гаспаров.
Но и мировой уровень российского литературоведения поддерживался на протяжении последних десятилетий этим человеком. Его книги: «Записи и выписки», «Занимательная Греция», сборник экспериментальных переводов — это Hi самых ярких культурных событий последних лет.
267
Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса. Словно в опустевшем помещении Стали слышны наши голоса.
Это стихи Давида Самойлова. Они первыми тогда пришли на ум. Ими тогда не только я боль утраты заглушала. И сейчас они звучат, когда о том, что умер Михаил Леонович Гаспаров вспоминаешь. А вспоминаешь постоянно: ведь дня не проходит, чтобы не взять с полку его книгу, свериться, эпизод из тех же «Записок и выписок» перечитать — и тем самым или настроиться на работу, или на «жизнь прожить — не поле перейти». Боль притупляется, говорят. Может, так оно и есть. Утрата — нет. Перечитайте еще раз стихи Самойлова. Разве не правда?
Е. Куранда
Памяти Михаила Николаевича Максимовского
Бывают люди, которые, как морская волна, подхватывают тебя и поднимают вверх ласковым и сильным движением. Черпаешь силу в общении с таким человеком, отступают глупость и недоброжелательство — все, что может с огромной силой давить на человека в повседневной жизни. Проявляется смысл. Смысл нашего присутствия на земле, смысл труда и созидания, смысл человеческих отношений.
Таким человеком был Михаил Николаевич Максимовский. Как не идет ко всему его облику живого, красивого, талантливого человека это горькое слово — был! Михаил Николаевич скончался 3 марта 2006 г. на 87-м году жизни. С ним ушел целый мир, запечатленный в его книгах воспоминаний, в его стихах и статьях, в том числе и тех. которые были опубликованы в Невельских сборниках. Он был больше книжных страниц, и, кажется, частицы его души взяли себе его дети и внуки, друзья были богаты его дружбой, а теперь и те и другие — богаты памятью об этом большом человеке.
Он был невельчанином, обожавшим свой первый город. Его любовь к Неве-лю — в стихах:
Друзья, клянусь, я знаю средство От скуки, старости и бед!
Поедем сердцем в город детства!
Поедем зайцем в город детства, Раз, говорят, билетов нет...
Он часто снится нам ночами
Вдали от Еменки-реки.
Все те же мы, мы невелъчане, Особой стати земляки.
Он ушел на фронт сразу после окончания филфака Герценовского института, дошел до Берлина. И вернулся с войны в родной Невель. Стал учителем, потом заведующим Роно.
Когда ситуация в родном городе сложилась неблагоприятно, уехал в Нелидово. В Нелидове был директором школы-интерната, ставшего известным на всю страну, написал книгу об интернате. Потом был Псков: 1-я школа, где по ини-
269
циативе директора был создан литературный музей, и 47-я. Он стал заслуженным учителем Российской Федерации, награжденным орденом Ленина.
Ученики Михаила Николаевича вдруг осиротели 3 марта... Он был учителем во всем и всегда. Он помогал душам молодых людей найти себя и нравственно родиться. Многие и многие помянут его добрым словом, как он вспоминал о своих учителях...
Михаила Николаевича нет с нами. Он умер. Или это просто ласковая и сильная волна отхлынула от берега и ушла в открытое море, чтобы вновь и вновь возвращаться к нам его любовью, его талантом, его большой душой.
Л. М.
Содержание
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Новый мир Новой музыки, Новой мысли, Новой формы...
Письмо М. В. Юдиной Т. Н. Камендровской. Публикация А. Кузнецова ..7
О. А. Гостев. На путях духа. Эссе................................... 17
Евтушенко о Юдиной. Публикация Я. Назарова.......................... 22
К. В. Зенкин. Бетховениана Марии Юдиной в зеркале критики............24
«Пророческое, проповедническое горение...» Анкета Фонда развития
современного музыкального искусства имени М. В. Юдиной.
На вопросы анкеты отвечают: А. К. Вустин, Г. П. Дмитриев, М. Ельянова,
А. М. Лесовиченко, В. М. Спиридонова, С. Л. Федосеева, Г. С. Фрид.33
Богуслав Жилко. Опыт предварительного анализа лингвистики
М. М. Бахтина и Б. Малиновского (к постановке проблемы)...........47
Е. Л. Куранда. «Карнавала не будет»? (М. М. Бахтин-«творец» в «зеркалах» своего «человека в зеркале»)......................................56
Н. Л. Васильев. К научной биографии В. Н. Волошинова и текстологии книги «Марксизм и философия языка»................................71
Л. М. Максимовская. «Пособие для изучающих историю нашего времени...»
(Автографы М. В. Юдиной и письма Е. Н. Залесского Э. Л. Линецкой).85
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
М. Г. Долгушина. Музыкальная жизнь Вильно начала XIX века глазами
Матвея Ивановича Бернарда (по страницам «Воспоминаний старого музыканта»).......................................................99
М. Лейн, И. Лейн. Невельская семья Хейн—Лейн....................... 105
М. А. Доммес. Лейб-медик Лев Бернардович Бертенсон................. 116
Майкл Роуз. А. Г. Бейлин: портрет старого большевика.
Ранний период биографии первого невельского чекиста............. 125
Ф. Б. Левит. В эвакуации........................................... 137
Н Б. Левит. Город моего детства.................................... 154
Пол Марш. Невель накануне революции................................ 164
В. П Пресняков. Новогодний сон. Публикация, вступительная статья, комментарий Н. Л. Дунаевой...................................... 180
П. Л. Дунаева. Судьба Евгения Преснякова........................... 188
А. А. Бовкало. Из истории Ивановской церкви.........................200
Л. М. Максимовская. Улитка на обложке. Заметки на память............211
Л. М. Максимовская. Усть-Долысские истории..........................223
Мой... Памяти Михаила Леоновича Гаспарова...........................267
Памяти Михаила Николаевича Максимовского............................269
Н40 Невельский сборник. Вып. 11 / Отв. ред. Л. М. Максимовская. — СПб.: Акрополь, 2006. — 272 с.
ISBN 5-86585-063-6
По материалам Двенадцатых Невельских Бахтинских чтений.
НЕВЕЛЬСКИЙ СБОРНИК
Выпуск 11
Подготовка оригинал-макета:
А. Б. Левкина
Формат 60 х 90 '/и.
Бумага офсетная.
Печать офсетная.
Усл. печ. л. 17.
Тираж 500 экз.
Издательство «Акрополь»
197183, Санкт-Петербург, Приморский пр., 21-10
Лицензия ЛП № 000208 от 07.07 99
Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии «Реноме», 192007, Санкт-Петербург, наб. Обводного канала, д. 40